авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«ИЗ ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Косиченко, Елена Федоровна Прецедентное имя как средство выражения субъективной оценки ...»

-- [ Страница 4 ] --

Таким образом, в основе этических оценок лежат представления о добре и зле, сложившиеся в процессе развития человечества и являющиеся, как нам кажется, универсальными сущностями. Эталон добропорядочности, как и воплощение зла, могут отражать и универсальные прецедентные имена, и имена национального уровня прецедентности, причем оценки, связанные с первыми, будут иметь общее, универсальное ядро, поскольку понятия «добро» и «зло» находятся на разных полюсах и не могут подменяться одно другим. С другой стороны, следует отметить, что в некоторых деталях могут обнаруживаться расхождения в этических оценках в зависимости от лингвокультурного сообщества, что объясняется не различиями в представлениях о добре и зле, а различными в разных культурах правилами или нормами поведения.

Эстетические оценки носят характер, отличный от этических, хотя связь между этими областями научного познания может быть признана довольно тесной. Все, с чем сталкивается человек, осознается им как хорошее или плохое, в том числе и внешняя сторона явлений, в представлениях о «полезном» и «добром» отражаются самые существенные характеристики предметов и явлений действителыюсти, взятых в их значении для человека. Эстетика как философская наука изучает, в первую очередь, проявление ценностного отношения человека к миру и сферу художественной деятельности людей.

Помимо прочего, эстетика рассматривает такие вопросы, как природа и своеобразие эстетического в системе ценностных отнощений, закономерности дифференциации эстетических ценностей, выступающих во множестве конкретных модификаций, таких как прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное, трагическое и комическое (ФЭС, 773).

Прекрасное, безобразное, возвышенное, низменное, комическое и трагическое - категории эстетики. Прекрасное выступает как категория, характеризующая явление с точки зрения совершенства, как обладающее высшей эстетической ценностью. В истории эстетики прекрасное определялось как гармония, симметрия, ритм, пропорция, целесообразность, внутренне присущая предметам, а также мера в звуковых и цвето-световых отношениях, характеризующая внешний облик предметов. Безобразное — категория эстетики, выражающая негативную эстетическую ценность. Возвышенное — высшая мера прекрас1юго, низменное - высшая мера безобразного, таящее в себе угрозу для индивида или общества. Трагическое родственно прекрасному и возвышенному в том, что оно неотделимо от идеи достоинства и величия человека. Комическое, как правило, рассматривается под углом зрения критического отношения к вещам, сущность комического в нротиворечии, поскольку в комедийном смехе заложено глубокое критическое начало. Комизм ситуации чаще всего проявляется как результат контраста, противостояния безобразного прекрасному, нелепого - рассудительному. Таким образом, в комическом противоречии действуют два противоположных начала, первое из которых кажется положительным и привлекает к себе внимание, но на деле оборачивается отрицательным свойством (Авдеева 1998, 109-115).

Исторической предпосылкой, сформировавшей эстетическое сознание, стала мифология, поскольку мифы являлись единственным источником, отражавшим все стороны общественной жизни. Взгляд на эстетику как раздел философии, на ее предмет, а главное на соотношение эстетических ценностей в их актуальной востребованности зависит от особенностей конкретной исторической ситуации. Так, в древнегреческой эстетике безобразное сближалось с понятием небытия и зла, в Средние века - с греховностью. В эпоху Просвещения безобразное не могло быть воплощено в искусстве, а в эпоху Возрождения была осознана великая творческая сила безобразного.

Центром философской системы В. Соловьева является природная красота, рассматриваемая как результат взаимного проникновения противоречащих друг другу начал — материи и света. Прекрасное и некрасивое — две противоположности, представляющие также и некое, возможно, не слишком очевидное, единство. При определенных обстоятельствах одна и та же вещь может быть красивой или некрасивой. Красивые вещи, замечает В. Соловьев зачастую бывают бесполезны, «все значительные явления прекрасного в природе и искусстве не связаны ни с какою практическою пользой для нас»

(Соловьев 1988, т. 2, 354). Тем не менее, прекрасное нужно человеку не меньше, чем утилитарное.

Смену соотношения эстетических ценностей мы наблюдаем в человеческом обществе, где красота - категория наиболее универсальная и вместе с тем непостоянная, так как критерии красоты или стереотипные представления о красоте сменяются приблизительно каждые 30-50 лет, к тому же, в разных культурах они могут быть разными даже в плане синхронии. Так, в начале XX века в России красивой считалась полная женщина, тогда как худоба была свидетельством плохого здоровья. Примером могут служить картины Б.М.

Кустодиева - такие, как «Русская Венера», изображающая пышнотелую обнаженную девушку, «Красавица», «Купчиха» и другие. Со временем на смену этим представлепиям пришли радикально противоположные, и в наше время эталоном красоты выступают стройные, если не сказать худые, женщины.

В 40-х годах эталоном красоты были миловидные блондинки, примером чего являются известные актрисы того времени Л. Ладынина, В. Серова, Л.

Целиковская:

«Тогда-то он и решил: ладно, берем в прицел. Не Целиковская, конечно, но очень уэ1с мирово улыбается» (Б. Акунин «Шпионский роман»).

В 60-х годах на экранах появились многочисленные брюнетки — Элина Быстрицкая, Софи Лорен, Джина Лолабриджида. Таким образом, эталоны красоты всегда меняются и то, что считалось некрасивым на од1юм историческом этапе, может быть признано образцом красоты на другом.

С другой стороны, существуют стереотипные представления о красоте, которые характеризуются устойчивостью и являются эталонными на протяжении тысячелетий. Никто не видел римских богов и богинь, но все знают, что они были красивыми. Эталоном красоты могут являться и исторические персонажи:

«... вполоборота смотрела па пего пышповолосая Клеопатра. Из-за букета пришлось пожертвовать извозчиком, и к чертогу Клеопатры (это прозвище подходило Амалии Казимировне Белсецкой лучше всего) Эраст Петрович прибыл лишь в четверть девятого» ( Б. Акунин «Азазель»).

Вопрос смены эстетических представлений ставит перед исследователем вопрос об их субъективности. С точки зрения субъективности и объективности, природу прекрасного можно рассматривать как свойство самих вещей;

как нечто таящееся в душе индивида;

как результат соотнесения свойств объективной действительности с человеком как мерой красоты или с его практическими потребностями, идеалами, представлениями о прекрасном (Авдеева 1998, 109-110).

Из сказанного следует, что чувство прекрасного - понятие субъективное, однако, нельзя отрицать, что есть предметы, вызывающие восхищение многих, следовательно, красота, как проявление прекрасного, возможно, заложена в предметах и явлениях, то есть данное понятие как субъективно, так и объективно но природе.

Наиболее приемлемым, с нашей точки зрения, является рассмотрение прекрасного, равно как и других категорий эстетики, с позиции субъективного отношения человека к предметам и явлениям действительности. То, что можно принять за объективное, имманентное качество предметов и явлений, мы бы охарактеризовали как устойчивые стереотипы. Это касается и замечания о красоте римских богов и богинь, которое, по нашему мнению, является ничем иным, как сложившимся стереотипом, хранящимся в сознании носителей разных культур на протяжении долгого времени.

Если обратиться к НИ как средству выражения концепта «красота», то нетрудно заметить, что число таких имен будет большим. В первую очередь, это такие имена национального и универсального уровней прецедентности, которые не меняются на протяжении столетий или даже тысячелетий. Сюда относятся имена Елена Прекрасная, Иван Царевич, имена греческих богов и богинь {Аполлон, Афродита). Параллельно существуют прецедентные имена, служащие средством выражения концепта красота на каком-то ограниченном отрезке времени. Например, Эмма Гамильтон отличалось редкой красотой, что должно быть хорошо известно представителям британского лингвокультурного сообщества.

«And his mother with her Lady Hamilton face, and her moist wine-dashed lips he knew what he had got from her. He had got from her his beauty, and his passion for the beauty of others» (O. Wilde «The Picture of Dorian Gray»).

A вот унотребление ПИ Артемида как части сравнения понятно любому образованному человеку, причем, с нашей точки зрения оценки, связанные с этим именем, будут одинаковы у представителей различных лингвокультурных сообществ.

«Ah! Here is the Diitchess looking like Artemis in a tailor-made gown»

(O. Wilde «The Picture of Dorian Gray»).

Напротив, ПИ, служащих средством выражения концепта «уродство», значительно меньше (например. Следует Баба Яга, Кощей Бессмертный).

заметить, что концепт «уродство» имеет, как правило, комический эффект, и употребление ПИ с этим значением содержит оттенок иронии. Это наглядно демонстрирует неразрывную связь безобразного и комического.

Красота зачастую ассоциируется с добродетелью, что отражено в первую очередь в сказках, согласно которым добросердечные девушки и юноши либо красивы от природы, либо наделяются красотой в качестве награды за свою отзывчивость. Неприятная внешность, напротив, как бы отражает все пороки или резкие черты характера человека, что наглядно демонстрирует следующий пример:

«Сазыкин молчит, а глаза как у Пугачева, и борода смоляная — пугачевская» (Е. Замятин «Русь»).

Очевидно, что в образе Пугачева есть что-то зловещее, пугающее. Сазыкин, должно быть, был человеком крепкого телосложения, угрюмым и неразговорчивым.

Помимо традиционно выделяемых этических и эстетических оценок, мы предлагаем выделять также интеллектуальные оценки, под которыми подразумеваем оценки, характеризующие умственные способности человека.

