авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

М. И. Микешин

М. С. ВОРОНЦОВ.

МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ

В ПЕЙЗАЖЕ

Монография

This work was supported

by the Research Support

Scheme of the OSI/HESP,

grant No.: 1060/1996.

© М. И. Микешин

101

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

первую очередь я хотел бы предупредить благосклонно-

В го читателя, что перед ним вовсе не «история» в обыч ном смысле этого слова. Здесь не будет захватывающих описаний сражений наполеоновских и русско-турецких войн, в которых с таким блеском участвовал русский офицер и генерал граф Михаил Семенович Воронцов (1782– 1856). Здесь не будет распутывания тонких интриг и сложных дипломатических ходов опытнейшего придворного и дипломата.

Биография человека, кончившего жизнь светлейшим князем и генерал-фельдмаршалом, воспитанного в Англии, восемнадцать лет непрерывно воевавшего, более четверти века полновластно управлявшего огромным Новороссийским краем и Кавказом, может дать богатейший материал не для одного романа или ин тереснейшего исторического исследования. Не будет в книге и «истории идей», увлекательной схватки идейных позиций и эмо ций их носителей (по большей части выдуманной биографами).

Я предлагаю вам, как кажется, не менее увлекательное заня тие. Из всех исторических дисциплин оно ближе, вероятно, к палеонтологии. Г. Башляр так это и называл: палеонтология исчезнувшего духа. Попробую реконструировать, как Воронцов мыслил.

Разумеется, полностью это сделать невозможно, и я ограни чусь лишь главными структурообразующими мировоззренче скими моментами. Такая более узкая задача имеет определенное решение, хотя только с той или иной степенью достоверности.

Подобную задачу решают обычно историки философии, которые сравнивают философские тексты своих подследственных с теми или иными взглядами философов других эпох, не забывая при этом об основных социальных событиях, современных подслед ственным. Здесь возникают свои сложности, я не буду их обсуж дать, но в данном случае ситуация еще неопределеннее: М. С.

Воронцов практически ничего «мировоззренческого» не писал, кроме нескольких высказываний, рассыпанных в его огромной переписке. Он «лишь» много делал — и для Отечества, и для себя. При этом известны его масштабные, необычные, остроум ные решения. Даже весьма тенденциозный в 1900-х годах Л. Н.

Толстой в повести «Хаджи Мурат» признает его тонкий ум и ев ропейское образование. Но Воронцов — не профессиональный мыслитель, не философ, не писатель, не художник, не мемуа рист… Светлейший князь оказался всеми сразу. Действуя, на первый взгляд, вполне в рамках тогдашних дворянских «стан дартов», Воронцов оставил нам квинтэссенцию своей культуры.

Строя себе место отдохновения, он сотворил Алупкинский ком плекс (АК) — место, где живет Дух.

Итак, передо мною стоит двуединая задача: я буду гипотети чески восстанавливать основы мировоззрения М. С. Воронцова вместе со структурой Алупкинского комплекса, утверждая, что последний есть «отражение», «автопортрет» его хозяина-творца.

При этом я хотел бы особенно подчеркнуть, что меня будет ин тересовать именно мировоззренческая «сторона» личности гра фа, хотя психологическая сторона также весьма интересна. Более того, это важная задача — разделить психологию и палеонтоло гию духа.

Мне очень бы хотелось, чтобы читатель имел собственное представление об Алупке и прочитал эту книгу между, надеюсь, неоднократными ее посещениями: «я … враг всем пророкам, насилующим душу истинами. Наш путь лежит через вещество и через формы его. Те, кто зовут к духу, зовут назад, а не вперед … Но я ведь именно не хочу ни тронуть, ни зажечь. Я обраща юсь к пониманию, а не к чувству. Я нарочно ставлю грань между мной и читателем, чтобы оставить ему свободу, чтобы он не мог согласиться со мной, но чтобы нечто от моего осталось, дало бы в нем уже собственный его росток» [12, с. 122].

МЕТОДОЛОГИЯ …мысль — это форма пустоты, а никак не содержание того, в ма териале чего она выполнена: в материале языка, культуры, тек стов.

А. М. Пятигорский опадая в жанр исторического портрета, я сразу сталки П ваюсь с привычным для литературы такого рода пара доксом: в описании истории действуют безличные лич ности. Под лозунгом «научности» история нередко и невольно уподобляется естествознанию. Признаются только факты (документы) без субъективных и психологических схем и интерпретаций. Идеалом является восстановление после довательности событий со стопроцентной вероятностью. Но ис торический факт есть событие с личностями, с именами. Однако, при указанном подходе личности не остается, она как бы заранее «отвергается», относится к епархии психологии. От полноценной личности остается лишь ее профессиональное, лишь та или иная функция («X как дипломат», «Y как аристократ» и т. д.). И тогда вырисовываются два способа описания: во-первых, цепочки оп ределенного рода событий, в которых люди выступают как функции, во-вторых, люди как функции, участвующие в своей жизни в определенных последовательностях событий. Человек распадается на функции, история — на слои: вот круг Пушкина, вот круг политиков, вот деяния воинов… Самое опасное здесь то, что «разложение по полочкам» часто определяется ситуацией, привычной для исследователя, а не исследуемого, поскольку основывается на неявных предпосылках мышления исследова теля и присутствует в методологической установке последнего еще до начала конкретной работы.

Особые трудности возникают, если личность рассматривается в функции мышления. Понимая мыслителя (по аналогии с ре месленником) как изготовителя «продукта» — мысли, концеп ции, системы, — мы попадаем в традиционную трудноразреши мую проблематику творчества. Индивидуальность мыслителя «умирает в продукте», «заслоняется кажущимся самодвижением созданной им системы: ее систематическими (внеличностными) запросами и логическими (вневременными) последовательно стями» [69, с. 116].

Хуже всего приходится мастеру, когда его исследуют в «не профильном» для него аспекте, скажем, художника как мысли теля (см., например, [41] и множество других). При попытке сис тематически изложить философские взгляды, например, поэта, последний загоняется в прокрустову схему философии, носите лем которой (схемы) является сам исследователь. В самом деле, как же ему поступить, если у поэта собственной философской системы как бы и нет? Значит, надо выбрать из текстов мастера явно произнесенные философские суждения и «разложить» их «по категориям». В этом, видимо, может помочь и обращение к философии тех учителей-«обществоведов», у которых учился поэт. Тогда философия выражается категориально одинаково — сущностно не меняется как дисциплина — и для поэта, и для ис следователя. Результат — смешение эпохи и художника, бездока зательность интерпретаций, спекулятивность построений. Чем хороши художественные произведения, особенно поэтические и притчевые, так это тем, что при переносе в произвольный куль турный контекст из них можно вычитать очень многое — в зави симости от желания и способностей читающего. Поэт становится часто плоским философским пошляком, поскольку пропускается целый слой опосредований между художественным текстом и философией.

Отношения личности и общества, жизни и мысли — это всегда проблемы, которые должны решаться особо для каждого кон кретного случая. Игра в общие категории может дать перечень возможных проблем, а не решений. Связь категорий есть связь возможных проблем, а чтобы любая из них имела конкретное ре шение, в нее надо «подставить» частные данные и условия.

Чтобы не впасть в простую игру или художественное жизне описание, а остаться в науке, надо найти соответствующий метод восстановления «основ личности», причем в данном случае я выберу гораздо более узкий спектр: я буду пытаться восстано вить не все жизненное, а лишь связанное с ним мыслительное единство личности. Мне будет интересна — и, надеюсь, что вам личность своею а) мыслительной и б) общественной стороной.

Иначе говоря, я хочу восстановить основные структурные мо менты общественно значимого мышления данного конкретного человека. Для метода нужны будут мировоззренческие схемы с опорами на «культурные метки». Личностными будут тогда эле менты «второго порядка», то есть реальные особенности прояв ления и интерпретации мировоззренческой схемы.

Стремление к научности подхода вовсе не означает «синдро ма однозначности». Мы настолько отвыкли жить в сложной с тысячелетними традициями культурной среде, понимая ее, что считаем творения культуры чуждым чудом, а творцов — облада телями «тайного знания». «Культура целостности», структурно сти утрачена нами, ибо могла существовать, воспроизводиться — и вырождаться — только наследственностью, непрерывностью культурной среды и носителей.

Считая «сливками» культуры ее «гуманитарную часть» — по этов, писателей, художников, философов, не забываем ли мы о том, что это лишь «озвучиватели» культуры, лишь ее «громкоговорите ли», «рупоры», причем — одновременно — выразители, «сказите ли» и — «исказители». Ведь они говорят о том, о чем, по их мне нию, следует кричать. Но пропускают то, что считают само собой разумеющимся. Кроме того, они говорят. Но все ли сказуемо?..

М. Фуко [76] ищет, идет до структуры мышления и прослежи вает изменения, глобальные перестройки на ее «архе»-уровне.

Но этого мало. Это половина пути. Интересно проследить также обратный путь — от общей структуры до реальности. А реально, «наблюдаемо» структуры воплощаются только в личностных формах;

эти структуры только так и существуют. Меня интересу ет, напоминаю, не психология, а личностное сознание общего.

Глубинная «схема» именно и задает (корректирует, обосновыва ет, определяет) индивидуальное понимание и ощущение общего.

