авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«М. И. Микешин М. С. ВОРОНЦОВ. МЕТАФИЗИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ В ПЕЙЗАЖЕ Монография This work was supported by the Research Support ...»

-- [ Страница 2 ] --

Город поразил меня своею торговою деятельностью и своею совершенно оригинальною физиономиею. Море с лесом мачт, красивые улицы, обстроенные домами из дикого камня, без штукатурки, с плоскими кровлями, набережные, обсаженные деревьями, лоск и блеск европейской торговли, отсутствие тяготеющей власти (выделено мной. — М.М.) — все это делает первое впечатление приятным. Не судите Одессу как русский город. Это разноплеменный рынок, где выгода соеди нила людей из разных мест в одно общество. Этот город — явление искусственное, но, однако же, не насильственное, как Петербург. Это город, весь создавшийся из иностранных эле ментов, связанных довольно дружелюбно русским цементом.

Космополиты и либералы — Дюк де Ришелье, граф Ланжерон и граф Воронцов придали ему характер космополитизма. Тор говле хорошо под сенью русской силы, и она мало заботится о внутреннем политическом состоянии России, а Одесса — вся торговля … Здесь дешево, исключая дров, которые, впрочем, заменяются углем, добываемым в Екатеринославской губер нии. Вас поразит свобода, бесцеремонность даже в официаль ных сношениях, здесь царствующая … Одесса … не имеет никакого политического значения, и ее жизнь так подходит к окружающей ее природе, что в ней больше естественности [1, с. 408–409].

Упомянутая Аксаковым добыча угля в Екатеринославской губернии тоже во многом заслуга наместника. Говорят даже, что он сам ставил в Одессе и потом на Кавказе успешные опыты по переделке дровяных печей на угольные, что решало проблемы обеспечения топливом. Эти угольные месторождения дали нача ло Донбассу.

В декабре 1844 г. шестидесятидвухлетний наместник Ново россии становится по высочайшему повелению еще и намест ником Кавказа и главнокомандующим кавказскими войсками с неограниченными полномочиями. Он встретил в Тифлисе «пу чину неурядиц» [72, с. 295], военный перевес всюду был у гор цев, они свели на нет все предыдущие успехи русской армии.

Новый начальник попал в близкую и знакомую ему еще с юно сти стихию. Прежде чем приступить к делу, он отправился в Москву, где встретился со своим давним старшим другом А. П.

Ермоловым и обсудил с ним кавказские проблемы. В Петербур ге Воронцов получил личные указания государя и инструкции, согласно которым он должен был взять штурмом «столицу»

Шамиля аул Дарго. Этот поход начался 6 июля 1845 г., был со пряжен с большими опасностями, не принес задуманного успе ха и привел к огромным потерям. Граф сам возглавил поход, терпел вместе с войсками лишения и подвергался смертельным опасностям. Оценка этого события весьма разноречива, да это и не удивительно, поскольку исполнение высшей воли, начер танной в Петербурге, чуть не обернулось большой трагедией. Я не компетентен оценивать полководческие таланты Воронцова, но наличие у него и Ермолова огромного опыта кавказской войны заставляет предположить, что именно потому он лично возглавил поход, что видел бесперспективность затеи Николая покончить с Шамилем одним ударом. Поскольку в конце кон цов графу удалось выйти из весьма сложного положения, не замарав «начальства» и чести оружия, государь не остался в долгу и возвел Воронцова в княжеское достоинство именно за этот поход. В дальнейшем русская армия добивалась все боль ших успехов, потому что князь наводил в ней все больше по рядка и сменил способ ведения войны, считая, что вместо ли хих наскоков «следует идти по системе менее наступательной, шагами, может быть, более верными, но тихими» [57, с. 181].

Князь применял тактику «экологической» войны, разработан ную Ермоловым. Вдоль дорог на два пушечных выстрела выру бались и выжигались леса, постепенно все дальше продвига лись вновь построенные укрепления. В результате горцы поте ряли возможность нападать неожиданно и были отрезаны от плодородных долин, дававших им пропитание. Таким образом, с прибытием Воронцова дела на Кавказе «резко изменились к лучшему» [21, с. 298]. Да и гражданская деятельность князя «была изумительна и плодотворна». Он привлек на свою сто рону местную аристократию, стремился придавать своим рас поряжениям по возможности широкую гласность и через три года навел такой порядок, который привел к относительному успокоению и безопасности кавказской жизни. Как и в Ново россии, Воронцов уделял на Кавказе специальное внимание развитию торговли, промышленности, дорог, портов, хлебопа шества. Впечатление от его дневников тех лет [14]: тяжелая повседневная управленческая работа, приезды высокого на чальства, война, болезни, преследующие уже пожилого челове ка, и главное — бесконечные разъезды по Кавказу и Новорос сии. Князь занимается образованием детей всех сословий, со хранением древностей, постройкой тифлисского театра, пере стройкой Софийского собора. «Заветной мыслью его было соз дание частных капиталов в своем наместничестве. Этим он на деялся поощрить частную предприимчивость к разработке ме стных природных богатств» [72, с. 304]. Он получает титул «светлости».

Наконец, в 1853 г. князь по состоянию здоровья просит уво лить его от всех должностей. Летом 1856 г. в день коронации Александра II он пожалован в генерал-фельдмаршалы, а 6 нояб ря, возвратившись в Одессу, умирает.

Разумеется, князь полжизни провел в колониальных войнах, разумеется, он был высшим чиновником самодержавного госу дарства, обличенным доверием императора, разумеется, он был очень богатым человеком, имевшим огромную власть. Но в рос сийской истории довольно мало найдется людей с таким по служным списком организатора и созидателя, плодами деятель ности которого мы пользуемся до сих пор.

*** Даже поверхностное знакомство с жизнью и делами графа дает право утверждать, что приписывание его к высшему дво рянству, офицерству и чиновничеству еще не может объяснить всего своеобразия его личности. Он явно выделяется из того 1% населения страны, который составляло к началу XIX в. россий ское дворянство. Граф по принципиальным соображениям от казался как от придворной карьеры, так и от тихой жизни в собственном поместье, не порывая с тем и другим окончатель но. Не нуждаясь в деньгах благодаря полученному наследству, он сознательно выбрал пожизненную весьма хлопотную и от ветственную службу. Надо, видимо, признать, что пушкинское «Полумилорд, полукупец…» — не просто злая эпиграмма. Поэт уловил некоторую существенную особенность жизненной по зиции новороссийского наместника. граф нашел, кажется, «нишу», в которой был наиболее свободен и неуязвим, он брал выгодные черты сословий, но стремился — и не без успеха — избегнуть недостатков их. Он был дворянин — но имел нужное Отечеству дело жизни и не страдал от безделья. Он был бур жуа — но без болезненной страсти к торгашеству и накопитель ству. Он был чиновник и имел власть — но без «администра тивного восторга» и идиотизма канцелярщины. Он был «един в трех лицах» — и не был рабом ни одного из них. граф был кем-то особым, имеющим три «ипостаси» он был личностью, личностным единством России и Запада, дружбы и командова ния, благородства и выгоды, дела и роскоши, поэта и чиновни ка. Может быть, это было следствием его характера и темпера мента… Следует, видимо, обратиться к психологическому порт рету графа, чтобы понять, почему не оправдалась надежда эпи граммиста. Я постараюсь дать его максимально кратко, обоб щив более 30 источников.

«БЛАГОРОДНЫЙ РАЗУМНИК»

Я хочу изобразить, для созерцания юношества, достойного государственного человека… того открытого, обнародованного деловца, кото рый удостоин заседать с ним государем в со ветах, иметь право непосредственно предла гать ему свои умозрения, того обличенного ве ликою силою действовать его именем и отли ченного блистательным, но вкупе и опасным преимуществом свидетельствовать, скреп лять или утверждать его высочайшие указы своею подписью, отвечая за пользу их честью и жизнью. Словом, я хочу описать посредника между троном и народом, изъяснить достоин ство государственного человека, министра или правителя… Г. Р. Державин раф Михаил Семенович росту был около 175 см, славного Г телосложения, сухой, пригожей наружности, с тонкими, не совсем правильными, но красивыми и замечательно благородными мужественными чертами лица. Он был приятен в любом возрасте, на тонких, словно отточенных резцом губах почти всегда — улыбка доброжелательства (или коварства?). Всю свою жизнь граф был похож на самый извест ный свой портрет кисти Лоуренса. Голос имел твердый и неж ный. Он был прост в одежде (повседневно — в егерском сюртуке без эполет), внешне непринужден, но, в сущности, застенчив.

Л. Толстой в «Хаджи Мурате» сравнивает его с лисом. Это на стоящий барин, «grand seigneur», истинно барское изящество.

Большинство отмечало его английскую складку и навыки лорда с приветливой гордостью и щеголеватою неловкостью. Те, кто не любили графа, считали его эгоистом, корчащим из себя аристо крата и вице-короля, выправка которого надменна, а вежливость оскорбительна. Близкие же друзья называли его совершенно русским в сердце. Воронцов выглядел свежим и бодрым и в лет, хотя страдал болезнью глаз и не переносил холода. Все в один голос отмечают тонкий и ловкий ум моего героя, его рассу дительность, благоразумие, толковость. Он «благородный ра зумник» [4, кн. 40, с. 525], имевший дар заставлять других при знавать свое превосходство. Холодный рассудок и постоянный умственный труд давали ему возможность глубоко знать людей.

Граф имел редкого качества европейское образование. Он с юности много читал, знал языки, точные науки. Просвещенность и широкие взгляды его дают право назвать графа культурней шим, утонченно чувствующим культуру. В работе отличался усердием, упорством, терпением, методичностью, настойчиво стью, силой воли, самоотверженностью, трудолюбием. Он был человек полезного дела;

рассчитывая на будущее, сам неустанно трудясь, был требователен и заряжал деятельностью других.

