авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 18 ] --

Даже только вскользь вспоминая о том, что я был во время заграничной поездки, я краснею от стыда при воспоминании о беспрерывном ряде уколов самолюбия и самой черной работе, какую я нес. Не получая за это даже радостей туриста, т.к. не имел времени осмотреть ни одной галереи, кроме Дрезденской, ни одной достопримечательности.

А между тем только моим умением и энергией и поездка-то состоялась.

Не будь у меня друзей в Лит.-худ. кружке – мы и не поехали бы за границу5.

Воображаю, как третировался я за мое отсутствие за границей6.

Тут я оказался ужасно нужен, даже в «Драме жизни», до 23 декабря оказался ужасно нужен для каких-то дел Стаховича, которых он уже не сумеет по моем приезде.

И горько и смешно!

Увидев, что больше меня не хватает, я решил окончательно устроить свою жизнь просто удобнее. Я молил судьбу послать «Драме жизни»

огромный успех, сделать это чудо, чтобы убедиться, что театр может существовать без меня, хотя бы в виде кружка, поддерживаемого меценатами. А я мог бы распорядиться своими силами и временем по-своему. Этого чуда не случилось, и впереди мне все ясно: все будет по-прежнему. По-прежнему Вы будете верить всем больше меня, всем:

Стаховичу, Вишневскому, новому Мейерхольду, Сулержицкому, новой m-elle Эрнестин, всякому симпатичному Вам лицу, который придет к Вам в дом и что-то скажет. По-прежнему мои художественные вкусы будут раздражать Вас, что будет делать невозможным совместную работу, и тем не менее по-прежнему успех в смысле сборов будет на моей стороне. По-прежнему Вишневские будут смотреть на меня как на человека, нуждающегося в оживлении и не слишком претенциозного, смотреть на меня как на каменную гору, которую можно и долбить и на которую всегда можно опереться. И в то же время стоит появиться еще одному Стаховичу, чтобы был сочинен новый проект Товарищества, по которому я буду уже не вторым или третьим, а четвертым лицом.

Эти два дня, 15 и 16 января, убили во мне окончательно надежду на радостную работу в Художественном театре7.

Я не могу уйти из театра не потому, что не знаю куда деваться.

Мне стоит сказать одно слово, послать одну короткую телеграмму, и я буду первым лицом в имп. театре. Теляковский уже заявил категорично определенно Ермоловой, Лешковской, Южину, Ленскому, Рыбакову, кн. Оболенскому и вел. кн., что единственное спасение театра во мне.

Он только не решается позвать меня и дать ту власть, которую я потре бую.

Я не могу уйти из театра потому, что все рухнет здесь. Пусть этого никто не признает, я это признаю. И теперь больше, чем когда-либо.

Я не могу уйти из театра, но я уже не работаю с радостью. Я не хожу в театр. Я равнодушен ко всяким прорехам.

И вот наконец нынешний год.

Я не считаюсь с неприятностями на почве художественных споров, как с «Драмой жизни», как не считаюсь с задетым в течение многих лет самолюбием в глазах публики.

Но в этом году явился случай, который со всей яркостью обнаруживает все то же явление. При вопросе, чему отдать предпочтение – «Драме жизни» или «Бранду», – для решения этого вопроса считается главней шей «Др. жизни».

Телеграмма [?]: прервать режиссерскую работу на половине и отодви нуть ее на будущий год – есть преступление.

Слова, сказанные Вами и горячо поддержанные другими.

Ну, хорошо, что я забунтовал! Где бы мы теперь были, отложив «Бранда» на будущий год.

Я уже, конечно, не считаюсь с тем, что отложить «Бранда» было бы таким же преступлением относительно меня.

Прошел «Бранд», и я говорю опять:

– Ну, теперь надо ждать придирок ко мне.

И я даю к этому превосходный повод – уезжаю за границу.

Вас лично я с этого момента ни в чем не могу упрекнуть. Вы сделали все, чтобы ничем меня не обидеть.

Тогда выступает Стахович.

Первое, что он мне сообщил, что он скромно отказывается от роли директора.

Так. Значит, я должен принять на себя вину за то, что Стахович отошел.

Тогда я прошу его не делать этого, хотя не вижу в нем ни малейшей пользы как в директоре.

Затем он начинает меня «честить».

Чего я только не наслушался!..

И как это прозрачно! Человек, которого я готов был принять как нашего 3-го товарища, способного отнестись беспристрастно в наших столкно вениях. Этот человек смотрит совершенно определенно на меня как на ломовую лошадь, на Вас – как на вдохновенного гения... Не имея никакого желания, самым искренним образом, умалять Ваше громадное значение в создании театра, я, разумеется, не могу считать справедли вой ту жалкую роль, которую Стахович готов мне дать рядом с Вами.

Я проглотил и это, но уже начал бояться, что скоро подавлюсь.

И вот заседание по поводу аренды театра. Я чувствую, что уже мой организм больше не принимает.

Во все 9 лет это было самое оскорбительное, что я переживал. Здесь была совершенно растоптана сила пайщиков Художественного теа тра, которых в полном комплекте я считаю действительно огромной кредитоспособной силой. Тут как с Вашей стороны, так и со стороны Стаховича такие оскорбительные слова, что нужно было удивляться выносливости бедных Самаровой, Артема и Александрова. Призвав на помощь всю деликатность моей природы, я свел все на свою якобы некредитоспособность. И все решили, что я капризничаю8. Более гру бого истолкования я, конечно, не мог ожидать.

Психология понятна и Ваша и Стаховича.

467. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Четверг [29 марта 1907 г. Москва] Да, я начинаю немного уставать. Но вот начнутся спектакли, пройдут «Стены», и у меня будут вечера без репетиций, посвободнее.

Тогда буду рано ложиться и отдыхать. Это для меня уже скоро: через 3–4 дня. А пока ложусь усталый. Но все-таки нервы хорошие.

Сегодня была 2-я генеральная «Стен» первых трех действий. Приехал Найденов. Он, по-видимому, очень доволен. Говорит, что нельзя раз говаривать о сравнении с Петербургом1. И правда, начали вживаться в пьесу. Она вся укладывается в гармоническое целое. Первое, риско ванное, действие не кажется рискованным, а только смелым. И коло ритно поставлено. Помялова переигрывает, Лужский напирает, – но и это обойдется. Грибунин хорош2. Второе действие в первой половине захватывает больше, чем во второй, имеет общий характер жанровой картины, не эффектно кончается, но все-таки смотрится с интересом как талантливый жизненный жанр. Играют стройно, а талантливо только Халютина3. Третье действие – лучшее. Оно идет больше часу, но смотрится все время с теплым интересом. И по постановке лучше.

Здесь меня очень много, дышит действие моим вкусом и моим духом.

Стахович нашел, что это прекрасно, а к пьесе он холоден, как к русским грязным дворам, к русской бедности...

В 3-м действии царит Москвин в роли старика отца. Тут хорош и Качалов (чахоточный) и Грибунин.

Стахович...

Приехал вчера. Пришел ко мне в кабинет с очень приветливым (обыч ным его) звуком: «Здравствуйте, Владимир Иваныч». На Вы. Я понял сразу. Очевидно, Вишневский его предупредил, что я вычеркнул его из числа близких. И потом я писал ему «Многоуважаемый», а не «Дорогой», хотя и на ты.

Я понял, но не принял4....

Остальные со мной – в лучших широтах, в тропиках. И Константин и Вишневский, – последний даже в наилучших. Кажется, подкуплены все моим режиссерством «Стен». Они всегда относятся ко мне бережно, когда я много работаю. Это надо им отдать справедливость. Константин даже говорил Вишневскому: теперь, когда наши дела идут так хорошо, надо подумать, как помочь Влад. Ив. поправить его дела... Это даже трогательно....

468. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье [1 апреля 1907 г. Москва] Сегодня – заседание пайщиков для утверждения моего отче та поездки. Какое впечатление сделает отчет искренно – не знаю.

Слушали не без удовольствия, но все-таки, по-видимому, хотели, чтобы цифры были основательнее. Впрочем, Константин сказал, что прежде чем утвердить отчет следует выразить Влад. Ив-у благодарность за те огромные труды, которые он нес без всякого художественного удов летворения. Все, конечно, присоединились, отчет утвердили и проч.

Заседание продолжалось по поводу разных проектов Константина о второй группе, которая «где-то» должна репетировать «какие-то» пьесы под «чьим-то» руководством и т.д. – все в той же точности и определен ности. Впрочем, он был мил и искренен.

К Марье Петровне я не успел заехать поздравить с днем ангела, а только послал ей 13 роз и записку.

Вчера прошла последняя генеральная «Стен». Пьеса идет хорошо.

Малоудовлетворительна Косминская, но авось сойдет1. Волнуется очень. Третье действие – специально мое – имело успех: прямо забрало тонкостью и мягкостью психологических нюансов. Что будет завтра, разобрать не могу. Думаю, что успеха не будет, или будет немно го. Театр будет иметь успех, а пьеса нет. Тем более что Потресов в «Русском слове» выкатил, говорят, сегодня статью, где ругает пьесу и недоумевает, как может Художественный театр ставить ее. Это за день до первого представления! Славненький господин2.

Сегодня я смотрел для Петербурга «Бранда», сделал страшный разнос всем народным сценам. Возмутительно идет фьорд и следующая картина. Качалов во многом пошел назад, скучно декламирует, Адашев такой же болван, Бутова так же груба, Муратова так же бесцветна. Одна Германова пошла еще дальше. Лужский «болтает» роль3. Впрочем, после моего разноса они подтянулись....

469. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Вторник. Около 12 часов.

Не поздно [3 апреля 1907 г. Москва] Засаживаюсь, чтобы рассказать о событиях вчерашнего дня. День бодрого подъема нервов, но однако их пришлось потратить так много, что сегодня не без головной боли, которая теперь отошла.

Утром в 10 часов, когда я еще был в постели, звонок и карточка: «Влад.

Алекс. Нелидов». По важному делу.

Ага!

Пока набрасываю на себя тужурку, успеваю найти настоящий тон для такого визита.

– Я пришел предложить Вам принять должность главного режиссера Малого театра. – (Все это несколько длиннее, конечно, и в выражениях почтительно корректных.) – Условия Ваши приблизительно известны, они будут приняты. Если Вам нужно приглашение нескольких лиц – артистов или художников, – переменить репертуар, – все это будет сделано.