Эта схема, «эпистема» детерминирует индивидуальное не только языком (это уже слишком общо, абстрактно), но и более «частно универсальным», специфическим языком образов. «Слово пи санное не улетучивается, как слово произнесенное. Оно кладет свою печать на разум … Но вместе с тем, кодифицируя дух, слово лишает его подвижности, оно гнетет его … Слово — об ращенный ко всем векам глагол — это не одна только речь Спа сителя, это весь Его небесный образ» [78, с. 134, 136]. Сегодняш ний язык — обыденный и философский — стал плоским, по шлым, ходульным, нищим. Надо сделать его вновь объемным, а это значит изменить интенцию и возможности мысли, пере дающей словом образ: надо идти «за слово», к образности. При этом лучше всего опереться на родную — пусть и прерванную почти — традицию, но не слова только, а шире — мышления, образности. Поэтому я использую то, что есть «текст», но «текст представлений», который шире, богаче языка слов, нелинеен, допускает множество толкований, не уводит в подтекст «само собой разумеющееся». Это позволит тренировать, учить наши мышление и язык.

Один из таких «текстов» — архитектура (включая садовую и парковую). Многие исследователи отмечают близость архитек турного и естественного языков и, одновременно, феномен воз никающего на основе архитектурного творчества синтеза, сбли жающего архитектуру с философией. Архитектура есть манифе стация духа, она закрепляет время в пространстве, преобразует преходящее в вечное. Архитектурно организуя пространство, человек не только создает утилитарную среду обитания, но и выделяет свое видение мира, представления о красоте, гармо нии, мечты об идеальном бытии. Практически любое архитек турное сооружение или парк по своей значимости не уступают, а по силе воздействия порой и превосходят произведения пись менности. Классический пример храм как модель мира, космоса, как «промежуточное звено» «мезокосм» — между человеком «микрокосмом» и мирозданием-«макрокосмом». «Памятники архитектуры как ценный документ эпохи вполне могут быть ис пользованы в культурологическом исследовании, особенно когда речь идет о реконструкции целостного общественного сознания на основе методов комплексного источниковедения и интегра ции источников» [18, с. 85].

Проблема состоит в том, как раскрыть семантику архитекту ры, парка, сада, конкретное содержание их образности. Создан ный в камне и дереве образ мира нуждается в специальных на выках для его прочтения.

Сад воспринимается как текст Д. С. Лихачевым [37]. Сад, пол ный неоднозначности, недоговоренности, движения, надо разга дывать. Из всех характеристик сада как иконологической систе мы — семиотичности, эмоциональности, архитектурности глав ной является именно семантика. Отсюда его связь, органическое родство со словесными искусствами, особенно с поэзией. В раз ные эпохи при разном обращении к слову напоминания о слове были различны, поэтому о различном «просил» и сад, используя два типа семантики. Он говорил: всем своим стилем (эстетиче ской системой, принадлежностью к определенному «эстетиче скому климату») и значениями своих компонентов. В садово парковом искусстве использовались значения самых различных характеров растения, надписи, скульптура, запахи, звуки… Эстети зируется все, удовлетворяются все чувства. Главный принцип сада во все времена — организованное многообразие (variety). Много образие необходимо, поскольку сад или парк всегда есть модель мира в микромасштабах, превращение мира в некий интерьер, модель идеальных взаимоотношений человека с природой.

Сад трактуется людьми как:

• подобие Вселенной, книга о Вселенной;

• аналог Библии, ибо Вселенная — материализованная Биб лия, текст, по которому читается божественная воля;

• книга, отражающая мир только в его доброй идеальной сущности, то есть Эдем, Рай;

• поток времени;

• жизнь человека в ее истории, разнообразии, воспомина ниях;

• эквивалент разума (визуализация мысли);

• эквивалент души (визуализация чувств);

• класс, школа, академия — место для чтения, учения, раз мышления, беседы;

• путешествие;

• ассамблея;

• кунсткамера;

• театр;

• произведение живописного искусства;

• подражание, игра и т. д.

Отсюда ясно, что сады тесно связаны с социальным устройст вом общества, укладом жизни хозяев, бытом. Поэтому Д. С. Ли хачев специально вводит понятие садового быта.

Своей задачей Дмитрий Сергеевич считает рассмотрение сти лей в садово-парковом искусстве в связи с великими стилями искусства в целом. При этом он сталкивается со следующими трудностями, отмечаемыми им самим. Сады плохо поддаются разложению по стилям, поскольку являются живыми, самоиз меняющимися объектами искусства. В связи с особенностями живописного материала история садов не знает резких стилевых переходов, да и сам принцип разнообразия допускает разно стильность. Провозглашенная в рассматриваемой концепции связь сада и мировоззрения начинает под внимательным взгля дом распадаться, ведь, с одной стороны, «пейзажные сады конца XVII и начала XVIII в. хотя и обладали уже своей философией, не могут быть отнесены к определенному стилю», а с другой — «и Классицизм и принципы пейзажности в садовом искусстве оба имели общую философскую основу: культ естественности и при роды» [37, с. 182, 187]. Сад плохо ложится в стандартные слова.

Прекрасная книга Д. С. Лихачева избавляет меня от необхо димости делать обзор литературы и взглядов, оценивать место парка в европейской культуре. Однако продолжением досто инств указанной концепции являются ее недостатки. «Подгон ка» реальных парков под известные a priori «большие» стили позволяет сделать лишь некоторое эмпирическое обобщение, ведь стиль есть не что иное как принадлежность к эстетической ментальности определенного времени и типа. Содержательное же утверждение сводится к одному: сады тоже всегда были явле ниями культуры, в частности, эстетическими и идеологически ми, то есть они были осознанно включены в эти сферы. Сами стили суть особенности использованных семантических средств, то есть особенности того, как выражено нечто. Отличительные черты этого нечто и связь с ним того, как остаются «за кадром», как и зависимость стилевых и индивидуальных характеристик творцов садов, парков, архитектурных сооружений.

Для объяснения семантики архитектурных памятников П. А.

Флоренский, а за ним Г. К. Вагнер рекомендуют функциональ ный метод. «Отделите храм от того, что в нем совершается, за будьте образы, которые приурочиваются к его отдельным час тям, стоят в связи с его устройством, и вы получите какой-то ос тов, какую-то анатомическую массу без жизни и голоса. Чтобы понять назначение и отношение этих частей, вам нужно видеть их работу, т. е. отправления жизненные» — говорит А. И. Голуб цов [17, с. 3]. Руководствуясь этим соображением, Г. К. Вагнер понимает под функциональным методом анализ структуры предмета, рассмотрение этой структуры в тесной связи со средой и условиями возникновения предмета и, наконец, рассмотрение структуры в действии, то есть функционально («в жизненных отправлениях»). При этом под функционированием понимается не только жизненная реализация непосредственных требований и задач, но и выполнение «требований (задач) более широкого идеологического плана — мировоззренческих (символико-кос мологических), политических (государственных), эстетических (художественных)» [8, с. 3]. (См. также третью сигнальную систему И. П. Шмелева [79, с. 234–340]). П. А. Флоренский свя зывает необходимость указанного подхода именно с духовной деятельностью человека: «Чем выше человеческая деятельность, чем определеннее выступает в ней момент ценности, тем более выдвигается функциональный метод постижения и изучения и тем бесплоднее делается доморощенное коллекционирование раритетов и монстров» [75, с. 233].

Сам Флоренский дал явный образец такого подхода рассмот рел Троице-Сергиеву лавру в контексте России. Для него лавра жизненно едина как микрокосм и микроистория, как своеобраз ный конспект бытия, «художественный портрет России в ее це лом», «осуществление или явление русской идеи — энтелехия», в которой Россия ощущается как целое. Это и придает лавре ха рактер ноуменальности. Эта местность пронизана духовной энергией создателя лавры преподобного Сергия. Дом Сергия есть лицо России, ее портрет, сгущенно суммирующий в себе многообразие различных впечатлений. Теоретическая возмож ность такого «портрета» кроется в самом принципе культуры:

«самое понятие культуры предполагает и ценность воплощае мую, а следовательно — и существующую в себе, неслиянно с жизнью, и воплощаемость ее в жизни, так сказать пластичность жизни, тоже ценной в своем ожидании ценности» [75, с. 214].

Индикатором же такого воплощения служит наш эмоциональ ный отклик. Лавра есть образ, лицо России, а основатель ее есть первообраз ее, первоявление, лик ее лица.

Если попробовать кратко обозначить основные пункты под хода Флоренского, то получится цепочка: культурная общность лицо ее (энтелехия) — лик лица ее (творец). Опираясь на имею щуюся традицию, я могу теперь вернуться к графу и сотворенно му им Алупкинскому комплексу. Здесь, в Алупке, сработал мой собственный эмоциональный индикатор. АК притягивает ме ня — как лавра притягивала отца Павла — но не общественным, а сугубо личностным своим характером. Тяга к высоким прояв лениям личности вполне объяснима сегодня. Перейдя «от уеди ненного рассудка ко всенародному разуму» [75, с. 230], перейдя самонасильно, упав в пропасть средневековья, но с современны ми масштабами и техническими средствами, мы получили такую идиосинкразию, аллергию на общественность, на общность, что срочно ищем в своей родной традиции что-нибудь личностное.