Действовать любил спокойно, твердо, быстро, решительно и — самоуправно. «Вицерой полуденной России» был одним из не многих истинно государственных мужей, правил усердно и раз меренно, имел трезвый, утилитарный, широкий взгляд на вещи.

Либеральный администратор, он успешно хозяйничал в своих наместничествах, будучи непосредственно знакомым с нуждами края. Жизнь при нем была своеобразна и привлекательна. Он не был формалистом, не придирался к мелочам, интересуясь сутью.

Меры часто принимал самодержавно — но меры постепенные, заботливые;

наводил порядок и не встречал ни тени сопротив ления. Не любил канцелярщины и бумаг, не создавал новых бу мажных учреждений. Распоряжения отдавал максимально глас но, помогая и покровительствуя туземцам. Всю переписку дикто вал сам. Искал и привечал полезных для дела людей, а против ников не щадил. В результате вокруг Воронцова всегда образо вывалась группа преданных ему людей, которым он полностью доверял и особенно переживал случаи их предательства.

С подчиненными был мягок, очарователен, но требователен.

Даже Пушкин называл его очень ласковым, лучшим начальни ком для чиновников. Был доступен, прост, не педант. Обстановка в его «ставке» царила свободная. Исполнителей, как и себя, не жалел, относился к делу строго, но жестокости к низшим не тер пел. Умел обнадежить. Соратникам был брат и друг.

С высшими граф — тонкий придворный. Дружил со многими властными людьми, умел писать начальству тонкие частные письма. Граф пользовался особым расположением Николая I, его неограниченным доверием. Этим прикрывалось все, по скольку царский наперсник был для подчиненных отблеском трона. Разумеется, он был «монархист», человек вполне благо намеренный, хотя и весьма либеральный. Как писал П. А. Вязем ский, не донкихотствовал против власти. Будучи в своих намест ничествах фактически самодержцем, Воронцов, конечно, вызы вал и вызывает осуждение нескольких недоброжелателей и осо бенно тех литераторов и литературоведов, которые судят о нем лишь по формально-идеологическим моментам.

Граф, действительно, бывал деспотичен, особенно в старости, о чем свидетельствуют его близкие сотрудники [21]. Недруги считали его честолюбивым, беспринципным карьеристом, нена сытно тщеславным и высокомерным, однако это плохо сходится с его отказом от придворной жизни, нелюбовью к Петербургу и пребыванием в течение 30 лет в одной должности в отдаленной от столиц и пустынной тогда Новороссии и на весьма политиче ски сложном и опасном Кавказе. Я думаю, все объясняется дос таточно просто: это был человек с чувством собственного досто инства. Его раздражали не задержки в карьере, а несправедливое не по реальным заслугам отношение как к нему самому, так и к его соратникам. Именно поэтому граф предпочел военную служ бу и наместничество — ведь там он был наиболее самостоятелен, там наиболее важную роль играли личные качества, решения и заслуги.

Именно поэтому он был склонен выказаться [11], при нимал советы и возражения только наедине и не терпел совме стничества. Еще отец приучил его к самостоятельности и само уважению. Мечтая с детства о военной службе, он и на поле боя был искусен, храбр, самоотвержен, смел — особенно там, где опасность. Не любил парадов и хвастовства. И, как продолжение достоинств, — самонадеянность, приводившая иногда к большим потерям. Храбрый в бою, в деле, хлебосольный и либеральный в отдыхе, он был всеобщим любимцем в армии. То же стремление иметь и ценить свои личные реальные заслуги я вижу и на его мирном поприще. Граф был очень богат, вернее, стал богатым, получив наследство от дяди и тетки и женившись на Браниц кой — наследнице Потемкина. Однако он любил считать то, что заработал сам, а не унаследовал. Хозяйство его, разбросанное по всей европейской России, всегда было в порядке, «без роскоши и недостатка» [4, кн. 23, с. 49]. Вот это «без роскоши» особенно удивительно для нас, привыкших к нищете (специально выделя ет роскошь Воронцова Большая советская энциклопедия 1929 г.

издания). Никто из современников не говорит об излишествах, речь всегда идет о красоте, расчете, продуманности и соразмер ности личности графа и его быта. Хозяином он был добрым, рас четливым, но не скупым. Щедрым, но разборчивым. В часы от дыха был необыкновенно гостеприимен и радушен. Число со трапезников его в разные периоды жизни и в разных мемуарах удивительно постоянно превышает сотню. При этом сам он ест весьма просто, без излишеств — два блюда, предпочитая щи и кашу. Желание нравиться, покорять приятностью, вниманием и ласкою, самые любезные свойства графа, его полная доступность и простота, свобода и дар очарования приносили ему всеобщее уважение. Это признавали даже явные противники, коих было немного. Остальные же все любили его, он же любил людей де ловых и надежных, а в минуты отдыха — хорошую компанию, верховую езду, морские прогулки и путешествия, южную приро ду, книги, рукописи, гравюры — и свою Алупку.

Долгая и бурная жизнь графа многому научила его. Главный урок оказался горьким: к концу жизни он все меньше доверял и верил людям. Он пришел к результату, во многом заложенному в основном противоречии его личности. Михаил Семенович был воспитан внимательными, любящими его людьми и тщательно подобранными учителями. Отсюда его душевность, теплота и мягкость сердца, врожденная доброта, чудный уживчивый ха рактер, чувствительность, честность. Поощряемое отцом стрем ление подготовить себя к службе в армии, все уметь самому, вос питало его твердый дух, спокойствие, силу воли, уважение и глу бокую преданность долгу, скромность и невзыскательность.

Крепкий семейный «тыл», поддержка и доверие отца и сестры, которые граф ощущал всю свою жизнь, помогали ему быть бла городным и великодушным, справедливым и беспристрастным, снисходительным, прощающим слабости, защищающим оклеве танных. Он никогда не опасался показать себя человеком, не гнушался и повиниться, в том числе и перед подчиненными. Он всему знал меру, стремился жить упорядоченно и разумно дис циплинированно, любил режим, но не подчинялся ему рабски.

Приехав в Россию мужественным, умным и обаятельным юношей, Воронцов попал в мир далеко не ласковый и не роман тичный. Видимо, жизненные коллизии постепенно изменяли внешние проявления его качеств. Он стал скептически относить ся к людям, даже презирать их, стал скрытным, надменным, не справедливым, несносным. Неспособность и нежелание людей оценивать деятеля по его заслугам оскорбляли и раздражали самолюбие графа. Он стал часто дурно судить о людях, внимать наговорам, злобствовать и мстить по мелочи. Недоброжелатели считали его неблагодарным, неразборчивым в средствах, интри ганом, однако, доносителем он стал уже в советское время.

Таким образом, граф, бывший о себе — и не без основания — высокого мнения, в реальной жизни вынужден был относиться с открытой душой ко все меньшему кругу людей. Он верил только в себя и свою «хунту», став к старости совершенным эгоистом, тем более что — как человек яркий, талантливый, блестяще об разованный и «упорядоченный» — всегда осуждался за непохо жесть, «англоманство», «нерусскость» (См. основные источники:

[3;

4, кн. 12, с. 289, кн. 23, с. 49, кн. 37, с. 285, 323, 326, кн. 40, с. 509—528;

6;

10;

11;

21;

22;

27, с. 74, 91;

39;

61, т. 10, с. 70—72;

81;

86]).

МИРОВОЗЗРЕНИЕ Управлять движением и не давать ему управлять — вот великий принцип;

но недостаточно его декларировать, надо затем дей ствовать, а где можно действо вать легче, сильнее и увереннее, чем у нас?

М. С. Воронцов современной культурной мифологии существует обоб В щенный образ русского мыслителя-литератора-фило софа, «типичного русского интеллигента». Он философ ствует в красках, в живых образах. Главное для него — тема России, которую он рассматривает в дуализмах, в неустранимом невротическом конфликте Востока и Запада. Его «двоемирие» утопично насквозь. Русский мыслитель, ориенти рующийся на господствующие архетипы, больной неврозом своеобразия, носится с идеей общего организма, духовной цель ности, «всеединства», нарушенного сегодня, но имевшего место в прошлом. Однако гностическая парадигма стадиальности царств Света и Тьмы обещает удовлетворить его потребность в принадлежности к идеальному целому, покончить с его «сирот ством», воссоединив с народом-богоносцем. Ожидаемое должно преобразить данное. «Истинное просвещение» можно обрести лишь в народном бессознательном. Основа же самобытности народа российского — в православии. Из такой мировоззренче ской парадигмы следуют психология самоедства, нелюбовь к настоящему, суетливое беспокойство о вечном, самовлюблен ность, безответственность (см. об этом, например, [77]).

Ясно, что граф не принадлежал к такому личностному типу, поскольку был не разночинцем, а дворянином, причем из выс ших. Разумеется, он не был «мыслителем-профессионалом», но образы его мышления «поверены» разумом, их соотношения рационализированы, смыслы разнообразно и глубоко продума ны. Его образность демонстрирует широкое и глубокое знание современной ему европейской культуры, «романтическое» пре образование наследства рационализма XVIII века. По моим на блюдениям, мировоззрение графа близко к размышлениям В. Ф.

Одоевского и П. Я. Чаадаева, причем к последнему настолько, что картины АК оказываются как бы иллюстрациями текста Чаадаева и, наоборот, Чаадаев разъясняет структуры Алупки.

