авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ...»

-- [ Страница 3 ] --

В ряде законодательных актов говорится лишь о правах граждан России. Из этого следует, что такие права не представляются иностранным гражданам. Если касаться норм Конституции РФ, только граждане нашего государства имеют право на участие в управлении государственными делами (ч. 1 ст. 32), избирать и быть избранными в органы государственной власти и органы местного самоуправления, а также участвовать в референдуме (ч. ст. 32), призываться на воинскую службу (ст. 59), быть судьями (ст. 119), гражданскими служащими, прокурорами, нотариусами.

В соответствии с п. 3 ст. 15 Земельного кодекса РФ иностранным гражданам, лицам без гражданства и иностранным юридическим лицам запрещается обладание на праве собственности теми земельными участками, которые находятся на приграничных территориях (их перечень утверждается Президентом РФ) и на прочих установленных особом порядке территориях России (на основании федерального закона).

Отметим также, что так называемый национальный режим предоставляется в Российской Федерации для иностранных граждан в безусловном порядке, т.е. вне привязки с тем, пользуются ли иностранцы, в том числе российские граждане, таким же режимом в соответствующем зарубежном государстве. Наличие такой взаимности не проверяется. Вместе с тем, если в иностранном государстве ограничения адресованы только российским гражданам, а не всем иностранцам, Правительство РФ может установить реторсии (ответные ограничения) на основании ст. Гражданского кодекса РФ и ст. 254 Арбитражного процессуального кодекса РФ. Реторсия – исключительная мера, применяемая чрезвычайно редко.

Следует уточнить, что изъятия из национального режима и реторсии – это различные правовые феномены. В доктрине права такое различие проводится не всегда. Своеобразным отступлением от сложившейся правовой явилось принятие Федерального закона от 28 декабря 2012 г. № 272-ФЗ «О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушениям основополагающих прав и свобод человека, прав и свобод граждан Российской Федерации». Таковой вводит ограничения в отношении возможности стать в России усыновителями российских детей не для всех иностранцев, а лишь для граждан одного конкретного государства – США. В доктрине уже отмечалось, что положение ст. 4 Федерального закона № 272-ФЗ, вводящее запрет на усыновление российских детей гражданами США, хотя и носит по существу характер ответных мер, не может считаться принятым в рамках реторсий, предусмотренных ст. 1194 Гражданского кодекса РФ, прежде всего потому, что упомянутый акт принят не Правительством РФ.

В заключении отметим, что в рамках данного участка работы представлен и охарактеризован неисчерпывающий перечень разновидностей статусных ограничений прав и свобод человека и гражданина. Вместе с тем, полагаем, он наиболее демонстративен в части таковых и перспективен в аспекте его дальнейшего пополнения.

2.2. Режимные ограничения Поставленные в настоящей работе цель и задачи позволили выделить две ключевые формы ограничения прав и свобод личности – статусные и режимные, – что ориентирует на относительно самостоятельное их исследование. В данной связи, учитывая логику развития проблемы, акцентируем внимание на второй из указанных форм посредством определения и анализа сущности и содержания режимных ограничений в заявленной сфере как примера содержательной характеристики и направления оптимизации практики законодательного закрепления ограничительного воздействия государства на исследуемый объект.

Так, в целях обоснования выделения режимных ограничений субъективных прав и свобод и раскрытия их содержания следует обратиться к выявлению их сущностных признаков. С одной стороны, режимные ограничения обладают характеристиками и свойствами правовых ограничений в целом. К таковым в рамках общей теории права относят следующие: связь с неблагополучными условиями (угроза или лишение определенных ценностей) для осуществления собственных интересов субъекта, сопряженная с одновременной направленностью на их сдерживание и удовлетворение интересов противостоящей стороны, общественных и государственных интересов в охране и защите;

уменьшение объема возможностей, свободы и прав личности;

отрицательная правовая мотивация;

цель снижения негативной активности;

направленность на обеспечение общественных отношений в контексте нормального (обусловленного правом) осуществления, в том числе, связанное с выполнением функции их охраны и защиты и др. Дополняя указанный перечень, приведем позицию о том, что применение ограничительных мер правового порядка также осуществляется в целях гармонизации частных и публичных общественных интересов: «правообладатель вынужден в силу закона не совершать часть своих положительных действий по осуществлению своих позитивных полномочий с целью соблюдения публично-правовых интересов и законных интересов отдельных лиц».

Следовательно, ограничение прав и свобод личности, для которого в целом характерно наличие вышеуказанных признаков, возможно не только в правоохранительных и правозащитных, но и в регулятивных правоотношениях, то есть, в процессе правового регулирования в целом.

В данной связи можно уточнить (расширить) и конечную цель такого ограничения. В контексте обеспечения прав и свобод личности – это гармоничное сочетание (удовлетворение) индивидуальных и общественных потребностей, интересов;

такое урегулирование (ограничение) поведения отдельной личности, которое не позволяло бы нарушать права других участников общественных отношений, интересы общественного правопорядка. Подтверждает такой вывод и позиция В.С. Соловьева, согласно которой сущность права состоит в равновесии двух нравственных интересов: личной свободы и общего блага. Представляется, отмеченные выше признаки можно отнести к категории общих для всех видов выделяемых нами ограничений субъективных прав и свобод – сущностных, статусных и режимных.

Что касается видовых признаков режимных ограничений, таковые, исходя из наименования, находятся в непосредственной связи с категорией «правовой режим» и являются сопряженными уже с его характеристиками.

Так, под правовым режимом в юридической литературе предлагается понимать: социальный режим объекта, определенный в правовых нормах и обеспеченный совокупностью юридических средств;

порядок праворегулирования, состоящий из комплекса юридических средств, характеризующих особое сочетание взаимодействующих между собой дозволений, запретов, а также позитивных обязываний векторного регулирования;

результат такого регулятивного воздействия в рамках конкретной отрасли права;

совокупность всех позитивных предписаний, закрепленных в нормах императивного и диспозитивного характера, а также основанных на них субъективно-правовых притязаний, существующих и действительных с точки зрения права и контекстно определяющих права, обязанности, дозволения, запреты и предписания всех лиц по поводу того предмета (явления), в отношении которого они установлены;

особый порядок правового регулирования, выраженный в установленном сочетании юридических (правовых) средств и формирующий желаемое социальное состояние и конкретную степень благоприятности или не благоприятности в целях удовлетворения интересов определенных субъектов права, и др. В целом, оценивая положительно представленные определения, нами в большей степени поддерживается последнее из них – в силу своей целостности и минимизации употребления оценочных и многозначных терминов (его авторами являются Н.И. Матузов и А.В. Малько). В данной связи можно обозначить и базисные конструктивные признаки правового режима, предлагаемые авторами, а именно: обязательное законодательное установление и обеспечение со стороны государства;

наличие специфической цели регламентации конкретных сфер общественных отношений, в рамках которой выделяются субъекты и объекты права во временных и пространственных границах (конституционно обусловленная целенаправленность);

особый (определенный) порядок правового регулирования, включающий юридические средства и характеризующийся их конкретно-целевым сочетанием;

установление и конкретизация степени благоприятности или не благоприятности в целях удовлетворения интересов указанных субъектов.

Уточним, что установление и действие правового режима (правовых режимов) ориентированы на придание адекватности и эластичности юридической форме, позволяют ей учитывать различия множественных социальных связей, оперативнее реагировать на особенности разных субъектов и объектов, временные и пространственные факторы, имеющиеся в сфере действия права. Здесь же следует согласиться, что правовой режим отражает степень жесткости правового регулирования, формат ограничительного и стимулирующего воздействия, предельный уровень активности субъектов, их правовой самостоятельности. При этом для правового режима такие условия, как время, пространство, круг лиц, на которых он распространяется, имеют особое значение. Эти три компонента, применительно к любому правовому режиму, имеют вполне определенное, «живое» содержание, всегда своеобразное и непременно связанное с длящимися социальными процессами. В данной связи правовой режим как особый регулятор социальных процессов находится в непосредственной связи с таким явлением, как «правовое состояние». Поддерживая точку зрения М.И. Байтина и В.М. Баранова, под таковым можно понимать особый вид социального состояния – сложный, относительно самостоятельный элемент правовой системы, выступающий закрепленным образованием и выражающий меру (степень) процесса движения субъектов или объектов (юридического) бытия в рамках определенных временных и пространственных отношений. При этом синонимичное соотношение категории «правовое состояние» и «правовое положение» с объективных позиций позволяет выделить общеконструктивную черту режимных ограничений субъективных прав и свобод, сформулировав ее как «режимно-правовое состояние (положение)».