И т.д.

Мой первый вопрос: Вы от себя все это говорите, или по поручению Теляковского.

– Прямо отсюда я должен ехать к директору и передать Ваш ответ.

Тогда начинается беседа примерно на полчаса, и Нелидов уезжает с таким ответом: я не говорю нет (et bien, vous ne dites pas non). Но мне надо видеть Теляковского самому часа на полтора с определенной целью склонить его не на простое согласие на некоторые мои условия, а на полную реформу Малого театра.

О часе свидания сообщится по телефону.

Затем в театре по телефону Нелидов сообщает мне, что Теляковский ждет меня в половине пятого.

Совсем не нарочно, а просто заговорившись с Конст. Серг. (ему не сообщаю ничего), я опоздал и приехал к пяти. Теляковский велит нико го не принимать. И мы говорим до без четверти 7.

Я начал ему рассказом о том, как ровно 10 лет назад я, пользовавшийся у Пчельникова правом говорить ему всегда всю правду о театре, пред ставил ему нечто вроде докладной записки. Мне надоело, что все мои советы были как горох об стену. В мае я послал ему из деревни эту записку, в которой изложил все, что следует с театром, и сообщил, что в июне приеду прослушать его. В июне приехал и когда увидел, что Пчельников ничего не сделает по этой записке, я прямо от него пошел на свидание с Алексеевым, и в тот же день вырабатывали программу того театра, который теперь сшибает Малый.

– Сейчас момент совершенно аналогичный. Если Вы им воспользуе тесь, Вы можете создать в Москве лет на 25 высший художественный институт, а не воспользуетесь, Малый театр падет окончательно.

Теперь я могу работать над тем, чтобы слить в Малом театре все луч шие силы артистической и художественной Москвы, а через три года Ваше министерство1 отдаст нам Малый театр, чтобы только отвязаться от него. Надо произвести полную реформу, как она была произведена в 82-м году2. Но почему-то идея живет много 20 лет (17–18, – говорит он, показывая, что знает этот ибсеновский афоризм). Ну, вот. А реформи рованный театр живет уже 25 лет. Идея уже прокисла.

Он начал оправдываться. Он испытывал все средства. Он думал обо мне с первого года, но хотел испробовать, испытать все собственные силы Мал. театра. Теперь он убедился, что они ничего не могут сделать.

– Итак, если я к Вам вступлю теперь, то я только залатаю прорехи М.

театра и погублю Худож. театр. И ничего особенного не создастся. Я сыграю роль Горемыкина, создавшего первую, никуда не годную кон ституцию, потому что думали – авось, и так сойдет3. А потом явится другой и решительно заявит о том, о чем я заявлял, да не особенно решительно. И этот другой и явится создателем нового Малого театра.

Поэтому я предлагаю другое. Терпели Вы столько лет, потерпите еще год. Я Вам в июне представлю проект моей реформы. В августе, в сен тябре мы ее обсудим, и я буду зиму готовиться, а с Поста будущего года приму на себя обязанности управляющего драматической труппой М. т.

Затем мы в общих чертах говорили о моих планах. И на этом покон чили, причем он отдал распоряжение Нелидову и управляющему Конторой4 сообщать мне все сведения, какие мне понадобятся.

План мой, конечно, использовать все что есть лучшего в Малом и Художеств. театре и не оставить на улице наших Самаровых, Артемов и т.д. и восстановить Малый театр во всем блеске.

Уехав от него, я заехал к Алексееву. Он спал, я его не будил. Вечером, в театре, я ему сообщил об этом.

– Говорю вам первому. Предложение идти сейчас в Малый театр я отклонил, но составлять проект реформы принял.

– А зачем вам это?

– Я не могу от этого отказаться. Вы можете, я не могу. Вы, так ска зать, свободный художник. Вы – творите и для этого ищете хороших условий. Я в Художественном театре не творил по преимуществу, а создавал учреждение, где творят. Если мне говорят – Вы создали театр, создайте теперь государственную академию, – я обязан согласиться и привлечь к этой академии и эксплуатировать все лучшие художествен ные и сценические силы. Привязанность моя к одному театру, хотя бы и мною самим созданному, не оправдает моего отказа, потому что мель чит идейность моей деятельности. Все равно что человек откажется идти в депутаты Государственной думы потому, что он хороший член городской управы в Костроме.

Потом была премьера, о которой буду писать завтра, – теперь поздно. В двух словах скажу: не везет театру, если в ложе на премьере тебя нет. Спектакль был кислый5....

470. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Среда. Не поздно [4 апреля 1907 г. Москва] Следует – о премьере.

Публика как-то вяло собиралась. Когда открылся занавес, было множе ство пустых мест....

Первый акт публика слушала хорошо. Играли недурно, – Помялова хорошо. Но сразу почувствовалось, что впечатление не крупного вече ра. У Корша это же было бы на ура, а в Художественном это заурядно.

Второе действие – отличная декорация и опять играли хорошо. Но и тут вызвали только раз и тоже жидко. В середине акта есть скандал во дворе, он захватил, а потом впечатление разжижилось. Но шел акт симпатично. И опять впечатление такое, какое можно испытать в хоро шем театре, но не в великом. Третий акт, по-моему, лучший и – скажу прямо – великолепно поставленный в смысле оттенков, душевности и трогательной простоты. Здесь исполнение уже сортом выше. Москвин создает лицо, какого он еще не играл. Старик учитель, чистоплотный, душевный. Качалов тоже дает ряд милых интонаций чахоточного, кото рый через неделю умрет, из Таганрога, с южным акцентом. Савицкая справилась-таки с матерью Косминской, институтского воспитания.

И Косминская недурна1. Тут был успех, далеко не единодушный, но успех. Четвертое действие опять вернуло к первым.

Может быть, будь на месте Грибунина2 актер, равный Москвину, тоже на месте на Косминской какая-нибудь блестящая ingenue, был бы боль ше успех.

В конце концов ругать не за что, но и восторгаться нечем. Много мило го, теплого, хорошего, но вообще – ординарно.

Газеты я тебе послал.

Из театра разбрелись по разным ресторанам или по домам. Я поехал с Найденовым, Качаловым, Грибуниным, Буниным. И просидел с ними до 41/2 часов. Найденов чувствует неуспех и говорит, что это хорошо, что это заставит его посерьезнее работать.

Второе представление было точно такое же. Как копия3.

Ну, вот.

Затем нового ничего.

Да! Из Праги трогательное траурное послание. Умерла Квапилова, жена Квапила, – помнишь, конечно, premiиre театра. Послал ему сочув ственную депешу4....

471. В.Ф.Комиссаржевской 11 мая [11 мая 1907 г. Петербург] Многоуважаемая Вера Федоровна!

На письмо к Станиславскому Бравича1 я написал Андрееву и хотел известить Вас уже по получении от него ответа, но этого ответа еще нет, а время идет...

Прошу Вас поверить, что мы с большим сочувствием относимся к тому, чтобы Ваши спектакли в Москве прошли с полным материальным успехом. Но, разумеется, Бравич сам не верит тому, чтобы можно было Художественному театру ставить пьесу после того, как другой театр сыграет ее 15–20 раз. Разве можно приводить в пример «Горе от ума»?!

Я написал Андрееву, что мы обязаны отказаться от прав на «Жизнь Человека» и уступить их Вам, но что это не должно изменять отно шения Андреева к нашему театру. И что с отказом нашим от прав он должен снять с нас и наше обязательство ставить.

В конце концов все, конечно, устроится к Вашему благополучию. Ведь Андреев любит Ваш театр – по крайней мере – не меньше нашего.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

– 18 мая – Москва, Художественный театр.

472. Л.Н.Андрееву [Между 11 мая и 2 июня 1907 г.] Дорогой Леонид Николаевич!

Теперь я жалею, что не написал Вам гораздо подробнее. Попробую исправить эту ошибку. И, пожалуйста, поверьте, что я пишу Вам со всей откровенностью, какой требует мое уважение к Вам.

Я не писал Вам подробно, т.к. старался оставаться на почве почти фор мальной, официальной. А старался быть на этой почве потому, что был недоволен Вами, – недоволен Вашим разрешением Комиссаржевской играть «Жизнь Человека» в Москве. Да, я настаиваю на том, что Вы дали разрешение. По-моему, Ваш ответ ей, Марджанову1 и всем другим был: разрешить не могу, т.к. отдал пьесу Худ. театру. И все было бы окончено. Ни Комиссаржевская, ни Марджанов не обращались бы ко мне с заявлением, что «автор не имеет ничего против». Будьте спра ведливы и согласитесь, что Ваши два положения противоречат одно другому: с одной стороны, Вам не все равно, где пьеса идет впервые, с другой – Вы ничего не имеете против постановки пьесы в Москве у Комиссаржевской (если Худ. т. разрешит). Имея от Комиссаржевской заявление, что Вы ничего не имеете против, я понял это так: Андреев сделал для Худ. т. все, что мог, – ждал постановки чуть не весь сезон, не печатал ее, не разрешал в Петербурге;

Худ. т. по тем или другим уважительным или неуважительным причинам запутал его;

он уже остыл в желании давать преимущественное право этому театру;

у Комиссаржевской пьеса имела успех2, она предлагает играть ее в Москве;

кто же поручится, что Худ. т. и в предстоящем сезоне не запу тает автора в Москве, – отсюда вывод: «Как хотят, пусть так и поступа ют, я ничего не имею против одного или другого театра».

Теперь послушайте, что предшествовало этому. Я должен рассказывать подробно, что делалось у нас в театре. Прочли «Жизнь Человека», пьеса сделала эффект. Распределили сезон окончательно: я готовлю «Бранда», Станиславский – «Драму жизни», репетируем самостоятель но и независимо друг от друга, совершенно одновременно, я – в фойе, он – на сцене, когда я – на сцене, он в фойе. Это был первый опыт про ведения между нами демаркационной линии, – необходимость, вызван ная беспрерывными художественными различиями между нами. Затем, когда эти пьесы будут готовы – я берусь за «Стены», он – за «Жизнь Человека», и опять самостоятельно и независимо. Именно я – «Стены», а Станиславский – «Жизнь Ч.» по трем доводам: во-первых, «Жизнь Человека» более отвечает стремлению искать новые формы на сцене, а «Стены» – подчиняются старым, между тем признается, в театре, что именно Станиславский ищет новых форм, а не я. Во-вторых, решено, что «Ж. Ч» пойдет раньше для абонементов, а «Стены» только Великим постом, уже когда абонементы окончатся, а так как первою должна после «Горя от ума» идти «Драма жизни», а второю «Бранд», то, стало быть, раньше освободится Станиславский, а потом уж освобожусь я.