От философии в начале XIX в. «ожидали не столько ответа на теоретические запросы ума, сколько указаний на то, как разре шить вопросы жизни. Это не было устранение теоретических проблем, а была потребность целостного синтеза, аналогич ного тому, какой дает религия. Потому-то философия и станови лась главным проводником творческих исканий, что она вос принималась, как секулярная замена церковного мировоззрения … вся эпоха этого времени, особенно в России, жила под зна ком некоего универсального и надцерковного христианства»

[23, с. 120, 126]. Дело шло об активности в Боге и преображении жизни, отсюда большое влияние Сен-Мартена, вновь обратив шегося к учению христианства о «поврежденности» человека и через него всей природы вследствие первородного греха. Чело век в своем действии к Богу должен преобразовать себя и приро ду, вернувшись к догреховному, «истинному» состоянию. По этому в мысли того времени так велик эстетический момент, окрашивающий собой все философские интересы.

По Одоевскому, в человеке слиты три стихии — верующая, познающая и эстетическая. В их целостном соединении и заклю чается содержание культуры, их развитие образует смысл исто рии. В познании и любви человек постепенно освобождается от греховного состояния, в его эстетическом развитии символически и пророчески преобразуется будущая жизнь, которая дает ту цель ность, какая была в Адаме до грехопадения [53]. Цельность вос станавливается и в природе, в которой все есть метафора одно дру гого, одни явления «отражаются» в других, человек — в природе.

Идея «восстановления», «лечения» природы, осуществляю щегося вместе с развитием человека и его сознания, хорошо раз работана еще в раннебуржуазной натурфилософской мысли, например, у Ф. Бэкона. Эта идея позволяет «получить божест венную санкцию» на изучение природы, «исходя из ее собствен ных начал», то есть методами классической науки. Весь мир то гда как бы охватывается единой рациональностью, в принципе прозрачной для человеческого разума, включенного в мировой процесс «прояснения», прогресса, движения истории, ведущего к установлению Царства Божия на земле. Порядок мысли и по рядок бытия гладко переходят друг в друга в едином поле бытия познания. Тот, кто познавал, для классического мышления все гда отсутствовал, был «упорядоченным куском непрерывности», прозрачным в своей видимости. Тот, кто познавал и действовал, «не имел ничего за душой», не имел нерастворимого, непозна ваемого, плотного, непроницаемого «осадка», «сердцевины».

Смысл, который дает истории классическое мышление, заклю чается в том, чтобы «установить тщательное наблюдение за са мими вещами, а затем описать результаты наблюдения в глад ких, нейтральных и надежных словах … Документами этой новой истории являются не другие слова, тексты или архивы, но прозрачные пространства, где вещи совмещаются между собой:

гербарии, коллекции, сады … Кабинет естественной истории и сад … устанавливают вещи в «таблице»». Согласно М. Фуко, тогда не было человека в современном европейском понимании.

«В течение всего XVIII века составители классификаций уста навливали признаки сравнением видимых структур», но на гра нице XVIII и XIX веков в Европе происходит важный переход:

«преобразование структуры в признак стало обосновываться на принципе, лежащем вне области видимого, — на внутреннем принципе, не сводимом к игре представлений». Здесь и появля ется впервые «эмпирико-трансцендентальная двойственность, называемая человеком». И дело не во влиянии «неведомо какого зарождающегося романтизма», дело в том, что принцип связи лежит теперь вне системы представлений. Вещи и представле ния сближаются благодаря их «отношению к», включенности в «структуру упорядочения», называющуюся «данной лично стью». Рождается принцип личностного структурирования.

«Будучи двуединством эмпирического и трансцендентального, человек является, таким образом, местом непонимания — того самого непонимания, которое постоянно грозит затопить мысль ее собственным небытием, но в то же время позволяет мысли собраться в целостности на основе того, что от нее ускользает»

[76, с. 192, 302, 316, 410, 415].

Именно это, как мне кажется, происходит и с мышлением некоторых российских культурных людей. То, что в Европе скла дывалось как особенность сознания определенного социального слоя, как господствующая установка или как элемент идеологии общественных движений (уже подразумевающие наличие суве ренной «буржуазной» личности), в среде российских образован ных людей становится индивидуальной характеристикой, редкой особенностью. Для меня именно это отличает АК и его хозяина от других российских усадеб и хозяев.

Поскольку граф практически не оставил никаких прямых письменных свидетельств своих философских взглядов, то его мировоззренческие принципы приходится гипотетически вос станавливать, пользуясь архивными и печатными материалами, в частности, его автобиографией, письмами, воспоминаниями современников и материалами, связанными с его отцом, лично воспитывавшим сына.

С. Р. Воронцов был лично знаком со знаменитым тогда Луи Клодом де Сен-Мартеном, более того, он был преданным учени ком мыслителя, обладающего всеми достоинствами «l’homme de dsir», то есть, по терминологии Сен-Мартена, человека будуще го мира. «При этом следует подчеркнуть, что Сен-Мартен имен но в этот период переживает резкую смену взглядов: он отрека ется от масонства ради идеи либерально-гуманной утопии, сво бодной от уз орденской организации … Такое движение мыс ли, видимо, было характерно и для окружавшего Сен-Мартена русского кружка, и для С. Р. Воронцова» [40, с. 547–548]. Сам французский философ называл среди своих друзей лишь немно гих, способных подниматься до его возвышенных умозрений.

Один из них — С. Р. Воронцов.

Отмечу важные для моей концепции представления Сен Мартена о мире и человеке:

• вселенная и человек оживотворяются одним общим прин ципом, из которого эманируют спиритуальные силы;

• эти силы действуют и во внешней природе, и в человеке;

• низшие силы управляют материальной природой, выс шие — умственной жизнью человека;

• человек выше природы и вообще ближе к этим высшим силам;

• величайшее усилие духовных способностей человека должно состоять в «великом деле» (grand oeuvre), то есть в стремлении к непосредственному слиянию с высшими силами, чем и достигается тогда знание тайн создания и Божества;

• силы, управляющие материальной природой, не суть фи зические законы, но действующие спиритуальные существа;

• эти духи, объясняя материальную природу, вместе с тем получают отвлеченное и нравственное значение;

• спиритуальные силы имеют различные градации, сущест вуют области различного спиритуального достоинства;

• истинное «просвещение» есть для человека трудный под виг, эти усилия — не только усилия чувства и отвлеченной мыс ли, но и известные материальные способы;

• правила морали человек найдет в себе самом, потому что он есть отражение высшего Начала, и руководством должен слу жить ему внутренний свет;

• человек не должен забывать своего высокого достоинства, должен стараться, чтобы другие также уважали его;

любовь к ближнему является сохранением чистоты самого Начала [62, с. 211–212, 216–217];

• одни люди впадают в рабство, другие этого избегают;

тот, кто избегает камней преткновения, тот менее изменяет, обез ображивает идею своего Начала, менее удаляется от первона чального состояния;

тот, кто мало старался, не имеет успехов и даров;

тот, кто имеет преимущества, должен быть выше и управ лять;

• тот, кто предохранил себя от мрака и разврата, должен стать владыкой не только по делу и необходимости, а и по долгу;

он должен овладеть рабами, чтобы соблюсти свою власть и безо пасность общества, он имеет все права, в данном случае правед ные;

это и есть происхождение временного владычества челове ка над себе подобными;

• это владычество не только не угнетение, но твердейшая опора естественного общества, самое лучшее средство его под крепления против как внутренних, так и внешних врагов;

• владетель же должен строго придерживаться своих ка честв, которыми приобрел владычество, и стараться для собст венной пользы устроить блаженство своих подданных;

он владе ет Светом, при помощи которого может и должен все видеть, знать основания законов и правосудия, уставы воинского поряд ка, права людей и свои, пружины государственного управления [66, с. 268–270, 277–278].

К главным особенностям этих представлений я отнесу 1) их вертикальность (то есть наличие иерархии спиритуальных сил и людей), 2) их акцент на индивидуальности, личности и 3) то, что трудный подвиг истинного просвещения личности подразу мевает и материальные способы его осуществления наряду с духовными усилиями, поскольку человек образует духовное единство с природой. У Сен-Мартена путь достижения «золотого века», рая на земле при усовершенствовании человека выглядит значительно более индивидуальным, внутриличностным, чем в иных масонских системах. Кроме того, акцент переносится с внешней, обрядовой стороны на морально-нравственные правила.

Вплетенное Сен-Мартеном в мировую схематику понятие дол га играет, мне кажется, ведущую роль в жизни отца и сына Во ронцовых. Семен Романович в напутственном письме при отъез де восемнадцатилетнего сына в Россию 3 мая 1801 г. советует ему выбрать такую карьеру, за которую потом не будет стыдно, и главное — строго выполнять свой долг («faire exactement votre devoir»), что особенно важно в стране, где живет «нация уни женная, расслабленная, потерявшая великолепие и чувство дол га». «Помните, — пишет отец, — что быть добродетельным луч ше, чем богатым и могущественным», что честь и чистая со весть — это лучшие основания для счастья. Бесполезно пытаться изменить нравы страны, ведь они зависят от климата, способа управления и образования народа. Все внимание молодому че ловеку следует обратить на свои способы размышления, поведе ния и общения. Он должен уважать окружающих, постигать страну и не упускать случая помочь честным, но несчастным [4, кн. 17, с. 5–10]. То же понятие долга присутствует и в мемуарах графа и его письмах [4, кн. 37, с. 82, 89, 94–95;

28, стб. 2198, 2200]. О глубокой преданности его чувству долга пишут его ближайшие соратники-мемуаристы [4, кн. 40, с. 516;

20, с. 124].

Видимо, долг для М. С. Воронцова — это долг личности самоосу ществиться, не предать себя: выполнять приказ императора не потому, что долг императору или отечеству сам по себе превыше всего, а потому, что взялся за дело, сделал свой выбор, ввел себя в долженствование и теперь должен идти до конца (это уже и есть честь). Это — верность долгу, высокое служение, как бы имеющее возвышенные внешние корреляты «самослужение».