Между тем, представленные результаты анализа доктринальных позиций по исследуемому вопросу свидетельствуют и о том, что для определения видовых признаков режимных ограничений прав и свобод личности нелогично использовать все возможные характеристики правового режима, так как они рассчитаны на сферу правового регулирования в целом и выходят за пределы объекта воздействия первых. В данной связи видится обоснованным выделение – зависимо от того, какие юридические средства преобладают в правовом режиме – стимулирующих и ограничивающих его видов, а также акцентуация внимания на последних – в целях решения поставленной нами задачи. Так, если первый из указанных видов правового режима создает благоприятные (юридические) условия для удовлетворения затрагиваемых интересов, то второй – нацелен на их комплексное сдерживание. В данной связи указанная характеристика ограничивающего правового режима должна выступить ориентиром для определения видовых признаков режимных ограничений субъективных прав и свобод.

Учитывая вышеизложенное и консолидируя сущностные черты и свойства таких правовых явлений, как ограничение в праве и ограничивающий правовой режим, считаем обоснованной формулировку следующих видовых признаков режимных ограничений прав и свобод личности:

- наличие режимно-правового состояния (положения) в государстве, возникновение которого опосредовано объективными условиями и факторами (режимы чрезвычайного, военного положения, государственной тайны, ограниченного доступа к информации и т.д.);

- объективная необходимость негативного ограничительного воздействия со стороны государства (как исключительная возможность обеспечения государством конституционно установленных целей);

- неопределенность круга лиц, субъективные права и свободы которых выступают объектом ограничительного воздействия (в части применения ограничений к установленным в законе правам и свободам специфика статуса конкретных лиц, не сопряженная с осуществлением таких прав и свобод, не учитывается);

- обусловленный режимно-правовым состоянием (положением) в государстве и конституционно-целевыми установками порядок правового регулирования (порядок правового регулирования режимных ограничений прав и свобод личности. Он в силу унифицированного характера, отраженного в конституционных установлениях, имеет единую структуру (элементный состав) для всех правовых режимов, но отличается по содержанию (в зависимости от конкретного вида такого режима, действующего в государстве));

- конкретизированная в законодательстве степень неблагоприятности для удовлетворения интересов отдельных субъектов права, включенных в ограничительный процесс (законодателем должны быть четко прописаны пределы ограничений субъективных прав и свобод, сопряженные с неукоснительным соблюдением принципов конституционной законности и соразмерности объема изъятий из правового статуса лица конституционно установленным целям такого ограничения).

В данной связи, ориентируясь на базовое определение исследуемого ограничения, представленное в работе ранее, и указанные выше признаки, под режимными ограничениями прав и свобод человека и гражданина предлагается понимать объективно обусловленные режимно-правовым состоянием в государстве (в отдельной его части) и конституционно-целевыми установками изъятия из юридического положения неопределенного круга лиц, подпадающих под действие такого состояния, выражающие посредством конкретизации в федеральном законодательстве степень неблагоприятности для удовлетворения интересов отдельных субъектов права, включенных в ограничительный процесс.

Резюмируя, подчеркнем, что действующий в государстве механизм правового регулирования по ряду причин, как отмечал еще В.Б. Исаков, в основном ориентирован на разрешение жизненных ситуаций, выступающих в виде юридических фактов, порождающих (на основании закона) многообразные правовые последствия. При этом регулирование социального процесса, по характеру длящегося, нельзя уравнять с упорядочением отдельных ситуаций, что требует определения специальных юридических форм, где одной из важнейших выступает правовой режим. Соответственно, аналогичные тенденции присущи и ограничениям в рамках такого режима прав и свобод личности, являющимся неотъемлемой его частью. Более того, целевые установки ограничения субъективных прав и свобод отражены в строго ограниченном конституционном перечне, в связи с чем недопустимо произвольное расширение оснований (целей) такого ограничения. Для избежания произвола (злоупотребления)со стороны государств в сфере применения ограничений прав человека, как нами уже было ранее указано, Европейской комиссией по правам человека сформулировано правило «строгого толкования. Подтверждает актуальность такого подхода и точка зрения С.В. Пчелинцева, согласно которой правовое регулирование в части ограничений прав и свобод личности в особых (специальных) правовых режимах должно иметь стратегический и стабильный характер, полноценно обеспечивать статус (положение) личности в период их применения.

Представляется, достижению указанных цели и задач будет способствовать предлагаемая нами конкретизация признаков режимных ограничений прав и свобод личности. Ее результаты впоследствии должны быть учтены законодателем при оптимизации существующих и оформлении новых правовых режимов и сопряженных с ними ограничений.

Между тем, представленные результаты анализа сущностных характеристик заявленных ограничений не в полной мере позволяют раскрыть их содержание, обусловленное имеющимся опытом законодательного регулирования в исследуемой сфере. С указанных позиций оптимальным видится применение метода классификации в отношении режимных ограничений прав и свобод личности, сопряженное с анализом специфики содержательного наполнения их видов, подлежащих выделению.

В данной связи обратимся к научным результатам, полученным при исследовании смежных объектов и явлений, подпадающих под действие определенного правового режима, как в доктрине общей теории права и государства, так и отраслевых наук, включая конституционно-правовую.

Так, с теоретико-правовых позиций ограничения в праве нередко рассматриваются как неотъемлемый элемент общего правового режима в государстве – правового регулирования общественных отношений в целом.

Как отмечается в литературе, свобода человека не может существовать без ограничений, так как истинная свобода осознанно ограничена. Причем именно право, ориентированное на установление таких границ, содействует «воцарению порядка» в совместной жизни людей, основанного на свободе.

То есть, с помощью норм права и принудительных правовых средств осуществляется необходимое правовое регулирование общественных отношений в заданном направлении в целях их упорядочения. При этом под правовым регулированием в общеправовой теории понимается воздействие на общественные отношения, осуществляемое посредством всей системы юридических средств. Как форма воздействия права на социальные связи правовое регулирование тесно связано с установлением конкретных (субъективных) прав и обязанностей субъектов, с прямым указанием на должное и возможное, в конечном итоге, с ограничением прав человека и гражданина. В целом поддерживая отмеченные позиции, подчеркнем, что заявленный нами подход в определении режимных ограничений прав и свобод личности не позволяет применять столь широкую интерпретацию ограничений в праве, так как ориентирован на конкретизацию объекта и условий (целей) ограничительного воздействия. В данной связи выделение общеправовых режимных ограничений видится алогичным. Более того, как представляется, данная содержательная характеристика в большей степени относима к ранее обозначенным нами сущностным ограничениям прав и свобод человека и гражданина, исследование которых, ввиду широты проблемы, невозможно в рамках настоящей работы.

В юридической литературе имеют место и иные классификационные подходы к объектам воздействия правовых режимов, причем значительная их часть носит ярко выраженный отраслевой характер. В данной связи, поддерживая конституционно-правовую направленность исследования, обратимся к классификациям правовых режимов, предлагаемым в данной области правовой науки. Так, в аспекте исследования конституционно-правового статуса территории государства А.Н. Нифанов выделяет такие виды публично-правовых режимов, как: исходно-публичные (базово-территориальный, адресно-федеральный, субординационный, институционально-фокусный), специально-публичные (особый, экстраординарный, чрезвычайный), исключительно-публичные. В свою очередь С.В. Пчелинцев, разрабатывающий проблему ограничений прав и свобод личности в условиях особых правовых режимов, акцентирует внимание именно на данном их виде, отграничивая его от общего и специального правовых режимов. Данный перечень можно продолжать, однако в целом здесь прослеживается общая тенденция – выбор в качестве критерия классификации объекта воздействия правовых режимов видового многообразия последних. Нами также поддерживается отмеченная тенденция, но с некоторыми исключениями.

Так, следует уточнить, что любой правовой режим формируется в результате комбинации средств, способов и методов правового регулирования на отраслевом или межотраслевом уровне;

используется для обозначения особого правового состояния и комплексного регулирования общественных отношений;

аккумулирует и систематизирует комплексы юридических средств применительно к определенным субъектам и объектам действительности, обеспечивая достижение особых целей. Учитывая конституционно-правовой характер института ограничений прав и свобод человека, нами в предлагаемой классификации их режимного вида предлагается сделать акцент на сфере именно конституционно-правового регулирования, исходя из прямых установлений российской Конституции. С указанных позиций считаем обоснованным и целесообразным выделение двух базовых видов исследуемой категории ограничений субъективных прав и свобод – чрезвычайно-режимные и регулятивно-режимные ограничения.