Согласно ФЭС, интеллект - «это способность мышления, рационального позпания, в отличие от таких, например, душевных способностей, как чувство, воля, интуиция, воображение» (ФЭС, 215). Круг ПИ, служащих средством выражения интеллектуальных оценок, представляется самым широким из трех выделепных нами видов оценки, поскольку в данном случае задействовано все разнообразие человеческих талантов. Интеллектуальные оценки характеризуются, по нашему мнению, как минимум, тремя особен1юстями. Во первых, ПИ, с которыми соотносится та или иная интеллектуальная способность человека, принадлежат выдающимся в том или ином плане личностям. Во вторых, одному понятию, с этой точки зрения, соответствует несколько ПИ, например, человека, склонного к философствованию, можно сравнить с Аристотелем, Спинозой, и т.д., а человека, наделенного музыкальными снособностями с Моцартом, Бахом, Римским-Корсаковым, и т.д. В-третьих, наиболее важной особенностью является то, что талантливый человек зачастую не является морально или эстетически совершенной личностью.

Напротив, во многих сферах человеческой деятельности, таких как, например, политика, военное дело, требуются хитрость, изворотливость, жесткость, умение льстить и др. Поэтому, если в случае с этическими и эстетическими оценками мы можем сказать, что добро и красота - это хорошо, а зло и уродство - это плохо, то в случае с интеллектуальными оценками такого однозначного решения не существует. Поэтому нрименительно к группе прецедентных имен, служащих средством выражения интеллектуальной оценки, общая оценка по шкале «хорошо - плохо» может определяться количеством и качеством отдельно взятого признака, а не по совокупности разных признаков.

Если количество и качество признака соответствуют эталону, то это хорошо, и только это хорошо, если нет, - то плохо только это. Например, если человек хорошо разбирается в химии, то его можно сравнить с Менделеевым, и дать оценку «хорошо» по данному признаку. Человека, плохо знающего химию, также можно сравнить с Менделеевым, изменив при этом модальность высказывания, что будет способствовать выражению общей отрицательной оценки, но только по данному признаку. Следует особо отметить разнообразие интеллектуальных оценок, что разумеется, обусловлено широтой человеческих талантов:

« Я сам писать стихи не могу, - сказал Корнеев. — По натуре я не Пушкин.

Я по натуре Белинский» (А. Стругацкий, Б. Стругацкий «Понедельник начинается в субботу»).

Несмотря на иронию этого отрывка, становится ясным, что, употребляя ПИ Пушкин и Белинский, авторы характеризуют героя, дают понять, что он не умеет писать, зато умеет критиковать.

«И за всем этим он оставался неизвестным, хотя в своем искусстве он был таким же мастером, как Шаляпин — в пении, Горький — в литературе, Капабланка — в шахматах, Мельников в беге на коньках....

...Шаляпин пел. Горький писал, Мельников рвал рекорды Авессалом Изнуренков - острил» (И. Ильф и Е. Петров «Двенадцать стульев»).

В приведенном примере не наблюдается сравнение только по одному признаку, как-то: «великий певец», «писатель», «шахматист», «спортсмен». Названные носители НИ создают один общий образ, одну единую для них всех характеристику, имя которой «талант». Именно эта черта и приписывается Изнуренкову, хотя звучит это весьма иронично.

Мы уже отмечали субъективный характер оценки, однако существуют и другие подходы, согласно которым оценка рассматривается как двойственная сущность, соединяющая в себе как субъективный, так и объективный аспекты. В целях более полного анализа данного явления, представляется необходимым рассмотреть и другие точки зрения.

3.2. Соотношение субъективного и объективного в оценке На необходимость рассмотрения соотношения субъективного и объективного указывает Г.В. Колшанский, согласно которому проблема субъективного и объективного относится к разряду гносеологических вопросов, которые решаются прежде всего в философской науке. В общих чертах эта проблема сводится к отношению сознания и реальности, но и языкознание не может избежать этого вопроса, так как «любая интерпретация языка направлена прежде всего на характеристику его содержательной стороны, т.е. его познавательно-коммуникативной функции в обществе (Колшанский 1975, 3).

Так, Г.В. Колшанский полагает, что, говоря о субъективном характере языка, обычно имеют в виду не тот очевидный факт, что язык есть произведение человеческого интеллекта, а тот факт, что в языке выражаются или целиком субъективные восприятия человека, или в сочетании с некоторой объективной информацией. Субъективный характер отображения какой-либо ситуации в мышлении человека, безусловно, не связан с искажением этой ситуации. По мнению Г.В. Колшанского, сушность любого высказывания и есть высказывание некоторого отношения человека к какому-либо объекту, поэтому расшепление высказывания на две сферы (информативную и оценочную) неправомерно. Это обусловлено тем, что область интеллектуального включает в себя и субъективную оценку как непосредственный предмет высказывания (Колшанский 1975).

Среди исследователей, наиболее подробно рассматривающих структуру оценки, можно выделить Е.М. Вольф, называющую соотношение субъективного и объективного основной проблемой, вокруг которой разворачиваются споры о философской сущности ценностей и природе оценочных суждений (Вольф 2002).

По ее мнению, «оценка как семантическое понятие подразумевает ценностный аспект значения языковых выражений, который может интерпретироваться как «А(субъект оценки) считает, что Б (объект оценки) хороший / плохой».

Важпейшей особенностью оценки является то, что в ней всегда присутствует субъективный фактор (отношение субъект - объект), взаимодействующий с объективным (свойства самого объекта). В структуре оценки элементы корреляции субъект / объект находятся в сложном взаимодействии. Самыми объективными являются признаки цвета и формы, однако и в них присутствует субъективный аспект. Субъективный компонент предполагает положительное или отрицательное отношение субъекта оценки к ее объекту, в то время как объективный компонент ориентируется на собственные свойства предмета»

(Вольф 2002).

Нельзя не прокомментировать положение об оценках, фиксирующих такие качества, как цвет, размер, форму, поскольку следует признать, что большое и маленькое не бывает таким само по себе, а всегда по отношению к чему-либо или кому-либо. То же касается и цвета. Хотя известно, что цвет - это физическая характеристика, восприятие одного и того же цвета разными людьми зачастую может быть разным, следовательно, когда мы называем цвет, то есть, оцениваем предмет согласно этой характеристике, мы выражаем свое субъективное отношение. Разумеется, нельзя отрицать, что после измерения длины волны картина будет носить объективный характер, так же как, измерив стороны прямоугольника и определив, что все четыре стороны одинаковы по длине, можно смело утверждать, что это квадрат. Однако обнаружить незначительные расхождения между длинами сторон на глаз может быть затруднительно, и даже невозможно. Значит, для воссоздания объективной картины необходимо прибегнуть к точным методам исследования (хотя результаты и в этом случае будут зависеть, в первую очередь, от точности прибора), а не к мнению субъекта, но здесь мы сталкиваемся с противоречием, поскольку оценка определяется как собственно человеческая категория.

Е.С. Кубрякова указывает на то, что по мнению некоторых ученых, выделяемые человеком фрагменты мира и обозначаемые ими сущности зависят не от самих объектов, независимых от людей, а от способа, с помощью которого люди взаимодействуют с объектами. Точка зрения самой Е.С. Кубряковой сводится к тому, что люди ведут себя по отношению к объектам сообразно их объективным характеристикам. Поясняя этот постулат, автор указывает, что «в самом мире, существующем помимо и вне нашего сознания, в самих физических объектах и их материальных свойствах тоже уже нередко заложены условия деятельности с ними» (Кубрякова 2004, 93). С другой стороны, Е.С. Кубрякова поддерживает точку зрения тех, кто считает, что язык фиксирует не только воспринятое, но и осмысленное, осознанное, интерпретированное человеком (там же, 95).

Таким образом, можно сделать вывод, что определяющим в оценке является субъективный фактор, поскольку прежде чем оценить явления или предметы объективно существующего мира, человек пропускает их через себя, формируя таким образом свое отношение к действительности.

Вместе с тем, мы бы не стали категорически отрицать, что предметы и явления действительности содержат определенные, существующие помимо сознания людей, характеристики, влияющие в конечном счете, на формирование мнений и оценок. Так, имеются общепризнанные стандарты, или стереотипные представления, в соответствии с которыми и происходит оценка. Существует, например, понятие спелой клубники. Но с другой стороны, эта спелая душистая клубника может вызвать у некого субъекта аллергию и с его точки зрения, она не будет хорошей. Вот как видит эту проблему Умберто Эко:

«Со временем был создан огонь, который дает Dfcap, однако он грозит сжечь все на свете, вода, которая утоляет жалсду, однако и топит, земля, которая питает травы, но может превратиться в лавину и завалить все, воздух, позволяющий дышать, но способный стать ураганом...» (У. Эко «Баудолино»).

Другим примером, иллюстрирующим, насколько субъективным может быть отношение даже к самым, казалось бы, однозначным вещам, может служить история работы и распада террористической организации «Народная воля»:

«Целая плеяда доносчиков - И. Окладский, В. Меркулов, С. Дегаев - помогла разгромить «Народную волю», а затем и организации, пытавшиеся занять ее место» ( История Европы, 361).

Возникает вопрос, насколько плохим являлся поступок перечисленных лиц.