Обращение к долгу делает людей нравственными, заставляет их покоряться закону и уважать истину. «Но ведь закон только потому и закон, что он не от нас исходит;

истина потому и исти на, что она не выдумана нами … в основе всякого нравствен ного действия, как бы оно ни казалось самостоятельным и ото рванным, всегда лежит, следовательно, чувство долга, а тем са мым — подчинения», — рассуждает Чаадаев, говоря далее, что именно такая подчиненность долгу не позволяет личностному началу совершено обособить человека, разобщить его со всем окружающим, дает ему «внутреннее ощущение, глубокое созна ние своей действительной причастности ко всему мирозданию».

Отрешившись от пагубной индивидуалистической трактовки своего Я, человек «нашел бы вновь и идею, и всеобъемлющую личность, и всю мощь чистого разума в его изначальной связи с остальным миром … он снова начал бы жить жизнью, которую даровал ему сам Господь Бог в тот день, когда Он извлек его из небытия … утраченное и столь прекрасное существование мо жет быть нами вновь обретено … это всецело зависит от нас и не требует выхода из мира, который нас окружает» [78, с. 54–56].

Запомним главную особенность мировоззренческого типа, к которому принадлежит граф: это личностная вертикаль дея теля.

Такое мировоззрение совершенно соответствует натуре графа.

ПРИНЦИПЫ Апостол не сказал им: «Я при ношу вам какую-то новую, чу жую веру», а сказал «Я вам от крываю то, что уже было в вашем сердце».

А. Мень пределив мировоззренческий фон и тип моего графа, я О сформулирую теперь кратко основные методологические принципы моделирования алупкинской метафизики.

1. Принцип динамической пейзажности. Как явление развитой и богатой культуры, Алупкинский комплекс (АК) не допускает однозначных толкований. Он много слоен, полифоничен, целостен. У Воронцова ни в чем нельзя искать лишь одну причину или соображение. Он привык видеть и мыслить «комплексно», то есть культурно. Разумеется, это «комплексы того типа культуры». Всюду в Алупке мы найдем многозначность, полифункциональность, полисемантичность.

Кроме того, АК рассчитан на восприятие в движении. И дворец, и парк пейзажны. Видишь одно, но тогда не видишь другое. Ди намическое восприятие подразумевает отсутствие точки охва та — абсолютной гносеологической позиции. Нельзя сразу схва тить всю структуру АК. Движение от точки к точке — игра и взаимопереход смыслов и пейзажей, сохраняющих, однако, внутреннее идейное единство: «Как в радуге един распятый луч»

[12, с. 148].

2. Принцип личностного единства. Единство АК я буду искать не в чем ином как в личности хозяина его. Ни единый стиль, ни абстрактная метафизическая концепция, вычитанная из литературы, не лежат в основе АК, вернее, не иллюстрирова лись явно хозяином-творцом. Я, как видите, пытаюсь построить контуры такой концепции, но не для АК, а для мировоззренче ского типа графа. Алупка же есть «внутренний» автопортрет М. С. Воронцова. «Это чудо … коренится в чуде его личности, слишком широкой, чтобы втиснуться в любой монолог, слишком калейдоскопичной, чтобы сложиться в логическую систему, — и все же достигающей единства» [59, с. 379]. Усадьба, конечно, искусственна — ровно настолько, насколько искусственна сама дворянская личность. Дворец — это антиклассицизм, анти Петербург с его многочисленными рядами колонн Александров ского ампира. Отсутствует даже античная римская и греческая символики (соответствовавшие обычно имперскому или демо кратическому уклонам политической мысли). Нет и выпираю щего пафоса военной победы, геройства. Итак: личность, а не государство, не тоталитарность. Личность в мире, среди мира — в долге перед Богом. Это роскошь не ради роскоши и демонстри рования богатства. Это богатство ради личностной гармонии, радости, полноты, разнообразия — но без обжорства, казенщи ны, бахвальства. Позиция твердой, но внешне мягкой самодоста точности. Это «дом Канта», но не по меркам немецкого бюргера, а в масштабе русского процветающего дворянина богатого и древнего рода.

Личностную основу АК подтверждают и крайности оценок Алупки (подобно крайностям оценок характера хозяина) — от полного восторга до удивления ее аляповатостью и количеству зря потраченных средств.

3. Принцип обыденной символичности. Изотерические смыслы в АК возможны, но не играют ведущую роль. Воронцов использует образные комплексы, присутствующие, «растворен ные» в обыденном сознании (общей культуре) образованного высшего дворянства. Рукотворная гармония доступна нам непо средственно, без «посвящения», если мы владеем определенным общеевропейским культурным багажом. Многое в том обыден ном сознании определялось интуитивно или было получено с воспитанием и образованием. Сегодня же нам приходится это многое расшифровывать. Однако необходимо помнить, что, во первых, — как и в геральдике — символом может служить не от дельная деталь, а сразу некоторый «блок» элементов, во-вторых, граф использовал их своеобразно, ибо ему нужно было обозна чить не абстрактные онтологические сущности или моральные качества, а свойства и пристрастия своей собственной натуры, и в-третьих, любой элемент АК всегда имеет простое естественное объяснение без всякой символики — скажем, рациональностью, удобством или приятностью. «Кто-то может чисто логически зафиксировать определенную тенденцию, но не увидеть картину.

А чтобы … видеть картину, нужно обладать особым воображе нием … Это овнешвление в картинах поэтических, ритмических, музыкальных всего того, что кипело в душе … в данном случае, универсальной российской душе и вокруг нее» [44, с. 133].

МАСОНСКИЕ СИМВОЛЫ Это был город, где жили ученые, философы, студенты, это был го род, наполненный статуями, из ваяниями, прекрасными храмами языческим богам, но там не хва тало — милосердия.

А. Мень бъявив о неизотеричности источников, я сразу же полу О чаю возможность использовать широко распространен ную тогда в дворянской культуре мировоззренческую символику. В самом деле, и дед, и отец, и дядя, и множе ство других родственников графа были масонами (а кто тогда из высшего дворянства не был?). Правда, мне не удалось найти свидетельства о причастности самого графа к масонству (я-то думаю, его неучастие неслучайно), но во вверенном ему оккупационном корпусе в Мобеже масонская ложа процветала, включая, в частности, всех его адъютантов.

Попробую при помощи символов масонства — самых расхо жих [48] — «расшифровать» смысл АК и его деталей.

Масонство — это не религия, а инициационная школа, кото рая считает мистерию Истины интимно связанной с внутренним содержанием отдельной личности, которая эту истину способна понять, ибо уже содержит ее. Масонство полагает себя вмести лищем надысторической и универсальной религиозности, осно ванной на чувстве единства жизни, на внутренней уверенности в существовании нравственного закона, на опыте одновременно мистическом и рациональном, связанном с переживанием «свя щенной» стороны жизни, вторгающейся в обыденное существо вание. Приоритетом является воспитание и образование, а не борьба за нового человека, убеждение, а не принуждение, про щение, а не месть. Лейтмотив символогии — универсализм. Ма сонство помогает пройти путь, но не претендует на обязатель ность. Для масона совершенствование равнозначно самострои тельству, он призван вечно строить, продвигать дело роста, подъема, познания — такова его «дхарма». Это великое дело он должен затем передать миру. «Храм» есть не только отражение мира, но и воспроизведение на земле трансцендентной модели.

Итак, при масонском подходе, смысл АК — мистерия единой Истины. АК — это масонский храм, всегда открытый миру и пе реданный ему (парк всегда был открыт для посещения, а через внутренний двор шла транзитная дорога). Начнем читать смыс лы, помня, что «масонская символика — криптография, дове ренная творческой расшифровке всякого из вольных каменщи ков по своему усмотрению».

Вход в масонский храм символически обращен на запад, у входа — две колонны B и J: колонна B, Воаз, «утвержденный силой», — слева, ниже;

колонна J, Иахин, «утвержденный Бо гом», — справа, выше. Это довольно точное описание западного входа Алупки.

На востоке — трон Мастера. Восток — источник духовного света. Это кабинет графа, его рабочая библиотека и пейзажный парк.

На западе и юге — места первого и второго Смотрителей. Во дворце акцентированы именно западный и южный фасады.

В центре храма — алтарь. У его подножья — один неотесан ный и один отесанный камень. Дворец расположен в центре комплекса и окружен как обработанными (с юга), так и необра ботанными (с севера) скалами.

Вдоль стен храма — шнур с семью узлами любви. Вспомним о шести надписях в южной нише «Нет победителя, кроме Аллаха», идущих по стене (почему их шесть, а не семь — разговор особый, у меня есть некоторое предположение).

Весь храм построен как священный космос, по линии зенит — надир. В АК вертикальное направление задается вершиной Ай Петри, как бы нерукотворным храмом.

В храме масоны занимаются «Работой», которую открывает Смотритель на западе;

Смотритель на юге объявляет об оконча нии «Работы» и призывает к отдыху. Западный — рабочий вход в АК, юг — зона отдыха и роскоши.

В храме должны царить разум, серьезность, благодеяние и веселье. Всего этого, по отзывам современников, в Алупке было достаточно.

Масонский Мастер называется (по-английски) «почтенным»

(«worshipful»), «достойным» («worthy»). Забавно, что совпадают инициалы: «Worshipful Master» — WM, «Worthy Master» — WM и «Woronzow Michael» — WM. Граф так и подписывался: M.

Woronzow. Его переплетенные инициалы, всюду встречающиеся во дворце — на каминах, мебели и т. д., — весьма напоминают масонские клейма.

Храм прямоуголен. Как и главный корпус дворца.

Пол храма в шахматную клетку символизирует космический дуализм, тернистый путь по «черному» и «белому», Землю. Вот и у графа в Зимнем саду пол шахматный.

Масоны прочитали в Библии, что Дерево положило начало дуалистическому разделению мира;

Дерево ассоциируется часто также с героическими деяниями. Мастер, как стражник-Херувим в Библии, охраняет Древо Жизни мечом. Меч — мужской архе тип, так же как чаша — женский. Пламенный меч — символ си лы, воли, творчества, разрушающее и очистительное начало.