Остановимся более подробно на их содержательной характеристике.

Так, выделение группы чрезвычайно-режимных ограничений прав и свобод личности обусловлено прямым закреплением в Конституции России двух видов правовых режимов особого (чрезвычайного) характера – режима чрезвычайного положения (ст. 56, 88) и режима военного положения (ст. 87).

Они поддаются группировке по ряду существенных признаков (определение федеральным конституционным законом, введение исключительно Президентом России на всей территории государства или в отдельных местностях, обязательное оповещение Совета Федерации и Государственной Думы Российской Федерации).

Уточним, что некоторыми авторами выделяются и иные виды правовых режимов чрезвычайного характера, содержательно соотносимые, по их мнению, с прямо указанными в Конституции: режим прямого президентского правления, режим контртеррористической операции и др.

Представляется, что такой подход противоречит смыслу и содержанию указанных статей, а также ст. 55 российской Конституции. Так, из совокупного толкования указанных конституционных установлений следует, что в условиях чрезвычайного и военного положений субъективные права и свободы могут ограничиваться в большей степени, чем при воздействии иных правовых режимов, устанавливаемых в федеральных законах.

Следовательно, если уравнять их конституционный статус, исходя из «предметно-содержательного сходства», то уже можно вести речь о необоснованном ограничении таких прав и свобод, что есть прямое противоречие конституционным нормам. Поддерживая такую позицию, обозначим мнение Д.А. Никонова, согласно которому «чистых»

чрезвычайных правовых режимов существует только два – чрезвычайное и военное положение. Именно и только при введении указанных режимов происходит существенная перестройка деятельности органов государственной власти, а также в наибольшей степени ограничиваются права и свободы граждан и организаций. Таким образом, чрезвычайно-режимные ограничения субъективных прав и свобод могут быть установлены исключительно в положениях федеральных конституционных законов «О чрезвычайном положении» (здесь – закон о чрезвычайном положении) и «О военном положении» (далее – закон о военном положении).

Свое нормативное подтверждение данный вывод находит и в положениях указанных актов. Согласно п. «д» ст. 5 закона о чрезвычайном положении в содержании указа Президента России о его введении должен быть отражен «исчерпывающий перечень временных ограничений прав и свобод граждан Российской Федерации, иностранных граждан и лиц без гражданства». Более того, данный перечень может быть сформирован только из списка ограничений, прямо и косвенно затрагивающих субъективные права и свободы, закрепленного в главе третьей указанного закона и не допускающего расширительного толкования (список носит закрытый характер). Аналогичная тенденция прослеживается и в положениях закона о военном положении (ст. 7), однако здесь имеет место указание на возможность применения ограничительных мер в период действия военного положения на территориях, где такое положение не объявлено (ст. 8), а также их конкретизации в федеральных нормативных правовых актах.

Помимо указанного, в текст закона о военном положении включена ст. 18, регламентирующая специфику правового положения граждан в период действия военного положения, в том числе, путем возложения на них дополнительных обязанностей. В целом же можно констатировать, что для чрезвычайно-режимных ограничений прав и свобод личности, при законодательном закреплении всех базовых элементов их структуры, определяющим выступает критерий режимной территориальности, определяющий сущность и содержание мер ограничительного воздействия в отношении субъективных прав и свобод, исходя из пространственной определенности их носителей.

Здесь также следует согласиться с рядом авторов, что рассматриваемые «чрезвычайные» законы в большей части являют собой органичные и «продуманные» акты, регламентирующие одни из важнейших вопросов стабильности и безопасности российского государства. В пользу такого вывода свидетельствует и длительный период их подготовки (около десяти лет с принятия Конституции России), и сравнительно небольшое числе внесенных изменений и дополнений (по два в каждый закон). Между тем, признать анализируемые законы совершенными не представляется возможным.

Как отмечает С.В. Пчелинцев, ряд положений, закрепляющих перспективные ограничения прав и свобод личности в условиях чрезвычайного и военного положения, отражены и в (иных) федеральных законах, что говорит о наличии у законодателя векторного подхода в решении данной проблемы. Такой подход в целом согласуется с конституционными установлениями (ст.ст. 56, 87, 88). Указанные ограничения устанавливаются в порядке, предусмотренном соответствующим федеральным конституционным законом. Однако, акцентируя внимание на законе о чрезвычайном положении, следует поставить вопрос о конституционности фактической конкретизации его положений в специальных (регулятивных) федеральных законах. Здесь особого внимания, как представляется, заслуживает конституционно-правовое соотношение закона о чрезвычайном положении и Федерального закона «О противодействии терроризму» (далее – закон о противодействии терроризму) в части введения режима контртеррористической операции и сопряженным с ней ограничительным воздействием на субъективные права и свободы.

Так, контент-анализ положений указанных законодательных актов позволяет провести аналогию по ряду их элементов. Согласно ст. 3 закона о чрезвычайном положении к обстоятельствам его введения относятся, в частности, террористические акты. В свою очередь ст. 11 закона о противодействии терроризму устанавливает, что целью введения правового режима контртеррористической операции выступает пресечение и раскрытие террористического акта, а также минимизация его последствий. То есть, имеет место фактическое совпадение предмета правового регулирования.

Далее закон о противодействии терроризму также устанавливает закрытый перечень мер и временных ограничений субъективных прав и свобод, который имеет как содержательные совпадения, так и различия с аналогичным перечнем в законе о чрезвычайном положении. При этом первый перечень значительно меньше по объему. В обоих законодательных актах обозначен и компенсаторный механизм исследуемых ограничений.

Однако если в законе о чрезвычайном положении (ст. 29) отражен общеправовой порядок возмещения вреда (ущерба), причиненного, в том числе, в результате правоограничительного воздействия, то законом о противодействии терроризму такой порядок (ч.ч. 1, 2 ст. 18) дополнен специальными частно-правовыми возможностями возмещения вреда (включая моральный), причиненного в результате террористического акта, – в порядке гражданского судопроизводства и «за счет средств лица, совершившего террористический акт, а также за счет средств его близких родственников, родственников и близких лиц при наличии достаточных оснований полагать, что деньги, ценности и иное имущество получены ими в результате террористической деятельности и (или) являются доходом от такого имущества» (пп. 1.1., 1.2. ч. 1 ст. 18). Таким образом, имеет место правовая коллизия: если в результате совершения террористического акта на соответствующей территории вводится чрезвычайное положение, то подпадающие под действие данного правового режима субъекты могут быть значительно ограничены в правах и свободах и претендовать на обще-публичные компенсаторные возможности (возмещение вреда (ущерба) за счет федерального бюджета). В случае же введения режима контртеррористической операции объем прав и свобод, подлежащих ограничению, значительно сужается, а компенсаторные возможности – расширяются (за счет специального частно-правового механизма возмещения вреда). Представляется, такая ситуация противоречит ряду принципов конституционного строя России, в первую очередь, принципу равноправия, что требует от законодателя переосмысления содержания анализируемого закона с позиций соответствия конституционным установлениям.

Более того, в целом возникает вопрос о конституционности принятия законодателем исследуемого федерального акта в части обозначенных и иных, сопряженных с ними, положений. Закон о чрезвычайном положении не содержит указания на возможность конкретизации его норм в федеральных законах. К сравнению, в законе о военном положении данная проблема в определенной степени (хотя и не бесспорно) решена: определяя в ст. 2 правовую основу военного положения, законодатель дает указание на включение в нее, в том числе, федеральных законов, принятых на основе соответствующего (базового) федерального конституционного закона. В данной связи считаем обоснованной необходимость дополнения закона о чрезвычайном положении нормой, закрепляющей возможность конкретизации и специализации его положений посредством принятия федеральных законов.

Что касается конституционно-правовой оценки закона о военном положении в части ограничений субъективных прав и свобод, то здесь нами не выявлено критических ситуаций, актуальных для современности. Между тем, «широко» сформулированная законодателем правовая основа военного положения позволяет согласиться с мнением А.Б. Чемакина в том, что в целях недопущения превышения конституционных полномочий законодательной властью необходимо, чтобы положения, санкционирующие ограничения прав и свобод личности в условиях данного правового режима, были сформулированы и конкретизированы в текущем законодательстве с предельной четкостью и ясностью, с обязательным указанием в каких целях, при каких обстоятельствах, в какой степени, в какой форме и каким органом власти допускается такие ограничения. Резюмируя, следует поддержать позицию С.В. Пчелинцева, согласно которой, исходя из конституционных целей и задач, но с учетом приоритета прав и свобод личности в российском государстве, правовое регулирование в сфере ограничения прав и свобод личности в условиях рассмотренных правовых режимов должно иметь стратегический, стабильный и постоянный характер и оптимально гарантировать правовой статус личности в период их применения.