И, наконец, Симов занят «Брандом», и он – художник старых форм, а для новых взят Егоров, который уже написал «Драму жизни» и может подготовить «Жизнь Человека». План разработан на редкость хорошо.

Итак, ноябрь – «Драма жизни», декабрь – «Бранд», январь – «Жизнь Человека», абонементы кончены, Великий пост – «Стены». На «Жизнь Человека» Станиславский имеет два месяца – с половины ноября по половину января. Лица, участвующие в «Жизни Человека», не заняты в «Бранде» (Человек – Леонидов, жена его – Лилина и Барановская, Некто в сером – Вишневский3). Весной едем в Петербург и везем только две пьесы – «Горе от ума» и «Жизнь Человека».

Но Некто в сером, именуемый Он, не подсказал нам, что план разлетит ся вдребезги. Заболевает актер (Подгорный), готовивший главную роль в «Драме жизни». Остановка. Заседания, обсуждения, очень острые и горячие столкновения с лицами дирекции, т.к. мое предложение – «Драму жизни» отложить на будущий год, Станиславскому присту пить немедленно к «Жизни Человека», а мне поспешить постановкой «Бранда», но мое предложение не принимается. Главным опроверже нием выставляется то, что немыслимо бросить «Драму жизни» на поло вине работы. Решается: роль Подгорного берет на себя Станиславский и сначала ставится «Бранд», потом «Драма жизни». В перспективе «Ж. Ч.» отодвинется недели на две. Работа опять пошла нормальным ходом. Проходит «Бранд», я уезжаю за границу передохнуть, обдумать будущий сезон и проч., пока репетируется «Драма жизни». Но такая уж это подлая пьеса. Много она крови испортила театру! Станиславский заболевает. А между тем он уже подготовил с худ. Егоровым все маке ты «Жизни Человека». Заболевает он уже после первой генеральной «Драмы жизни». Симов же, когда прошел «Бранд», уже пишет деко рации «Стен». Но мы не смущаемся, мы решаем еще оттянуть «Жизнь Человека» – открыть ею великопостный сезон, а «Стены» отнести на вторую половину Поста. Станиславский выздоравливает и через несколько дней снова заболевает. Тьфу!

Тогда я вижу, что Вас мы запутываем вконец. Тут получается Ваша телеграмма о напечатании пьесы. Могу ли я настаивать на том, чтобы Вы не печатали? Я предлагаю заменить Вам напечатание авансом в тысячи рублей. Дирекция на это не может решиться, т.к. дела наши не великолепны. Ведь в прошлом году мы потеряли весь наш капитал в 75 т. и сделали более 50 т. долга! И вот мне больше ничего не остает ся, как разрешить Вам печатать, а Комиссаржевской через некоторое время и играть в Петербурге: я уже начал бояться, что Станиславский, так зарезавшийся на «Драме жизни», не справится своевременно с «Жизнью Ч.».

Так и случилось. Скоро стало ясно, что «Ж. Ч.» и к началу Великого поста не будет готова. А ставить ее на вторую половину Поста, т.е.

на 7–8 спектаклей, не стоит. Тем более что для Петербурга мы уже потеряли ее и что «Стены» тем временем репетировались и были ближе у цели. Весь наш план разбился. «Стены» попали в абонемент, во второй половине Поста, прошли всего 8 раз. Петербург оказался уже не так легок, и вместо двух пьес пришлось везти пять! И самое неприятное – «Жизнь Ч.» потеряла для нас прелесть новизны даже для будущего года: она уже и напечатана и сыграна. К этому охлаж дению как к новинке присоединилась еще невероятная подробность.

Из отзывов газет о постановке в Петербурге Станиславский усмотрел, что пьеса поставлена там на том же, не бывшем ни на какой сцене техническом принципе, какой задумал он с Егоровым. Так как этот принцип нисколько не подсказан ремарками автора и был испробован только в нашем театре, где-то на маленькой сцене, между репетиция ми, то факт совпадения очень поразил Станиславского. Он отправил в Петербург Егорова проверить. Тот убедился в полном совпадении замыслов Станиславского и Мейерхольда. Нельзя, конечно, обвинять Мейерхольда в позаимствовании, но факт тот, что Станиславский уже не будет автором новшества.

Вот тут-то и появляется телеграмма Комиссаржевской – «автор ничего не имеет против».

Покорнейше благодарю!

Мало того, что пьеса утратила интерес новизны, – ее еще сыграют в Москве, да еще в постановке близкой той, какую задумал Худ. т., а Худ. т. после того посвятит два месяца большой работы для того, чтобы повторить чужие впечатления. И это из 3–4 постановок за год.

Если присоединить к этому необходимость отстаивать монополию, – очень противное чувство для меня, – то Вы поймете всю мою пси хологию.

Но я еще раз отстоял вопрос – отказал Комиссаржевской.

Тогда получается заявление, что для нее постановка «Ж. Ч.» – вопрос всего существования ее театра. На последних днях это еще более под черкнуто ими. Дело в том, что Комиссаржевская хворает и поездка ее по России терпит большие недоборы.

Из всего этого нет иного выхода, как уступить Комиссаржевской пьесу совсем. Пусть она сыграет ее 20, 30, 40 раз, сколько будет выгодно для нее и для автора. И Художественный театр не настолько виновен, чтобы потерять этим Ваше расположение к нему. Правда, другой театр в ноя бре или декабре поступил бы иначе, но, во-первых, кто тут разберет, прав ли был Худ. т., поступив не так, как поступил бы всякий другой театр, а, во-вторых, он достаточно наказан за это: «Драма жизни» сбо ров в Москве не делала, в Петербург пришлось везти не две пьесы, а пять, в итоге, если бы мы поставили вместо «Драмы жизни» – «Жизнь Человека», мы, может быть, выиграли бы тысяч 15–20.

Все «вышеизложенное» отвечает Вам на все Ваши три вопроса:

1) Художественный театр дорожит Вашими работами и боится потерять Вас.

2) Худ. т. отодвигал постановку «Ж.Ч.» не потому чтобы разочаровался в пьесе, но по причинам, разбившим его так хорошо слаженный план, и сам пострадал от этого.

3) У Х. т. уже нет желания ставить «Ж. Ч.» прежде всего потому, что это ставит его в ужасное положение перед театром Комиссаржевской (необходимость отказать ей и подвергнуть ее большим материальным затруднениям), и потому еще, что пьеса не представляет уже интереса новизны.

Повторяю, я пишу Вам с той откровенностью, какую Вы вправе тре бовать.

На третьем пункте я должен еще остановиться. Уже для себя лично, pro domo sua.

Когда я писал Вам предыдущее письмо, вопрос стоял так: если Вы настаиваете на постановке «Ж. Ч.» для того, чтобы мы были вправе рас считывать на Ваше дальнейшее сотрудничество с Х. т., то Вы должны взять на себя запрещение Комиссаржевской играть в Москве «Ж. Ч.».

Вы сами, а не Худ. театр. Бравич пишет: «15–20 представлений, сыгран ных в Москве нами, не могут повредить успеху пьесы в Худ. т.». Это даже нельзя назвать наивностью. Это комплимент, хитрость которого простительна только потому, что им так хочется использовать для себя успех Вашей пьесы в Москве. Он делает сравнение с «Горем от ума», но он слишком опытный театральный человек, чтобы не понимать всей нелепости этого сравнения. Будь его письмо адресовано мне, я бы при нял, что он считает меня за глупца, которого можно легко одурачить.

И при всем том истинный мотив, подсказывающий Бравичу все эти хитрости, заслуживает уважения: театру Комиссаржевской предстоят большие материальные испытания. Я не могу наносить им удар. Я скорее готов отказаться от «Ж. Ч.». И если Вы возьмете на себя этот удар театру Комиссаржевской, то я считаю Х. т. обязанным ставить эту пьесу в первой же половине предстоящего сезона.

В предыдущем письме я и предложил Вам разрубить этот узел. Затем, по получении Вашего ответа, я доложил его в заседании дирекции, но тогда она уже не нашла возможным ставить «Ж. Ч.». Я остался при особом мнении. И не скрыл от дирекции, что о своем несогласии с ее постановлением доведу до Вашего сведения.

Письмо это было написано дней 10 назад. Я задерживал его, все оты скивая выхода из создавшегося положения. Между тем Бравич, по словам К.С., пишет отчаянные письма.

Как хотите, Леонид Николаевич, но у Вас нет повода разрывать с Х. т.

Ваш В.Немирович-Данченко 473. К.С.Станиславскому [Июнь после 2-го, 1907 г.] Дорогой Константин Сергеевич!

Я получил письмо от Андреева, который пишет:

1. что Комиссаржевской он решительно отказал, даже если мы не ста вим «Жизнь Человека».

2. что если мы не ставим, он совершенно разрывает с нашим театром, слагая всю ответственность на нас.

3. что он уверен в торжестве его новой формы и в повторении успеха «Чайки».

4. Ждет ответа.

Я написал ему, что повидаюсь с Вами около 8–10 июля и буду ему телеграфировать. Я Вам прочту его письмо при свидании.

Посылаю письмо Качалова1.

Крепко жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 474. К.С.Станиславскому 19 июня [19 июня 1907 г.] Дорогой Константин Сергеевич!

Делаю всевозможные соображения насчет сезона.

Самый опасный пункт – то, что «Бор. Год.» не будет готов к сроку.

Как тогда быть? 2–3 дня – не беда, а вдруг – 2–3 недели?

Что если сделать так? Выписать Вам к себе дней на 7–10 Егорова?

Приехал бы он к Вам с картоном, красками, клеем и занялись бы Вы, не утомляя себя, «Каином». Тут подъеду я (числа 7–8 июля). Вы с ним расскажете мне все, что надумали, и он уедет в Москву. И с 15 июля до 5 августа он будет готовить «Каина». До Вашего приезда, т.е. до 20 августа, мы с ним уже подвинем «Каина» вперед настолько, что в случае, если обнаружится, что «Борис» не будет готов, – мы начнем сезон «Каином».