Заметим, что в центре АК (над стеною двора) — дерево, японская софора, и хозяин его — герой, весьма хорошо владеющий мечом.

Кроме того, в плане дворец очень похож на меч (саблю?), обра щенный к западу и югу (места, где воевал хозяин) и «охраняю щий» дерево и «чашу» (хозяйственные корпуса в плане), а граф — творец, разрушитель, очиститель. Вообще, силуэт дворца в плане допускает несколько толкований. Его можно интерпре тировать как топор, которым рубили ливанские кедры для строительства храма — кедров в парке много. Существует и сим волика сломанного ключа: обязанность Мастера починить его, сложить воедино, то есть победить смерть воскресением.

Большую роль в масонской символике играет Арка. Существу ет обряд Арки — квинтэссенция масонской философии, он неот делим от степени Мастера. Арка символизирует соприкоснове ние с Богом, спиритуализм, вход в вечную жизнь, прекрасное, силу, радугу. Нет нужды говорить, что, в отличие от колонн, арка и ее мотивы — основной архитектурный акцент дворца. Главную роль, конечно, играет арка-ниша южного фасада.

Цвета находящихся в храме голубой, пурпуровой и червленой завес ассоциируются с цветами комнат дворца: Голубой гости ной, Малинового кабинета (Ситцевой комнаты), Китайского ка бинета (Малой гостиной).

В обряде инициации масоны используют воду в сосуде (сим вол души в теле), «кубок возлияний» (чаша с водой памяти и водой забвения), образ реки Леты, ведущей в Аид, модель пеще ры (зал размышлений, место медитации), надпись VITRIOL — «посети утробу земли и, направив свой путь, ты найдешь тайный камень» (то есть глубоко осмысли теневые стороны своего суще ства, свою слепоту и непросвещенность) — все это находит свое соответствие в озерах и гротах алупкинского Хаоса. Даже алхи мические символы Солнце и Луна (золото и серебро) присутст вуют в названиях этих озер.

И в гербе Воронцовых, изображение которого можно часто встретить во дворце, роза и лилия — так же естественно прочи тывается символически, например, как расцвет духа и обозначе ние святого триединства. Кстати, фонтан с розами и лилиями существовал некогда в конце «львиной» лестницы… И, конечно, пирамида встречается не только в воронцовском озере. Этот символ — «самый масонский».

Ну что ж. Все так красиво объясняется — вплоть до мелких деталей. Однако это лишь видимость объяснения, ибо не хватает чего-то самого главного, «стержня», специфического для Алупки и ее хозяина. И этот стержень — личность графа. А масонская символика универсальна — и безлична. В ней все подчинено идее ордена, общества, эзотеризма, «приобщенности к». Мне кажется, что Воронцов был «проще»: он «просто» выстроил себе дом, место отдохновения, место наиболее удобное. Удобство здесь есть главный принцип, удобство как соответствие мировоз зрению и здравому смыслу графа. Все остальное, в том числе и распространенная масонская, геральдическая и другая символи ка, использовалось лишь по мере надобности, как «удобный», понятный в то время культурному человеку во всей своей неод нозначности способ выражения, обозначения, провоцирования мысли и настроения.

ВЫБОР МЕСТА …Если выпало в империи родиться.

лучше жить в глухой провинции у моря.

И от цезаря далеко, и от вьюги.

Лебезить не нужно, трусить, торопиться.

Говоришь, что все наместники — ворюги?

Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

И. Бродский акие же особенности мировоззрения Воронцова сказа К лись на выборе места для его главной усадьбы? Сейчас я прослежу за этим, но сначала приведу argumentum ad hominem, причем от первого лица, — письмо графу Бу турлину в краткий перерыв в Наполеоновских войнах, 30 марта 1815 г.:

Вы советуете мне сделать две вещи: во-первых, оставить военную службу и, во-вторых, обзавестись хозяйством. Что касается первого, то уверяю вас по чести, вы ошибаетесь, ес ли думаете, что амбиция или жажда славы удерживают меня в этом занятии. Истинная слава слишком редка и трудно приобретаема, чтобы я смог ей угодить, и поскольку она в на ши дни в моде, то поистине не стоит труда. Я не могу быть льстецом и получать аплодисменты, щедро раздающиеся в то же время и в том же месте в адрес неких Чернышева и Винцен героде. Что же касается амбиции, то я никогда не помышлял искать ни чинов, ни власти;

для этого следовало бы вращать ся при дворе, которого я всегда избегал, и среди придворных, которых я не люблю. Итак, не по этим причинам я служу в армии, но потому что мой вкус, мои наклонности и привычки располагают меня к сему. Вы помните мою страсть к этому занятию;

ничто ее не ослабило, наоборот, все способствует ее возрастанию и служит средством ее укрепления во мне. У меня было много счастья и радостей, а главное, я сделал ее привычкой. Самые лучшие годы моей жизни прошли в этом занятии, поскольку (кроме 1808 года, который я пробедокурил в Петербурге) с 1803 года я лишь с небольшими перерывами все время в лагере. Армия стала, если можно так выразиться, моей родиной. Конечно, я испытываю и большую скорбь, когда вижу, как погибает вокруг меня в жестокой схватке большин ство людей, с которыми я был тесно связан с самого начала моей службы;

но это несчастье, которое нельзя возместить.

Однако у меня остались связи в армии, которыми я очень до рожу, и уже нет времени завязывать подобные где-либо еще.

Идея навсегда покинуть армию кажется мне более жестокой, чем идея смерти, к которой каждый человек, а особенно воен ный, должен быть готов всегда. Вот таков мой ответ на ваш первый совет;

я не могу ему последовать, хотя вероятно на вашем месте я бы думал так же как вы.

Со вторым же дело обстоит иначе. Я разделяю ваш взгляд и чувствую, что подходящее устройство личной жизни и хозяй ства было бы лучшим средством обеспечить себе счастливое будущее. Я был бы уже счастлив тем удовольствием, которое это доставило бы моему отцу и моим родственникам;

но я не помышляю ни о браке по расчету, ни о браке, устроенном дру гими. Нужно, чтобы это случилось само по себе, и чтобы я полюбил и оценил человека, желающего мне добра. За одно или два пребывания в России в мирное время я смог бы найти то, что мне нужно, без спешки. Сердце мое совершенно свободно, и я желал бы только, чтобы это могло устроиться с первого раза, поскольку время не молодит: не будучи старым, я начи наю седеть. Это происходит из-за жизни, которую я вел, но тем не менее это может не нравиться барышням, и они не захотят, быть может, иметь со мною дело.

Возобновляющаяся война заставляет меня отложить эти идеи;

мне это досадно, но делать нечего;

что же касается службы, то я ее не оставлю.

Знайте, мой дорогой граф, что самое мое здоровье выигры вает от военной службы: привычка к климату умеренному и даже жаркому, в котором я все время находился, усилила все гда бывшую у меня склонность к теплу;

8–9 месяцев холода в Петербурге или Москве и, как следствие, заключение в квар тире не устроили бы меня больше никогда. Гарнизон в южных провинциях империи, например, в Киевской, Волынской губер ниях или в Подолии, путешествия на 3–4 месяца в год в Пе тербург или Москву с поездками в Англию, чтобы увидеть от ца и сестру, — вот существование, какого я желал бы в мирное время.

Вот, мой дорогой граф, мое кредо. Мне кажется, что оно разумно, если учитывать мои внутренние наклонности и при вычку, которая, как вы знаете, вторая натура [4, кн. 37, с. 411–413] (перевод с французского мой. — М. М.).

Я хотел бы обратить внимание на искренний тон письма и, главное, на то, что программа, начертанная графом в нем, вы полнялась им следующие сорок лет удивительно точно. Итак, южное направление поисков места усадьбы определено.

В апреле 1819 г. Михаил Семенович справил в Париже свадьбу и в начале ноября уже был в имении тещи в Белой Церкви неда леко от Киева. В конце ноября граф впервые побывал в Одессе.

Он в это время не принимает деятельного участия в службе, ис прашивая себе отпуск за отпуском и даже просясь в отставку (но император не пустил). В феврале 1820 г. Воронцов назначается, наконец, командиром Третьего корпуса Первой армии со штаб квартирой в Кременчуге, при этом император учел желание ко мандира служить на юге. Но Воронцов продолжает вести преж ний образ жизни. В переписке с отцом они обсуждают важность в торговом, экономическом и политическом отношении юга Рос сии;

отец призывает сына поскорее перейти на оседлый образ жизни. В 1820 г. Приобретается имение Мошны под Черкассами, неподалеку от Днепра. Затем опять поездки по Новороссии. Отец из Лондона просит сообщить, как продвигается дело с выбором места для усадьбы, отговаривает сына от покупки земель в Польше (поскольку считает, что она по справедливости должна получить независимость) и указывает на Крым как на самую южную область (Кавказ отпадает, там идет война). Находясь в сентябре 1820 г. в Париже, Михаил Семенович делает неожи данный ход: он, никогда не быв в Крыму, покупает по рекомен дации графа Ришелье у директора Никитского ботанического сада земли в Мартьяне и Ай-Даниле на Южном берегу Крыма.

Весь 1821 и начало 1822 г. Воронцов проводит в Англии и Па риже, затем уезжает в Новороссию. Встретивший его граф Ф. В. Ростопчин пишет Семену Романовичу, что сын его, хоть и не служит, но зря времени не теряет, увлеченно занимается изу чением строительства и организации усадеб, хозяйства и садов. В августе 1822 г. отец советует Михаилу Семеновичу подумать о покупке тех земель, которые арендованы у Ришелье в Крыму, поскольку это сэкономило бы средства на постройку усадьбы и, кроме того, позволило бы использовать уже имеющийся хоро ший сад. Именно во второй половине 1822 г. граф впервые по сещает Крым. После этого он начинает описывать и расхвали вать Крым своим друзьям и знакомым, агитируя их покупать там землю, к нему присоединяется и Семен Романович.