Согласью словарю СИ. Ожегова, «доносчик» - человек, занимающийся доносами, «донос» - {неодобр). Тайное сообщение представителю власти, начальнику о противозаконной деятельности. С другой стороны, действия чьей-нибудь перечисленных лиц помогли предотвратить ряд покушений и актов террора.

Однозначного ответа на вопрос не может быть еще и потому, что взгляды на действие организации «Народная воля» по-разному оценивались не только разными группами людей, но и на разных этапах развития общества, следовательно, и действия доносчиков могут быть квалифицированы и как благо, и как дурной поступок.

Подводя итог сказанному, важно особо отметить, что определяющим в оценке является, по нашему мнению, относительно устойчивое, закрепленное в сознании членов одного культурного сообщества отношение к предметам и явлениям действительности. Это отношение определяется, в том числе, и объективными качествами данного предмета или явления. Теплое, незасушливое лето, служит залогом хорошего урожая зерновых культур, что является благом для членов сообщества в целом. Восприятие конкретного индивида (лентяя механизатора, не желающего работать и ждущего проливных дождей с целью оправдать свое безделье) не играет по сути дела никакой роли в формировании общей оценки. Таким образом, оценка может быть признана культурной сущностью, отражающей отношение конкрет1юго народа к действительности, и являющейся единой для всех носителей это культуры.

С другой стороны, устойчивые оценочные стереотипы могут использоваться отдельным индивидом для выражения его личностного, сугубо индивидуального отношения к фактам действительности. Так, сравнение с Наполеоном или выражение «наполеоновские планы» содержат в рамках русского лингвокультурного сообщества положительную оценку, однако в следующем отрывке автор использует это ПИ с целью выражения отношения иронии, если не презрения:

«Мы почитаем всех нулями, А единицами - себя.

Мы все глядим в Наполеоны» (А. С. Пушкин «Евгений Онегин»).

Для того чтобы понять оценку, выражаемую автором в данном отрывке, следует в первую очередь владеть национально детерминированным минимизированным представлением, стоящим за этим именем и содержащим также культурно обусловленный оценочный компонент.

Все сказанное выше позволяет связать воедино категорию оценочности, выраженную в нашем случае ПИ, с категорией субъективной модальности, смысловую основу которой и составляет понятие оценки. Говоря здесь о субъективной модальности, мы подразумеваем оценку в широком смысле слова, включающую «не только логическую квалификацию сообщаемого, но и разные виды эмоциональной реакции» (ЛЭС, 303).

Мы не считаем необходимым в данной диссертации в деталях обращаться к аксиологии как философскому учению о ценностях. Однако, сам факт существования подобного учения свидетельствует об универсальности понятия оценки. Отметим, что в модальной логике рассматривается несколько видов модальных понятий, одно из которых лежит в основе аксиологической характеристики с использованием понятий «хорошо», «безразлично» и «плохо»

(Ивин 1973, 27,28).

Следовательно, субъективную оценку можно рассматривать как один из видов модальности, которая накладывается на дескриптивное содержание языкового выражения. При этом субъект оценки, эксплицитный или имплицитный, - это лицо или социум, с точки зрения которого дается оценка.

Е.М. Вольф особо подчеркивает, что «оценочная модальность определяется высказыванием в целом, а не отдельными его элементами, и является компонентом высказывания» (Вольф, 2002, 11). С этим положением следует согласиться, поскольку модальность высказывания, содержащего ПИ, зависит, в том числе, от интонации высказывания, от контекста, а также от ряда экстралингвистических факторов. Как справедливо отмечает Л.А. Поздрина, категория модальности «непосредствен^ю связана с важными сторонами бытия и с осмыслением его человеком» (Ноздрина 2004, 132).

Таким образом, в понятие субъективной модальности мы будем вкладывать как оценку говорящим предмета высказывания, так и его эмоциональный настрой, своеобразную эмоциональную коннотацию в процессе оценивания.

Е.М. Вольф различает модальность долженствования, принуждения, желания, просьбы и совета, запрещения и предостережения, угрозы (Вольф 2002, 122-129). На языковом уровне возможно проследить границы между различными видами модальных значений. Так, модальность долженствования, основанием которой является противопоставление «обязательно / необязательно», ориентирована на норму, т.е. на стереотипное представление о том, что хорошо, а что плохо. Таким образом, хорошее можно одобрять, рекомендовать или советовать, а плохое, напротив, оценивать как что-то, чего делать не следует. Модальность желания передается набором языковых средств, таких как «хотеть», «надеяться», «ожидать», «верить», «мечтать». При выражении просьбы используются такие обороты, как «хотел бы», для выражения совета - «я советую». Модальность запрещения (предостережения) и угрозы может быть представлена соответственно повелительным наклонением или придаточным условия (если не...то...).

Относительно ПИ как средства выражения модальности ситуация не столь однозначна, поскольку, как правило, различные оттенки модальности переплетаются, что делает практически невозможным классификацию модальных значений, выражаемых при помощи ПИ. Разберем пример.

Рассматривая реакцию на обсуждаемую на заседании правительства проблему, корреспондент телевидения В. Кондратьев замечает следующее:

«Греф разбушевался, словно Фантомас» (На заседании правительства РФ 30.06.05).

Следует напомнить, что Фантомас — герой серии кинофильмов, неуловимый и опасный человек, угроза для общества. С другой стороны, это некоторым образом, комический персонаж, скрывающий свое истинное лицо за разными масками. Трудно сказать, что именно вкладывал в это высказывание автор, но совершенно очевидно, что данное сравнение выражает общую отрицательную оценку, основанную на отношении осуждения со стороны субъекта оценки. С другой стороны, данное высказывание носит иронический характер, и, как нам кажется, некоторый призыв угомонить не в меру разошедшегося министра.

В приводимом ниже примере довольно явно просматривается отношение неодобрения, сводимое к настоятельному совету не делать чего-то:

«Напрасно затеваешь, Осип... Не твое и дело... в Гоголи лезть да в Крыловы» (А.П. Чехов «Водевиль»).

Субъект оценки указывает на то, что Осип не Гоголь и не Крылов, то есть не признанный сатирик, и ему не следует пытаться кого-либо высмеивать или критиковать.

Примечательно, что зачастую для понимания оттенков смыслов и отношений, вкладываемых субъектами в ПИ, нельзя ограничиваться одним предложением или абзацем, как видно из следующего примера:

«....Мы с герром профессором уже выкупались, позавтракали и визиты делаем... Беда мне с этим профессором! Жалуюсь вам, фея! Беда!

Собираюсь его под суд отдать! Хе-хе-хе... Либерал! Вольтер, можно сказать!» (А.П. Чехов «Герой — барыня»).

Известно, что Вольтер - французский писатель, философ-просветитель.

Кроме того, это имя связано с понятиями «свободомыслие», «либерализм».

Генералу Зазубрину профессор казался вольнодумцем, и на первый взгляд, профессорские речи не нравились генералу, т.е. может показаться, что употребление ПИ необходимо для выражения субъективной оценки со знаком «минус» и отношения неодобрения или даже враждебности. Однако в контексте всего рассказа употребление ПИ служит, скорее, средством выражения снисходительного отношения и иронии.

ПИ могут употребляться для выражения угрозы:

«За стенкой кто-то пропел пьяным голосом: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный...». Шамшин не выдержал и стукнул в стенку кулаком «Э, Моцарт, тише! Здесь Сальери!» (Н. Никитин «Потерянный Рембрандт»), Выражение субъективно-модального значения угрозы в приведенном отрывке основано на знании прецедентной ситуации убийства Моцарта Сальери.

Употребление данных прецедентных имен в качестве антонимической пары в рамках одного высказывания, а также восклицательные знаки передают раздражение, которое испытывает автор высказывания, и его недружелюбные намерения.

Таким образом, анализ употребления прецедентных имен в художественной литературе показывает, что эти феномены могут выражать совершенно разные оттенки и смыслы, в зависимости от целей субъекта оценки и его эмоционального состояния. Тем не менее, наиболее часто привлечение ПИ имеет целью выражение авторской иронии, что связано с их природой, как явления, представляющего собой мерило всевозможных качеств и способностей, крайнюю точку на шкале оценок, идеал, соответствие которому практически невозможно. Другими словами, нельзя иметь такие же дедуктивные способности, какими славились или Шерлок Холмс Эркюль Пуаро, следовательно, сравнение с эталоном сыскного дела, как правило, выглядит комично, и говорящий, осознавая это, сознательно стремится достичь нужного эффекта. Разумеется, ПИ может выражать сравнение, целью которого является раскрыть истинную гениальность или красоту, или добродетель объекта оценки, но число таких случаев весьма ограничено.

Хотелось бы также обратить внимание еще на одну особенность ПИ, сводимую к тому, что подобно аффективной лексике ПИ не любят отрицания, т.е. не быть Шерлоком Холмсом, как правило, не означает не иметь склонности к сыскному делу, а лишь не соответствовать идеалу. Тем не менее, общий смысл высказывания зависит, в первую очередь, от интенции субъекта оценки, и нередки случаи, когда при помощи ПИ выражаются крайне отрицательные оценки по определенному признаку, что достигается посредством употребления ПИ во вторичной функции номинации в совокупности с особой интонацией говорящего. В этом случае само высказывание вступает в противоречие с общим контекстом, что также способствует созданию комического эффекта.

Рассмотрим ряд примеров.