Существующие работы по АК носят в большинстве своем обзорно-описательный характер. Все они утверждают уникаль ное единство и ценность АК, практически не помогая мне по нять, почему в Алупке я дома более, чем в собственном доме. В этих работах остается открытым вопрос о структуре АК, о прин ципах его устройства — не только чисто эстетических, вырабо танных долгой традицией, но и мировоззренческих. Правда, существует «стилевой» подход, довольно распространенный среди искусствоведов. Я уже отмечал его описательность, но тем не менее, он хорош как «первое приближение» в решении моей задачи. Основываясь на книгах [9] и [37], я попытаюсь дать краткую стилевых особенностей романтических парков, к которым единодушно относят АК. Начало XIX в. считается пе риодом расцвета садово-паркового искусства, а пейзажный ро мантический парк — его вершиной, поскольку он включал в себя все достижения мысли и ремесла в паркостроении преды дущих двух веков. Пейзажный сад имеет два идеологических источника — английский либерализм и философию рациона лизма и один литературный — поэзию, в частности, поэмы Мильтона. Пейзажность есть следствие мировоззренческой установки на естественность, культ природы, ненасилие над ней. Речь идет о преобразовании и улучшении природы путем выявления существенного в ней (а не привнесения его извне и не «обдирания» ее до полной схематичности), что ведет к эсте тизации природы, восприятию ее «изнутри» человека — как пейзажа, отражающего «мир души». Сад становится произве дением искусства и тяготеет к живописи, оставаясь синтезом многих искусств. Основное качество сада — наибольшее разно образие на наименьшей площади — под влиянием принципов пейзажности и свободы приводит к победе динамики над ста тикой: на первый план выходит вечное становление, жизнь, изменения самого сада и подвижность наблюдателя. Основным занятием посетителей становятся прогулки, появляется склон ность к жанру сентиментальных путешествий. Возникающая разностильность, контрасты, совмещения различных эпох по коятся на мировоззренческом единстве сада и его построек.

Традиционный мемориально-эмблематический характер сада в романтизме преобразуется: воспоминание становится органи зующим принципом парка. Принцип свободы лишает парк яв ных границ, сливает его с окружающей местностью. Стремле ние не к разнообразию объектов, а к обилию восприятий вы ражается в контрастной неожиданной смене пейзажей, ассо циации вызываются теперь не столько эмблемами и символа ми, сколько самим характером садовых композиций. Эмблемы понятий сменяются эмблемами личных чувств, ассоциации идей — ассоциациями настроений, исторические события урав ниваются с автобиографическими — все элементы парка под чиняются эмоциональным переживаниям личности. «Сады и рощи — внутри нас», — говорил Шефтсбери. Романтические парки отчетливее всех других откликаются на индивидуальные вкусы.

Впитав богатую традицию, пейзажный парк характеризуется значительным увеличением информационности и выбора со общений. Неопределенность информации велика, и способ ее прочтения в сильной степени зависит от знания романтическо го «тезауруса» и настроенности «читателя». Значит, романти ческий парк живет только в среде «образованных» посетите лей, к которым тогда относилась, к которым тогда относилась в основном аристократия, для которой сад занимал одно из пер вых мест в культуре, тесно сочетаясь в первую очередь с поэзи ей. Элементы романтического сада, следовательно, непонятны вне «садового быта» воспитанного, образованного, просвещен ного аристократа. Все это приводит к сильнейшей зависимости строения и смысла романтического парка — особенно в период его максимального развития — от личности и образа жизни его хозяина, который в большинстве случаев принимал непосред ственное участие в проектировании и создании парка. Значит, без подробного знания о хозяине невозможно восстановить смысл и значение парка. Конечно, существует и некоторый «набор стандартных элементов» романтизма — бегущая и спо койная вода, надписи, античные источники, старые уединен ные деревья, травы и цветы, «парнасы» и т. д. — они воспри нимаются как «реперы» в море смыслов. Но даже их использо вание сугубо индивидуально. Так, например, для романтиче ского парка характерен оссианизм — мрачное меланхолическое настроение без тени иронии, с темой печали и смерти. Однако, в Алупке подобный пейзаж занимает чрезвычайно небольшую долю площади, и на этом основании называть парк «испытав шим на себе влияние оссианических настроений» [37, с. 316] не стоит (типичный оссиановский пейзаж — горная Шотландия — северная, дикая, мрачная, холодная, скалистая;

в Алупке же тепло и солнечно).

Самые интересные и глубокие, на мой взгляд, соображения о внутренних смыслах АК высказываются научным руководи телем музея в Алупке Анной Абрамовной Галиченко как в на писанных ею работах, так и в публичных выступлениях, экс курсиях и дискуссиях. Обобщая большой материал наблюдений и источников, она считает, что АК построен на месте средневе ковой усадьбы Палеологов (и даже еще более древнего святи лища) и продолжает ее традицию. АК лежит в амфитеатре у чаши моря, являясь единой системой идей и образов. Внутрен нее движение АК происходит по вертикали амфитеатра, начи наясь с моря. Парк же раскрывается зрителю историей ланд шафтного искусства, поднимаясь от античной Греции к Возро ждению и Востоку. Дворец ощущается в АК центром мирозда ния, в нем разворачивается Европа с запада на восток, а смена стилей комнат представляет собой путешествие по странам ми ра в уюте и созерцании. Севернее дворца располагается Хаос — символ неуловимого и неумолимого времени. И над всем этим господствует Ай-Петри — путеводная звезда, небесный замок, жилище высшего Разума [16]. По Галиченко, АК, отражая двоемирие русского дворянина (жизни парадную и интимно личную), разделяется на две части — официальную и пейзаж ную — и пространственно организован в виде большого креста (оси: море — Ай-Петри, церковь архангела Михаила — мыс Ай Тодор), в средокрестии которого находится дворец, а весь АК есть микрокосм, модель мира, реализация Платоновой «той Земли» из диалога «Федон», символически обозначенной тре угольной пирамидой в озере верхнего парка. Многие моменты этой концепции, безусловно, верны, но в целом она кажется мне искусственной, собранной и изменяемой ad hoc, поскольку метафизическая основа АК отождествляется с единственной идеей «той Земли», описание которой у Платона ничем не на поминает АК. Хозяин Алупки, конечно, знал античных авторов (переводил их с французского еще в детстве), но был слишком сложной и своеобразной натурой, чтобы положить в основу АК лишь одну абстрактную идею. АК имеет — даже на первый взгляд — тщательно разработанную структуру, значит, она не обходимо должна быть связана со структурой мировоззрения М. С. Воронцова. Понимание структуры АК должно вывести нас на мировоззренческие особенности личности, характерные для определенного социального слоя того времени. При этом я хочу сойти со стандартного «эстетического» пути объяснения куль туры эпохи через господствующие эстетические стили, которые сами требуют понимания того, почему оказывается массовым тот или иной «изм». Перед нами модель мироздания, «челове ческая культура, представленная палатами, мир жизни — дере вом и земля — скалой» [75, с. 223], отражение особенностей представлений о мире («вторичное отражение»).

Итак, чтобы действовать строго, я должен доказать теорему возможности, то есть адекватность выражения метафизической структурой АК мировоззренческой структуры принадлежавшей к высшему российскому дворянству первой половины XIX в. лич ности, спланировавшей и сотворившей руками многих мастеров АК. Но такое доказательство обязательно потребует обращения к определенной методологии, которая позволила бы раскрыть и сопоставить обе эти структуры.

Поскольку речь идет о сословии и времени, которые прекрас но представлены в классической русской литературе, я могу по искать именно в ней «подсказку». И действительно, сразу найду то, что нужно, в седьмой главе «Евгения Онегина». Там Татьяна решает именно нашу задачу: пытается (и с успехом!) понять «структуру», «смысл» души Онегина, изучая оставленную им усадьбу. Назову это методом ТДЛ и рассмотрю, комментируя [61, т. 5, с. 126–130].

XV … В свои мечты погружена, Татьяна долго шла одна.

1. Т. долго думает об О., настроена на него. Она хорошо знает его круг, разговоры, сплетни, образ, в котором он являлся свету, некоторые важные события его жизни.

Шла, шла. И вдруг перед собою С холма господский видит дом, Селенье, рощу под холмом И сад над светлою рекою.

2. Надо осмотреть место, усадьбу, где О. жил. Сначала общий вид и план.

Его здесь нет. Меня не знают 3. О. уже нет здесь, есть лишь следы, «остатки», структуриро ванные его сознанием бытовые реалии.

4. Т. — сторонний, но очень заинтересованный наблюдатель, любящий, внимательный к душе О.

«Взгляну на дом, на этот сад».

И вот с холма Татьяна сходит, Едва дыша;

кругом обводит Недоуменья полный взор...

И входит на пустынный двор...

5. Теперь Т. рассматривает вблизи дом и — обязательно! — двор и сад. С удивлением, как бы совершенно не понимая.

XVII И Таня входит в дом пустой, Где жил недавно наш герой.

Она глядит: забытый в зале Кий на бильярде отдыхал, На смятом канапе лежал Манежный хлыстик. Таня дале;

Старушка ей: «А вот камин;

Здесь барин сиживал один».

XIX Татьяна взором умиленным Вокруг себя на все глядит, И все ей кажется бесценным, Все душу темную живит Полумучительной отрадой 6. Т. подробно осматривает дом изнутри, со всеми «следами»

и особенностями. Главное для нее — «дух», а не «просто факты».

Важно все, все детали: мебель, портреты, фигурки, даже вид из окна. Но «дух» улавливается под впечатлением целостности, единства всех подробностей. Ибо душа жившего здесь О. прояв ляется именно в организующем принципе, соединяющем в об щем-то стандартные детали.

Вернусь теперь чуть назад к пропущенной части XVIII-ой строфы.

И старый барин здесь живал;

Со мной, бывало, в воскресенье, Здесь под окном, надев очки, Играть изволил в дурачки 7. Неплохо посмотреть и традиции, фон предшественников, на который накладываются «следы» О.

XXI … Через день Уж утром рано вновь явилась Она в оставленную сень, И в молчаливом кабинете, Забыв на время все на свете, Осталась наконец одна, И долго плакала она.

Потом за книги принялася.