Далее обратимся к рассмотрению регулятивно-режимных ограничений прав и свобод личности. Выделение данной группы режимных ограничений обосновано нами с формально-юридических (в части установления федеральным законом) и содержательных позиций (в аспекте определения для специальных правовых режимов, объективно необходимых для регулирования отдельных сфер общественных отношений, сопряженных с конституционно-целевыми установками). Обзорный анализ правовой основы установления таких режимов также позволил сделать вывод, что, в отличие от «чрезвычайных» правовых режимов, определяющим для выделения указанного вида ограничений выступает режимно-предметный критерий.

Последний связан с правоограничительным воздействием на субъект (лицо), который ситуационно подпадает под действие правового режима предмета правоотношений, в рамках которых осуществляются субъективные права и свободы. При этом указанная категория ограничений обусловлена разнообразием регулятивных правовых режимов разноотраслевого характера (как правило, не сопряженных с экстраординарной правовой ситуацией и ориентированных на обеспечение нормального функционирования государства в соответствии с конституционно определенными целями и условиями (ст. 56 Конституции России)). В данной связи, поддерживая конституционно-правовую направленность предпринятого исследования, рассмотрим специфику регулятивно-режимных ограничений субъективных прав и свобод применительно к фокусным (межотраслевым) правовым режимам.

Так, одной из актуальных проблем современности следует признать недостаточную определенность правового режима информации ограниченного доступа, находящейся в распоряжении органов публичной власти, а также его соотношение с конституционным правом на доступ к информации, подлежащим обеспечению со стороны государства. Несмотря на фактическое использование в правотворческой и правоприменительной практике определяющего термина, содержание данного правового режима не получило законодательной конкретизации. Соответственно, четко не определены ограничения соответствующих право и свобод личности в данной сфере со всем присущим им атрибутивом (элементным составом).

При этом следует согласиться с С.Н. Шевердяевым, что сущность данной проблемы кроется в следующих ключевых вопросах – «какая собственно информация является информацией ограниченного доступа, каковы критерии отнесения сведений к данному типу информации, где проходит граница между открытой и закрытой информацией?». К сожалению, в юридической практике до сих пор отсутствует решение данных вопросов, а попытки формализации указанного режима и, соответственно, фокусных ограничений субъективных прав и свобод, находят отражение в специальных законодательных актах и сопряженных с ними подзаконных документах федерального уровня, регламентирующих правовой режим отдельных (несистемных) видов информации ограниченного (закрытого) доступа.

Рассмотрим некоторые из них.

Так, определенный исследовательский интерес в контексте поставленных в работе задач представляет правовой режим государственной тайны. Официальное определение таковой закреплено в Законе «О государственной тайне» (ст. 2), и уже из его содержания вполне обоснованно просматривается необходимость ограничения субъективных прав и свобод лиц, подпадающих под действие указанного правового режима (вне зависимости от их общего и (или) специального правового статуса). Более того, заявленная в законе цель установления данного регулятивного режима – обеспечение безопасности Российской Федерации – определяет необходимость ограничения не только фокусного права на информацию (ст.

10), но и иных конституционных прав и свобод личности – права на выезд за пределы Российской Федерации;

права на распространение и использование сведений, составляющих государственную тайну;

права на неприкосновенность частной жизни (ст. 24). Однако законодательная конкретизация прав и свобод, подлежащих ограничению в условиях режима государственной тайны, а также его условий, не решает проблем, связанных, во-первых, с гарантиями осуществления субъективных прав и свобод, балансирующими такое ограничение, а во-вторых, – с пределами правоограничительного воздействия (а также иными элементами структуры ограничения). Подтверждает данный вывод и ряд доктринальных позиций в конституционно-правовой сфере, сопряженных с исследованием феномена ограничений прав и свобод личности.

В данной связи можно согласиться с точкой зрения о том, что порядок отнесения сведений к государственной тайне в целом прозрачно определен в законодательстве, однако потенциальной проблемой в аспекте ограничения права на доступ к информации здесь выступает следующее. Если возникнет сомнение в правомерности отказа в предоставлении информации на основании ее секретности, проверить это практически невозможно, а оспорить отказ крайне затруднительно. Это непосредственно вытекает из правовой природы института государственной тайны, а также сложного механизма конкретизации сведений, составляющих ее предмет. К примеру, зарубежное законодательство о доступе к информации предусматривает такую гарантию: всякий отказ в предоставлении информации должен быть мотивирован со ссылками на законодательство, для того чтобы его можно было оспорить в суде. Однако в российских условиях, когда сама мотивировка решения об отказе может оказаться секретной, сделать это фактически невозможно.

Характеризуя второй из указанных проблемных аспектов, следует поддержать позицию А.В. Минбалеева, согласно которой одной из актуальных проблем регламентации режима государственной тайны выступает ограничение выезда за пределы Российской Федерации граждан, допущенных к государственной тайне, а также граждан, в отношении которых допуск прекращен, но сохраняется ограничение на выезд из Российской Федерации. Причем наиболее спорным и неоднозначным видится вопрос о временных пределах такого ограничения. Так, согласно положениям Закона «О государственной тайне» (ст. 24) и Федерального закона «О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию» (ст. 15) ограничение выезда из Российской Федерации устанавливается сроком на пять лет с возможностью его увеличения до десяти лет. Однако определение данных сроков не согласуется с рядом факторов. Во-первых, возможностью заключения трудового договора на неопределенный срок и работой с государственной тайной в течение срока, превышающего десять лет. Во-вторых, соотносимостью формализованного принципа обоснованности государственной тайны со сроком временного ограничения прав допущенных к ней граждан на выезд из Российской Федерации (указанный закон устанавливает принцип обоснованности государственной тайны, предполагающий определение путем экспертной оценки целесообразности засекречивания соответствующих данных, вероятных последствий (экономических и иных) этого акта, исходя из цели достижения баланса между жизненно важными интересами государства, общества и личности). В-третьих, нормативной определенностью срока защиты государственной тайны в 30 лет (конкретный срок защиты для конкретных сведений устанавливается в зависимости от степени защищенности, но фактически часто это зависит от государственного органа или организации, где производится засекречивание. Кроме того, по решению Межведомственной комиссии по защите государственной тайны этот срок может быть увеличен). Представляется, данный проблемный момент заслуживает особого внимания, как со стороны законодателя, так и правоприменителя, в части его позитивной оценки и разрешения.

Также считаем необходимым поддержать точку зрения А.В. Минбалеева о недостаточной гарантированности (в первую очередь, законодательной) компенсаторных возможностей граждан, права которых ограничиваются в связи с допуском к государственной тайне. Так, ст. Закона «О государственной тайне» устанавливает для граждан и должностных лиц, допущенных к государственной тайне (на постоянной основе), определенные социальные гарантии (надбавки в процентах к заработной плате зависимо от степени секретности сведений;

преимущественное право на оставление в должности при проведении организационных, штатных и иных мероприятий). Однако лица, в отношении которых такой допуск прекращен, но ограничение выезда из Российской Федерации сохраняется, оказываются в коллизионной правовой ситуации, ухудшающей их положение по сравнению с лицами, допущенными к государственной тайне – таковые лишаются социальных гарантий, а их конституционное право свободного выезда за пределы государства остается ограниченным. Аналогичная тенденция проявляется и в отношении граждан, допуск которых к государственной тайне прекращен в связи с окончанием действия трудового договора, но с сохранением ограничения на выезд из России на определенный в законе период. И здесь следует согласиться, что указанным лицам также должны быть установлены социальные (материальные) гарантии, компенсирующие ограничение их конституционного права.

Анализ иных законодательных актов заявленной группы, закрепляющих регулятивно-режимные ограничения прав и свобод личности, позволил выявить схожие проблемы правового регулирования и перспективного правоприменения, соотносимые со спецификой предмета правоотношений. Так, выявлены аспекты противоречия конституционным установлениям ограничений субъективных прав и свобод и их обеспечения в рамках режима контртеррористической операции (об этом говорилось выше при рассмотрении закона о противодействии терроризму);

практически не урегулирован механизм ограничения прав и свобод личности в условиях режима временного осуществления органами государственной власти отдельных полномочий органов местного самоуправления (ст. Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации»), режима временного осуществления федеральными органами государственной власти отдельных полномочий органов государственной власти субъекта России (ст. 26. Федерального закона «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации») и т.д. То есть, применительно к регулятивно-режимным ограничениям субъективных прав и свобод имеют место системные правовые пробелы, касающиеся установления (всех элементов) таких ограничений и обеспечения их соответствия положениям российской Конституции, причем как со стороны законодателя, так и правоприменителя (о чем свидетельствует, в частности, судебная практика).