Мне все кажется, что раз принцип постановки найден и уже давно Вами пережит, работа сведется к актерской, а их тут всего 5–6 человек.

Месяца будет совершенно довольно. Заниматься можно будет в фойе, на Малой сцене, а эффекты готовить исподволь, не мешая «Борису».

Будет готов «Борис» – хорошо, а не будет – открыть сезон «Каином»

будет не менее эффектно. Может быть, эта пьеса и не для gros du public1, но меня она все больше волнует. Если бы удалось вызвать в Леонидове трагизм, а Качалова взвинтить на огневого, мечущего мол ниями Люцифера – то эффект был бы удивительный.

Если Вам этот план подходит, то напишите и Егорову (он, я думаю, с удовольствием прикатится) и Ивану Андреевичу Сорокину, чтобы выдал Егорову 100 рб.1.

– «Борисом» я сделал уже почти все, что могу пока. Написал Лужскому свои мысли о тоне постановки, написал ряд исторических указаний, даже распределил по картинам всех участвующих – актеров, сотрудни ков, учеников2.

Как ни ставить, – реально ли, эскизно ли, – факт тот, что костюмов – не считая жаровцев – потребуется около 160!

Распределения главных ролей, кроме Вишневского и Москвина, я не устанавливал. Но никак не могу пережевать Шуйского – Качалова.

«Небольшого роста, толстый, плешивый, с жидкой бородой, с крас ными, подслеповатыми глазами» – при чем тут Качалов? Стаховичу рисуется трафаретный образ сценического резонера3.

И потом: Качалову все-таки придется весь вечер потеть в боярских шубах, а завтра Бранд, Чацкий, Иванов, Люцифер, «Одинокие»...

Как тут составлять репертуар?

Ничего из этой затеи не выйдет.

1 Для широкой публики (франц.).

А в Годунове – увы – ничего нет татарского. 200 лет его род находился в России и совершенно обрусел!

До свидания. Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 475. О.Л.Книппер [25 июня 1907 г. Нескучное] Дорогая Ольга Леонардовна!

Для поездки в Афины, даже как для отдыха, нужны какие-нибудь силы.

А у меня нет никаких. Сидеть в деревне, греться на солнце, не читать совершенно газет, вяло размышлять о том о сем и говорить о таких вещах, как будет дождь или нет, приедет земский начальник или поку пать ли крестьянам казенный участок, – вот и все, на что я способен. А в июле поеду на три недели в Кисловодск для ремонта.

Спасибо за приглашение1. Ценю Ваши попытки наладить наши отно шения. Нужен ли был для этого тот «некрасивый» разговор? Кто его знает! Констант. Серг. не раз говорил мне, что излишняя откровенность всегда вредна. Я думал так, что всегда лучше взять да и выболтать в один прекрасный день все, что накопилось на душе. А между тем мы вот выболтали все, а ведь вряд ли сдвинулись с своих взглядов хоть на один шаг. Как нам что казалось, так и осталось. После нашего разговора я не раз возвращался к «проверке своих поступков», и тех, которые Вы называете естественно-пристрастными, и тех, которым Вы приписыва ете разные мелкие театральные неудачи. И, проверяя их, я нахожу, что поступал правильно. Я положительно ни в чем не могу упрекнуть себя.

Даже удивляюсь себе, как у меня хватало умения удержаться на пра вильном пути, с одной стороны, при той травле, которая за моей спиной шла против меня, а с другой – при тех карточных катастрофах, которые вышибали меня из спокойствия и угнетали мои дух.

В конце концов если я и обвинял кого-нибудь, то охотно беру назад свои обвинения – во-первых, потому, что виною являлись обстоя тельства, как вечные спутники нашего дела, а во-вторых, я неизменно думаю, что мы, мы – старые друзья нашего театра, взрастившие его вокруг Конст. Сергеича, – при всех наших недостатках – лучшие из всех театральных людей. Вне Худож. театра нет сценического искусства, а вне нас нет Худож. театра. Обвинения же больше всего будут сыпаться на меня и на Конст. Серг., и мы постоянно будем обвинять друг друга, потому что мы стоим в центре всех вихрей. Когда я или он теряем фило софское настроение, мы начинаем обвинять друг друга. А если бы мы были только философами, мы бы закисли, заснули, застыли.

«Все обойдется» – когда-то Вы любили говорить!

Я думаю, что я – в самых пристрастных настроениях – беспристрастнее всех вас, вместе взятых. И в самых больших увлечениях лучше всех не теряю нити, по которой тянется наше движение вперед. Я думаю, что я лучше всех решаю задачи со многими неизвестными. И потому я пока – лучший администратор, даже при всех моих увлечениях и недосмотрах.

Гораздо опаснее – художественная рознь между мною и К.С. Но тут надо вспоминать об уважении к чужому труду, хоть бы и неудавше муся, но искреннему. До сих пор это был самый крупный, почти един ственный крупный наш всеобщий недостаток – неуважение к чужому труду2. Если мы в себе воспитаем это, мы будем прямо ангелы!

Вот какое скучное письмо на Ваше простое приглашение в Ялту.

Что Вам сообщить нового?

Андреев прислал мне письмо, что если мы не поставим «Жизни Человека», то он с нами разорвет навсегда3. Это очень осложняет мои мысли о театре.

Ищу для Вас пьесу. Привез сюда штук 20, все читаю. Есть хорошие, но все не такие, чтобы сказать «ах!»

Думаю в годовщину театра, 14 октября, возобновить «Иванова»4.

Переписываюсь длинно с Лужским насчет «Бориса Годунова». Очень увлекаюсь «Каином». Совершенно равнодушен к «Синей птице».

Не верю, что мы поставим «Ревизора». Стоит только мне подсунуть хорошую пьесу с хорошей ролью для Вас, как «Ревизор» отлетит на будущий сезон.

Лето стоит прекрасное.

Газет, в самом деле, даже не получаю ни одной.

До свиданья. Целую Вас и Марью Павловну.

Привет Евгении Яковлевне5.

Ваш В.Немирович-Данченко 476. А.И.Сумбатову (Южину) [Между 15 и 30 июля 1907 г. Кисловодск] Милый Саша! Спасибо за традиционное письмо к 15 июля1.

Традиции к старости милы. (Honny soit qui mal y pense!) Здесь, в Кисловодске, дурно. Колоссальный съезд, махровая пошлость, мельхи оровая культура, азиатская грязь. Я встаю и ложусь с негодованием на себя, что уехал из очаровательного Нескучного. А там, за июнь, я так славно отдохнул. Там так успокаиваются нервы и так чудесны тихие, одинокие мечты! Ко всему еще и Котя тут простудилась и 4-й день сидит в гостинице безвыходно... Теперь ей лучше. Наконец, здесь акте ры и режиссеры всех театров. Ужасно! Здесь и Нелидов и Гзовская. Оба они очень сильно атакуют Станиславского. И мы с ним говорим о том, что обоих надо взять в Худож. театр?

Я в Нескучном потратил немало времени над Малым театром. В быт ность в Петербурге (мы имели на этот раз успех, особенно в «сферах») у меня завязались сильные связи. Я обещал проект коренной реформы кое-кому повыше Теляковского... При свидании расскажу все, писать долго2.

Однако проекта до сих пор не написал. Своего дела много.

Рад, что ты пишешь пьесу и что, хоть отчасти, возместил зимний прои грыш и что 20 ф. жиру спустил.

Будь здоров, бодр. Живи и веруй!

Обнимаю тебя и Марусю, а коли увидишь Ленских, то и им кланяйся.

Котя всех Вас целует.

Твой В.Немирович-Данченко.

Я отсюда 30 июля прямо в Москву.

477. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Пятница. Утро [3 августа 1907 г. Москва]... А в два часа, по уговору, приехали Симов и Лужский. В пятом пошли с ними в «Эрмитаж», ресторан, в садик, где и просидели до часов, говоря и о «Борисе Годунове», и о Кисловодске, Ялте...

Разговор о «Б.Г.» был гвоздем дня.

Много ли сделано – не знаю. Успеем ли к сроку поставить – тоже оста ется в тумане. Но работали несомненно очень много. Я не запугивал, как раньше, чтобы подгонять, потому что настроение у обоих бодрое, не хотелось нарушать его, а только поддерживал и подробно расспра шивал. Конечно, все наиболее интересное принадлежит фантазии Симова, который, как всегда, скромно становится в тени режиссера, – в данном случае Лужского....

В театре очень мало народа. Явятся, очевидно, прямо к репетиции. Часа 11/2 провел в разговорах – опять Лужский, Германова, Косминская, Бутова, Званцев, – опять Александров, Румянцев, Бурджалов и мелкие другие.

Бурджалова просто, одной фразой поздравил с женитьбой, не допраши вал и не выражал удивления1.

Наши точно взялись наперебой отыскивать разные места в Европе, никому не известные. «Молодые» провели лето на берегу океана в Бретани в каком-то местечке. Раньше – Берлин и Париж. Германова – в каком-то городке, тоже на берегу океана, на границе Испании, около Пиренеев, на вилле у тетки своей подруги, а потом переехала вдоль Пиренеев и пароходом в Италию уже к самой подруге, где-то около Ливорно. Выглядит хорошо, поправившись, отдохнувши. До отдыха прожила в Париже дней 10 и в восторге от него и от Режан. Между прочим, оказывается, что Гзовская – ее товарка по гимназии, вместе кончили, и та только годом раньше поступила в школу2. Отзывается о Гзовской весьма нелестно. Говорит, что по характеру она десять Андреевых за пояс заткнет. Я передал ей подробно твое впечатление, и она находит, что оно очень верное.

Косминская тоже была где-то на берегу океана, тоже в Бретани.

Похудела и выглядит не очень поправившейся, но мила, как всегда в жизни. Бутова была на даче под Москвой. Не переменилась.

Вот тебе первые впечатления....

Вечером с Лужским распределение ролей в «Борисе Годунове»

(235 действующих лиц!!!)....

478. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 4 авг.

[4 августа 1907 г. Москва]... Вчера была первая беседа о «Борисе». Я немного волновал ся, что беседа не удастся. Сам я не в большом курсе, т.к. Лужский с Симовым работали самостоятельно. Я побаивался, что беседа выйдет ни то ни се и что такое начало охладит труппу на первых порах. Но кончилось хорошо, и в 41/2 час. (с 12) я ушел удовлетворенный. Удалось внушить интерес, подогреть его.