Сперва ей было не до них, Но показался выбор их Ей странен. Чтенью предалася Татьяна жадною душой;

И ей открылся мир иной.

8. Теперь: что О. читал, шире — чем увлекался, в какой образ ной среде жил.

XXIII Хранили многие страницы Отметку резкую ногтей;

Глаза внимательной девицы Устремлены на них живей.

Татьяна видит с трепетаньем, Какою мыслью, замечаньем Бывал Онегин поражен, С чем молча соглашался он.

На их полях она встречает Черты его карандаша.

Везде Онегина душа Себя невольно выражает То кратким словом, то крестом, То вопросительным крючком.

9. Т. фиксирует, как душа О. выражает себя невольно, реаги руя на «поток культуры» (выделено мною. — М. М.).

XXIV И начинает понемногу Моя Татьяна понимать Теперь яснее — слава Богу Того, по ком она вздыхать Осуждена судьбою властной:

Чудак печальный и опасный, Созданье ада иль небес, Сей ангел, сей надменный бес, Что ж он? Ужели подражанье, Ничтожный призрак, иль еще Москвич в Гарольдовом плаще, Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

XXV Ужель загадку разрешила?

Ужели слово найдено?

10. О. познается теперь в своей противоречивости. Ищется близкое «слово», выражающее кратко основные характеристики структуры его души.

11. И последнее. Следует заметить, что найденная Т. разгадка иронична, неокончательна и может быть сформулирована толь ко в форме вопроса, а не ответа.

Итак, налицо основные принципы метода ТДЛ (1—11).

Однако, вдохновившись Александром Сергеевичем, следует подойти к делу более серьезно.

Сознание человека для философа есть штука «закрытая», оно не является объектом [43], поэтому невозможно построить его теорию. Чтобы зафиксировать невещественное, необъективное сознание, нужно отразить его в чем-то объектном;

вернее, оно само только и делает, что постоянно в чем-то и в ком-то отража ется, изменяясь;

оно само есть построение и перестроение связей в объективном мире. Занимаясь своими исследованиями, я не «вскрываю механизмы» сознания, но сужу о его представлениях по его продуктам, то есть отражениям, «отпечаткам». «Человек не может передать другому человеку идеальное как таковое, как чистую форму деятельности … Идеальное как форма субъек тивной деятельности усваивается лишь посредством активной же деятельности с предметом и продуктом этой деятельности, т.е. через форму ее продукта, через объективную форму вещи»

[29, с. 226]. Формой выражения идеального является язык, при чем понимаемый в самом широком смысле слова, в котором языком будет всякая связная система «отпечатков». Можно даже сказать в интересующем нас аспекте, что сознание является нам как «создатель отпечатков», то есть некий механизм структури рования и переструктурирования материи, установления новых типов связей объектов. Тогда сознание оказывается «бессуб стратным» в том смысле, что носителем его является человек в самом общем понимании.

Различные «отпечатки» фиксируют в различной степени те или иные особенности сознания. Чтобы не заниматься дальше решени ем сверхглобальных проблем, я выделю из «отпечатков» те, что фиксируют мировоззренческие представления. Назову совокуп ность этих представлений мировоззренческой структурой. Таким образом, я могу констатировать некое соответствие, подразумевае мое в слове «отпечатки», между структурой мировоззрения чело века и структурными связями, привнесенными человеком в мир в результате его деятельности. Тогда изучение мировоззрения дает возможность интерпретировать «отпечатки», и наоборот.

Данная постановка вопроса должна учитывать сложность и неоднозначность связи между представлениями и «отпечатка ми» и покоиться на некоторых аксиомах.

Аксиома 1. Для данного состояния данного общества из всех многообразных проявлений и особенностей сознания можно выделить его мировоззренческую структуру.

Аксиома 2. В данном обществе в данном его состоянии (в момент времени) всегда существуют один или несколько ти пов мировоззренческих структур, характерных для сознания большинства членов этого общества и отражающихся в их тво рениях.

При изучении различных конкретных творений определен ного времени можно выявить наиболее распространенные ва рианты мировоззренческих структур. Все «отпечатки» условно делятся на «лингвистические» и «нелингвистические» («ква зилингвистические»). Вторые отмечают витающие в континуу ме сознания смыслообразы, существующие и действующие в «непроговоренном» виде. Первые же представляют собой тек сты, дающие нам систему мировоззренческих категорий, а так же мифы — «картины мира». Тексты, написанные с целью вы полнить указанную задачу, называются собственно философ скими, или имеющими философское содержание. Системы ка тегориальных координат, держащих на себе мировоззренче ские структуры, состоят из категорий, фиксирующих трактовки и соотношения Абсолюта, мира, человека. Главные особенно сти мировоззренческой структуры отражаются в трактовке Аб солюта и отношения к нему человека. Это два конца струны, звучащей мировоззренческим мифом. Вне всякого сомнения, здесь мы попадаем и в религиозную область, но речь идет все таки о другом Абсолюте — о философском, «квазирелигиоз ном» [43, с. 17].

В культуре европейского типа «отпечатки» очень часто лично стны. «Идеальное есть только там, где есть человеческая личность, индивидуальность», поскольку оно для индивида «является фор мой его собственной активной деятельности» [29, с. 227]. Вся про блема заключается в том, что заранее связь личности и общества, индивидуального сознания и того, что можно назвать сознанием общественным, а также «жизни людей» и «мира идей» неизвест на. Общие соображения дают весьма мало, ибо способ соединения взаимовлияющих личностей в социокультурное целое историче ски и индивидуально изменчив. Его всегда надо увидеть конкрет но для каждого случая, для каждой личности.

Индивидуальное сознание продуцирует изменчивый личност ный миф [38], но основные структуры типичных личностных ми фов в данном обществе меняются весьма медленно. Как уже ука зывалось, существуют их типологии. Мировоззренческая структу ра изменчивого личностного мифа «отпечатывается» буквально на всем, поскольку структурирует всю деятельность личности, но какие-то «отпечатки» позволяют увидеть ее наиболее ясно — те, которые фиксируют отношение личности к своему Абсолюту. Для адекватного определения этого отношения, для понимания его языка надо знать и учитывать контекст эпохи, то есть, в данном случае, существовавшие в то время варианты этого отношения, которые легче всего определить по работам философов, ибо они специально и занимались проговариванием своих мифологиче ских структур. Еще один богатейший источник данных — искусст во, особенно литература, поскольку там выявляются сами лично стные мифы (тождество субъекта и объекта в объекте, по А. Ф. Ло севу), которые после этого уже легче анализировать.

Мой подход, кажется, позволяет обозначить путь к решению в каждом конкретном случае рассмотренной многими, в том числе и герменевтиками (см., например, [15]), проблемы плю рализма и сопоставимости традиций. Чтобы понять мыслителя прошлого (вообще — «другого»), необходимо «включиться» в его традицию, не потеряв своей. Значит, надо найти способ сравнения традиций, адекватного перевода языков. Умершее сознание оставило лишь «отпечатки», о сознании «другого»

мы судим по его внешним проявлениям. Конечно, в принципе «расшифровка отпечатков» возможна потому, что у всех людей существует единая человеческая взаимосвязь. Но более кон кретные вопросы требуют «привязки к объективности»: как они «на самом деле» мыслили? То есть речь идет о системе ми ровоззренческих категориальных координат. Про «на самом деле» можно было бы говорить, если бы существовала как в механике Ньютона — абсолютная система координат (единый гносеологический Абсолют). Однако такой системы нет, но есть исторически изменчивые личностные системы, только их мы и можем сопоставлять.

Г. Башляр [84, с. 61] говорил о двух историях: «истории оттуда»

и «истории отсюда». «Оттуда» все равно немного «отсюда», ибо невозможно — да и не нужно — вживаться «туда» полностью. В моих терминах: «история отсюда» и «история оттуда» будут отли чаться «системой отсчета», то есть привязкой к Абсолютам. «Ис тория отсюда» — рассмотрение мыслителя того времени («друго го») в «здешнем» Абсолюте, тогда в общем случае пропадает его структурированность, односвязность, он распадается на набор «удачных» и «неудачных», «верных» и «неверных» следов-отпе чатков-идей (для «верных» обычно используют термин «предвос хищение»);

«история оттуда» — рассмотрение мыслителя в его системе координат, в его Абсолюте, с единым стержнем его миро воззрения, смыслом его поисков. Башляр говорил в этом случае о «палеонтологии исчезнувшего духа».

В рамках «палеонтологии духа» возникает возможность ре шать две взаимосвязанные задачи: во-первых, реставрировать (с той или иной степенью достоверности) мировоззрение конкрет ной личности;

во-вторых, расшифровать, понять смысл творений данной личности. Для реставрации мировоззрения личности необходимо проследить за двумя потоками:

1. Тексты и другие «отпечатки» личности в ее деятельности.

2. Социокультурный фон личности и ее «отпечатков».

Главные трудности, в преодолении которых можно рассчиты вать лишь на удачу и интуицию исследователя, — в грамотном «препарировании» фона (в основном с точки зрения мировоз зренческих координат) и (при отсутствии явных мировоззренче ских высказываний) в использовании смыслообразов, «витав ших» в культурном пространстве того времени, даже если «под следственный» не осознавал их применения;

ведь смыслообразы потому и «витали», что люди пытались выразить в них свой взгляд на мир. Развиваемая методология позволяет выявить мировоззренческую, философскую структуру — основу образного языка личностной духовности. То есть мы рассматриваем лич ность и ее творение (самовыражение) в ее собственной (связан ной с ней) «системе отсчета».