Усомнившись в дедуктивных способностях магов, пытающихся разгадать причину странного исчезновения и появления попугая по кличке Фотон, один из героев повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу» говорит:

« - Нет, - сказал я. — Все-таки ноль шесть. Я помню, там такая закорючка была. — Закорючка, - сказал Почкин презрительно. — Ше Холмсы! Нэ Пинкертоны! Закон причинности им надоел...»

(А. Стругацкий, Б. Стругацкий «Понедельник начинается в субботу»).

Очевидно, что Холмс и Пинкертон занимают крайнюю верхнюю точку на шкале оценок по признаку гениальный сыщик, что сопровождается общей положительной оценкой, тогда как герои повести братьев Стругацких занимают крайнюю нижнюю точку на этой шкале оценок но этому признаку - не Холмсы, не Пинкертоны. Выражению отрицательной оценки способствует намеренно пренебрежительное отношение говорящего в сочетании с общей структурой предложения.

«...Черт так не сыграет, как он на контрабасе играл. На контрабасе, бывало, выводил, шельма, такие экивоки, каких Рубинштейн или Бетховен, пололсим, и на скрипке не выведет» (А.П. Чехов «В приюте для неизлечимо больных и престарелых»).

Приведенный отрывок интересен тем, что оценка в этом случае носит двойственный характер. С одной стороны, персонаж рассказа, Парфений Саввич, не просто ставит музыканта в один ряд с великими, а дает ему еще более высокую оценку, чем выражает свое восхищение названным «музыкантом». С другой стороны, определяющим фактором оценки является контекст рассказа, основанный на ироническом отношении А.П. Чехова к герою.

Намерение автора изобразить свой персонаж в комическом виде является основой общей оценки, и на этом противоречии строится юмористический эффект. В принципе, такой прием является типичным для произведений А.П.

Чехова, и примеры такого рода многочисленны:

« На пюпитре лежали пожелтевшие лоты, а в ноты глядел будущий португальский Оффенбах и пел» (А.П. Чехов «Жены Артистов»).

Как и в предыдущем примере, только на основе этой цитаты невозможно правильно интерпретировать отношение автора к субъекту. На первый взгляд может показаться, что в намерение автора входит сравнить героя с Оффенбахом, поставить его в один ряд с выдающимся композитором. Однако, исходя из контекста целого рассказа, реципиент понимает иронию, которую Чехов вкладывает в сравнение, а это, в свою очередь, влечет понимание того, что герой Н Оффенбах.

С Сравнение, используемое Чеховым в другом рассказе, выражает восхищение автора героиней, что определяет субъективную оценку со знаком «плюс». Ситуативное оценочное значение здесь совпадает с оценочным значением всего рассказа:

«Хорошо рисует, занимается ботаникой, отлично говорит по французски, плохо по-немецки, много читает и пляшет, как сама Терпсихора» (А.П. Чехов «Зеленая коса»).

Таким образом, прецедентные имена выступают в качестве одного из элементов поля оценочности, обладая способностью ассоциироваться с информацией, хранящейся в когнитивной базе лингвокультурного сообщества и маркированной определенной позицией на шкале оценок. Поскольку прецедентные имена функционируют в составе текста, их использование следует рассматривать как средство выражения авторской, субъективной модальности в части характеристики объекта с точки зрения соответствия принятым в данной лингвокультуре национальным стереотипам.

3.3. Коннотация н оценка Понятие коннотации восходит к 17 веку и проникло в языкознание через грамматику Пор-Рояля, Согласно Лингвистическому энциклопедическому словарю, в широком смысле слова под коннотацией понимают любой компонент, который дополняет предметно-понятийное (или денотативное), а также грамматическое содержание языковой единицы и придает ей экспрессивную функцию, В узком смысле слова под коннотацией можно понимать «компонент значения, смысла языковой единицы, выступающей во вторичной для нее функции наименования, который дополняет при употреблении в речи ее объективное значение ассоциативно-образным представлением об обозначаемой реалии на основе осознания внутренней формы наименования, т.е. признаков, соотносимых с буквальным смыслом тропа или фигуры речи, мотивировавших переосмысление данного значения» (ЛЭС, 236).

Сходную позицию занимает Ю.Д. Апресян, понимающий коннотацию как узаконенную в данном языке оценку объекта действительности, именем которой является данное слово плюс несущественные, но устойчивые признаки выражаемого ею понятия, которые воплощают принятую в данном языковом коллективе оценку соответствующего предмета или факта действительности.

Они не входят непосредственно в лексическое значение слова и не являются следствиями или выводами из него. Материализуются коннотации в переносных значениях, метафорах, производных словах, фразеологических единицах (Апресян 1995, 159, 163).

С одной стороны, данную точку зрения следует признать справедливой.

Так, значение слова «столб» не содержит коннотативного аспекта, однако, при сравнении человека со столбом, на первый план выступают такие качества данного предмета, как неподвижность, несгибаемость, что допускает подобное сравнение и делает возможным его попимание.

Кроме того, мы намеренно выделили курсивом часть цитаты, поскольку, по нашему мнению, данное определение не совсем справедливо в случае, если речь идет о прецедентных именах. Во второй главе мы уже затрагивали понятие коннотации и рассматривали ее как неотъемлемую часть некоторых прецедентных имен, позволяющую использовать их с целью сравнения.

Ко1нютативный аспект представлений, стоящих за ПИ, как правило, основан на каком-либо релевантном качестве носителя имени, выраженном настолько ярко, что его достаточно для понимания сравнения. Другими словами, коннотация предстает перед нами как сущность, способная репрезентировать в сознании человека определенный осмысленный им фрагмент действительности. Поясним данное положение на примере из рассказа В. Драгунского «Слава Ивана Козловского»:

«...возмоэюно, ваш мальчик будет Лобачевским, моэ/сет быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Никола Мамай или боксер Геннадий Шаткое, но в одном могу заверить вас абсолютно твердо: славы Ивана Козловского он не добьется. Никогда!

Мама ужасно покраснела и сказала: ну, это мы еще увидим»!

А когда мы иши домой, я все думал: «неуж:ели Козловский поет громче меня?» (В. Драгунский «Слава Ивана Козловского»).

Из примера становится соверщенно очевидным, что герой рассказа Мишка не знал имени Ивана Козловского, однако, он без всяких объяснений, на основании ситуации, в которой оказался, уловил самую суть - Иван Козловский — очень известный и хороший певец, что и является коннотативным аспектом данного имени.

Приведем еще один пример, иллюстрирующий, насколько прочно закреплены коннотации за некоторыми ПИ:

«Да, - сказал старик, с достоинством тряся головой. —Я — зицпредседатель Фунт. Я всегда сидел. Я сидел при Александре Втором «Освободителе», при Александре Третьем «Миротворие», при Николае Втором «Кровавом»» (И. Ильф, Е. Иетров «Золотой теленок»).

в данном отрывке отражена национально-культурная природа коннотативных значений, закрепленных в именах-прозвищах названных правителей. Как любые другие прозвища, приведенные выше не возникли на пустом месте, а явились следствием поступков и особенностей характера самих монархов, с одной стороны, и отношением к ним членов культурного сообщества - с другой.

Таким образом, коннотации, как правило, не заложены в самом имени, а создаются в нроцессе его восприятия, и в конечном счете, прочно закрепляются за именем, являясь его неотъемлемым компонентом. Так, если бы Александр II не отменил крепостное право, он бы не получил прозвище Освободитель, ставшее впоследствии частью значения его имени.

С этой точки зрения справедливым представляется определение, предложенное Н.Г. Комлевым, полагающим, что коннотация не выражена эксплицитно, это - семантическая модификация значения, включающая в себя совокупность семантических наслоений, чувств, представлений о знаке.

Коннотация не является элементом материальной структуры знака. Ее компоненты создаются в процессе восприятия слов-знаков. Это конструирование основывается на соответствии каждому слову определенного содержания, выводимого из неопределенного множества употреблений слово форм и имеющего - как явление психическое - определенную нейрофизиологическую базу в мозгу человека, в ходе общения людей эти содержания типизируются и стандартизируются (Комлев 1968, 108).

В рамках настоящего исследования мы будем придерживаться определения коннотации, предложенного В.Н. Телия, считающей, что коннотация характеризуется рядом факторов: во-первых, коннотация - продукт исторического развития значения слов, следующих не только за развитием сознания человека в процессе познания им действительности, но еще и за теми сведениями, которые ассоциативно сопровождают знания о мире и которые неявно выражаются в тексте, а коннотация, вбирая их в себя в виде внутренней формы, эксплицирует с тем, чтобы подготовить соответствующий прагматический эффект;

во-вторых, коннотация имеет субъективную природу и носит оценочный характер;

в-третьих, коннотация непременно обладает национально-культурной спецификой. Языки, что хорощо известно, отличаются не только грамматической структурой и словарным запасом, но и национально культурной спецификой членения мира. «Национально-культурная специфика коннотации локализуется во внутренней форме наименования. Ее осознание в такой же мере присуще носителям языка, как национально культурный тип знания» (Телия 1986, 112).

Приведенный взгляд на коннотацию позволяет считать прецедентные имена группой слов с ярко выраженным коннотативным значением, поскольку, как мы не раз указывали, данные сущности несут дополнительные сведения о мире {Моцарт — великий композитор) и способны выступать как средство выражения оценки, а употребление данных феноменов в тексте является в большинстве случаев культурно детерминированным.