Лужский явился с хорошим материалом, волновался, я его подбодрял, горячил. Труппа часам к трем начала было поглядывать на часы, но я ее подстегнул. Таким образом беседа вышла удачной.

Нет Станиславских, Книппер, Раевской, Качалова, Артема и кое-кого из молодежи. А то собрались все. Савицкая имеет такой вид, как будто и не выходила замуж. Это обошлось просто. Отдельных разговоров у меня почти вовсе не было, т.к. до начала беседы я просидел с Вишневским, а потом сразу повел беседу, чтобы люди не расслаблялись.

Была и Татаринова, перекинулся с ней несколькими словами и назначил сидение с нею по поводу школы сегодня вечером1.

Приехала экзаменоваться Лида Доброва, учившаяся всю зиму у Савицкой. Обещал проэкзаменовать ее сам2.

Сегодня будет вторая беседа.

Многие сцены задуманы Лужским (Симовым?) очень удачно. Многое будет, вероятно, бледновато. Но при 23 картинах это не беда.

И я устал. – непривычки, должно быть....

479. К.С.Станиславскому [5 августа 1907 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! Вчера Румянцев привез из Петербурга отвратительную весть: «Каина» весь синклит Синода еди ногласно запретил. Остается маленькая надежда: протокол еще не под писан и будет задержан, и мне для этого надо видеться с Извольским, который не сегодня – завтра будет в Москве. Если Стахович тоже будет к этому времени, то поеду с ним. А Стахович телеграфировал, что будет 7 августа. Завтра я увижусь с Андреевым и узнаю от него, насколько он расположен ждать1.

Мы начали 3-го большой беседой по поводу «Бориса», от 121/4 до 43/ с перерывом в 10 минут. Я волновался, боясь, что беседа будет кислая, ни то ни се, и первое появление труппы в театре выйдет не деловым, настроит на лень. Но ушел я вполне удовлетворенный. Беседа удалась.

Василий Васильевич дал обильный материал и отвечал на мои вопросы с одушевлением. План постановки разработан для начала и для такого малого количества времени хорошо. Вчера, 4-го, состоялась вторая беседа – уже по поводу отдельных лиц, но все-таки в присутствии всех.

И с макетами, которые понравились. И опять говорили долго, тоже до без 1/4 пять. Сегодня начинаем репетицию с 9-й и 10-й картин, чтоб найти тон Бориса и Самозванца, а в связи с ними общий тон. Экзамены, назначенные на 6-е, 7-е, 8-е и 9-е, не будут мешать репетициям, т.к. сна чала Москвин, Самарова, я будем экзаменовать предварительно в раз ных углах театра. И только 9-е придется отдать для экзамена тех, кого Москвин или Самарова или я допустим до экзамена. Таким образом, из 80–100 человек профильтрованных окажется не более 12.

8-го и 9-го вечера будут посвящены набору и пробам «сотрудников».

Ревизию отчета уже произвели, третьего дня до полуночи, и во вторник отчет поступает в печать.

Не было до сих пор, кроме Вас и Марьи Петровны, – Ольги Леонардовны, Качалова, Артема, Раевской (отпущена), Барановской (ничего не писал ей и не получал от нее), Кореневой (тоже), Коонен (тоже), Стаховой (уже 3-го получил письмо от ее отца с просьбой освободить ее до 15 авг.

и телеграммой отказал), Юргенса (отпущен). Качалов писал Лужскому, просил вызвать его телеграммой.

Во мне в этих случаях всегда сидел бюрократ. Отсутствие Книппер и Качалова, конечно, делу не вредит. Но помню по Малому театру, когда бывало все съезжаются к сроку, кроме Федотовой, Шумского...

И всякий мечтал добраться до такого положения, чтобы иметь право опоздать. И что значит «не нужен»? Значит, все, что мы делаем до поло вины августа, – не интересно им? Ни наши планы постановки «Бориса»

и его история, ни прием новых учеников, новых сотрудников. А нужен, только когда играет «роль»? Это резко противоречит общности дела.

Утомление прошлым сезоном – не оправдание. Они были отпущены 17 мая!

Вообще эта сторона меня злит. Я объявил, что 2-го утром репетиция.

А даже Вишневский приехал 2-го к вечеру2. И 3-го, вместо того чтобы сразу приняться за дело, все спешили сказать друг другу, кто пополнел, кто похорошел... Барановской назначена Рузя3. А именно 3-го и 4-го говорили много нового и интересного о Польше. Значит, ей надо все это повторять?

По поводу всего этого вывешу большую отповедь.

Театр ремонтирован. Ремонт большой: сцена, мужские уборные, фойе нижнее и верхнее (полы), стены коридоров и фойе и т.д. Чистый и про изводит хорошее впечатление.

Но «Каина» запретят!

Надеюсь, Вам живется покойно и Вы отдыхаете. Набирайтесь сил и по приезде не растрачивайте их сразу.

Обнимаю Вас и нежно целую ручки Марьи Петровны.

Вл.Немирович-Данченко 480. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник, 6-го.

[6 августа 1907 г. Москва]... В театре приступили к репетициям. Все те первые шаги, кото рые в постановке должен сделать Лужский, – т.е. подбор материала, черновая мизансцена и т.д., – сделаны им, судя по репетируемым двум сценам, хорошо. Даже очень хорошо. – фантазией, темпераментом.

Дальше уже эти картины поступают под мое ведение. Для начала репе тиций мы взяли одну из сцен Бориса (когда он узнает от Шуйского о появлении Самозванца) и первую сцену Самозванца (прием). И то и другое очень интересно задумано. Лужский не трогает главнейшего, т.е. как играть роли эти, как их толковать. От Вишневского я втайне не жду ничего: будет такой же бронзовый, как был и в «Федоре».

Побольше будет пыхтеть, побольше вращать неумными глазами. А из Москвина хочется сделать что-нибудь замечательное. Надо думать, вникать, искать.

Вчера с репетиции я с ним – с Москвиным – поехал на Воробьевы горы, где мы и просидели вдвоем до 10 часов. Погода вчера и третьего дня стояла июньски душная, душная и сырая, над Москвой поднялась сырость, как над болотом. Но гроза началась только часам к 11, и ночью, кажется, шел дождь. Теперь опять ясное утро, с набирающимися тучами.

Сегодня у меня обедает Леонид Андреев. Из Петербурга Румянцев при вез отвратительную весть: синод в полном синклите запретил «Каина», – потому что там голые!1 Есть еще маленькая надежда на разрешение.

Но такая маленькая, что ею трудно удовлетвориться. «Борис Годунов», «Жизнь Человека», «Синяя птица» – это сезон неважный. Надо «Бор.

Год.», «Жизнь Человека», «Ревизор» и «Синяя птица».

Думаю, что как только Константин приедет, надо ему приняться за «Ревизора». Он приедет 15-го. По словам Вишневского, он рвется в Москву, в театр, уже отдохнул, т.е. уже соскучился по работе. Прислал приветственную телеграмму с началом, за подписями «Станиславский, Лилина, Лилиславская, Игорь». Лилиславская – неудачное соединение Лилиной и Станиславского – псевдоним Киры.

Нам запрещают «Каина», а Малому театру запретили «Эроса и Психею», ту самую, которую Константин репетировал с Гзовской.

Сейчас иду начинать экзамены. Татаринова привезла из Ялты для школы каких-то двух чистокровных француженок. Одна даже из парижского couvant1. Экзаменующихся где-то до 100!...

481. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, 7-го [7 августа 1907 г. Москва] Вечер. Передо мною цыпленок, огурцы. Ем и пишу. Сегодня Вишневский угощал меня борщом, который «изумительно» готовит его сестра, молодыми утками и арбузом, привезенным с Кавказа.

Приглашение состоялось еще в субботу. Компанию дополнили Москвин и Нелидов....

Оживленность обеду придал мой новый проект, который все трое много раз называли гениальным. А проект этот родился у меня вчера, когда я сурово думал о том, что запрещение «Каина», патриарха в «Борисе»

и вообще реакционное настроение в цензуре угрожает нашему теа тру, как в смысле его репертуара, так и в смысле интереса работы. К этому присоединилось отвращение к московскому обществу, Кружку, толкотне, политической суетне и проч. и проч. Наконец, все сильнее развивающееся во мне желание переменить образ жизни, т.е. сделать его новее что ли, более скромным, более спартанским, что нельзя при накопившихся привычках... И вот проект: покинуть Москву, собрать новых капиталистов для постройки театра в Выборге и играть там луч шие пьесы, запрещенные драматической цензурой (Финляндия свобод на): «Каин», «Саломея», «К звездам», «Фиеско», «Савва» и др. Есть – я их забыл – много прекрасных вещей, не разрешенных цензурой. Идти дальше: заказать пьесу (например, Потапенку) из жизни духовенства1.

Аш напишет мистерию из библейской жизни (пишет уже), ее, конечно, тоже не разрешат, и т.д.2. Выборг – в 4-х часах от Петербурга. Эффект, что Художественный театр, стесненный цензурой, ушел творить в Финляндию, будет так велик, общественное значение этого жеста будет так значительно, что я думаю – у нас все сборы будут из Петербурга.

Играть не надо постоянно, сезонами. И это будет наш Байрейт3. Жизнь там заграничная, порядливая, тихая, недорогая. Быть может, спектакли будут начинаться в 6 часов, чтобы в 91/2 оканчиваться. Быть может, 1 Монастырь (франц.);

т.е. воспитанница монастырской школы в Париже.

Петербург так двинется, что будет приезжать на серии спектаклей в два-три дня. И финны придут смотреть «Царя Федора», которого мы будем играть, конечно, с митрополитами...4. Летом москвичи будут снимать дачи под Выборгом, чтоб посещать Художественный театр.

Вместе с тем в несколько лет мы тем самым заставим цензуру очнуться и раздвинуть рамки. И если, года через три, все эти пьесы разрешат, то мы совершим триумфальный въезд в Москву, с репертуаром, который еще только могут готовить другие театры. А в истории освобождения России мы сыграем благородную и почетную роль.