Итак, палеонтология духа соединяет две сущности: артефакт, культурный феномен, творение, «прочитанное» в основных сво их семантико-структурных принципах, и мировоззренческий структурный миф его творца. При этом выясняется, от чего этот миф зависит, в каких условиях формируется и существует. Осно вополагающие принципы мифа чаще всего фиксируются в куль туре с помощью идеи Бога: понимание Бога, отношение Бога и мира, Бога и человека — вот неподвижные точки, реперы, инва рианты самоотражения. Однако многое зависит от степени ми ровоззренческой «заряженности», «загруженности» творений, «отпечатков», которая может подразделяться примерно на сле дующие уровни и оттенки:

1. Философский текст.

2. Художественно-мировоззренческий текст.

3. Научно-мировоззренческий текст.

4. Теоретический, спекулятивный текст (в естествознании, теологии, астрологии и т. д.).

В этих «отпечатках» мировоззрение выражено явно или дос таточно легко определяется.

5. Культурные комплексы, созданные в определенном стиле, одним автором или «сразу» (то есть связанные с определенным временем и местом — храмы, города, романы, парки, здания, усадьбы и т. д.).

6. Более «бедные» художественные произведения и другие творения.

7. Творения «вспомогательные», «отдельные», содержащие информацию о человеческих отношениях лишь в незначитель ной степени.

Последние три «оттенка» гораздо больше нуждаются в зна нии «фона», неявных образов, культурных традиций, без учета которых вообще невозможны мало-мальски релевантные миро воззренческие гипотезы.

Если же известны мировоззренческие контуры личности, то с их помощью можно расшифровать «мировую структуру» ее творения, поскольку последнее и есть материально-духовное самовыражение личности, в том числе и мировоззренческой ее части. Для этого необходимо определить примерный набор мировоззренческих параметров. Он во многом зависит от типа, жанра творения. В наборе может быть сделан акцент на онто логических, гносеологических или иных параметрах. По нему следует проследить ту традицию, в которой мыслила личность, а также конкурировавшие тогда традиции (с кем явно или не явно полемизировала). Вскрывая подобное «антропогенное структурирование», можно понять культурное творчество как создание единой мелодической структуры, обогащенной лич ностными колористическими модуляциями. Узнав, как лич ность интерпретирует в основных чертах сама для себя свои смыслообразы, можно также понять, что она хочет сказать нам постановкой их в контексте в определенные соотношения. По скольку речь идет о реальном воплощении мировоззренческой структуры, то имеет смысл отыскать (или придумать) для нее промежуточный структурный образ, соответствующий данному типу духовной культуры, времени и самым существенным ин дивидуальным особенностям рассматриваемого казуса.

ДВОРЯНСТВО Il faut que j'arrange ma maison.

Предсмертные слова А. С. Пушкина.

лавное, что определяло социальный статус М. С. Ворон Г цова, это его принадлежность к высшему российскому дворянству. Социальный статус, разумеется, связан с ми ровоззрением личности, поэтому для выяснения послед него мне пришлось бы сделать краткий обзор истории роли дворянства в российском обществе в XVIII — начале XIX в.

и, соответственно, эволюции дворянского мироощущения. Од нако за недостатком места отсылаю вас к лучшему, что сделано в этой области русской исторической наукой, к изложению темы Василием Осиповичем Ключевским [31, с. 117–281].

Треугольник «власть — дворянство — народ» очерчивает поле социальных напряжений в России. Николай I так сформу лировал принципы своей политики: «Я никогда не препятст вую натуральному ходу вещей и конечно смело могу сказать, что мы осмотрительно идем вперед без всяких крупных пере мен или сильных переворотов. Этим Россия может похвалиться перед другими державами. Но опять повторяю, что во всех пе ременах, кроме их постепенности, надобно иметь в виду одну главную идею …» «Я стараюсь, чтобы все истекало отсюда (здесь он показал на свою грудь) …» [4, кн. 38, с. 407, 387].

Дворяне стремились ставить правительство и ограничивать его власть посредством аристократических сената и конституции.

«Высшие сословия … представляли в численном отношении маленькие неровности, чуть заметные нарывы на народном теле;

между тем только эти неровности маленькие и пользова лись полнотою гражданских прав …» Сложный правительст венный механизм и бюрократические учреждения «правили ничтожной кучкой народа, может быть миллионом с неболь шим душ;

вся остальная масса ведалась своими особыми вла стями» (землевладельцами, чиновниками земской полиции).

Везде господствовал крепостной принцип. Дворяне в большин стве своем стремились к уничтожению крепостного права, по скольку были заинтересованы не в крестьянах, а в земле. Суще ствовавший порядок обладания крестьянами для дворянства являлся способом прикрепления его к царской службе, к вы полнению полицейской функции. Но убежденных сторонников освобождения были единицы: «государственные люди, при вычные к размышлению и думавшие о положении дворянства, к которому принадлежали сами, как граф Киселев, князь Во ронцов» [31, с. 250, 435].

Все время сохранялась тенденция эмансипации элиты от по литического центра. Идеология и психология «аристократиче ского автономизма», тип «большого барина» — все это вызывало серьезную нелюбовь самодержавия и поиски им «противоядия»

служилых людей, целиком зависящих от должности и жалова ния. «Большой барин» вновь приобрел значение и вес в начале александровского царствования. «Великолепным образчиком этой породы был знаменитый граф М. С. Воронцов … царская служба не помешала ему, как говорили раньше, «под рукой»

достичь всего … Удача была обязана сознанию безнадежности борьбы с самодержавием. Воронцов предпочитал ему служить. И все-таки это не делает из него обычный тип царского бюрократа парвеню. Воронцов сохранил большой аристократический стиль». Можно вспомнить достаточно много известных лиц на чала XIX века, единый стиль которых имеет давнюю традицию, восходя к «князю Щербатову, аристократическому инакомыслу екатерининской эпохи» [54, с. 63]. Фактически речь идет уже о личностных особенностях дворянства, о дворянском типе (типах) личности. Личностную эволюцию дворянства в XVIII–XIX веках в связи с социальными процессами прослеживает опять же В. О.

Ключевский.

По Ключевскому, российский дворянин с петровских времен прошел следующие этапы развития (см. также [19, с. 12–14]):

• петровский артиллерист и навигатор (военно-техническая выучка);

• елизаветинский петиметр (светская муштровка);

(на этих двух этапах приобретен некоторый навык к учению, порыв к образованию);

• екатерининский homme de lettres — вольнодумец, масон, вольтерьянец (требование некоторой литературной полировки).

Следующее поколение сильно отличалось от отцов-воль терьянцев обилием чувства, перевесом его над мыслью. «Мо лодым генералам» 1812 года и «друзьям 14 декабря» выпало то «возбуждение», которое сообщилось обществу в результате войны. Поколение это воспитывалось французским эмигран том «третьего привоза» — католиком-консерватором, что дало ему — взамен игры в либеральные идеи — фальшивое или ис креннее религиозное чувство и смутную потребность жить сво им умом. Однако такое воспитание также давало мало знаком ства с действительностью. Пережив войну, лишения, сделав многие наблюдения в Европе, люди этого поколения стреми лись быть полезными, тем более что действительность пред ставлялась им мрачнейшей. Если отцы не знали и игнорирова ли ее, то дети продолжали не знать действительность, но пере стали ее игнорировать. «Отцы были русскими, которым страст но хотелось стать французами;

сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими». Отсюда и декабристское движение было, по Ключевскому, несчастным выражением «накипевших чувств» дворянской образованной молодежи. Политические и нравственные идеи все время рас ходились с жизнью и ее отношениями.

Включая царствования Александра и Николая в единую по своей глубинной направленности эпоху, Ключевский образно и просто показывает разницу настроений начала правления Александра и послевоенной истории, различая мировоззренче ские структуры двух императоров. Для «раннего» Александра:

высота птичьего полета, общие очертания, архитектурный план действительности, мелкие детали — колеса, смазки, отбросы — незаметны;

поэтому можно пытаться сразу переделать машину общества, надо только заказать план искусному механику (по литику) (ср. [73, с. 171–172]). Для Николая: взгляд снизу, из казарменного воспитания, сквозь движение и суетливую работу мелких колес государственного механизма, из конкретности;

уподобление общества армии, где закон — устав, дисциплина — опора прочного порядка, где порядок — строй, хождение в ногу, где солдат силен только как элемент единого строя, где введе ние нового это передача предания, постепенное введение на выка, привычки (а не опора на творческий разум). Главный принцип подобия в мировоззрении Николая (общество = ар мия) сказался и на его личности. В семейном кругу это был прямой, веселый, остроумный, эстетически развитой человек, добрый хозяин. Но в официальной обстановке он держался именно как твердый, суровый, властный начальник. Сначала это была расчетливая поза, правительственный прием, но вскоре стало привычкой, невольной манерой. Он стал обра щаться с подданными командой и окриком. Всякое отклонение от привычной нормы рассматривалось им как нарушение воин ской дисциплины.

Говоря об общей дворянской социальной позиции, следует в связи, конечно, и с жизнью моего графа — обратить особое вни мание на армию. Это весьма важный для страны и дворянства общественный институт. В судьбе армии очень хорошо видно одно из главных противоречий российского государства конца XVIII начала XIX в., да и более широкого интервала времени.