В данной связи видится логичным выделение двух базовых направлений оптимизации правового регулирования и применения исследуемой категории ограничений. Первое – предметное исправление правовых пробелов и несоответствий компетентными органами власти (применительно к конкретному правовому режиму). Второе – унификация базовых структурных элементов законодательных актов, регламентирующих регулятивные правовые режимы, в части установления ограничений прав и свобод личности и их конституционно-правового обеспечения. Учитывая фокусный характер предпринятого исследования, считаем наиболее актуальным второе из указанных направлений в части уточнения специальных принципов ограничительного воздействия со стороны публичной власти.

Так, к общим принципам ограничения субъективных прав и свобод, несомненно, следует отнести принципы правовой законности и конституционной обусловленности, оценка содержания которых достаточно широко представлена в юридической литературе. Представляется, заслуживает отнесения к данной категории и принцип соразмерности (пропорциональности) ограничений прав и свобод личности, разрабатываемый, в частности, С.В. Пчелинцевым применительно к условиям особых правовых режимов и ориентированный на предотвращение чрезмерного и не адекватного сложившейся ситуации ограничительного воздействия. Причем соблюдение принципа соразмерности признается ключевым условием разумности, достаточности и законности подлежащих применении государственных мер, направленных на ограничения прав и свобод граждан в особых правовых режимах и соблюдения баланса интересов личности, общества и государства. Подтверждают такой подход и выводы иных ученых, которые в общесистемном ключе исследовали и предлагали принципы аналогичной направленности. Более того, в доктрине имеет место и обоснование общесистемного (универсального) характера рассматриваемого принципа.

Между тем, исходя из проведенного выше анализа нормативных и доктринальных источников, можно сделать вывод, что применительно к установлению и осуществлению регулятивно-режимных ограничений субъективных прав и свобод (в отличие, к примеру, от чрезвычайно-режимных), учитывая особенности объекта и предмета ограничительного воздействия, требуется дополнение отмеченных общесистемных принципов специальными принципами, ориентированными на единовременное решение двух базовых групп проблем: унификации системного законодательного закрепления регулятивно-режимных ограничений субъективных прав и свобод и обеспечения компенсаторных возможностей субъектов, в отношении которых осуществляется ограничительное воздействие. С указанных позиций нами предлагается выделение таких принципов ограничения прав и свобод личности в условиях действия регулятивного правового режима, как:

- полнота законодательного закрепления элементного состава ограничений субъективных прав и свобод (цели, задачи, условия, пределы, субъекты, объекты, гарантии защиты от злоупотреблений и компенсации);

- гарантированность со стороны государства материальной и (или) организационной компенсации при ограничении прав и свобод личности (денежные выплаты в связи с ограничением прав и свобод за счет федерального бюджета и (или) предоставление дополнительных услуг, к примеру, консультационных, оказание организационной помощи и др.;

нестрогая альтернативность предусмотрена для правовых ситуаций, когда компенсация материального характера не соответствует предмету или объему ограничительного воздействия).

Представляется, отмеченные и иные специальные принципы, наряду с общесистемными, должны быть формализованы в каждом федеральном законе, устанавливающем регулятивно-правовой режим, связанный с ограничением субъективных прав и свобод.

Резюмируя, подчеркнем, что представленные выводы и варианты решения поставленной на данном этапе исследования задачи обусловлены спецификой режимных ограничений прав и свобод личности. В первую очередь, в части неопределенности круга субъектов, подпадающих под ограничительное воздействие. Ориентированы на оптимизацию обеспечения их конституционно-правового статуса со стороны государства в конституционно-обусловленных целях. С позиций органичности взаимодействия правовой теории и практики, сформулированные тематические предложения направлены на совершенствование законодательной и правоприменительной деятельности органов государственной власти в исследуемой области, так как вполне закономерно, что превентивная разработка и последующая оптимизация правовых механизмов управления кризисными ситуациями позволяет избежать таковых или минимизировать их последствия. В условиях современной российской действительной такой подход видится особенно актуальным в части соотношения полномочий органов государственной власти и прав и свобод личности.

2.3. Ограничения прав и свобод человека и гражданина в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации Конституция Российской Федерации, одновременно устанавливая обязанность государства признавать, соблюдать и защищать права и свободы человека и гражданина (ст. 2) и возможность их ограничения в строго определенных целях (ч. 3 ст. 55, ст.ст. 56, 87, 88), закрепляет комплекс гарантий, направленных на соблюдение баланса между интересами государства и правовым статусом личности. При этом приведенные ранее результаты исследования позволяют констатировать, что в институциональном аспекте только суд является устойчивой, не подлежащей преобразованию гарантией обеспечения субъективных прав и свобод при их ограничении. Подтверждением тому служит и ряд конституционных установлений: ч. 2 ст. 23 определяет судебное решение в качестве обязательного элемента (условия) ограничения права на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений;

применительно ко всем правам и свободам личности в ст.ст. 46-54 и др.

закреплены базовые судебные гарантии, подлежащие осуществлению вне зависимости от видов и форм рассматриваемых ограничений;

ч. 3 ст. придает стабильность судебной системе Российской Федерации и прямо запрещает создание чрезвычайных судов. Достаточно высоко оценивая системную организованность и действенность судов в России, следует подчеркнуть, что в вопросе ограничения прав и свобод личности в настоящее время особое значение приобретают такие их функции, как превентивно-правовая и интерпретационная. И здесь ведущее место занимает Конституционный Суд Российской Федерации (далее – Конституционный Суд, Суд), компетенционная составляющая которого позволяет предупреждать кризисные ситуации в исследуемой сфере или минимизировать их последствия, а также ориентировать, направлять в конституционно-правовом ключе как законодателя и правоприменителя, так и личность – носителя субъективных прав и свобод. Более того, актуальность поставленной в работе задачи, связанной с рассмотрением правовых позиций Конституционного Суда по вопросам об ограничениях прав и свобод личности, обусловлена доктринальными изысканиями в данной области. В частности, исследователями подчеркивается практика частых обращений Суда к конституционным нормам, регулирующим заявленные вопросы:

после принятия закона, регламентирующего его деятельность, Конституционным Судом вынесено около ста пятидесяти постановлений, в которых прямо затрагивался вопрос об ограничении прав и свобод граждан, а также многократно большее число определений, нередко содержащих фокусные правовые позиции. В данной связи представляется обоснованным акцент на правовых позициях Конституционного Суда по заявленной в работе тематике.

Учитывая выделенные в диссертации формы ограничений субъективных прав и свобод, проанализируем итоговые решения Конституционного Суда в части его правовых позиций, касающихся, соответственно, проблемных аспектов применения статусных и режимных ограничений в законодательстве и правоприменительном процессе. При этом уделим внимание отдельным фокусным группам обращений граждан, составляющих предмет рассмотрения Конституционного Суда в исследуемой области.

Так, наиболее демонстративно в деятельности Суда представлены итоговые решения, содержащие правовые позиции по вопросам обжалуемых ограничений субъективных прав и свобод лицами со специальным процессуально-правовым статусом (подозреваемыми, обвиняемыми, подсудимыми, истцами, ответчиками, третьими лицами и др.), приобретаемым в рамках определенного юридического процесса. При этом контекстная оценка предмета рассмотренных Судом обращений свидетельствует о том, что основная их масса связана с включенностью заявителей в уголовный процесс и неопределенностью конкретных норм профильного законодательства.

Исходя из результатов проведенного анализа судебной практики в указанной сфере, можно сделать вывод, что в большинстве случаев заявители обжалуют в Конституционном Суде положения различных статей Уголовно-процессуального и Уголовного кодексов Российской Федерации в части их несоответствия конституционным установлениям, закрепляющим как субъективные права и свободы, так и пределы и условия их ограничения.

Более того, в качестве актуальной современной тенденции можно назвать «неудовлетворенность» заявителей рядом положений указанных законов, выступающих по замыслу законодателя процессуальной гарантией при ограничении субъективных прав и свобод, связанных с сущностью уголовного процесса и спецификой правового статуса включенных в него субъектов.