Вишневский, Москвин и Нелидов были так потрясены этим проектом, что называли меня Наполеоном уже, а не Витте, гениально просто и проч. Вишневский говорит: меньше всего думайте о капиталистах, я за них отвечаю. Тут же назвали несколько имен, которые с почетом пойдут на это. Актеры, наверное, примут эту идею с восторгом, – разве кроме Лужского. Что скажет Константин? Вишневский говорит: «В минут он будет ваш».


Вот, милый мой Котик, – результат сосредоточенных дум, каким я пре давался летом, отдыхая.

Напиши поподробнее, как тебе кажется этот проект.

В Финляндии чудесные художники и честнейшие рабочие....

Вчера у меня обедал Андреев. Он даже подскочил от этого проекта.

Причем тут Нелидов? Но Боже мой, – он не знал, в каких словах выра зить свое удивление перед такой изумительной и в то же время простой идеей... Он молит взять его в это дело.

Но ведь это пока только идея....

482. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, [10 августа 1907 г. Москва] Последние два дня были для меня очень утомительные. Кроме утренних занятий, пришлось по вечерам выбирать «сотрудников», экза меновать 150 человек, до полуночи....

Третьего дня приехал Стахович. В штатском, элегантен, красив, бодр.

Вступает в обязанности директора, будет проводить в Москве 11/ месяца, потом на месяц уезжать, опять 11/2 в Москве и т.д. Просит меня учить его, вводить в дело, по-товарищески. Вообще, видимо хочет быть чем-нибудь и доказать свою работоспособность....

В театре продолжается мизансценирование «Бориса», и вот к сегодняш нему дню закончили состав учащихся и сотрудников.

Юргенс, конечно, интересуется – поделись с ним1. В школу экзамено вались 85 человек. Приняты трое. Очень хорошо принята Дмитревская, – он ее знает, – бывшая сотрудница. И еще две молоденьких барышни.

Одна из них такой блестящий экземпляр ученицы, какой во все 17 лет моей педагогической деятельности у меня не бывало. Может быть, из нее и не выйдет никакой актрисы, но как ученица – это соединение всех блестящих качеств. Ей 17 лет. Только что кончила петербургскую гимназию и еще в коричневом платье и с великолепными косами. Очень хорошенькая, прелестная фигура, восхитительный голос, чудесная дикция, горячее, умненькое чтение, ловкая, бойкая. И в конце концов из хорошего общества, – дочь нового, только что переведенного из Петербурга, попечителя учебного округа. Она сразу, в лоск уложила всех ingenues, какие только у нас были. Дома, очевидно, любимица и страшно избалована2.

Сотрудников в этом году набирали огромное количество – мужчин до 60, женщин до 20, – нужны для «Бориса»....

Завтра начну заниматься Москвиным для Самозванца. Потом Вишневским для Бориса, потом Германовой с Москвиным для сцены его с Мариной. Когда отдельно найдем тона этих трех лиц, тогда при мусь за ансамбли. Сил не трачу попусту....

483. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, 12-го авг.

[12 августа 1907 г. Москва]... Вчера пробовал сцену Самозванца и Марины. И Москвин и Германова находятся в состоянии отчаянности и не верят в себя. В особенности М.Н. Да пока и ничего не выходит. Впрочем, я к ним еще энергии не прилагал. Больше обсуждали и кое-что пробовали.

Вчера приехала Книппер с тем же тоном, с которым я, увы, никак не могу примириться, – всезнающим и все критикующим. У обоих нас большое желание наладить тон, и настроена она очень дружелюбно ко всему: расспрашивала о тебе, даже о маме, о том, что делается в театре, рассказывала о путешествии в Константинополь.... И все-таки, куда девались ее скромность, мягкость и вдумчивость, которые делали ее когда-то привлекательной. Бывало, приезжала она, вся – внимание, вся – доверие, вся – любовь к театру и к тому, что в нем делается.

Теперь – критика, пренебрежение, точно тут работают люди из другой, низшей породы. А высшая порода это – она, Станиславские и двое-трое из любимчиков их.

Я распространился. Но это я только перед тобой. На самом же деле мы проговорили дружелюбно с полчаса и больше ничего. Может быть, я и придираюсь? Или во мне сидит привычка к тому, что если я что-нибудь говорю – стало быть, мною это продумано и не должно вызывать кри тики. Наконец, если бы она видела, какая она становится нахалка, то, вероятно, не поверила бы, что это она.

И то надо сказать – женщине хочется работать, а тут «Борис Годунов», «Жизнь Человека», «Синяя птица» – стало быть, радуйся одной город ничихе!1 Впрочем, Германова охотно передаст ей Марину и даже просит передать, т.к. боится, что у нее ничего не выйдет. Но я боюсь, что это только повредит Книппер. Как-никак, а Марина – прежде всего гордая красавица.

Ну, довольно об этом....

484. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, 17-го [17 августа 1907 г. Москва]... Итак, 14-го, в ночь, я надел теплое пальто, калоши, дорож ную теплую фуражку, взял зонтик и сак и поехал на Курский вокзал.

Вишневский был уже там, в домашней тужурке и высоких сапогах.

Встречает меня неприятной новостью, что где-то на 10-й версте путь испорчен, поэтому все поезда, как туда, так и обратно, ходят только по одной паре рельсов и страшно задерживаются. Курьерский простоял там час, тот, который должен был идти в 10, отправлен только в 12, наш когда пойдет – неизвестно и будет где-то стоять полтора-два часа...

Уж ехать ли нам? Не вернуться ли домой? Я говорю – нет, не будем менять плана, этого никогда не следует делать. Притом же это обсто ятельство, по-моему, – к нашему благополучию. Мы должны были бы пересаживаться на пароход в 4 утра и, стало быть, провести бессонную ночь, а теперь мы пересядем только в 6–61/2, где-то будем стоять долго – и прекрасно спать. Так и случилось. Нас отправили почти вовремя, около часу ночи. Через две версты мы стали, потом еще где-то долго стояли. И я прекрасно выспался... Настроение отдыха взяло меня сразу, Вишневский чего-то ржал, чем-то я его смешил. Был очень доволен, что мы едем вдвоем. Когда мы приехали к ст. Ока и я вышел, меня охва тила такая удивительная картина, которую если видеть раз в год, так и то хорошо. Железнодорожная насыпь на высоте, а под нами широкий горизонт лесков, деревень, чудесная Ока – и все это залито солнцем на чистом, безоблачном утреннем небе. Я не мог оторваться и не пони мал, куда надо идти к пароходу. Потом в веренице разного милого простого люда, ехавшего в Успеньев день к себе в деревню, двинулись по громадному железнодорожному мосту к пристани, где уже белел и свистел нетерпеливо пароходик. Настроение радостного утра и отдыха не оставляло меня и всю дорогу на пароходе. Ока благодаря дождям очень полноводна, и пароходик шел отлично, спуская там и сям лодки разных пассажиров. Тут выпил чаю. И так плыли под ослепительным солнцем вдоль живописных берегов со старинными историческими церквами часа три. Подплыли к пристани. Нас ждала линеечка на паре.

Поехали. Не скоро. Дорога проселочная, размытая дождями. Большую часть пути – шагом. Но утро так восхитительно, зелень так ярка, что чем медленнее, тем лучше.

Приехали. Гликерия Николаевна еще не вставала. Нас встретили Марья Федоровна, Александра Александровна, Катерина Ивановна, – все те же преданные Гликерии Николаевны, которых – не к месту будь помя нут – Боборыкин так глупо называл «девунями». Ждал кофе, ждали комнаты. Вишневский, выпив кофе, пошел купаться, а я – прилечь и полежать. И жаль было отрываться от этого света, наполнившего сад, пруд, цветы, но надо было отдохнуть.

Встал и умылся уже к 12 часам. В доме верхний этаж богаче нижнего.

Дом устроен прекрасно, обставлен мебелью из московской квартиры.

Комнаты большие, отличные. Идя через большую столовую, слышу уже взволнованный голос Глик. Ник., разговаривавшей с Вишневским и каким-то генералом. А когда я подошел к ней, так она обняла и вдруг громко разрыдалась. «Давно не видела». Это растрогало и меня и всех.

Вишневский, конечно, прослезился.

Затем пошел завтрак, угощение, ухаживание, разговоры.

Саки на нее отлично подействовали1. Там ей делали операцию – какой то жилы на ноге. У нее отличные воспоминания. Чувствует себя отлично, глаза молодые, лицо без морщин (61 год), но еще не ходит, ее возят в креслах. Но доктора обещали, что она к декабрю пойдет. После завтрака мы с Вишневским пошли гулять. День продолжал стоять хоро шим, августовским. Привезли в сад и Гликерию Ник. Кроме нас и этих трех никого не было. Генерал – новый строящийся сосед. Глик. Ник.

говорила, что если бы я зимой не мог приехать, то ты могла бы приехать с этим генералом, наезжающим туда, сговорившись с ним по телефону.

Он расшаркался в знак охотной услуги. Потом сидели внизу на балконе.

Потом на четверть часа я опять прилег. А в 51/2 сели обедать, да так и не вставали с мест до 11 часов. Тут уж набежали тучи, стало пасмурно.

Я говорил мало, весь отдавшись отдыху. В конце концов она стала читать мне свои воспоминания, которые пишет. Интересные, теплые, рисующие весь Малый театр 60-х годов. Написаны воспоминания хорошо. Она даже написала до 16 лет, до замужества. Читала долго, часа полтора2.

В 11 разошлись. Я еще немного побродил в саду и лег спать. И заснул крепко-крепко. До восьми. Когда раскрыл окно, – дождь, серо, но тихо, безветренно.

Вышел в 9. Вишневский уже выкупался, – должно быть, градусов в 12, под дождем. Сразу стали говорить, что ехать по намеченному плану нельзя, надо остаться еще несколько часов и ехать обратно опять с пароходом. В Москве в этот вечер, к 8 часам, было назначено заседа ние у Станиславского. Чтоб попасть вовремя, надо ехать до пристани (2 версты), потом переехать Оку на лодке, на другой берег, и оттуда верст на лошадях, на таратайке, по проселочной дороге. Вот это пугало и Гликерию Николаевну и даже Вишневского. Они и предлагали ехать в 2 часа на пароходе до ст. Ока, а оттуда прямо по железной дороге, но в Москву – к 11 часам. И послать Константину Сергеевичу телеграмму, что заседание отменяется.

Я спокойно протестовал и сказал решительно, что заседание важное, и опять-таки плана нарушать не хочу3.

Они подергались, поворчали, но ничего со мной не поделаешь.