Всякая устойчивая социальная структура стремится стать более самостоятельной, автономной, то есть сословием. Так и армия в начале XIX в. несла черты корпоративности. Рекрут, переходя в солдаты, и юридически, и фактически переходил в другое со стояние. Правительство стремилось сделать службу солдат на следственной. Имела армия и своеобразные социально психологические особенности. Она была одним из каналов вер тикальной социальной мобильности, здесь чаще всего удовле творялись чаяния людей по переходу в более высокие сословия, причем этот переход в большей степени, чем где-либо, зависел от личных заслуг. Индивидуальный и корпоративный интересы взаимодействовали так, что по традиции люди состязались меж ду собой в преданности службе престолу и Отечеству, а наградой им был более высокий социальный уровень. Существовала целая система мероприятий, наград и поощрений, которая весьма сильно сказывалась на выработке особого мировоззрения. И для дворянства военная служба была чем-то вроде обязательной ступени образования. Это было одно из наиболее достойных за нятий для благородного сословия, к тому же военная служба поднимала человека по лестнице рангов в полтора-два раза бы стрее, чем гражданская. Далее, военные были желательны и по выходе в отставку, на гражданской службе, поскольку обладали ценными «бюрократическими» качествами исполнительностью, решительностью, умением взять на себя однозначное решение.

В отличие от современной армии, текучесть кадров в войсках того времени была обратной: солдаты служили очень часто поч ти всю жизнь в одной части, а офицеры — лишь по несколько лет. Поэтому для солдата большое значение имел «добрый ко мандир», «отец солдатам». Они были склонны всю ответствен ность за хорошее и плохое приписывать одному конкретному лицу — их командиру.

И еще немаловажная деталь для оценки роли армии в обще стве: «Армия и флот были главными институтами Российской империи — около половины государственных средств расходова лось по линии Военного и Морского министерств» [34, с. 46].

После войны 1812–14 гг. усилилась марсомания, жесточайшая служебная субординация и дисциплина, вплоть до палочной. Это было вызвано, во-первых, общим усилением бюрократических тенденций в управлении страной. Во-вторых, в армии еще с ека терининских времен накопилось много злоупотреблений. И в-третьих, «власти предержащие не могли не видеть опасности создания в России военной корпорации, которая способна была в дальнейшем выступить в качестве противовеса центральной вла сти» [34, с. 57]. После возвращения русского оккупационного корпуса из Франции в 1819 г. и волнений Семеновского полка в 1820 г. многие офицеры и генералы, прославившиеся в войне, верой и правдой служившие Отечеству и занимавшие многие значительные посты, почувствовали себя лишними. Это особен но относилось к людям, хорошо известным своим независимым поведением. 1820–1823 гг. стали переломными для многих лич ных судеб. А. Н. Сеславин уволен и отдан под тайный надзор полиции, Д. В. Давыдов — в отставке, смещен с поста начальника Генерального штаба князь П. М. Волконский, А. А. Закревский отправлен в почетную ссылку и стал генерал-губернатором Фин ляндии, П. Д. Киселев уехал в долгий заграничный отпуск, думал об отставке А. П. Ермолов, в отставку же неожиданно ушел П. Я. Чаадаев. Похожая судьба ожидала и М. С. Воронцова. В это время начался постепенный распад союза между властью и про свещенными людьми (то есть определенной частью дворянства), продолжившийся при Николае, «власть утратила безусловную поддержку идейной части дворянства, желавшей служить отече ству. В русском дворянском обществе появились лишние люди, занимавшие не только нижние, но и верхние ступени табели о рангах. Служба царю была отчуждена от службы отечеству, что породило сильный духовный кризис ряда высших генералов, привыкших к их нераздельному единству» [82]. И здесь пути многих разошлись… (Однако, это одна из гипотез. Весьма вероятно, что генерал губернаторство в Финляндии — отнюдь не «почетная ссылка».

Вероятно также, что мой граф добивался своего назначения в Новороссию. Все это требует дальнейшего исследования.) Итак, я могу констатировать, что русское дворянство к началу XIX в. накопило весьма большой социальный и культурный опыт. В течение всего XVIII в. оно складывалось как служилое и управляющее сословие общества. По ходу дела происходило и становление определенного типа, вернее, типов дворянской личности. Дворянская культура достигла своей зрелости в Рос сии именно в конце XVIII — начале XIX веков и имела тогда весьма богатый личностный спектр. Одновременно «переход на личности», то есть порождение культурой людей ярких, высокой степени индивидуальности, «ренессансного» типа — это верный признак вершины, «начала конца» данного социокультурного движения. Меня из всего спектра будет интересовать тип дворя нина-деятеля, служащего Отечеству, выполняющего свой Долг — ведь именно таким был мой граф.

И еще я отметил бы несколько моментов, важных для дворян ской личности. Во-первых, это аристократический пафос сво боды. «Аристократическая свобода», точнее, свобода аристокра тической личности — единственная по существу форма личност ной свободы, которая была возможна в течение долгого времени на Руси. Поэтому аристократизм для нас так привлекателен и так часто путается с интеллигентностью. Во-вторых, это эстетизм как один из основных принципов личности. В-третьих, это «отече ская любовь к Отечеству» (П. А. Вяземский), которая, кроме любви сыновней, заключала еще в себе попечительство, заботу о благосостоянии родной страны. Следствием этого отношения и было отношение дворянства к государству и власти как одной из своих имманентных функций. Дворянство и создано Богом, что бы управлять обществом, отечески направлять его и защищать от врагов. «Отеческая любовь к Отечеству» не была чувством подвластности, «принадлежности хозяину» (скажем, просто преданности государю), скорее наоборот, это было чувство ответ ственности хозяина, строгого отца, отвечающего за свою страну и народ лишь перед Богом, служащего государю, но готового, как это не раз бывало, и «подправить» монарха, а то и вовсе его сме нить, если тот плохо выполняет свой долг перед Отечеством.

«Лучшие представители» дворянства были не только управ ленцами, они были организаторами. И организовывали они не просто государство и его отдельные учреждения, но и общество, его культурную среду. А всякая организаторская деятельность требует определенного уровня осмысления, причем обязательно хотя чаще всего неявно — и на универсальном мировоззренче ском уровне. Отсюда метафизический интерес к масонству, ми ровой культурной символике. Существовали и вполне универ сальные формы выражения общемировоззренческих смыслов — это быт, образ жизни. Это, наконец, особняки, усадьбы.

Усадьба — неотторгаемая собственность дворянства. «Куда бы ни забросила судьба Гриневых, Лаврецких, Нехлюдовых, Леви ных, они не перестанут чувствовать эту связь. Родовая усадьба — это центр, около которого вращается их жизнь: здесь она нача лась, здесь источник ее существования, здесь место ее отдыха и успокоения» (В. Переверзев. Цит. по [25]). Это центр свободы и душевного покоя дворянина, здесь он полновластный хозяин, здесь его государство, центр его вселенной. Здесь и удобный дом, и парк, и река, и небо, и пейзаж — все его и для него. Через все это он укоренен в настоящем и прошлом его земли и семьи. По местье было рассчитано на полноценную жизнь хозяина, кото рый проводил в нем по крайней мере полгода (от Пасхи до По крова). И каждое новое поколение стремилось устроить жизнь по-своему, приблизить ее к своему идеалу. Поэтому усадьбы так часто были выражением представлений о должном устройстве мира и общества, о «Рае на земле». Поэтому усадьбы сегодня — это тексты, по которым мы можем прочесть и восстановить ми ровоззренческие представления наших предков.

Ну что ж, у вас прелестная усадьба: почему бы вам прочно там не обосноваться до конца ваших дней? Это счастливая необходимость, и от вас одной зависит извлечь из нее всю ту пользу, какую могли бы вам доставить самые поучительные указания философии. Сделайте свой приют как можно более привлекательным, займитесь его красивым убранством, по чему бы даже не вложить в это некоторую изысканность и нарядность? Ведь это вовсе не особый вид чувственности, за боты ваши будут иметь целью не вульгарные удовольствия, а возможность всецело сосредоточиться в своей внутренней жизни. Очень прошу вас не пренебрегать этими внешними ме лочами. Мы живем в стране, столь бедной проявлениями иде ального, что если мы не окружим себя в домашней жизни не которой долей поэзии и хорошего вкуса, то легко можем ут ратить всякую утонченность чувства, всякое понятие об изящном … Одна из главных причин, замедляющих у нас про гресс, состоит в отсутствии всякого отражения искусства в нашей домашней жизни [78, с. 35-37].

ВОРОНЦОВЫ Почему «век Николая» был «веком Пушкина, Лермонтова и Гоголя», а не веком Ермолова, Воронцова и как их еще. Даже не знаем. Мы так избалованы книгами, что даже не помним полководцев… Но ведь это же односторонность и вранье.

Нужна вовсе не «великая литера тура», а великая, прекрасная и полезная жизнь.

В. В. Розанов од Воронцовых — один из древнейших в русском дво Р рянстве. Согласно «Общему гербовнику дворянских родов Всероссийской Империи», части 1, № 28, он про исходит от Симона Африкановича, воеводы, прибывше го из Германии в Киев в XI веке. Бояре Воронцовы иг рали заметную роль при Московском великокняжеском дворе.

Однако настоящую известность эта фамилия получила с года, когда в дворцовом гвардейском перевороте, возведшем на престол Елизавету Петровну, весьма активную роль сыграл будущий канцлер и умнейший государственный деятель М. Л.