Так, рассмотрев жалобу Т.


Е. Зайфер, ранее являвшейся судьей федерального суда общей юрисдикции и привлеченной в качестве обвиняемой по уголовному делу, о признании неконституционной ст. Уголовно-процессуального кодекса России, Конституционный Суд, ссылаясь, в том числе, на ряд ранее вынесенных решений по аналогичным обращениям, подчеркнул, что нормы данной статьи предусматривают специальный (усложненный) порядок возбуждения уголовных дел и производства по ним в отношении указанных в уголовно-процессуальном законе категорий лиц, включая судей федеральных судов общей юрисдикции, и предоставляют им дополнительные процессуальные гарантии, которые, не исключая уголовную ответственность за совершенные преступления, посредством определенного усложнения процедур уголовного преследования обеспечивают их защиту при осуществлении публичных профессиональных обязанностей. Опровергая доводы заявителя в части, что указанная статья исключает возможность допроса обвиняемого лицом, которое вынесло постановление о привлечении в качестве обвиняемого, и не позволяет лицу, осуществляющему предварительное расследование, самостоятельно решать вопрос о квалификации и объеме предъявленного обвинения, Суд определил, что обжалуемая ст. 448 не вводит каких-либо ограничений права обвиняемого защищаться от предъявленного обвинения, в том числе, посредством дачи показаний, а равно не препятствует стороне обвинения предъявлять, изменять и дополнять обвинение, основываясь на имеющихся в уголовном деле доказательствах. Следовательно, оспариваемая статья, выступающая дополнительной гарантией неприкосновенности лица, имеющего статус судьи, при разрешении вопроса о привлечении его в качестве обвиняемого по уголовному делу, не может расцениваться как нарушающая конституционные права заявителя.

Аналогичной позиции о соответствии конституционным положениям и невозможности ограничения субъективных прав и свобод нормами гарантирующего характера Конституционный Суд придерживался и при рассмотрении обращений, в которых оспаривалась конституционность иных положений уголовно-процессуального и уголовного законодательства, устанавливающих, как правило, условия минимизации ответственности, наказания и др., а также дополнительные гарантии для лиц с особым процессуальным статусом. Между тем, такой вектор нельзя признать абсолютным: по ряду разрешенных в данном ключе вопросов имеются особые мнения судей Конституционного Суда, которые последовательно и аргументировано обосновывают собственную позицию, противоположную отраженной в итоговом судебном решении. С одной стороны, данный факт свидетельствует об определенных дефектах в законодательных подходах и конструкциях, до конца не устраненных решением Конституционного Суда, а с другой, – о разумной «подвижности» в деятельности органа конституционного контроля, позволяющей с учетом изменений в правовой ситуации выносить адекватное действительности решение, не всегда соответствующее ранее принятым. При этом именно в таком аспекте проявляется независимость судей Конституционного Суда, в конечном счете, формирующих уже его правовые позиции наиболее оптимальным образом и в соответствии с конституционными установлениями.

Между тем, в практике Суда хотя и в численном меньшинстве, но имеют место иные правовые позиции, касающиеся статусных ограничений в процессуальной сфере и представляющие интерес в контексте предпринятого исследования. И здесь следует отметить еще одну тенденцию: Конституционным Судом при вынесении решения по рассматриваемой категории обращений конструктивно учитывается, позитивный или негативный процессуальный статус имеет заявитель. То есть, применительно к жалобам лиц, привлеченных к юридической ответственности или отбывающих (несущих) наказание, на ограничения их конституционных прав Судом, как представляется, обоснованно, подчеркивается, что их (негативный) статус по своей природе носит ограничительный характер, что не позволяет «уравнивать» их с иными лицами, такого статуса не имеющими. К примеру, рассмотрев жалобу А.В. Соколова, в которой оспаривается конституционность ч. 2 ст. Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», согласно которой переписка подозреваемых и обвиняемых, содержащихся под стражей, с родственниками и иными лицами осуществляется только через администрацию места содержания под стражей и подвергается цензуре, и признав ее не нарушающей конституционные права заявителя, Суд сформулировал следующую правовою позицию. Законодательно определенная цензура допустима при наличии обоснованных подозрений в том, что подобная переписка непосредственно ставит под угрозу безопасность следственного изолятора или носит противоправный характер, прежде всего в случаях, указанных судом в обоснование решения об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу;

при этом Судом подчеркивается, что указанное решение уже само по себе влечет для лица, в отношении которого применяется данная мера пресечения, соответствующие ограничения. В свою очередь позитивный процессуальный статус заявителя (не связанный с прямым ограничительным воздействием) ориентирует Конституционный Суд, при наличии достаточных к тому конституционных оснований, ставить перед законодателем (правоприменителем) задачу об устранении необоснованно ограничительных нормативных правовых положений (практических решений). Так, например, рассмотрев жалобу Е.В. Алейниковой (в рамках соединенного дела) Суд, признав не противоречащими Конституции России оспариваемые нормы, а также сформулировав задачу законодателю по совершенствованию правового регулирования в соответствующей сфере, обозначил следующую правовую позицию. Исходя из того что отсутствие у лиц, не привлеченных к участию в (гражданском) деле (третьих лиц), соответствующих процессуальных возможностей существенно минимизирует уровень осуществления ими права на судебную защиту, противоречит конституционно-обусловленным целям гражданского судопроизводства, а потому не позволяет оценить судебную процедуру как эффективное средство правовой защиты, оспариваемые гражданско-процессуальные нормы (ст. 336) не должны рассматриваться в правоприменительной практике как исключающие для указанной категории лиц, вопрос о правах и обязанностях которых был разрешен судом первой инстанции без их участия, а данным лицам должна быть предоставлена возможность воспользоваться механизмом кассационного обжалования такого судебного решения. Подчеркнем, что нами такой подход в деятельности Конституционного Суда признается обоснованным и соответствующим Базовому закону, а примеры его применения на практике отнюдь не исчерпываются приведенными выше решениями.

Обусловленный предметом исследования интерес вызывают и правовые позиции относительно ограничений субъективных прав и свобод лиц не процессуального статуса – к примеру, государственных служащих.

Так, в общестатусном контексте Судом подчеркивается, что, согласно смыслу и содержанию конституционных установлений, вполне правомерна позиция государства по установлению особых правил в процессе регламентации правового положения государственных служащих, порядка поступления на государственную службу и ее прохождения. Необходимость установления таких правил (в первую очередь, ограничений субъективных прав и свобод) следует из законодательно определенных и конституционно обусловленных организационных и функциональных задач, принципов государственной службы, цели обеспечения ее осуществления на высоком уровне, спецификой деятельности лиц, занимающих государственные должности государственной службы. При этом как до, так и после данной констатирующей позиции Судом неоднократно подчеркивалось. Во-первых, законодательное установление ограничений прав и свобод для государственных служащих следует признать обоснованным, если установлен соответствующий компенсаторный порядок (повышенные льготы и гарантии социальной защищенности). Во-вторых, – при включении в правовой статус государственных служащих таких ограничений должен соблюдаться баланс конституционно обусловленных и защищаемых государством ценностей и интересов.

Помимо указанного, Конституционным Судом в контексте рассматриваемого вида ограничений уделялось определенное внимание и вопросам соотношения ограничительных норм законодательства о гражданской службе общим конституционным принципам и гарантиями конституционно закрепленных прав и свобод личности, отраженными в соответствующем отраслевом законодательстве. Так, наличествует позиция Суда относительно соответствия конституционному принципу равенства правомочия законодателя в сфере регулирования трудовых отношений в рассматриваемой сфере устанавливать различный правовой статус лиц в зависимости от условий и рода деятельности по категориям, включая введение особых правил замещения должностей и оснований освобождения от должностей, если такие различия объективно оправданы, обоснованы и соответствуют конституционно значимым целям и требованиям. В данной связи видится логичной позиция Конституционного Суда, согласно которой государственная гражданская служба представлена как особая форма осуществления права личности на свободное распоряжение своими способностями к труду, ввиду чего специальное правовое регулирование служебных отношений лиц, замещающих должности государственной гражданской службы, может отличаться от регламентации осуществления указанного права в иных формах (в том числе, в части положений соответствующего трудового договора). Кроме того, Судом особо подчеркнут тот факт, что реализация права граждан на свободное распоряжение своими способностями к труду посредством поступления на государственную службу носит исключительно добровольный характер, что подразумевает его изначальное согласие с обоснованным ограничением осуществляемых им (или подлежащих осуществлению в иной правовой ситуации) субъективных прав и свобод.