И я не ошибся. И Вишневский был потом доволен, что я не послушался.

Правда, когда переплыли Оку и сели на таратайку, то увидели, что на дрожинах по ухабистой дороге ехать не очень-то сладко. Но у нас было довольно времени, торопиться было некуда, а лес, которым идет дорога, очарователен. Тучи уходили, нас вместе с березками и соснами грело солнце. Два раза налетел дождь, да сильный, хлесткий, с вихрем.


Но зонты нас защищали великолепно, и оба вихря продолжались по 4– минут, не больше. А там опять милое солнце, деревни, лужайки, лески.

И угрожали нам, что мы будем ехать 18 верст 4 часа, а мы проехали в 21/2. Приехали на маленькую станцию Уральской дороги. – нами была провизия. Я, как всегда и с тобой, нашел беседку в садике начальника станции, попросил позволения, и мы там закусывали котлеты, огурцы и пили чай. Потом погуляли по солнышку и в 5 часов поехали. Приехали в Москву без малейшего опоздания около 8, взяли извозчика, он домчал нас до Алексеева. Там уже ждали нас и Стахович и Москвин. Здесь бух нулись в театральные разговоры – и в час ночи я был дома....

Вот, милый Котик, тебе подробное описание почти двухдневного отды ха. Оно доставит тебе удовольствие.

Пиши, пожалуйста, подробно.

Надеюсь, что ты получила мое письмо в Красногоровку4.

Крепенько целую. Живи здорово, не скучай.

Твой В.

485. К.С.Станиславскому [17 августа 1907 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! Вчера я был несколько утомлен и мысли мои были заняты главным вопросом: что нам делать с запре щением «Каина». Сегодня, когда я проснулся, вопрос о Гзовской стал для меня яснее. Мы еще будем «заседать» по этому поводу. Но Ваши беседы с нею могут быть направлены и так и сяк. От них зависит очень много. И поэтому я беру на себя смелость предупредить Вас. Вы не должны обижаться на меня за это: я спокойнее и в данном случае, может быть, рассудительнее, а Вы, несомненно, горячитесь. Я совер шено уверен, что в другое время Вы даже не поднимали бы вопроса о приеме Гзовской при таких условиях, в другое время Вы оборвали бы вопрос с первых же слов и сказали бы ей: «Милая моя, то, что Вы затеяли, не хорошо. Отказаться от службы накануне открытия сезона противоречит самой элементарной этике, а дело искусства не может быть свободно от нравственных начал, и то, что строится на дурном начале, не может принести добрых плодов».

Так Вы говорили всегда, такой взгляд украшал Ваш талант. Теперь же Вы поддаетесь искушению. То, что Гзовская откажется, а потом придет с предложением своих услуг, есть наивная хитрость и Вы сыграете в ней роль Пилата, умывшего руки, – и только. Я сегодня прочел несколь ко статеек, где приветствуют назначение Ленского режиссером. Он может остановить на время падение театра. Я, предсказывавший это падение, казалось бы, должен мелко радоваться неудачам Ленского. А между тем мне прямо больно подумать, что эту интригу против него Нелидова поддержит наш театр и в особенности Вы1.

Я бы хотел, чтобы Вы поверили чистоте мотивов, заставляющих меня писать это письмо и не объясняли это тем, что «Владимир Иваныч не допустит ни одной интересной актрисы на наш театр», – как передавал мне весной Стахович чью-то фразу. Все эти подозрения, рисующие меня в очень неважном виде, меня нисколько не волнуют до тех пор, пока Вы, Вы один, не верите им, потому что никого в театре я не считаю таким чистым человеком, как Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 486. Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, 19-го [19 августа 1907 г. Москва] Константин полон сил, энергии, желания работать. Но первый же вечер, когда у него было заседание, на которое я с Вишневским въе хали прямо с вокзала от Федотовой, – он повел себя глупо. Заседание было важное для решения вопроса о «Жизни Человека». Вишневский и Федотова уговаривали меня не торопиться, отложить телеграммой заседание до другого дня, я отказался... Едем на железной дороге, я и говорю Вишневскому: вот мы рисковали быть залитыми дождем, тряс лись по проселочной дороге 18 верст, а приедем, и Конст. Серг. два-три часа будет говорить о чем угодно, кроме дела.

Я даже не ожидал, что окажусь в такой степени пророком.

– Есть очень спешное дело, – начал он, – которое надо немедленно решить. Только что я вчера приехал, приходит ко мне Гзовская...

И идет рассказ о том, что Гзовская, якобы «отравленная» уроками Константина, не может больше ни одного дня оставаться в Малом теа тре и предлагает себя в театр теперь же, несмотря на то, что Ленский дал ей три главных роли в новых пьесах сезона.

Нечего и говорить, что Константин за то, чтобы немедленно принять ее.

Стахович, конечно, его вполне поддерживает. Москвин и Вишневский ждут, что скажу я.

Я защищаю такую точку зрения: Гзовская Малому театру сейчас очень нужна. Отказываться от службы накануне открытия занавеса проти воречит самой элементарной этике. Такому человеку нельзя верить.

Таким же образом она откажется служить у нас, когда ее соблазнит какое-нибудь еще более интересное дело, чем наше. Ленский только что устанавливает новое дело в Малом театре, для него уход Гзовской будет ударом. И все это не что иное, как интрига Нелидова против Ленского, желание подложить ему свинью. Хотите Вы участвовать в этом грязном деле?

Я думал, что вопрос решится в 5 минут. Куда тебе! Загорелось у Константина, и подай ему Гзовскую сейчас. Стахович продолжает поддерживать его. И мы разговариваем по этому поводу два часа, пока я не потребовал в качестве директора отложить этот вопрос и заняться более важным для нас – вопросом о «Каине» и «Жизни Человека».

Вопрос отложили.

На другое утро я написал Константину письмо, объяснив ему, что он горячится, что наш театр был всегда чист и процветал не отниманием у других театров нужных артистов и т.д.1.

Он ответил: «Вы правы».

Трудно, ох как трудно бороться с этим самодурством. Потом Стахович тоже говорил, что я прав.

Сегодня Стаховича отправляем хлопотать о «Каине», но «Жизнь Человека» все-таки ставим.

Лужский продолжает с энергией мизансценировать картину за карти ной «Бориса» (их 23), а с завтрашнего дня принимаю я от него неко торые. Так как «Каин» не идет и Ольга Леонардовна пока без роли, то Константин говорит, что Германова не может сыграть Марину и надо передать роль Книппер (Германова еще не репетировала). Я сказал, что ничего против этого не имею, потому что сама Германова заявляла на беседе, что не знает, как приступить к этой роли, и охотно уступает ее другой. Но, может быть, она уже работает и, может быть, удачно. Надо подождать.

Чувствую, что тут будет новый прилив самодурства и несправедливо сти. Хотя вопрос о Марине меня мало интересует, но чувствую, что за преданность Германовой мне и за непризнавание ею божественного происхождения Константина – она расплатится жестоко: вытравит он ее из театра. А у меня не хватит ни времени, ни сил заступаться...

Все это я рассказываю с грустью: обострение, которое обнаруживается только к ноябрюРдекабрю, – уже в августе налицо. Лучше бы уж он был утомлен, чем полон сил, потому что полный сил он еще более купец.

Ну, посмотрим. Нервы и у него и у меня еще настолько сильны, что мы легко отбрасываем пока камни преткновения и стараемся идти дружно. [...] 487. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, [21 августа 1907 г. Москва]... Вчера я приступил репетировать... Как пойдет «Борис Годунов», сказать трудно, но что-то интересное ладится. Лужский продолжает работать успешно и много. Я очень помогаю и поддерживаю: хоть отчасти театр будет обеззаражен от случая, если Константин «чудит», одним режиссером будет больше. А тот «чудит».

Константин, как и Южин, – обаятелен, когда с ним говоришь, а на расстоянии раздражает. Соединение большой талантливости с большой настойчивостью было бы прекрасно, но когда вступают в права неве жество и самодурство, тогда настойчивость становится злом. Он сейчас очень поправился, полон энергии и сил. Кажется, слава Богу, а между тем энергия его направляется во все стороны, куда тянет его самодур ство и невежественность. Впрочем, он вообще послушен, только надо много усилий, чтобы убеждать его.

На днях был мой первый класс, который я даю в присутствии всех пре подавателей, чтобы выяснять, что с кем из учеников надо делать. На этих классах Константин никогда не бывал, теперь заинтересовался. И вот он начал преподносить известные приемы преподавания. Казалось бы, что тут дурного. Он настолько технически опытен, что его заме чания должны иметь большую ценность. Не тут-то было. Он учил не тому, что мог бы извлечь из своего большого опыта, а тому, что ему говорил петербургский актер Петровский, только что ехавший с ним от Кисловодска до Москвы. И ведь не скажет: мне вот только что, три дня назад, по дороге из Кисловодска, в вагоне один актер советовал такие-то приемы. Это было бы искренно и честно. Нет, он преподносит с таким видом, будто эти приемы проверены им десятки лет. И так как при этом обнаруживается огромная невежественность, то пришлось мне учить не учеников, для которых мы собрались, а его самого.

Вчера он собрал всех новых сотрудников и сотрудниц, а их около ста, и просил изображать кошку, собаку, петуха и проч. и проч. Вся эта толпа мяукала, лаяла, пищала, кричала, – и он был в восторге. Это ему, видите ли, надо для «Синей птицы».

Был фокусник и остался фокусником!

Больно только то, что фокуснику для его проб дают маленькую сцену какого-то Винтергартена1, а не арену Художественного театра.

Надеюсь, что через несколько дней он уходится. Вчера он занимался с Гзовской.

Вчера я обедал с Нелидовым в ресторане. Он говорит, с Ленским теперь дело идет приятно, но не верит в продолжительность этого удо вольствия. О Гзовской говорит, что она исключительно талантлива, но и исключительная sterwosa. Константин этому не верит....

1 Зимний сад (нем.), закрытая эстрадная площадка.

488. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, [24 августа 1907 г. Москва] Вчера я изменил тебе. В 4 часа окончили беседу о «Жизни Человека». Погода третий день стоит блестящая. В тени 15–16, безо блачное небо, жарко, потянуло уехать из Москвы хоть на несколько часов. Я с Москвиным и Сулером (Сулярджицким) поехали на элек тричке в парк, там гуляли, а потом обедали (с присоединившимися Леонидовым и Балиевым). А вечером опять в театре....