Последний момент требует, тем не менее, комментария, поскольку ставит под вопрос возможность выделения имен универсального уровня прецедентности, так как очевидно, что коннотации, связанные с тем или иным именем, не будут полностью совпадать в различных лингвокультурных сообществах. Так, с одной стороны, можно утверждать, что в европейских странах коннотация, связанная с именем Гитлер, будет отрицательной (мы не берем в расчет движения, видящие своей целью возрождение фащизма). С другой стороны, степень отрицательного отношения будет разной для русских, поляков, финнов, евреев, швейцарцев и самих немцев.

В связи с этим следует вспомнить, что представления, стоящие за ПИ, носят редуцированный характер, следовательно, и коннотативный аспект будет минимизирован. Степень минимизации может быть ограничена рамками лингвокультурного сообщества и в этом случае представление, стоящее за ПИ, будет иметь национально детерминированный характер. Однако степень редукции может быть увеличена, и при таком подходе мы будем иметь дело с неким ядром, включающим в себя самые общие, возмож1ю поверхностные, мнения и отношения к ситуации или тексту, реализуемые при помощи ПИ.

п и могут употребляться как экстенсионально (А.С. Пушкин родился в 1799г.), так и интенсионально {Этот мальчик — будущий Пушкин), причем, присутствие коннотативного значения как неотъемлемой составляющей представления, стоящего за ПИ, следует признать в обоих случаях. Это обусловлено природой коннотаций, которые, как отмечалось выше, создаются в процессе восприятия имени и прочно закрепляются за ним. При экстенсиональном употреблении прецедентных имен коннотации не исчезают, а отступают на второй план, тогда как доминирующей функцией выступает функция именования. В принципе, даже при первичном знакомстве с тем или иным широко известным именем оно будет выступать как символ литературы, спортивных достижений, исторических событий или целой эпохи, а возможно, как символ какого-то человеческого достоинства или порока. Другими словами, определенная референция, некий необходимый сдвиг в восприятии имени откладывается в сознании вместе с самим именем, что делает возможным интенсиональное использование данного имени в дальнейшем.

Интенсиональное, характеризующее, употребление ПИ всегда вызвано желанием автора указать на то, что, с его точки зрения, отличает объект, выделяет его из ряда ему подобных. В этой связи нельзя не сослаться на замечание Н.Д. Арутюновой, пишущей, что «обозначая человека, делают выбор не из бесконечного множества его нормативных свойств, а из малого числа индивидуальных признаков: при этом выбирается наиболее различительный — то, чем человека отметила природа» (Арутюнова 1988, 64).

Рассмотрим некоторые примеры:

«Небось денег на расходы не даст, ска-атина. Скуп, как Плюшкин» (А.П.

Чехов «Сон репортера»).

«Я похож на Ллседмитрия», - вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол» (М. Булгаков «Записки юного врача»).

В приведенных примерах автор дает героям характеристику, являющуюся очень яркой, понятной и весьма однозначной. Понимание авторской интенции достигается за счет апелляции к прочно закрепленному в сознании образу, а также за счет способности нашего сознания «опредмечивать» расплывчатые понятия и характеристики. «Скупердяй», «самозванец» - качества, довольно однобоко характеризующие как Плюшкина, так и Лжедмитрия, но будучи ярко выраженными в носителях этих имен, всегда выступают на первый план, что позволяет использовать данные прецедентные имена с целью вторичного наименования.

Вслед за В.Н. Телия под вторичной лексической номинацией мы будем понимать «использование уже имеющихся в языке номинативных средств в новой для них функции наречения» (Телия 1977, 129). Вторичная лексическая номинация представляет собой результат естественного развития языка, обусловленный познавательной и коммуникативной потребностями человека в ходе социально-исторической практики. «Все вторичные наименования формируются на базе того значения слова, чье имя используется в новой для него функции называния» (Телия 1986, 132).

Применительно к ПИ в процессе вторичной номинации происходит переосмысление роли, которую носитель имени играет в формировании взглядов того или иного социума, или лингвокультурного сообщества, выделение одной или нескольких характеристик, нрисущих этому лицу и наиболее полно отражающих представление о нем, и присваивание этого признака вместе с именем любому другому лицу (объекту), напоминающему оригинал в каком-либо отношении:

«- Не понимаю, зачем ему твои материалы, - сказал я.

- Потому что он - Дон Кихот! - рявкнул Вайпгартен. — Потому что о/сареный петух его еще в маковку не клевал! Потому что не хлебнул еще горячего до слез!» (А. Стругацкий, Б. Стругацкий «За миллиард лет до ко}1ца света»).

Очевидно, что в данном контексте автор высказывания опирается на сложившееся в русском лингвокультурном сообществе представление о Дон Кихоте как о благородном искателе приключений, и этот образ используется для характеристики субъекта оценки.

Способность п и осуществлять характеризацию путем обращения к образу роднит эти феномены с метафорой. Согласно Д.Б. Гудкову, «интенсиональное употребление ПИ всегда метафорично. Если ПИ в синтаксической структуре предложения занимает позицию формального субъекта, мы имеем дело со свернутой метафорой, которая легко развертывается практически любым членом лингвокультурного сообщества» (Гудков 1997, 126). Данное положение нуждается в комментарии, поскольку, по нашему мнению, существуют некоторые различие между употреблением ПИ в функции вторичной номинации и метафорой.

По определению Ю.Д. Апресяна, метафора - это феномен, который зарождается в процессе познания, является следствием мыслительной деятельности человека, при которой копкретно наблюдаемые предметы действительности или реально мыслимые образы заменяют более абстрактные, сложные понятия. При всех метафорических изменениях какой-нибудь признак первоначального понятия остается, в связи с чем метафоры можно разгадывать (Апресян 1969,243).

Согласно Краткому словарю когнитивных терминов, когнитивная метафора - выделение одного объекта через другой - и есть одна из форм ренрезентации знания в языковой форме. Метафора относится не к отдельным изолированным объектам, а к сложным мыслительным пространствам. В процессе познания эти сложные мыслительные пространства соотносятся через метафору с более простыми или с конкретно наблюдаемыми мыслительными пространствами (КСКТ).

В процессе метафорического переноса при помощи ПИ, также как и в случае с метафорой, происходит не простое сопоставление одного объекта с другим, а задействуются сложные мыслительные процессы, основанные на хранящейся в сознании индивида фактической и аксиологической культурной информации. Отличительной особенностью ПИ выстунает их способность сравнивать не качественно разнородные по своей природе объекты (Мария и фиалка), а «количественно» разнородные объекты, где эталоном по количеству признака является прецедентное имя (мальчик, пишущий картины, и Репин).

Рассмотрим пример:

Второй Чадаев, мой Евгений, Боясь ревнивых осулсдений, В своей одежде был педант И то, что мы назвали франт (А. С. Пушкин «Евгений Онегин»).

Должно быть, в понимании А.С. Пушкина эталоном щегольства, а также образованности и вольнодумства того времени можно считать П.Я. Чаадаева, что и отражено в приведенном отрывке. Следует отметить, что сравнивая Онегина с Чаадаевым, поэт определяет ему меньшую степень названных качеств, указывая на то, что Евгений «второй Чадаев».

Следует, однако, заметить, что встречаются случаи употребления ПИ с целью характеризации объекта, основанные, на первый взгляд, подобно метафоре, на сравнении качественно разнородных предметов:

Когда у Александра Овечкина спросили: «А что будет после 50-го гола?», он подумал и ответил: «51-й». Ну что тут еще ответишь? Да, 50. Да, здорово. Да, Пушкин» («Спорт-экспресс» от 7 апреля 2006г.).

Возникает вопрос, почему автор статьи сравнивает хоккеиста Овечкина с поэтом Пушкиным? Ответ на этот вопрос не лежит на поверхности, что делает данный отрывок особенно интересным для интерпретации. Сопоставление столь разных объектов может показаться бессмысленным без знания ставшего прецедентным высказывания А.С. Пушкина по поводу написанного им произведения «Борис Годунов». Следовательно, в конечном итоге, сравниваются не качественно разнородные объекты, а оценки деятельности двух людей, причем в обоих случаях - это восхищение и восторг.

Кроме того, будучи употребленными в определенных синтаксических конструкциях, ПИ могут быть сходны с образным сравнением, отличительной чертой которого можно призпать определенную свободу «в сочетаемости с предикатами разных значений, указывающими на те действия, состояния и аспекты объекта, которые стимулировали уподобление» (Вежбицкая 1999, 27).

«Внешне он больше всего напоминает артиста Леонова (Евгения) в роли закоренелого холостяка, полностью лишенного женского ухода и пригляда, - в жизни не видел я таких засаленных пиджаков и таких заношенных сорочек» (А. Стругацкий, Б. Стругацкий «Отягощенные злом, или сорок лет спустя»).

В данном случае сравнение осуществляется по внешности, и перед читателем предстает образ невысокого полного человека, с редеющими волосами и добродушным лицом, который вызывает чувство симпатии и сочувствия. Другими словами, сравнение по внешности при помощи ПИ влечет за собой также и вполне определенное отношение к объекту оценки, что возможно главным образом благодаря интенсиональному употреблению ПИ, основанному на вторичном наименовании. В данной связи нельзя не обратиться к мнению В.Н. Телия, полагающей, что «образное основание вторичной номинации служит поводом для ценностного отношения к обозначаемому»


(Телия 1977, 112). Следует также отметить, что для понимания данного сравнения, как и в случае употребления ПИ в предикативной позиции (метафорического употребления), необходимо владеть культурной информацией. Принципиальным отличием такого употребления ПИ от образного сравнения является присутствие эталона по данному признаку.