Немудрено, что после назначения в 1823 г. Воронцова гене рал-губернатором Новороссии, тот хочет сделать своей резиден цией совсем молодой тогда небольшой городок Симферополь, поскольку имеет право выбора. Лишь множество дел в Бессара бии и отсутствие подходящих строений в Симферополе застави ли будущего «вице-короля» сделать своей «столицей» Одессу. В следующем году уже закладывались фундаменты домов в Одессе и Алупке.


Итак, как Всегда у Воронцова, все может быть объяснено есте ственными причинами, вернее, согласуется, не противоречит нормальному ходу вещей. И все же процедура выбора осталась от нас скрытой, документы дают лишь отрывочные сведения. Об наруживается, например, что клан Воронцовых все время как-то связан с Крымом, иногда едва, иногда в очень важных моментах.

В 1517 г. воеводы Михаил Семенович Воронцов и Ф. Ю. Кутузов (интересное совпадение раз в 300 лет!) служили «на Мещере», защищая Московию от набегов крымчаков [24, с. 158]. В 1768– 1774 гг. С. Р. Воронцов участвовал в армии Румянцева в знамени тых победах при Ларге и Кагуле;

успехи на Дунае предопредели ли конец в июне 1774 г. турецкого владычества в Крыму. В 1769 г.

дед графа адмирал А. Н. Сенявин был назначен Екатериной на юг для создания при завоеванном Крыме сильного флота. В 1782 г. граф Безбородко, передавая Семену Романовичу в пода рок к крещению сына от императрицы табакерку, одновременно сообщает о делах Потемкина в Крыму. В июле 1783 г. двоюрод ный брат Михаила князь Павел Михайлович Дашков приехал к императрице из действующей армии от князя Потемкина с де пешами об окончательном подданстве Крыма Российской импе рии. В 1784 г. Безбородко просил С. Р. Воронцова найти ему анг лийского управляющего для имения в Крыму. А в следующем году он же передает русскому послу в Лондон идею Потемкина, ставшую распоряжением императрицы о срочной согласованной с британским правительством присылки большой партии анг лийских преступников для заселения опустевшего по военным и политическим причинам Крыма. Семен Романович резко возра зил и предложил свой вариант заселения Крыма с привлечением туда торговцев, ремесленников, виноделов и других специали стов из Европы (что и проделал затем его сын). Кроме того, С. Р. Воронцов выписывал книги по природе и истории Тавриды, часто обсуждал в письмах различные ее проблемы. Наконец, мой граф женится на дочери одной из родственниц Потемкина, на следнице его богатейшего состояния (возможно, в том числе и его крымских земель).

Несмотря на «тайное влечение» Воронцовых к Тавриде, вы бор графом места не был, конечно, предопределен. «Увлечение Крымом в 1820–30-х годах было обусловлено не только естест венным ходом колонизации на юге России, но в значительной степени стимулировалось также романтической идеализацией восточных окраин России, той идеализацией, которая возникла на почве внутренних переживаний русской дворянской культуры этой эпохи». Выход вперед буржуазного сословия по всей Европе приводит к тому, что «феодальный дворянский класс и его ста реющая культура вместе со своим последним расцветом в начале XIX века переживали эпоху ретроспективных настроений». Это выливалось в две страсти — к средневековью с его рыцарством и к Востоку с его романтикой и природой. «Хозяйственная органи зация, как стимул колонизации, отступает на второй план, и дворянские поместья на Южном берегу получают значение ис ключительно загородных сельских резиденций» [81, с. 18]. В са мом деле, Пушкин (в 1820 г.) ожидал увидеть в Крыму «разва лины Митридатова гроба», «следы Пантикапеи». «Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли;

плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилеплен ными к горам;

тополи, как зеленые колонны, стройно возвыша лись между ними;

справа — огромный Аю-Даг … и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный … На полуденном берегу в Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом;

я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского lazzaroni». Скалы Кикенеиса и Бахчисарайский дворец его не потрясли, но сильное впечатление оставил Георги евский монастырь с его крутой лестницей к морю и баснослов ными развалинами храма Дианы. «Растолкуй мне теперь, — пи шет поэт Дельвигу, — почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием?» [61, т. 10, с. 17–18].

Очень резко такой подход осуждает М. Волошин:

Отношение русских художников к Крыму было отношением туристов, просматривающих прославленные своей живопис ностью места. Этот тон был дан Пушкиным, и после него, в течение целого столетия поэты и живописцы видели в Крыму только:

Волшебный край — очей отрада.

И ничего более. Таковы все русские стихи и картины, напи санные за XIX век. Все они славят красоты южного берега, и восклицательных знаков в стихах так же много, как в карти нах тощих ялтинских кипарисов. Среди этих гостей бывали, несомненно, и очень талантливые, но совершенно не связанные ни с землею, ни с прошлым Крымом, а потому слепые и глухие к той трагической земле, по которой они ступали … Южный Берег — это плохонькие политипажи русской работы: их луч ше не глядеть, чтобы не нарушить цельности впечатления.

Для тех же, кому нравятся именно они, — подлинный Крым недоступен. За все время своей истории Крым, вероятно, не переживал ни разу такого запустения, как во времена Екате рининского завоевания, и это вина не только русской расы и тяжелой имперской политики, но и его отрезанности от сво бодных морских путей, от животворящего дыхания Средизем ного моря … Древняя Готия от Балаклавы до Алустона за строилась непристойными императорскими виллами в стиле железнодорожных буфетов и публичных домов и отелями в стиле императорских дворцов. Этот музей дурного вкуса, претендующий на соперничество с международными европей скими вертепами на Ривьере, очевидно, так и останется в Крыму единственным монументальным памятником «Рус ской эпохи» …Но что же тогда является памятниками Крыма? — Развалины и пейзаж. Каждая культура, каждый народ несет с собой свой собственный исторический пейзаж … Ни в одной стране Европы не встретить такого количе ства пейзажей, разнообразных по духу и по стилю и так тесно сосредоточенных на малом пространстве земли, как в Крыму.

Даже в Греции не найдешь такой сжатости. Это Вытекает из расовой и культурной насыщенности Крыма … В нынеш нем — русском — Крыму не осталось ничего, кроме пейзажа, но в нем можно прочесть все его прошлое. Это великолепная кни га с рисунками гениального мастера [12, с. 216–219].

Мне кажется, эта филиппика не совсем справедлива по отно шению к графу Михаилу Семеновичу, хотя именно он положил начало дворянской колонизации Южного берега. Именно он стал заменять существовавшую с византийских времен единую систему крепостец и укреплений Южного берега, дошедшую до нас почти только в развалинах, цепью роскошных вилл. Причем свой дворец он строил так же, как древние — «с прекрасным знанием местности и искусно» [30, с. 45] — и примерно там же, где находилось одно из самых больших укреплений системы — Алупка-Исар. Лично выбрав место и архитектурный стиль буду щих построек, граф реально осуществил синтез искусства и при роды, архитектуры и пейзажа, моря и гор, камня и леса, природы и цивилизации, дикости и изящества, истории и современности, Севера и Юга, Европы и Азии. Он учел наличие большого коли чества водных источников, климат с максимальным защитным эффектом яйлы, значительную площадь пологих ориентирован ных на юг склонов, великолепие и разнообразие романтического пейзажа [9, с. 319;

36, разд. 19, с. 2–3;

71, с. 4]. «Красивый гордый шпиль Ай-Петри царит над всей местностью от Ай-Тодора до Симеиза … Шпиль Ай-Петри всего красивее и величественнее с Алупки» [49, с. 225–226].

Вот эта вертикаль, точнее, визуальная экспонента, состав ленная отвесными скалами Ай-Петри и пологими террасами берега, и позволяет графу воплотить в наглядной реальности свое пирамидальное мировоззрение, создать реально-идеальный мир, в котором выявлялась бы гармония единства человека и мироздания. Именно здесь возможно соединить, слить верти каль духа с горизонталями жизни, создав нечто удобное, то есть вполне соответствующее мировоззрению творца. Я вижу здесь уникальность в масштабе и, одновременно, камерности деяния и личности. Граф использовал всю глобальность культурных и природных возможностей «снизу доверху», сохранив при этом уют и, я бы сказал, особую деликатность. Последняя проявляется и во внимательнейшем использовании местной природа без ее нарушения, и в «мозаике» архитектуры комплекса, каждый крупный элемент которой имеет соответствие в богатейшей ис тории Тавриды (античный павильон, генуэзские башни, киоски и ниши мусульман), и в выборе материала для строительства — грюнштейна-диабаза, из которого состоят окрестные скалы, и в самом силуэте дворца, повторяющем в общих чертах абрис гор.

При взгляде издалека пейзаж побеждает, поглощает искусствен ное, а не «распарывается» последним, как при постройке совре менных «дворцов отдыха». Камерная глобальность становится возможной потому, что в основе АК — универсальность лично сти, а не тоталитарный гигантизм обезличенных социальных структур.