В нашем театре сейчас полно молодежи. Сотрудники и сотрудницы удачно подобраны, причем их вдвое больше прежнего, работы у них много, и вся эта гурьба живет, волнуется, движется, верит, надеется...

Работа идет ходко. Предчувствую некоторые трудности в том, как, не обижая Лужского, отобрать у него некоторые картины «Бориса», кото рые он мизансценирует неудачно.

Ну, да как-нибудь!

А Константин запрягается в «Жизнь Человека» и «Синюю птицу».

...

489. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, [26 августа 1907 г. Москва]... В театре после горячего и оживленного начала наступила заминка. Верно, Лужский устал, но его репетиции начинают топтаться на месте. А передавать мне их еще не передает, поручив целиком толь ко две сцены – у Пимена и «У фонтана». Занимался сценой у Пимена три раза, но так трудно добиваться интересных результатов, даже несмотря на то, что одного играет Качалов, а другого Москвин, – что за 3 репетиции не пошел дальше двух монологов.

Вчера вечером приступил к сцене фонтана. О ней раз только имел бесе ду с Москвиным и Германовой. Вчера репетировал от 71/2 до 12 – 41/ часа с большим усердием, но прошли только одну страничку из восьми.

Ужасно трудная сцена.

Вчера в «Эрмитаже» видел Ленского (с Южиным и Красовским обеда ли). Как я и ожидал, он не так радуется встрече со мной, как бывало.

Теперь он видит во мне конкурента. Смешно! Ну, и эта история с Гзовской! Хотя он знает, что я здесь был чист, как слеза, однако все-та ки моя близость к Константину, Художественный театр – все это не располагает его ко мне... Пройдет!

Ненадолго его хватит. Работы у него бездна, едва успевает перекусить вместо обеда.

А Гзовскую Южин очень хвалит. Говорит, что актриса исключительных дарований. Константин, со свойственной ему не то наивностью, не то прямотой, а не то самообольщением, – хотел сказать Южину несколько приятных слов и сказал, что в Малом театре Гзовская пропадет, погиб нет, если будет работать в этом направлении. Южин, сдавливая обиду, спрашивает: «А само направление тоже погибнет?» Тот уж и не знал, как выпутаться из этого.

В этом году южинский юбилей (25 лет). Вероятно, будет праздник.

Вообще, я думаю, что в этом году Малый театр все-таки будет поживее и интереснее.

Стахович ездил в Петербург хлопотать о «Каине», виделся с митропо литом и экзархом и добился пересмотра вопроса о «Каине»1. Теперь ждем ответа. Но к «Жизни Человека» уже приступили. Это само по себе. Играть будут в «Жизни Человека» Леонидов и Барановская.

Вот тебе все новости....

490. Из письма к Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, [28 августа 1907 г. Москва] Третьего дня обедал Петр Валериевич. Я его меньше люблю в Москве, когда он приезжает на съезды1. Он тут так «правеет», что я не нахожу с ним тона. Съезд теперь – из крайних правых, гораздо правее самого правительства. Все они стремятся в Думу, как и Петр Валериевич, который почти не скрывает этого своего стремления2.

К счастью, я политикой совсем не занимаюсь. В этот же день обедала мама и пришел Саша Асланов. Совершил великолепное путешествие.

Зиму он провел во Владивостоке. Говорит, что там жизнь такая пре красная, что он с удовольствием поехал бы туда снова. А оттуда он ехал в Одессу на грузовом пароходе в течение 31/2 месяцев, делая оста новки на несколько дней в Японии, Китае, на Филиппинских островах, Цейлоне, Аравии и т.д. и т.д. Его устроил какой-то приятель. Он был на пароходе один пассажир с командой. Путешествие, видимо, прекрасное для нервов, потому что он потолстел. Привез мне сигар из Манилы и мундштук слоновой кости из Японии.

Петр Валериевич 5-го будет в Нескучном. Счастливый!...

Я репетирую по два раза на день.

Сделаю себе передышку 30-го, уеду куда-нибудь. Работа с «Борисом»

застряла на трудностях и потому мало радует. Настроения наши кис лые. Но это пройдет....

30-го юбилей Коршевского театра. 25 лет. Венок пошлем, сам не пойду.

30-го же начинает Комиссаржевская. Что-то пока не тянет никуда.

Ленский, проделав в Малом театре все то, что я рассказывал им, что надо сделать (и, конечно, как будто по собственной инициативе), и открывает сезон новинкой, а не «Горем от ума» или «Ревизором», как бывало, но так как «Много шума», которым хотят открывать, не готово, то хлопочет об отсрочке. Станиславский, кажется, продолжает зани маться с Гзовской. Что ж, раз она поступает к нам, то пусть готовит.

Похоже на правду, по всем рассказам, что это будет лучшая актриса.

Не долго, вероятно, и у нас продержится. А все-таки хорошо, если у нас будет истинно-талантливая актриса. Посмотрим!...

491. Е.Н.Немирович-Данченко Четверг. [30 августа 1907 г. Москва] Только что освободился от ряда приветственных записок именин никам – Вишневскому, Адашеву и прочим, а главное – от приветствен ной речи от театра и личного письма Коршу, который сегодня справля ет 25 лет своего театра. Речь-то не я буду говорить. Я не пойду совсем.

Депутатами отправляются Артем, Самарова и Леонидов. Последний будет и говорить. Ну, конечно, при венке. Там будет торжество из торжеств.

Такой сегодня день.

Еще юбилей Южина. То есть сегодня минуло 25 лет со дня его первого выхода в Малом театре (30 авг. 1882 г. – «Горе от ума»). Но официаль ное празднество будет в ноябре. Думаю, однако, зайти к нему. Он же сегодня и именинник. Именинник же и Ленский. Тоже зайду. Сегодня же начинает свои спектакли Комиссаржевская с новым искусством, «Сестрой Беатрисой» Метерлинка1. Представь, что я и туда не пойду.

Наши все разбились, одни – к Коршу, другие – к Комиссаржевской.

Я думал провести сегодня день совсем иначе. Нарочно не назна чил репетиций, сделал передышку. И хотел с Мишей ехать к Савве Звенигородскому2 на целый день из Москвы. Но увы! Посмотрел утром, в 8 часов, за окно – 5°, ветер, пасмурно. Это значит ехать, чтоб вернуть ся с насморком и прочими последствиями. Поэтому сижу утро дома, а потом, не знаю, пойду к Южину, посмотрю, как там.

Сегодня получил твое письмо, длинное, со всякими подробностями.

Это ужасно – так долго ветер! Но ведь должно же быть хорошо.

Как я рад, что газета тебе доставила развлечение. Это вроде бывших «Новостей дня», и издает ее Кугульский с кем-то3. А Эфрос опять воз обновил свою газету, под названием «Час». Но он весь ушел в полити ку. И так как статьи этого «Часа» политические, хотя и хорошие, но не первого сорта, то, признаюсь, не могу читать его газеты, – очень «ску».

Я был у него (не обед, оказывается, а только в обеденное время) по поводу пьесы Стриндберга, которая прислана нам в оригинале4. Он ее должен прочесть и рассказать мне.

В театре я уже начал работать усиленным темпом в смысле репетиций, которые теперь уже веду я. Лужский уже сдал мне то, что наладил ( картин – 3 акта).

Кто знает, что выйдет из «Бориса»! Может быть, что-нибудь превос ходное, даже очаровательное. А может быть, – пуф. Есть вещи очень оригинальные и смелые. Например, первые народные сцены. Они поставлены Симовым и Лужским в небольшие рамки и могут походить на иконописные – с головами толпы. Дело идет к интересной «стилиза ции». Каждая картина имеет свою прелесть в замысле. Эффектен поль ский элемент в пьесе, который и будет главной новостью. После двух актов – бояр, народа, всего того, что под другим соусом уже видели в «Федоре», в «Грозном», после картин грубой, дикой, некультурной жизни, – вдруг развернется яркая польская культура, по тем временам первая в мире. Не оперная, не из «Жизни за царя», а интимная, со вкусом, с хорошенькими женщинами-шляхтянками, с беспрерывной музыкой балов. Таких 4 картины, 3-й акт, с «сценой у фонтана» в конце.

Эта сцена у фонтана самой безумной трудности, с какой только мы сталкивались на нашем театре. Надо, чтобы было красиво, романтично, но не напыщенно, без вычур, но не тривиально. И чтоб «волшебный»

стих Пушкина играл, как драгоценный камень. Одинаково трудно и Москвину и Германовой. Последняя доходила до панического отчая ния, до полной придавленности, что у нее ничего не выйдет. Было уже 4 репетиции этой сцены, одна – я заморил их и себя – от 7 до 12 ночи.

Но мне верится, что это выйдет блестяще. Для Москвина я придумал вообще образ очень интересный, но огромной трудности. Причем долго боролся за свой образ с тем, который рекомендовали Станиславский, Лужский и Стахович. Одно время мы так и называли для ясности эти два образа: «Вильгельм» – это их образ: Самозванец – бравый, талант ливый, энергичный, ловкий актер;

другой образ, мой, – называется «архистратиг Михаил»: светлый, мстительный рок, пронесшийся над головою Бориса, легендарный, воскресший Дмитрий в образе гениаль ного безумца Гришки Отрепьева.

Я влюблен в этот образ, в его безумные глаза при кривой ноздре и бородавках (портрет Самозванца исторический), в его священное при звание – погубить Бориса, построившего свою власть на убийстве, в его вдохновленность. Соответственно с этим образом и вся трагедия рисуется не такою реальною, как были «Федор» и «Грозный», а как бы исторической легендой, поэтической песней о Борисе и Гришке Отрепьеве. Есть тут какая-то новая нота романтизма, которой так удивительно помогают чудесные стихи Пушкина. И тогда уж Пимен – не просто старец, а бывший богатырь, обратившийся в летописца, Курбский – не просто молодой боярин, а витязь из тех, каких рисовал Васнецов, точно Руслан, Ксения – не просто царская дочка, какая-то Мстиславская из «Федора», а сказочная царевна. Марина – не просто польская девушка, а сверкающая красотой и огневостью честолюбия шляхтянка. Вишневского я сдал пока Станиславскому, пусть возится с ним. Но и Борис – удрученный, затравленный совестью лев.



Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.