Таким образом, случаи интенсионального употребления ПИ основаны, подобно метафоре и образному сравнению, на вторичном наименовании.

Однако, интенсиональное унотребление прецедентных имен не всегда основано на вторичной номинации в ее традиционном понимании. Зачастую для образного сравнения достаточно упоминания того или иного ПИ в контексте, некой отсылке к носителю прецедентного имени. Рассмотрим следующий пример из произведения «Театральный роман» М. Булгакова, содержащий описание кабинета режиссера театра, страдающего некоторой манией величия:

« Так поэ/селтевшие старые снимки изображали Аристарха Платоновича на опушке леса... -Да, да, Аристарх Платонович с Тургеневым на охоте...

Рядом с пароконным извозчиком - Аристарх Платонович и Островский...

Четверо за столом, а сзади фикус: Аристарх Платонович, Писемский, Григорович и Лесков. О следующем снимке не нуэ/сно было и спрашивать... старик... не мог быть никем иным, кроме Льва Толстого. Аристарх Платонович стоял против него... - Да, да. Гоголь читает Аристарху Платоновичу вторую часть «Мертвых душ»». (М.Булгаков «Записки покойника» (Театральный роман)).

По нашему мнению, приведенный отрывок наглядно показывает, что упомянутый Аристарх Платонович страдал некой манией величия, определив себе место среди великих писателей. Таким образом, для осуществления характеристики, а также выражения иронического отношения к персонажу совсем не обязательно непосредственное сопоставление объекта оценки с носителем прецедентного имени, то есть синтаксическая позиция прецедентного имени не имеет значения. Тем не менее, в данном случае также можно говорить о вторичной номинации, только некоторым образом опосредованной, подразумеваемой, а употребление прецедентных имен безусловно является интенсиональным.

Таким образом, следует еще раз отметить особенность прецедентных имен как сущностей, обязательно включающих в себя коннотативное значение.

Присутствие коннотативного аспекта как неотъемлемой части представления, стоящего за ПИ, обусловлено тем, что ПИ являются средством реализации прецедентной ситуации или прецедентного текста, входящих в когнитивную базу данного лингвокультурного сообщества и хранящих, помимо фактической информации (или знаний о мире), также всевозможные культурно обусловленные мнения и отношения к этой ситуации, сложившиеся в процессе исторического развития данного общества и нознавателыюй деятельности его членов. И именно эта особенность прецедентных имен делает возможным интенсиональное употребление данных феноменов с целью характеризации объекта говорящим.

3.4. Оценочная концептуализация мира Согласно И.В. Арнольд, коннотативное значение слова включает эмоциональные, оценочные, экспрессивные и стилистические компоненты значения. Все четыре компонента коннотации могут выступать вместе или в разных комбинациях, или вообще отсутствовать. «Слово обладает оценочным комнонентом значения, если оно выражает положительное или отрицательное суждение о том, что оно называет, т.е. одобрение или неодобрение» (Арнольд 1973, 108).

Мы уже отмечали, что употребление субъектом прецедентных имен с целью оценочной характеризации объекта, как правило, культурно детерминировано, что обусловлено, в частности, коннотативным компонентом, входящим в представление, закрепленное за прецедентным именем. Другими словами, отношение носителей одного языка и одной культуры к прецедентным текстам и ситуациям, реализуемым при помощи ПИ, будет в определенном смысле единым и обязательным для всех членов этого лингвокультурного сообщества. С другой стороны, именно субъект оценки решает, как распорядиться этим культурно обусловленным коннотативно-оценочным значением представления, стоящего за ПИ. Данный аспект рассматриваемой проблемы ставит перед исследователем вопрос об оценочной концептуализации мира, под которой в широком смысле можно понимать общность взглядов и отношений представителей одного лингвокультурного сообщества, а в более узком смысле - ценностное отношение к миру конкретного индивида.

Проблема оценочной концептуализации мира является новой, поскольку рассматриваться она может лишь с точки зрения когнитивного подхода к изучению языка. Изучение языка с позиций когнитивизма привело исследователей к выводу о том, что, будучи проявлением когнитивной способности человека, язык играет важную роль в передаче, обработке и хранении не только объективных знаний, но и знаний оценочного характера. Эта функция языка чрезвычайно важна, поскольку человек отбирает ипформацию, устанавливает отношения с другими людьми, формирует эмоции, чувства и навыки общения лишь в соответствии с тем, что для него ценно. Осваивая окружающий мир, человек решает для себя, что важно, а что несущественно, в результате чего у него формируется ценностное отношение к миру.

Так как каждый человек рождается и живет в определенном социуме, со временем у группы людей возникает похожая система ценностей, а затем и у каждого народа складывается общее ценностное видение мира, которое проявляется в отношении к людям, природе, некоторым идеям, вещам и входит в понятие культуры. Другими словами, происходит оценочное осмысление объектов окружающего мира и образование оценочных концептов в сознании носителей культуры. «Субъективные аспекты восприятия человеком действительности входят в общую «картину мира», которая создается в сознании говорящих в результате отражения реальной действительности»

(Лукьянова 1991, 178).

В подтверждение того, что оценочная концептуализация мира культурно детерминирована, приведем точку зрения И. Г. Ольшанского, который анализирует концепт «труд» и приходит к выводу о том, что для англичан в работе главное результат, для немцев - старательность, для русских — желание трудиться. При анализе концепта «герой» картина складывается следующим образом. Англичане и немцы полагают, что для героя важно вести себя благородно, для русских героизм связан с самоножертвованием. Что касается концепта «поведение», то англичане и немцы считают, что следует вести себя умно и уважительно, а для русских главное — вести себя красиво. В результате анализа автор заключает, что «на основе системы ценностей, закрепленных в языке и культуре, предлагается модель ценностной картины мира, которая существует в рамках ЯКМ. Ключевым понятием этой системы являются ценностные (культурные) доминанты, совокунность которых образует определенный тип культуры, сохраняемый в языке» (Ольшанский 2000, с 40).

Тем не менее, было бы нелепо утверждать, что те или ипые явления могут быть одинаково значимы для всех членов одного сообщества, поэтому исследователи выделяют различные группы ценностей: личные ценности, возрастные ценности, ценности каких-либо больших или малых социальных групп, исторические ценности различных эпох и государств, общечеловеческие ценности и т.д. (Садохин 2004, 47). Данное замечание представляется совершенно справедливым, и вряд ли кто-либо может подвергнуть его сомнению, причем следует заметить, что это положение относится как к материальным, так и к духовным ценностям. С другой стороны, нельзя утверждать, что личностные ценности или ценности малых групп существуют сами по себе, независимо от ценностей культурного или этнического сообщества (под которым можно понимать и государство). Напротив, ценности как больших, так и малых социальных групп существуют как единое целое, изменяя и дополняя друг друга. Нельзя не согласиться с В. Соловьевым, который полагает, что «общество есть дополненная или расширенная личность, а личность - сжатое, или сосредоточенное, общество» (Соловьев 1988, 65).

Более того, можно выделить набор универсальных, или общечеловеческих ценностей, к которым К.Л. Найк относит, например, свободу выбора, необходимость чувствовать одобрение, уважение и поддержку окружающих. В каждом обществе ценятся ум и отзывчивость, тогда как насилие и воровство осуждаются. Красота, будучи весьма относительным и изменчивым понятием, тем не менее, ценится в разных культурах. С материальной точки зрения, в каждом обществе есть ценности, которые обеспечивают еду и проживание, и эти ценности (назовем их попросту деньгами) чрезвычайно важны, поскольку человеку присуще чувство страха перед голодом (Pike 1993).

Следует заметить, что все названные ценности универсального характера могут иметь свою специфику в определенном национальном или этническом сообществе. Безусловно, воровство везде осуждается, однако, закон предусматривает разные наказания за одно и то же преступление, зачастую закон может даже оправдать вора, если кража была совершена нод давлением обстоятельств, более того, в этом случае виновный может и не быть подвергнут осуждению. Другими словами, все универсальные ценности носят одновременно и национально-культурный характер и предстают перед нами как высщие ориентиры, «определяющие поведение людей, составляют наиболее важную часть картины мира.... ценности существуют в культуре не изолированно, а взаимосвязанно и составляют ценностную картину мира»

(Карасик 2004, 117). Ценностная составляющая может быть признана наиболее важной частью культурных концептов. Вслед за В.И. Карасиком можно утверждать, что в культурных концептах выделяют по меньщей мере три стороны - образ, понятие и ценность. Предметно-образное содержание концепта сводится к целостному обобщенному следу в памяти, связанному с некоторым предметом, явлением, событием, качеством. Образная сторона концепта - это зрительные, слуховые, тактильные, вкусовые, воспринимаемые обонянием характеристики предметов, явлений, событий, отраженных в нашей памяти, это релевантные признаки практического знания. Понятийная сторона концепта — это языковая фиксация концепта. Ценностная сторона концепта является определяющей для того, чтобы этот концепт можно было выделить.


Совокупность концептов, рассматриваемых в аспекте ценностей, образует ценностную картину мира (Карасик 2004, 129).

Таким образом, следует еще раз подчеркнуть, что оценочная концептуализация мира - это понятие многоплановое, не сводимое только к специфическим особенностям системы ценностей, характерным для одного лингвокультурного сообщества, хотя именно национально-этническое зачастую является определяющим в формировании взглядов как сообщества в целом, так и отдельного индивида. В основе любой ценностной картины мира лежат общечеловеческие, или универсальные, представления о хорощем и плохом, полезном и вредном, обусловленные в первую очередь психической природой человека.