ВЕРТИКАЛЬ …есть высшая смелость: сме лость изобретения, создания, где план обширный объемлется твор ческой мыслью, — такова сме лость Шекспира, Dante, Milton'а… А. С. Пушкин щущающая Алупкинский дворец как центр мироздания О А. А. Галиченко совершенно права. Построенный по ли нии «море — горы», он образует как бы «среднюю точ ку» этой «вертикали». Его расположение формирует вторую фундаментальную точку зрения на АК — «от хо зяина», из центра, взгляд человека (первая — «взгляд Бога», охватывающий все как целое, модель — план сверху). Однако направления из этого центра в разные части света совершенно неравнозначны. Безусловно, «Ай-Петри — настоящая путевод ная звезда парка» и всего АК, «движение прослеживается по вертикали алупкинского амфитеатра и начинается прямо у мо ря» [16, с. 13, 53, 63], а меридиан Ай-Петри — главная ось АК (юг — север). Основное ощущение в АК — разомкнутость, обра щение наружу (выше). Интимность присутствует близ дворца и в уголках парка, но не создает впечатления замкнутости, отгоро женности от мира. Все время открываются море и горы. Вид мо ря — радость высоты и простора, парения над. Вид гор — радость пред высотой, стремление души вверх. Вершина Ай-Петри вы глядит «небесным замком» или величественным храмом только из Алупки. Во многих исследованиях и путеводителях отмечают ся древние традиции благоговейного отношения к «Святому Камню» как к святилищу или «жилищу духа». Графу, как чело веку армейскому, трезубец мог напоминать мушку в прорези прицела и, как человеку культуры романтизма, — средневековый многобашенный замок или даже две полураскрытые ладони, держащие в горсти святыню-камень.


Особенно удобно было «целиться» графу из северных окон дворца, поле зрения из которых ограничено так, что взгляд сам направляется по единственной перспективе: мимо скалы, правее, через софору — «дерево мудрецов» к вершине. Например, пись менный стол в кабинете хозяина стоял именно так, слева от окна, с видом на Ай-Петри. Скала Изюм-таш (она же «Виноградный ка мень», «Лунный камень», Потемкинская») повторяет своими очертаниями линию обрывистых вершин и «срезает» всю ниж нюю часть панорамы, открывая лишь дальние горы. Короче, все в поле зрения наблюдателя, глядящего из северных окон дворца, напоминает, кричит, указывает, «тащит» к Ай-Петри.

Но «закрытая» скалой ось не пропадает — она отмечена в верхнем парке гребнем Хаоса и растущими на нем соснами (вы саженными там, кстати, специально). А еще дальше и выше во ображаемая ось-меридиан пересекает уступ, на котором в древ ности находилась уже упоминавшаяся крепость Алупка-Исар (ее план был снят по приказу графа). В развалинах на отдельной скале в 1830-х годах был поставлен над Алупкой большой белый деревянный крест [30, с. 197].

Наконец, южнее дворца меридиан, проходя мимо Чайного античного домика, уходит в море на самой оконечности мыса близ «скалы Айвазовского».

Итак, граф использовал естественный — по некоторым пред положениям образовавшийся в XIV в. вследствие землетрясе ния — валунный гребень, каменистый отрог Ай-Петри, чтобы осуществить на местности в визуальной экспоненте принцип вертикали. Выходит, что АК — это усадьба со скрытой осью, отмеченной лишь некоторыми естественными и искусственными особенностями. Это не является изобретением графа, поскольку скрытая ось, видная ясно лишь на общем плане, присутствует у Н. А. Львова в разработке его собственной усадьбы Никольское.

Н. А. Львов (1751–1803), известный архитектор, художник, ком позитор, дипломат, ученый, общественный деятель, специалист по символам и аллегориям, законодатель вкусов дружил с отцом и дядей графа в течение многих лет. Он много строил в имениях Воронцовых. Именно план Никольского хранится почему-то со времен хозяина в библиотеке Алупкинского дворца. Следы влияния Львова на духовную жизнь трех Воронцовых заметны и в других областях (символика, проекты использования отечест венного угля и т. д.). Львов использовал скрытую ось для по строения усадьбы, трактуемой как «мироздание естественного человека» [9, с. 352]. У Воронцова же ось овеществляет лично стный стержень АК.

Видимо, настало время выбрать определенную модель, образ этой вертикали, отражающий единство вертикального и гори зонтального в структуре АК. Здесь, действительно, нет необхо димости что-либо специально изобретать, поскольку в индоев ропейской культуре многие тысячелетия существует некий смыслообраз, фиксирующий вертикаль, символизирующий взаимосвязанность иерархических уровней и «статическое дви жение», взаимопроникновение противоположных сущностей.

Николай Кузанский в XV в. назвал его фигурой П, или парадиг мой. Ее с глубокой древности используют широко и в самых раз личных вариантах — это и взаимопроникающие пирамиды (ко нусы, треугольники), и «щит Давида», и Андреевский крест, и алхимический символ амальгамы, и знак золотого сечения, и многое, многое другое. Очень подходит сюда и известный сим вол Иисуса Христа, где указаны не только вертикаль и косые границы, но и особенности горизонтали, где — начало, а — конец. Словесное выражение парадигмы принадлежит леген дарному Гермесу Трисмегисту: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это толь ко для того, чтобы свершить чудо одного-единственного» (цит.

по [63, с. 369]). Парадигма неоднократно встречается и расшиф ровывается в масонских текстах и изображениях, но я лучше воспользуюсь подробным советом-разъяснением Николая из Кузы:

Вообрази пирамиду света проникшей во тьму, пирамиду же тьмы — вошедшей в свет и своди все, что можно исследовать, к этой фигуре, чтобы с помощью наглядного руководства ты смог обратить свое предположение на скрытое …Бог, буду чи единством, представляет собой как бы основание [пирами ды] света;

основание же [пирамиды] тьмы есть как бы ничто.

Все сотворенное … лежит между Богом и ничто. Поэтому, как ты наглядно видишь, высший мир изобилует светом, но не лишен тьмы, хотя тьма кажется исчезнувшей в свете из-за его простоты. В низшем мире, напротив, царит тьма, хотя он не совсем без света;

однако фигура обнаруживает, что этот свет во тьме скорее скрыт, чем проявлен. В среднем ми ре соответственно средние свойства, так что если ты иссле дуешь промежутки порядков и пространств, то делай это посредством подразделений … при исследовании любой ча стной вещи ты должен представить с помощью фигуры «П»

единство этой вещи в ее совершенстве и сообразно с этим во образить себе меньшей или большей интенсивность света и густоту тьмы, чтобы получить более конкретное знание о любой вещи, учитывая ее место среди других вещей во Вселен ной … Фигура «П» послужит тебе во всем и в каждом: в применении к чувственному — если единством сделаешь чув ственный свет, а инаковостью чувственный мрак;

в примене нии к рациональному — если единством назовешь свет рассу дочной дискурсии;

она послужит тебе потом и в применении к интеллектуальному, если за единство примешь свет интел лекта … ты увидишь возвышенную жизнь, ясность единст ва которой поглощает всякую инаковость;

заметишь и дру гую, чье единство окутано инаковостью текучей и неустой чивой тьмы [51, с. 206, 207, 209, 222, 251–252].

Задаваемый парадигмой принцип универсального подобия позволяет совместить в одном многокрасочном творении множе ство — фактически, бесконечное — различие смыслов, по разному интерпретируя «статическое взаимопроникновение противоположностей». Получается одновременно и модель ми ра, и модель личности, и история ее жизни, и структура социума, и историческая модель познания.

«Накладывая» фигуру П на «неевклидову экспоненциальную визуальную поверхность» АК, я совмещу одно ее основание («света») с вершиной Ай-Петри, а другое — с уходящим в море острием мыса у рыбачьей пристани. Тогда дворец попадет на среднюю линию фигуры П, а внутри окажутся особые зоны пар ка — верхняя и нижняя, которые столь насыщены смыслами, что резко отличаются от пейзажной его части. Западная и восточная границы парадигмы отмечены на местности исходящими из одного верхнего источника потоками и тропами (лестницами) вдоль них. Все это могло бы показаться натяжкой, если бы не прямое указание автора комплекса на его идеальную структуру: в верхнем парке у Большого Хаоса расположено озеро, в центре которого стоит еще одно классическое изображение парадиг мы — две составленные основаниями трехгранные пирамиды, вернее, вершина пирамиды, отражающаяся в водах озера. Если встать на южном его берегу на меридиан, то эта «стрелка компа са» укажет на вершину Ай-Петри и ее отражение в воде. Эти «ключом» я и собираюсь «открыть» секрет структуры АК. Под сказывает мне и монограмма хозяина, ведь она также состоит из фигур П.

По крайней мере однажды хозяин продемонстрировал кон фигурацию АК всем. Это случилось во время праздника в честь прибытия в Алупку Николая I с семейством в 1837 г. «Вся Алуп ка, ее великолепные сады и все скалы хаоса, были дивно иллю минированы и горели разноцветными огнями. Неприступные высоты горы Ай-Петри, уставленные пылающими смоляными бочками, представляли чудную картину. Вся эта масса пламени ярко отражалась в морской зыби» [36, с. 5].

Я еще вернусь к символике смыслов и тонкой вертикальной структуре, но сначала надо обратить внимание на более крупные абстрактные членения АК.

РАЙ Сколько раз на школьном табурете:

Что за горы там? Какие реки?

Хороши ландшафты без туристов?