Воронцов. Брат его Р. Л. Воронцов также занимал ряд государ ственных должностей, был, в частности, Владимирским наме стником и прославился своим богатством. Вслед за братом он был возведен в графское достоинство. Из пятерых законных детей Романа Ларионовича в русской истории в той или иной степени прославились почти все. Елизавета стала фавориткой Петра III, Екатерина, в замужестве княгиня Дашкова, была од ной из самых известных личностей екатерининской эпохи, ру ководила Академией наук. Александр был необходим и Екате рине II, и молодому Александру I, который назначил шестиде сятилетнего государственного мужа канцлером. Александр Ро манович не имел ни жены, ни детей, так и не разделил своего имущества с братом Семеном, считал сына его и своим сыном и отдал последнему как свою любовь и внимание, так и все на следство. Самый младший, Семен Романович, более двадцати лет (1785–1806) был полномочным министром (послом) России в Лондоне, где и прославился как весьма умный, дальновидный и благородный дипломат. В 1781 г. он, уже будучи генерал майором и героем румянцевских походов, женился на Екатери не Алексеевне Сенявиной, представительнице славного рода, многие члены которого принесли славу российскому флоту.

Родив Семену Романовичу двоих детей — сына и дочь — Екате рина Алексеевна скончалась в Венеции в 1784 г.

Чрезвычайно богатая событиями и делами жизнь Михаила Семеновича Воронцова началась 19 (30) мая 1782 г. в Санкт Петербурге, в доме на Малой Морской. Екатерина II прислала на его рождение драгоценную табакерку. Младенцем он увезен в Венецию, а затем в Англию, которую отец выбрал как место ис полнения дипломатической должности — и не в последнюю оче редь как страну, где его дети могли получить наилучшее в то время образование. И действительно, Семен Романович весьма строго подходил к подбору гувернеров и учителей, различных для сына и дочери. Домашнее образование мальчика было весь ма широким — от гуманитарных предметов, языков, естествен ных наук, математики, архитектуры до верховой езды, владения оружием и посещения английских заводов, светских собраний, парламента и русских военных кораблей. Еще в ранней юности проявилось страстное желание молодого человека стать воен ным. Он внимательно следил за успехами армии Суворова. Отец воспитывал сына в весьма патриотическом духе. Считая, что ре волюция, начавшаяся во Франции, непременно произойдет и в России, русский посол учил сына и ремеслу — чтобы тот смог занять достойное положение и в послереволюционной стране.

Разумеется, сын приучался и к дипломатическим делам, помогал отцу как секретарь.

Надо заметить, что жизнь посла была тогда весьма небогатой, особенно в те месяцы правления Павла, когда Семен Романович был уволен, а имения его отобраны. В это время семья даже вы нуждена была частично жить в долг при помощи друзей из сре ды английских банкиров. При воцарении Александра посол был восстановлен в должности и правах, а сын его отправился по ис полнении 18 лет в 1801 г. в Россию с единственным чемоданом и даже без слуги.

Поскольку еще при рождении Михаил Семенович был запи сан бомбардир-капралом в лейб-гвардии Преображенский полк, а в 16 лет стал действительным камергером двора, то по прибы тии в Россию он мог занять сразу весьма высокие посты в гвар дии и при дворе. Однако он попросился всего лишь поручиком в гвардию, а через год службы и парадов в столице соскучился и с помощью дяди Александра Романовича отправился на Кавказ в действующую армию. С этих пор граф почти непрерывно воевал около двадцати лет. До 1805 г. это была война на Кавказе, где он стал майором и получил три боевых ордена, а в январе 1804 г.

едва не погиб. В 1805–1807 гг. воюет в Померании, получает полковника. 1809–1812: в войне с Турцией на Дунае в войсках Багратиона, еще два ордена, золотая шпага с бриллиантами за Рущук и чин генерал-майора (1810).

Так, в войсках Багратиона, граф и вступил в войну 1812 года. В Бородинскую битву его сводная гренадерская дивизия защищала знаменитый Шевардинский редут, укрепления у деревни Семе новской. К концу дня 26 августа от дивизии осталось 300 солдат и 3 офицера. Сам командир был ранен пулею в ногу и отправлен в тыл, в свой московский дом.

В это время шла эвакуация ценностей из дома. Грузились подводы. Хозяин велел прекратить погрузку, снять все имущест во, а затем положить на подводы раненых. Около 50 генералов и офицеров были доставлены в имение Андреевское Владимир ской губернии. Там они лечились за счет хозяина. Полученная в наследство от княгини Дашковой вместе с еще одним домом (в нем размещается сегодня Московская консерватория) библиоте ка в несколько тысяч томов сгорела.

В декабре того же года граф, излечившись, вернулся на фронт. У него было много славных дел в Европе вплоть до взятия Парижа. В феврале 1813 г. пожалован в генерал-лейтенанты, получил орден за Лейпциг, орден за Краон, где противостоял самому Наполеону. В 1815 г. с двенадцатилетним опытом армей ской службы генерал-лейтенант граф Воронцов пишет «Некото рые правила для обхождения с нижними чинами в 12-й пехотной дивизии», главная мысль которых состоит в том, что и солдатом, и офицером должны руководить благородство и амбиция. Уни зительно командовать униженными, поэтому и наказания долж ны быть в четком соблюдении законности, а самоволие истреб лено. С августа этого же года граф назначен командиром отдель ного русского корпуса в союзной армии Веллингтона, стоявшей во Франции после войны до 1818 г.

Интересно послушать известного мемуариста того времени Ф. Ф. Вигеля, довольно долго служившего при графе [10, ч. I, с. 76;

ч. 5, с. 138—139]. «В новейшее время у Русского войска бы ло … два любимца: Воронцов и Ермолов … молодой еще тогда, храбрый Воронцов, богатый золотом и доблестями, кото рый всю тягость и опасности воинской жизни предпочел забавам и пышности двора, — нежный, попечительный отец для подчи ненных, товарищ, брат и друг соратствующим». В 1818 г. Вигель приезжает во Францию в расположение русского корпуса ( тысяч человек) и видит следующую картину. «Я вступал в рус ские владения. Далее показался деревянный столб, выкрашен ный белою и черною краской с красными полосками … Напи сано было по-русски расстояние от каждого городка, и я, считая версты, поехал как бы по Московской дороге … За такую на глость спасибо Воронцову … Находящиеся тут русские имели право жить постоем;

но у них было много денег, и они предпочи тали жить шире и показывать себя щедрыми … Вообще все сии наши воины, счастливее других три года сряду наслаждав шиеся плодами победы и, следуя примеру своего начальника, были приветливо-горды с жителями и старались задабривать их ласками и деньгами … в одни сутки перенесен я был в Россию из центра Франции». Здесь было все родное: щи, каша, кулебяка, блины, квас, двойные рамы, печи с лежанкой, полковые песель ники и русская баня. Местное население произносило благодар ности и чеканило медали в честь оккупантов. Покидая Францию вместе с корпусом, граф оплачивает долги русских офицеров — это обходится ему в полтора миллиона.

В 1819 г. граф женится на богатой невесте, родственнице князя Потемкина Елизавете Ксаверьевне Браницкой, которую встретил в Париже.

В 1820–1823 гг. Воронцов не у дел. Однако мой герой не без дельничает. Он много ездит по Европе, покупает в Париже земли в Крыму, изучает материалы по усадьбам и паркам, пла нируя свое будущее «гнездо», выбирает для него место. Зани мается он и «общественной работой»: в 1820 г. М. С. Воронцов и А. С. Меншиков подают царю проект общества, во главе кото рого они готовы встать, по полному освобождению крестьян, предлагая дать волю крестьянам, принадлежащим каждому из них, и умоляя Его Величество позволить им предложить дру гим последовать их примеру. К ним присоединяются братья Тургеневы и несколько высокопоставленных лиц. Государь, однако, не соглашается на устройство общества. Воронцов и Меншиков основывают также вместе с С. Потоцким и А. А. Лобановым-Ростовским «Общество первых в России учре дителей дилижансов», заключившее с почтовым департамен том контракты и получившее привилегии на перевозку пасса жиров с 1820 г. между Петербургом и Москвой, а затем до Вы борга, Иматры, Киева, Ковно и т.д.

Наконец, осуществляется давняя идея, обсуждавшаяся гра фом в переписке с Ланжероном еще в 1811 г. М. С. Воронцов на значается генерал-губернатором Новороссии и полномочным наместником Бессарабии. В Новороссию входили тогда Южная Украина, все северное Причерноморье и Крым. Эти земли лишь в самом конце XVIII века вошли в состав Российской империи, многие из них были фактически пустынны. После некоторого колебания граф выбрал местом своей официальной резиденции Одессу, а место отдохновения — Крым.

Теперь вместе с наместником мы попадаем в поток повсе дневных дел, бесконечных поездок по краю и раз в год-два через всю Европу в Англию, к сестре и отцу. В середине 1823 г. граф на сделанном в собственном имении пароходе с привезенной из Петербурга паровой машиной выходит в Днепр, привлекая не виданным зрелищем зевак. Затем он на гребной шлюпке являет ся в Екатеринослав и принимает дела как генерал-губернатор.

Одна из первых глобальных проблем, которая его ожидала — шестилетнее нашествие саранчи. В советской исторической и литературоведческой литературе об этом известно главным об разом по столкновению Воронцова с Пушкиным (я позволю себе вообще опустить этот эпизод — поэт жил в Одессе меньше го да, — поскольку он затрагивает жизнь Пушкина и требует специ ального рассмотрения, имея огромную литературу). С 1824 г.

граф начинает строительство собственных домов в Одессе и Алупке. В 1825 — борьба с чумой в Измаиле. Именно в этом году начинается болезнь глаз, длившаяся более 20 лет. Тогда же ус танавливаются непосредственные контакты губернатора с крым скими татарами и муфтием. Современники отмечают в качестве характерной особенности Воронцова: он всегда поддерживал прекрасные отношения с местным населением, будь то в Крыму, Бессарабии или, позже, в Тифлисе.