3.5. Особенности функционирования нрецедентных имен в ноле оценочности 3.5.1. Выралсение общей и дискретной оценки При изучении ценностной картины мира отдельного народа или в процессе соноставления систем ценностей двух или более культурных сообществ нельзя избежать вопроса о том, как формируются общепринятые мнения и оценки, а также о том, какие ориентиры являются определяющими механизмами их формирования.

Е.М. Вольф утверждает, что при любой оценке в картине мира участников коммуникации существует шкала оценок, а также присутствует соответствующий стереотип (Вольф 2002, 56). «Оценка предполагает ориентацию на норму и на оценочные стереотипы, т.е. на социальные представления о том, что такое хорошо и плохо для данного объекта» (Вольф 1986, 98). Представления о норме, о стереотипных классах объектов, обладающих требуемым набором признаков, отражаются в такой серии прилагательных, как обычный, обыкновенный, нормальный, штатный и др.

Отклонение от нормы показывает ряд: необыкновенный, выдающийся, замечательный, отличный, уникальный.

По А.А. Ивину, оценка - понятие полиструктурное, состоящее из четырех компонентов - субъекта, т.е. того, кто оценивает;

предмета - того, кого или что оценивают;

характера оценки, которые делятся на абсолютные и сравнительные;

и основания, под чем подразумевает то, с точки зрения чего производится оценка (доводы, которые склоняют субъект к порицанию или одобрению) (Ивин 1970). При этом основанием оценки зачастую является ощущение, но также может быть «некоторый образец, идеал, стандарт» (Ивин 1970, 31).

P.M. Хэар высказывает мнение, что прежде чем судить об объекте, необходимо знать, по каким качественным критериям мы можем назвать его хорошим, т.е. если мы говорим о хорошей машине, мы должны точно знать, что является хорошей машиной. Стандартные признаки «хорошего» объекта обычно являются общепринятыми (Хэар 1985). Кроме того, согласно этой позиции, стандартные признаки хорошего, как и стандартные признаки, например, красного, всеобще приняты и, как правило, разные для разных вещей, явлений или людей. Мы хвалим огнетушитель согласно определенным критериям, которые неприменимы к людям, так же как мы не виним хронометр за то, что он плохой, однако недостатки людей не оставляют нас равнодушными. Значимым является замечание Хэара о том, что общие субъективные мнения и оценки являются источником индивидуальных оценок и оказывают на формирование последних решающее воздействие. В качестве примера приводится ситуация, когда священник высказывается положительно о девушке, называя ее хорошей, из чего можно сделать вывод о том, что эта девушка регулярно ходит в церковь. На деле же может оказаться, что священник имел в виду вовсе не это (Hare 1964).

Таким образом, основой любой оценки выступает некий стандарт, то, что признано нормой, а шкала оценок всегда неразрывно связана с природой объектов, следовательно, «сравнение по определенному признаку осмысленно лишь в пределах однородного класса» (Вольф 2002, 48). Это означает, что с возможно сравнивать только добрых, терпимых и Матерью Терезой добродетельных людей, а не умных или смелых;

с Афродитой красивых женщин, а не сильных или умелых, с Моцартом — гениальных музыкантов, а не поэтов или художников.

С другой стороны, все средства выражения оценки могут быть объединены в две большие группы: те, которые содержат как дескриптивный, так и оценочный компоненты и те, которые допускают оценку только по принципу «хорошо - плохо», не сообщая ничего больше о предмете. Нод дескриптивным компонентом значения слова можно, вслед за Ч. Стивенсоном, нодразумевать способность знака оказывать воздействие на познание (Стивенсон 1985, 145). Согласно А.А. Ивину, оценочный компонент сообщает о том, что человек считает ценным, что он считает плохим и что безразличным.

Оценочными предложениями, таким образом, следует называть «предложения.

выражающие убеждения людей о том, что есть добро и что есть зло» (Ивин 1970, 11).

Так, быть добрым, красивым и умным — это хорошо, злым, уродливым и глупым - плохо. Причем, следует особо отметить, что когда мы говорим «хорошо», мы имеем в виду норму, стандарт, а характеризуя нечто как «плохо», мы признаем отклонение от нормы. Как отмечет Т. М, Николаева, наблюдается склонность иметь последовательную установку на позитивную программу, т.е.

«сценарий мировых событий должен быть позитивным, негативное и отклоняющееся от нормы маркируется» (Николаева 1983, 237).

При рассмотрении оценки уместно коснуться вопроса о частнооценочной и общеоценочной лексике. Е.М. Вольф называет частнооценочными прилагательные, которые сочетают оценочный смысл с дескриптивным (Вольф 2002, 29). Среди них оказываются такие прилагательные, как увлекательный, талантливый, скучный, бездарный. Прилагательные с общеоценочным значением - это прилагательные «хорошо - плохо», к которым в итоге и сводятся частные оценки. На первый взгляд может показаться, что ПИ ведут себя так же, как и лексика с частнооценочным значением, тем более что зачастую они могут служить определением к существительному:

«That is а joke," Mr. Hoffman said. That is your Sherlock Holmes language»

(A. Christie «At Bertram's Hotel»).

Следует, однако, отметить, что адекватная интерпретация данного предложения напрямую зависит от знания того, что Шерлок Холмс - детектив, а значит, автор имеет в виду не язык, на котором говорил какой-то человек по имени Шерлок Холмс, не какие-то речевые особенности данного индивида, а жаргон, служащий средством общения представителей данной профессии. В принципе, в приведенном контексте ПИ Шерлок Холмс не является средством выражения общей оценки по принципу «хорошо - плохо», и представляется весьма нейтральным с точки зрения выражения субъективной модальности.

Рассмотрим другой пример:

« - Вы гений, - решительно сказал naKOHeij Зыбин... - Второй Остап Бендер» (Ю. Домбровский «Факультет ненуэюных вещей»).

Данное сравнение служит одновременно и источником информации, и средством оценки. За именем Остап Бендер стоит представление о талантливом мошеннике и пройдохе, смекалистом и находчивом, из чего можно сделать вывод о качествах, проявленных объектом оценки. Кроме того, несмотря на асоциальное поведение Остапа Бендера, данный персонаж повести «Двенадцать стульев» явно вызывает симпатию, если не восхищение, читателей, следовательно, общая оценка сводится к оценке «хорошо». Кроме того, даже столь короткая цитата позволяет судить о персональном отношении Зыбина к субъекту оценки, которое можно определить как положительное.

Этот пример также показывает, что в некоторых случаях общая оценка не всегда лежит на поверхности, а зачастую носит спорный характер. В качестве пояснения зададимся вопросом, хорошо ли быть и Штирлицем, проанализируем общую оценку, стоящую за этим именем. Если некий субъект называет кого-либо Штирлицем, то в первую очередь он указывает на его хитрый ум, способность к анализу, умение искусно вести двойную игру. За ПИ Штирлиц стоит образ «классного шпиона», это имя занимает крайнюю точку на шкале оценок по определенному признаку, и с этой точки зрения быть поставленным в один ряд со Штирлицем — это хорошо.

Тем не менее, согласно словарю С И. Ожегова, «шпион» - тайный агент, «Шпионаж» занимающийся шпионажем. преступная деятельность, выведывание, собирание или похищение сведений, составляющих военную или государственную тайну, для передачи их другому государству. Следовательно, коннотация слова «шпион», являющаяся частью семантики этого слова, носит негативный характер, в связи с чем неправильно утверждать, что быть шпионом - это хорошо, но справедливо будет заметить, что хорошо быть высокопрофессиональным шпионом. С этой точки зрения хорошо быть как Штирлицем, так и Джеймсом Бондом.

Кроме того, члены русского ЛКС находятся под воздействием образа, созданного Ю. Семеновым и В. Тихоновым. Как правило, герои произведений художественной литературы, а также кинофильмов могут восприниматься неоднозначно, но, тем не менее, они нам либо нравятся, либо нет - в зависимости от замысла писателя или режиссера. Писатели не характеризуют своих героев как плохих или хороших, они дают разносторонние характеристики, акцентируя при этом определенные качества, и формируя тем самым частные оценки, в соответствии с которыми складываются общие оценки.

В этой связи следует обратиться к размышлениям Н.Д. Арутюновой, нолагающей, что каждый объект действительности обладает неопределенным по числу и составу набором аксиологически релевантных свойств, которые должны быть приняты во внимание нри выведении общей оценки, т.е. при включении объекта в один из двух аксиологических разрядов. Эти свойства постоянно вступают между собой в конфликт, что свидетельствует об аксиологической противоречивости, заложенной в природе объектов. При этом группа прилагательных с частнооценочным значением более обширна и разнообразна, чем группа прилагательных с общеоценочным значением. В нее входят значения, дающие оценку одному из аспектов объекта с определенной точки зрения. Общая оценка составляет баланс положительных и отрицательных качеств, что достигается соотношением количеств. Общая ноложительная оценка может быть снижена дефектами, а отрицательная оценка не исключает плюсов (Арутюнова 1999).