В данной связи следует согласиться с В.Н. Агеевым, что в аспекте оценки соответствия конституционным положениям ограничений прав и свобод личности в сфере государственной службы Конституционным Судом поэтапно сформулирована своеобразная универсальная позиция, согласно которой в целом установление таких ограничений для данной категории граждан допустимо и возможно, если это согласуется с конституционными целями, задачами и пределами и обусловлено необходимостью эффективной организации и функционирования государственной службы. Представляется, такой подход соответствует конституционным установлениям, а последовательная практика Суда, поддерживающая и обосновывающая подход законодателя, придает устойчивость и гарантирует единообразное понимание правовых норм о государственной службе. Это в определенной степени обеспечивает правомерность применения ограничений субъективных прав и свобод в рассматриваемой области. Более того, учитывая компетенционную возможность Конституционного Суда обосновывать свою правовую позицию по аналогии, со ссылкой на ранее принятые решения, отмеченная тенденция к универсализации может выступить действенной конституционно-судебной гарантией при разрешении вопросов о конституционности соотносимых по предмету и содержанию статусных ограничений прав и свобод личности.

Рассматривая правовые позиции Конституционного Суда по вопросам режимных ограничений прав и свобод личности, следует подчеркнуть, что в его современной практике они представлены весьма фрагментарно и носят, как правило, сопряженный, статусно-режимный характер (режимные ограничения затрагиваются в контексте обращения лица с определенным правовым статусом – общим или специальным). Между тем, сложившаяся ситуация не исключает возможности формулирования Судом подходов, применимых не только в его последующей профильной деятельности, но и в процессах законотворчества и правоприменения, о чем свидетельствует содержание его итоговых решений в исследуемой сфере. Подтверждением данного вывода служит, в частности, ряд взаимосвязанных правовых позиций Конституционного Суда, выраженных в итоговом решении по делу о проверке конституционности отдельных законодательных положений «режимного» характера в связи с жалобой гражданина А.Н. Ильченко – бывшего военнослужащего – примененных к нему в связи со спецификой статуса. Из установлений Суда следует, что ограничение права российского гражданина на выезд из страны в связи с его осведомленностью о сведениях, составляющих государственную тайну, не является абсолютным и обязательным. Это следует из смысла диспозитивных норм профильных законов, и, соответственно, не может быть обусловлено наличием только одного основания – осведомленности лица о соответствующих сведениях.

При этом Суд подчеркивает, что реальное ограничение данного права гражданина должно ставиться в зависимость законодателем не только от наличия формальных оснований, но и от связанных с ними конкретных фактических обстоятельств. В свою очередь суды общей юрисдикции при проверке данных обстоятельств не могут ограничиваться только установлением факта допуска к сведениям, отнесенным к государственной тайне, не осуществив должную оценку обоснованности решения организации, применившей ограничение права российского гражданина на выезд из страны. Подчеркивая общеправовую значимость данной позиции, также согласимся с выводом А.Л. Бабакова, что такой подход Конституционного Суда не только соответствует смыслу и содержанию конституционных установлений в сфере ограничений прав и свобод личности, но и учитывает практику Европейского суда по правам человека (в том числе, опирается на нее в процессе обоснования позиции). И здесь, в частности, следует признать, что именно Конституционный Суд выступает полноценным субъектом реализации ч. 4 ст. 15 Конституции России в сопряжении с принципом прямого действия конституционных норм (причем такая тенденция характерна не только для исследуемой категории установлений Суда, но и иных, где возможно предметное применение международной судебной практики).

В заявленном контексте представляется актуальной и демонстративной судебная практика по вопросам о компенсаторных возможностях лиц, права и свободы которых были ограничены вследствие применения специального правового режима, и в результате чего данные лица приобрели особый правовой статус. Так, рассматривая одно из дел о проверке конституционности отдельных положений пункта Закона Российской Федерации «О социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС» в современный период, Суд не только подтверждает свое последовательно тенденциозное отношение к данному вопросу, ссылаясь на ряд ранее принятых решений (связанное с поддержкой таких лиц), но и формулирует новые правовые позиции, адекватные сложившейся правовой ситуации в государстве, затрагивающей статус указанных лиц. В частности, Конституционный Суд настаивает на своей позиции, впервые приведенной в 1997 г., что возмещение вреда, причиненного гражданам вследствие чернобыльской катастрофы, должно осуществляется путем специального правового регулирования в целях создания оптимального компенсационного механизма, включающего мер социальной защиты и в денежной, и в натуральной форме, ориентированного на максимальное использование финансовых возможностей государства. Дополняя отмеченные положения в современный период, Суд подчеркивает, что при установлении такого правового регулирования и внесении в него изменений законодатель обязан соблюдать конституционные принципы равенства и справедливости, поддерживать доверие граждан к закону и государству, а также интерпретировать нормы ч. 3 ст. 55 Конституции России с позиций допустимости различий в условиях реализации отдельными категориями граждан прав и свобод, если это объективно оправданно, обоснованно и направлено на достижение конституционно значимых целей, а применяемые правовые средства соразмерны данным целям.

Между тем, необходимо подчеркнуть, что представленные результаты деятельности Конституционного Суда в части оценки режимных ограничений субъективных прав и свобод нельзя признать однозначными.

Так, например, в свое время в литературе активно дискутировался вопрос об обоснованности позиции данного органа в т.н. «чеченском деле» – на предмет соответствия российской Конституции известных теперь секретных Указов Президента Российской Федерации. Представляется, впоследствии негативная оценка данной одиозной правовой ситуации была в значительной степени учтена и нивелирована в законах о чрезвычайном и военном положениях. Однако, как видно из представленных ранее результатов анализа режимных ограничений субъективных прав и свобод и специфики их правового регулирования, в ряде случаев сохраняется конституционно-правовая неопределенность их нормативного выражения, что особенно характерно для регулятивно-режимных ограничений. В данной связи, учитывая выводы, приведенные во втором параграфе второй главы настоящей работы, считаем необходимой ликвидацию пробела в превентивно-правовом функционале Конституционного Суда Российской Федерации по вопросу о режимных ограничениях прав и свобод личности регулятивного характера и рекомендуем определенным в Федеральном конституционном законе «О Конституционном Суде Российской Федерации» субъектам права на обращение в данный орган с запросом о проверке конституционности нормативных актов органов государственной власти инициировать проверку на соответствие конституционным установлениям положений Федерального закона «О противодействии терроризму» в части установления правового режима контртеррористической операции.

В свою очередь, оценивая правовые позиции Конституционного Суда в области ограничения прав и свобод личности в целом – с конструктивно-содержательных позиций, – следует обратить внимание на такой значимый аспект, как активное применение при их обосновании принципа соразмерности таких ограничений конституционно обусловленным целям и задачам правового регулирования и правоприменения.

Так, еще в конце 90-х гг. ХХ в. Конституционный Суд подчеркивал, что с позиций соразмерности защищаемым Конституцией и законами ценностям правового государства при установлении ограничений прав и свобод личности должен учитываться необходимый баланс интересов человека, общества и государства. А это, в свою очередь, подразумевает определение законодателем четких и разумных временных рамок таких ограничений, отражающих в сопряжении и принцип их соразмерности, и принцип определенности. Такая тенденция сохранилась и в рамках последующей деятельности судебного органа. В современный период Судом также предпринимаются попытки уточнить содержание данного принципа при обосновании и формулировании своих правовых позиций в исследуемой сфере. При этом в его итоговых решениях по делам, связанным с ограничением субъективных прав и свобод, представлены как общеправовые, так и конкретно-ситуационные юридические конструкции. В частности, к первой группе можно отнести правовою позицию, согласно которой необходимость законодательного регулирования ограничений субъективных прав и свобод, где федеральный законодатель располагает определенной свободой усмотрения, не освобождает, а подчеркивает его обязанность по соблюдению вытекающих из установлений российской Конституции требований разумной соразмерности при соотношении используемых средствам и поставленной цели. Ко второй группе в качестве примера отнесем следующие установления: право лица, заключенного под стражу, на конфиденциальный характер отношений со своим адвокатом (защитником) как неотъемлемая часть права на получение квалифицированной юридической помощи нельзя признать абсолютным, но его ограничения допустимы только при соблюдении условий их адекватности и соразмерности, ориентированных на необходимость обеспечения закрепленных в ч. 3 ст. 55 Конституции России целей защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства;

при установлении особых правил допуска к профессиональной деятельности, чем фактически ограничивается право личности на свободное распоряжение своими способностями к труду, федеральному законодателю следует находить баланс конституционно защищаемых ценностей, публичных и частных интересов при неукоснительном соблюдении принципов справедливости, равенства и соразмерности, выступающих как конституционные критерии оценки законодательного регулирования субъективных прав и свобод, и использовать при этом не чрезмерные, а только необходимые и четко обусловленные конституционно-целевыми установками меры;

при этом ограничения прав и свобод личности во всяком случае не должны посягать на само существо права, что может привести к утрате его основного содержания;

и т.д.