В октябре в Крым приезжает Александр I и подхватывает ли хорадку, сведшую его в могилу. Воронцов присутствует у тела умершего императора и там же, в Таганроге, узнает о событиях 14 декабря. Он пишет с гордостью в своем дневнике, что в Одессе по этому делу не был арестован ни один человек. В 1826 г. граф назначается членом Государственного совета и в этом качестве принимает участие в первых заседаниях особого трибунала по делу декабристов. Затем он едет в Аккерман, где ведет перегово ры и заключает выгодную для России конвенцию с Турцией, а потом под Одессой катает удивленных турков на диковинке пароходе. В конце года Воронцов избирается почетным членом Императорской Академии наук.

Именно в эти годы Одесса расцветает как порто-франко и на чинается ее слава как «житницы всей Европы». Город отстраи вается, получая свою знаменитую лестницу, памятник Ришелье, дворцы, набережную, мостовые. Воронцов не только командует, он «пробивает» в инстанциях проекты и решения, привозит из Европы инженеров, врачей и даже лично набор английских хи рургических инструментов для городской больницы. Одесса ста новится многонациональным купеческим городом. Здесь есть светское общество при «дворе» Воронцовых, ими поддерживае мый театр, лицей, институт восточных языков (основан графом), научные общества сельскохозяйственное, истории и древностей (граф добился в столице решения и денег), публичная библиоте ка (во многом пополнявшаяся за счет книг графа). У самого гра фа в доме хранился богатейший архив, содержавший множество ценных рукописей и документов. Хозяин приглашал работать с ним специалистов по древностям и во время Крымской войны при обстреле города велел спасать его в первую очередь. Через библиотеку, купцов, промышленников, врачей, архитекторов по югу России распространяется европейская культура [2, с. 308].

Выходят две полуофициальные газеты на русском и француз ском языках и журнал «Новороссийский календарь».

Крым, который он сам выбрал, «который лелеет он как иг рушку, как любимое детище» [1, с. 449], Воронцов застает поч ти пустынным и проводит активную политику по его заселе нию. Он принимает в Алупке царей с семьями, успешно угова ривая их стать «крымскими помещиками», чем необычайно поднимает престиж этих мест, рекламирует Южный берег в высшем свете и в печати. Наместник раздает земли чиновни кам лишь с условием активного садоводства. При Воронцове расцветает знаменитое крымское виноделие, поскольку в его владениях Ай-Даниле, Гурзуфе, Массандре оно было поставле но на промышленную основу мирового уровня: выписаны из Европы известнейшие сорта винограда и специалисты, вы строены подвалы, винокуренные и дрожжевые заводы. Со всего света привозили в Крым и экзотические растения. Поскольку Южный берег имел стратегическое значение, да и Воронцову было выгодно соединить свои владения, строится дорога от Симферополя к морю, а затем вдоль берега к Севастополю. Ви но начинает поставляться по всей России и вывозится судами в Европу. Просвещенный граф интересуется историей и древно стями Таврии, поощряет археологические и культурологиче ские исследования. По его приказу снимаются планы древних укреплений Южного берега, реставрируется Бахчисарайский дворец и башни крепости Алустон (Алушты).

В 1828 г. на Черном море было основано пароходство, и пер вые пароходы были выписаны из Англии. В этом же году в Одес су приезжает Николай I. Он назначает Воронцова командующим при осаде Варны вместо контуженного Меншикова. Через пол тора месяца Варна сдалась. Граф был награжден алмазным ору жием. В 1829 г. он получил высшую награду империи — орден Св. Андрея Первозванного — за отличие в кампании и безоста новочное снабжение припасами армии. Вернувшись к мирной деятельности, наместник опять столкнулся с эпидемией чумы в Одессе, Бессарабии и Крыму. Особенно тяжело далось ему усми рение чумного бунта в Севастополе, где меры по предотвраще нию болезни вызвали стихийное возмущение. Воронцов вынуж ден был приехать, навести порядок и провести расследование (считавшееся, кстати, весьма законным и мягким). Он делал это в то время, когда у него умирала за границей дочь, которую он так и не успел застать в живых. Вообще эти три года (1830–1832) были очень трудными для графа в семейном плане: в Англии умер сын Михаил, а затем 88-летний отец. Видимо, эти события настроили графа на укрепление своего «гнезда», и именно с этих лет начинается усиленное строительство усадьбы в Алупке — по новому проекту.

В 1833 г. было основано «Общество паровой коммуникации Одесса-Константинополь», заложены Ялтинский порт и Бер дянск. Ялта вообще строилась усиленными темпами и в 1837 г.

по посещении императором стала уездным центром. Юг России в 1833 г. постиг серьезный неурожай, 700 000 человек осталось без средств к существованию, но генерал-губернатор сумел так организовать подвоз, хранение и распределение зерна, что ни один человек не умер с голоду. Граф заботится о посадке лесов, следуя опыту немецких колонистов и особенно меннонитов.

Новороссия в эти годы развивается совсем не по старому кре постному сценарию. Крепостные крестьяне по 10 ревизии (1857) составляли в Таврической губернии, например, всего 6%. На юг приходило множество беглых, которые там не преследовались.

Растущие города, флот, хозяйство требовали много рабочих рук.

Взгляды Воронцова на крестьянский вопрос отразились в его письме к графу П. Д. Киселеву от 17.02.1837:

Вы делаете мне честь, спрашивая мое мнение о великом крестьянском вопросе. Вы уже давно знаете мой принцип в этом деле, а что касается средств исполнения, то я уже так давно далек и противоположен в действиях и правительст ву, и всей стране, где основное богатство состоит в подне вольном труде на земле, что мне трудно иметь правильные идеи касательно первоначальных мер, а также о величине препятствий (если не предполагать невозможности), кото рые появятся в борьбе с предрассудками и привычками массы собственников крестьян и дворовых. Однако вот мое мнение … можно было бы сразу, без всякого риска, начать с меры, предложенной и одобренной Императором 7 лет назад, а именно полного разделения дворовых и прикрепленных к земле крестьян … Этим первым шагом мы лишь достигнем со стояния, в котором были некоторые страны Европы два или три века назад;

но это все же был бы очень большой шаг, и я даже убежден, что он привел бы осторожно и быстро к ра зумному раскрепощению. Истинное несчастие, что этот проект не начал осуществляться во время последней реви зии: в течение очень короткого времени наш помещик увидел бы, что он только выиграл от такого установления, а уменьшение челяди, которое можно еще ускорить хорошим налогом на дворовых, восполнилось бы доходами домашней жизни, упорядочивающей и цивилизующей нравы и привычки наших собственников. Этим самым главный пункт, главная отягощающая нас забота, настоящий позор России в XIX веке — личное рабство было бы если не отменено, то по крайней мере сдвинуто к скорейшему полному исчезновению … все были бы богаче, и страна была бы богаче, поскольку появилось бы больше рабочих рук в сельском хозяйстве и про мышленности, и поскольку население разделилось бы по об щему интересу, по качеству и количеству земли вместо слу чайной раздачи ее тому или иному собственнику [4, кн. 38, с. 15–17] (перевод с французского мой. — М.М.).

После указа от 2 апреля 1842 г. об обязанных крестьянах Во ронцов первым выразил желание перевести крестьян своего имения Мурино под Петербургом на положение обязанных. «Я с огромным удовольствием занимаюсь этим делом, и если все в Мурино пойдет хорошо и в течение следующего года тамошние крестьяне начнут ценить преимущества их нового социального положения, я покажу это нескольким умным крестьянам с дру гих наших земель, и я уже не буду сомневаться в успехе. Пожа луйста, сообщите мне, последовало ли сколько-нибудь еще вла дельцев примеру Мурина?» — писал граф П. Д. Киселеву в дру гом письме [4, кн. 38, с. 103] (перевод с французского мой. — М.М.). Примеру Воронцова последовали только Витгенштейн и Потоцкие. Всего было переведено 24 708 душ мужского пола.

Сам граф встретил целый ряд препятствий и проволочек со сто роны высшей администрации, так что только после усиленных хлопот дело было доведено до конца [7, т. XVIA, с. 700]. Стремле ние графа к отмене крепостного права имеет давнюю историю, восходящую не только к 1820, но и к 1815 г., когда он подписал обращение М. Ф. Орлова к царю касательно этой проблемы.

И Новороссии действительно требовались рабочие руки. На селение Одессы, например, с 1823 по 1849 г. выросло в два раза и достигло 87 000 человек. И это несмотря на войну 1828–1829 гг., чуму 1829, холеру 1830, неурожай 1833, чуму 1837, холеру 1848– 1849 гг. [7, т. XXIA, с. 727] (Воронцов так хорошо научился при нимать организационные весьма суровые меры против заразных болезней, накатывавших из Турции, что само его появление в том или ином зараженном городе вызывало полное доверие на селения и строгую подчиненность карантинным порядкам). При этом Одесса производила на приезжих удивительное впечатле ние. Вот, кроме пушкинской главы из «Онегина», еще отзывы.

«Одесса в 1830-х годах соединяла в себе все, что было у нас обра зованного, изящного и богатого и что по каким-либо причинам не могло или не хотело примириться с жизнью в столице или же в чужих краях. Южный климат, солнце и тепло в течение боль шей части года, блещущее радужными переливами чудное Чер ное море … итальянская опера … звучная итальянская речь на улицах, дешевизна портофранко и вообще приволье и лег кость жизни полуиностранного и полурусского города, в связи с просвещенным обхождением и доступностью новороссийского генерал-губернатора, графа Михаила Семеновича Воронцова — привлекали к Одессе общее сочувствие» [20, с. 5]. И. С. Аксаков пишет в ноябре 1848 г.:



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.