Похожую точку зрения относительно соотношения общих и частных оценок высказывает Т.В. Писанова, которая указывает на ведущую роль содержательного аспекта частных оценок. По ее мнению, частные оценки способны менять узуально закрепленные оценки (Писанова 1997, 56). Другими словами, несмотря на отрицательное отношение к шпионам и шпионажу, за ПИ Штирлиц будет закреплена скорее положительная оценка, которая сложилась в русском ЛКС под воздействием частных оценок. Штирлиц - умный, преда1П1ый интересам родины, заботливый, интеллектуал, интеллигент и т. д., следовательно, по совокупности положительных качеств, он хороший.

По мнению Е.М. Вольф, соотношение оценки и дескрипции меняется в зависимости от синтаксической позиции. Типичной позицией, где дифференцируются дескриптивные и оценочные смыслы, является предикативная, в которой, как известно, актуализируются и усиливаются признаковые семы. Именно в предикативной позиции индуцируются оценочные смыслы с помощью различных средств - интенсификаторов, артиклей, восклицательной интонации (Вольф 2002 31). Следует добавить, что в этом случае смысл высказывания может меняться в зависимости от намерения субъекта. Так, можно сказать: «Ну, ты умный!» и выразить восхищение, а можно изменить смысл высказывания при помощи по-другому расставленных акцентов: «Ну, ты, умный!».

При употреблении рассматриваемого нами имени во вторичной для него функции номинации общая оценка также будет в первую очередь зависеть от интенции субъекта оценки. Высказывание типа: «Ну, ты Штирлиц!», сопровождаемое интонацией, выражающей восхищение, будет нести в себе положительную оценку. Тогда как, предложение «Тоже мне Штирлиц!» носит явно выраженный отрицательный оттенок, несмотря на положительную оценку, закрепленную за этим именем. Автор подобной реплики, скорее всего, имеет целью выразить свое неодобрение какими-либо действиями объекта. В обоих приведенных примерах оценка составляет цель сообщения, и высказывание становится собственно оценочным.

Рассмотрим пример:

« — Афанасий Степанович, п-подогрейте воду, - деловито велел Фандорин по-русски. — А в ванной я видел спирт и свинцовую примочку.

- Тоже Пирогов выискался! Тем не менее, я все исполнил» (Б. Акунин «Коронация»).

Зюкин, для которого мир - социальная иерархия, относится к Фандорину свысока, несмотря на то, что он вынужден содействовать последнему и выполнять его распоряжения. Привлекая ПИ Пирогов, за которым закреплено положительное коннотативно-оценочное значение, в качестве сравнения, Зюкин явно выражает свое пренебрежительное отношение к Фандорину. Таким образом, частица «тоже» выполняет одновременно две функции: она и указывает на сравнение, и служит средством выражения презрения. Следует отметить, что такого рода сравнения являются моделью, повторяющейся бесчисленное количество раз с целью выражения эмоционально окрашенной иронии и пренебрежения.

Таким образом, очевидно, что ПИ служат как средством передачи информации, так и средством выражения общей оценки. Есть и другие существенные качества ПИ, сближающие их с частнооценочными прилагательными. Так, ПИ характеризуются способностью сочетаться с различными словами, «усиливающими «истинность» признака, «с прилагательными типа настоящий, истинный и т.п. Оценочные смыслы актуализируются в экспрессивных высказываниях с восклицательным словом какой! и аналогичными словами, обозначающими высокую степень качества (что за!...;

вот так!)» (Вольф 2002, 32).

«Народ представлялся интеллигенции неким Ильей Муромцем, которого надо разбудить, и тогда победа революционного дела будет обеспечена»

(История Европы, 358).

Кроме того, возможно употребление ПИ с суффиксами, хотя примеры весьма малочисленны. Так, понятие «толстовщина» включает в себя пренебрежительное отношение русских революционеров к идеологии всепрощения Л.П. Толстого, а понятие «ежовщина» ассоциируется с беззаконием и произволом государства. Тем не менее, применительно к ПИ, суффикс «щин», выражающий в русском языке устойчивое отрицательное отношение, может менять значение. Это объясняется тем, что главными в слове выступают не словообразовательные элементы, а представления, стоящие за ПИ.

«Получается, что Титов перенес двенадцать инфарктов, после которых ему надо год лечиться. Тут снедать надо, а }ie требовать от него «зиданощины» с первых дней возвращения» («Спорт Экспресс» от 22.06.2005).

Смысл написанного в первую очередь определяется знанием того, что французский футболист Зинедин Зидан является одним из лучших игроков последних лет, следовательно «зидановщина» - это хорошая игра в футбол, а вовсе не что-то оскорбительное.

Однако, при сравнении ПИ с частнооценочной лексикой нельзя игнорировать ряд особенностей, характерных для ПИ, одной из которых является то, что при оценке посредством данных феноменов исходят из нормы или стандарта, но ориентируются на эталон, или идеал, поскольку ПИ всегда занимают крайнюю точку на шкале оценок. Другими словами, при оценке, выраженной с помощью ПИ, прямой связи со стандартом, отсылки к норме, не происходит. Идет апелляция не к норме, а к эталону, представляющему собой «крайнюю точку» на шкале оценки, наиболее полно воплощающую то или иное качество (Гудков 1999, 124). Эта особенность сближает ПИ с аффективной лексикой, т.е. такими словами, как прекрасно, великолепно, отвратительно и др., которые также занимают крайнюю позицию на шкале оценок.

Относительно аффективной лексики Е.М. Вольф указывает, что такие слова в зоне плюса и в зоне минуса во многих случаях не составляют противопоставленных (антономических) пар (Вольф, 2002, 21). Прецедентные имена не составляют исключения из этого наблюдения. Трудно подобрать антонимические пары практически ко всем прецедентным именам. Зачастую прецедентное имя ассоциируется с другим именем, например: Христос - Иуда, Каин — Авель, Моцарт — Сальери, Штирлиц — Мюллер и т.д. Однако они не являются противоположными по смыслу, хотя, как правило, одно из двух имен относится к зоне «хорошо», а второе - к зоне «плохо». Пекоторые прецедентные имена можно при желании противопоставить по какому-то определенному признаку {Ломоносов - Митрофанушка), но вряд ли можно считать их истинно антономическими парами.

Другой особенностью высказываний, содержащих аффективные слова, является то, что они не любят отрицания (Вольф 2002, 21). Здесь имеется в виду невозможность высказываний типа: «Его прыжок был не великолепен». С другой стороны, высказывания типа: «Хорошо, но не блестяще» вполне допустимы. Если сравнить слова с аффективным значением и ПИ в этом аспекте, то можно обнаружить ряд сходств. Во-первых, можно сказать:

«Хорошо, но не Моцарт». Объективно такое высказывание не значит «плохо», совсем наоборот, оно означает «хорошо», но не идеально. «Фразы такого рода не переводятся в противоположную оценочную зону,... движение по шкале оценок связано с нарастанием — убыванием лишь данного признака» (Вольф 2002, 21).

Таким образом, при рассмотрении ПИ можно обнаружить ряд черт, сближающих их как со словами с частнооценочным значением, так и с аффективной лексикой. Тем не менее, это не означает, что ПИ могут быть включены в одну из этих групп. Главной особенностью ПИ, отличающей их от других языковых единиц с оценочным значением, является образность осуществляемых при их помощи сравнений. Другими словами, объекту сравнения не просто приписывается какое-либо качество в любой степени, а происходит сопоставление с образом, и хотя сравнение, как правило, происходит по одному признаку, следует принимать во внимание, что образ — понятие многоплановое, а значит, характеристика может включать в себя всевозможные оттенки, формирующие особый смысл.

Эта специфическая черта ПИ позволяет употреблять их для характеристики объекта через прецедентную ситуацию:

«На окраине сада, под старой, ветвистой яблоней стояла крестьянская девка и эгсевапа;

подле нее на коленях ползал молодой, широкоплечий парень и собирал на земле сбитые ветром яблоки;

незрелые он бросал в кусты, а спелые любовно подносил на широкой, серой ладони своей Дульцинее» (А.П. Чехов «За яблочки»).

Дулыщнея Тобосская известна как возлюбленная Дон Кихота, и такое образное сравнение указывает также и на чувства, которые испытывал молодой человек к девушке. И далее:

«Но парню и его девушке, как и древле Адаму и Еве, не посчастливилось с этим яблочком» (А.П. Чехов «За яблочки»).

Данное сравнение с прецедентной ситуацией из Библии вызывает в сознании читателя вполне конкретные ассоциации, сводимые к тому, что влюбленные вызовут гнев (в данном случае барина) и пострадают за то, что лакомились яблоками из его сада. Таким образом, отношение барина к содеянному и его оценочно-эмоциональная реакция заранее определены.

Следует особо отметить, что прецедентная ситуация, к которой апеллирует А.П. Чехов, является универсальной. Текст, рассказывающий о грехопадении Адама и Евы и наказании, которое за этим последовало, нельзя трактовать многозначно, следовательно и стереотипное отношение к этой ситуации как к преступлению будет единым во всех христианских культурах, а возможные различия в оценке данной ситуации могут носить индивидуальный характер: у одних она вызывает сочувствие, у других - чувство справедливости возмездия, для третьих - таит в себе угрозу неотвратимости кары за грехи. Что касается, ПИ Дульцинея, то по нашему мнению, в данном случае также можно говорить об универсальном характере оценки, выражаемой посредством этого ПИ, поскольку минимизированное, редуцированное представление, стоящее за этим именем, можно обозначить как «дама сердца», «объект любви», что создает впечатление нежного отношения героя к героине.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.