Между тем, несмотря на в целом позитивную оценку данной тенденции в процессе формирования Конституционным Судом фокусных правовых позиций, следует согласиться с С.В. Пчелинцевым, что таковые позволяют определять только общие ориентиры реализации принципа соразмерности (пропорциональности), не позволяющие полноценно реализовывать этот принцип в юридической практике (как в законодательной, так и в правоприменительной деятельности). Сложившаяся негативная правовая ситуация подтверждается и точкой зрения В.Д. Зорькина, согласно которой до сих пор остается не разрешенным вопрос о допустимых пределах ограничения конституционных прав личности, что сопряжено с еще одной проблемой – определением той черты, когда ограничение прав и свобод подменяется их отрицанием. При этом актуализируется и вопрос о реальной обеспеченности баланса безопасности государства и правового статуса личности. В этой связи также необходимо привести позицию о том, что, несмотря на столь пристальное внимание науки к проблеме ограничения прав и свобод и многочисленные теоретические разработки, до сегодняшнего дня не сложилось какого-либо единого взгляда на возможные критерии ограничения прав человека, в определенном смысле охватывающие собой цели, принципы, пределы ограничения прав человека. А ведь очевидно, что эти вопросы имеют ключевое значение и прежде всего в практическом плане. Известные науке и практике базовые (конституционные) требования к ограничению прав и свобод личности в части их допустимости в случаях и объеме, во-первых, предусмотренных законом, а во-вторых – соответствующих нормам международного права, видятся недостаточными. При этом, хотя многие концептуальные положения об ограничения субъективных прав и свобод были развиты Конституционным Судом в его решениях (правовых позициях), в каком-либо цельном варианте они сформулированы не были.

Более того, самим Конституционным Судом подчеркивалась необходимость выработки критериев оценки ограничений прав и свобод, исходя из принципа соразмерности, однако решение данного вопроса Суд адресует, почему-то, законодателю.

Однако, в силу положений Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», именно и исключительно этот судебный орган обладает компетенционной возможностью давать толкование Конституции Российской Федерации, оценивать конституционность законодательных положений и др., а также в порядке конкретного нормоконтроля формулировать правовые позиции, подлежащие применению как в связи с предметом дела, по которому вынесено итоговое решение, так и иным правовым ситуациям (предметам рассмотрения). В данной связи и учитывая вышеизложенное, считаем обоснованным и необходимым рекомендовать Конституционному Суду Российской Федерации, основываясь на достижениях доктрины и юридической практики, а также с учетом собственных правовых позиций, сформулировать и представить в целях общеобязательного применения системный перечень критериев реализации принципа соразмерности ограничений прав и свобод личности. Представляется, данный перечень может быть отражен в виде правовой позиции Суда в рамках итогового решения по делу, сопряженному с оценкой вопроса об ограничениях субъективных прав и свобод.

Резюмируя, отметим, что представленные и иные проанализированные результаты деятельности Конституционного Суда позволяют констатировать наличие в целом действенной гарантии прав и свобод человека и гражданина, направленной на ограничение федерального законодателя в его стремлении выйти за рамки ст.ст. 55 и 56 Конституции Российской Федерации: Суд признает любой нормативный правовой акт изначально не соответствующим Конституции, если он умаляет, а не обоснованно ограничивает, основные права и свободы личности. Между тем, выявленные проблемы в его функционировании и сохраняющаяся неоднозначность в ряде принимаемых решений (как и правовых позиций) в сфере ограничений субъективных прав и свобод позволяют констатировать необходимость осуществления действенной оптимизации в данной сфере, в первую очередь, со стороны самого органа конституционного контроля. Представляется, изложенные на данном этапе выводы и результаты исследования будут способствовать решению указанных конституционно-правовых задач.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Подводя итоги диссертационного исследования, автором были сделаны следующие выводы и обобщения.

Применительно к осуществленному конституционно-отраслевому исследованию автор занимает позицию выделения ограничений в праве.

Диссертант связывает ограничения прав и свобод человека и гражданина с положительным (позитивным) изъятием правомочий или прав.

При этом положительным (позитивным) считает законно-определенное ограничение и в соответствующих законно-определенных целях.

Конституцией РФ для установления границ свободы человека употребляется термин «ограничение» (ч. 2 ст. 19, ч. 2 ст. 23, ч. 3 ст. 55, ч. 1 и ч. 3 ст. 56, ст. 79 и др.). Осуществленный анализ содержания указанных положений позволил говорить о том, что в ней предусмотрено как нормативное (правоустанавливающее), так и правоприменительное ограничение права.

На основании ч. 3 ст. 55 Конституции РФ федеральный закон может ограничить права и свободы человека и гражданина только в той мере, которая необходима в целях, связанных с защитой основ конституционного строя, общественности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечением обороны страны и безопасности государства.

В научной литературе в отличие от законодательства, не существует унифицированного подхода к определению цели ограничений. Здесь необходимо обратить внимание на то, что отсутствие единого доктринального подхода, а также многочисленность нормативных целей не способствуют поиску унифицированного подхода к решению данного вопроса в теории. Однако, учитывая, положения концепции права и законодательства, полагаем, возможным считать в качестве таких целей абстрактные, собирательные термины, совпадающие с обособляемыми нами ограничениями прав и свобод человека и гражданина: сущностные, статусные, режимные и др.

Ограничения прав и свобод человека и гражданина необходимо отграничивать от смежных правовых явлений, например от неполно реализованных прав.

Ориентируясь на необходимость поиска новых научных изысканий в решении практических проблем ограничения субъективных прав, предлагаем свое видение на формулирование ограничения прав и свобод человека. Это – обусловленная конституционно-легализованная, нормативно определенная, процессуально-конкретизированная система изъятий из юридического положения лица в сущностных, статусных, режимных или иных целях.

Далее автором представлено видовое многообразие ограничения субъективных прав и свобод личности.

В советский период жесткой критике подвергались статьи буржуазных конституций, в которых допускались ограничения конституционных прав.

Однако, в целом, в советское время в отечественной юридической науке прослеживалась тенденция хотя бы в общих чертах отметить необходимость установления баланса интересов личности и государства, а также роли ограничительных мер в этом процессе.

В современный период научные изыскания подчеркивают, что посредством конституционно-правовой политики должна определяться некая комбинация интересов, когда увеличение защищенности каждого из субъектов становится возможным только при усилении защищенности иных сторон.

Положения конституций советского периода (союзные и республиканские) также как и позиции ученых относительно ограничения прав и свобод человека и гражданина носили неунифцированный характер.

Диссертантом были обособлены периоды конституционно-правового регулирования ограничений прав и свобод человека и гражданина.

1918-1923 гг. – сущностно-классовый с фрагментарным (точечным) указанием сущностного ограничения (применительно к избирательному праву – ст. 19 и 36 Конституция РСФСР 1918 г.);

1924-1935 гг. – пробельный (не содержит искомых норм в связи с целевой спецификой принятых конституций);

1936-1976 гг. – сопряжено-недискриминационный (норма об ограничнии субъективных прав локализована в положении вместе с принципом недискриминации – ст. 123 Конституции СССР 1936 г. и ст. Конституции РСФС 1937 г.);

1977-1978 гг. – сопряжено-недискриминационный с включение норм сущностных ограничений (ст.ст. 36 и 96 Конституции СССР 1977 г.);

1978-1992 гг. – стартово-определяющий (в Конституции РСФСР с учетом вносимых в нее изменений содержались практически все нормы об ограничениях прав и свобод человека сущностного, статусного и режимного характера);

1993 г. до настоящего времени – современный (в Конституцию 1993 г.

включены все нормы об ограничениях прав и свобод человека сущностного, статусного и режимного характера).

Обращено внимание на то, что ограничения субъективных прав в интерпретации конституционно-правовой доктрины – это допустимые Конституцией и определенные в федеральном законе изъятия из конституционного статуса человека и гражданина.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.