Не ошиблась, Райнер, — рай — гористый, Грозовой? Не притязаний вдовьих — Не один ведь рай, над ним другой ведь Рай? Террасами? Сужу по Татрам — Рай не может не амфитеатром Быть. (А занавес над кем-то спущен…) Не ошиблась, Райнер, Бог — растущий Баобаб?… М. Цветаева тандартное членение парка обычно производят по зонам, С отличающимся особенностями рельефа и преобладанием тех или иных типов растений. Это: верхняя предгорная зона севернее дворца, придворцовая зона к югу (обе формировались с конца 1820-х годов вместе с дворцом) и две восточные зоны, севернее и южнее дороги, имеющие единый пейзажный характер [9, с. 320]. Различия настолько значитель ны, что «принцип контраста здесь положен в основу композиции не только отдельных групп, но и целых районов» [13, с. 33]. Я выделю пять ясно видимых на местности блоков: въездной, се верный, дворцовый, южный и восточный. Они не равны по пло щади, и это связано с их метафизическими значениями. Въезд ной блок оформляет парадный въезд в усадьбу и большого инте реса для меня не представляет. Вся драма разыгрывается между вертикалью запада (юг-дворец-север) и свободой востока. На востоке — «сад Едемский» [Быт. 3, 24]. Для дворянских усадеб вполне типично устраивать подобие «рая», но здесь, в Алупке, ощущение многократно усилено. Выходя из парадного двора через восточные ворота, видишь, что замок как бы уходит под землю, исчезает, растворяется в пейзаже. Скалы постепенно уменьшаются до редко разбросанных корней, потоки «угомани ваются», пропадают в растительности и углубленных руслах, укрощаются мостами, они не видны, а шум их становится при глушенным. Узлами композиции становятся обширные поляны с живописными группами деревьев, привезенных из разных стран мира, тщательно подобранных. Важно, что у восточного выхода в парк собраны деревья, растущие именно в местах биб лейского Эдема — из Малой Азии, Сирии, Ливана, Закавказья.

здесь принцип вертикали уходит в подтекст: фон Ай-Петри, на которую «стреляют» кипарисы — деревья-указатели, персты, направленные вверх. Вдоль по террасам ведут удобные покой ные аллеи, а вверх — более узкие каменные лестницы-тропы.

Чем выше, тем хаотичнее, непроходимее — действует романти ческий принцип одухотворения природы: ее дикость не ад, а свободная стихийная жизнь духа (вспомним работу Адама и Евы в раю — усмирять излишнее буйство растительности). В пейзаж ной части восприятие в движении основывается на приеме зна комой неожиданности: на каждом шагу открываются уже зна комые виды, но повторить их намеренно очень трудно, дорожки вьются, ветвятся, почти невозможно запомнить, как найти место.

Отдельно стоящие, роскошно раскинувшие ветви старые де ревья на изумрудных подстриженных мягких ровных лужайках создают впечатление свободы, покоя, света. А разнообразие по род деревьев — роскоши, но разумной, не излишней, поскольку отсутствует буйство зарослей. Итак, Рай — это разумная свобода.

Даже не Рай, а главная идея Рая — идея свободы. Никаких из лишеств — как и во дворце — в точном соответствии со вкусом хозяина, разумная достаточность для эмоции и мыслей. И нет, конечно, пафоса нищих: Рай — это где всего много-премного, «завались». Наоборот, излишняя роскошь в концепции графа — одна из главных опасностей, одно из искушений.

Поскольку английский пейзажный парк во многом обязан своим происхождением литературе и, в частности, поэме Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный рай», то, обратившись к ее тексту, вы можете сравнить описание Рая с реальным пейзажем и устройством восточной части АК (или с описаниями, встре чающимися в литературе — иногда совпадение почти дословное) [46, с. 111–115, 124]. Сравнение позволяет получить следующий смысл для АК. Хребет Ай-Петри есть символ Рая, утесистые не приступные Райские Врата. А внизу, на склонах — модельная ситуация: человек, изгнанный из Восточных врат Рая, проходит весь круг жизни человечества и своей собственной и вновь при ближается к Раю с запада. Но слиться они могут лишь вверху, стремясь к вершинам духа. Кстати, Адам перед изгнанием уже побывал на высочайшей вершине Рая, и архангел Михаил пока зал ему оттуда всю будущую земную жизнь, а потом вывел пра родителей из Рая, начертав программу действий.

Эдем поэтический имеет свои особенности, поскольку «поэт вообще щедрей апостола. Поэтический «рай» не ограничивается «вечным блаженством», — и ему не угрожает перенаселенность рая догматического. В отличие от стандартного христианского рая, представляющегося некоей последней инстанцией, тупиком души, поэтический рай скорее — край, и душа певца не столько совер шенствуется, сколько пребывает в постоянном движении. Поэти ческая идея вечной жизни вообще тяготеет более к космогонии, нежели к теологии, и мерилом души часто представляется не сте пень ее совершенства, необходимая для уподобления и слияния с Создателем, но скорее физическая (метафизическая) длитель ность и дальность ее странствий во Времени» [5, с. 159–160].

Воронцовская вертикаль движения в статике ведет челове ка к Раю, но не помещает его уже в Раю, даже модельном, ибо такое положение противоречило бы истине и принципу Долга, то есть жизненного направления движения к Богу.

Вход с запада и Рай на востоке, а также святая вершина над — все это единый Храм, в который человек уже вошел, остановив шись-двигаясь на пороге.

Если западная парадигма центрирована на человеке, то Рай — это том, где везде центр, на любой поляне. Не отсутствие центра, а именно ощущение вездесущности его, ибо везде чело вечно-божественно, и в каждом месте — больше. Святой Камень здесь не цель стремления, а осеняющий символ, он не высоко впереди, а над, он присутствует.

Значит, метафизическая схема АК не плоскостная, а про странственная: «Рай с пропеллером». Фигура П — это человек, микрокосм, изгнанный из Рая и на пороге его стоящий, сбро шенный в море греха, труда и повседневности и из этого моря возросший, поскольку парадигма в статике изображает движе ние человеческого духа, в пределе своего развития сливающего ся с Раем. «Пирамидальный район» — это как бы пройденное исторически и духовно, «выкупленное» Древо познания (софо ра). Древо мудрости, слившееся с человеком в его грехе, возвра щается теперь им в Рай, от греха очищаясь.

Так я вернулся к вертикали и ее смыслам.

СМЫСЛЫ ВЕРТИКАЛИ Можно создать только то, что живет в нас в виде намека. Тогда это будет действительность… М. Волошин ак я уже говорил, ключ от вертикали — это пирамида в К озере. Расположена она достаточно высоко, близко к области духа, поскольку «пирамидальная схема» весь ма абстрактна, являясь метафизическим основанием всей структуры АК. Хочу заметить, что и здесь в статике скрыта динамика: если идти от дворца к озерам, то пирамида встречается несколько раз, сначала «всухую», затем в небольшом озерце под водопадом. Символ, таким образом, постепенно ос мысливается, «выгуливается», предчувствуется, формулируется.

К «сухой» теоретической мысли добавляется живой поток воды времени-жизни. Взаимодействуя, они кристаллизуются в пара дигму, отражающуюся в глади озера.

Когда-то из вершины пирамиды бил фонтан высотой до 20 м, затем высота его уменьшалась, а сегодня он замусорился оконча тельно… …О смертной мысли водомет, О водомет неистощимый!

Какой закон непостижимый Тебя стремит, тебя мятет?

Как жадно к небу рвешься ты!

Но длань незримо-роковая, Твой луч упорный преломляя, Сверкает в брызгах с высоты.

(Ф. Тютчев. Фонтан. 1836) Разумеется, древнейший символ пирамиды тоже имеет мно жество толкований. Так, тему «твердой призматической пира миды» в парковой архитектуре разрабатывал Н. А. Львов, считая трехгранную пирамиду «непоколебимой купностью трех добро детелей» — Истины, Человеколюбия, Совести [52, с. 77]. Это по нимание перекликается с лилией в гербе Воронцовых, поскольку лилия — одно из обозначений Троицы, Триединства.

И еще одно с глубокой древности единство. Четыре стихии, четыре начала, четыре движущих силы объединены здесь в од но: вода, земля, воздух, огонь. Тетраэдр — символ огня — из камня, в воздухе, отражается в воде. «Мистическое» слияние противоположных начал: каменный огонь в воде. Пирамида (четырехгранная), включающая змеевидную «линию красоты», есть символ разнообразия (Variety) в английской эстетической мысли того времени (см., например, [65, с. 30]).

Однако вернемся к парадигме, смыслам которой несть числа, а в каждом конкретном случае акцентируются лишь некоторые.

Вот и в Алупке можно назвать достаточно много смыслов, выде ленных местными условиями и, разумеется, хозяином. Посколь ку фигура П дает модель любого внутренне противоречивого явления, она, конечно, описывает и противоположность материи и духа. «Нижний» (южный) предел, вернее, бесконечность (го ризонтальная асимптота визуальной экспоненты) дает полную изменчивость, неоформленную материю — море. «Верхний»

(северный) предел — это постоянство, дух, Бог. Южный блок АК — этапы развития цивилизации, в которых из материи начи нает светить дух. Дворцовый блок — «средняя линия», человек.

«Женская» половина — южный фасад (роскошь, нега, богатст во);

«мужская» половина — северный фасад (аскетизм, разум, порядок). Северный блок — этапы развития духовности, мысли, постепенно освобождающейся от материи (отчего та становится отчужденной, циклопической, неохватными глыбами).

На местности все это выглядит разделением на семь условных зон: 1) море;

2) пейзажный террасный парк;

3) регулярный тер расный парк;

4) дворец и придворцовые зоны;

5) Малый Хаос;

6) Большой Хаос;

7) Ай-Петри. Или на семь типов пейзажей:

1) море;

2) скалы, кипарисы, сосны;

3) кустарники, стелющиеся растения;

4) итальянский партер, дворец, парадный двор;

5) ва луны, гроты, местные растения, озера;

6) нагромождения скал, сосны;

7) отвесная скальная стена. В южном блоке преобладают стенные фонтаны, в северном — «естественные» источники. С юга по направлению к дворцу возрастает искусственность, обра ботанность, цивилизованность, очеловеченность. За дворцом на север «видимая очеловеченность» быстро исчезает, совершается переход в мир иной — не наглядный.

Террасы южного склона представляют нам одновременно географические пояса Европы и этапы ее истории: связанное с античностью Средиземноморье, полудикие заросли и стены Средневековья, итальянское Возрождение и мавританская Аль гамбра — и Англия как северный «итог». Подобные «параллель ные» пояса существуют и в России, но как бы двигаются в обрат ном порядке.

«Выходящие» из моря скалы сразу же «облагораживаются»



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.