авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 25 ] --

Причин много. Тут, главное, два вечера. Даже на второй не хотят идти без первого. Потом, дорого. Всякий может издержать на театр раз в неделю, но два раза в одну неделю, «хотя бы и отказавшись от следу ющей, очевидно, трудно. Ну, и газеты. Наконец, и сам Достоевский, который современную публику пугает...

Видите, сколько возможных причин, чтоб не было сборов. Хотя...

все-таки удивительно! Ведь, говорят, в других театрах ужасные спек такли. А на «Карамазовых» я еще не встретил ни одного человека, который бы мне не сказал, что он глубоко захвачен.

Газеты в этом году недоброжелательны к нам, как, кажется, еще никогда не были. Я думаю, особенно потому, что им приходится плохо писать о Малом театре. Как, наоборот, в прошлом году они очень хва лили Малый и нельзя было не хвалить нас. Я никого не вижу. Я все еще никуда не выходил. Мой единственный «выезд» был в заседание обще ственных деятелей в день смерти Толстого. Повязки все еще не снимаю.

А когда и сниму, то первое время буду бояться выходить.

Тем легче мне отдаваться театру. Но Вы знаете ведь, что такое и гото вить новую пьесу и вести репертуар. Я должен вести все репетиции юшкевической драмы, потому что боюсь, что Вас. Вас., оставленный один, уведет немного в сторону и придется терять время2. Но мне надо пробыть хоть три репетиции «Месяца в деревне» для Качалова.

Надо провести все репетиции «Трех сестер», где сразу вводятся трое (Леонидов – Вершинин, Массалитинов – Соленый и Подгорный – Федотик), потому что одна репетиция со мной будет стоить трех без меня. Только благодаря моему присутствию и нескольким замечаниям.

Должен сказать, что как к репетициям, так и к замечаниям все актеры очень внимательны. И благодаря этому спектакли вообще стоят на очень хорошем уровне. Может быть, без зажигательного нерва, но вни мательно, стройно, порядливо. До сих пор не было ни одного спектакля, от которого хотелось бы отмахнуться. Сейчас же после «Трех сестер»

придется возобновить «На дне», хоть для 2–3 раз. С «Miserere» трудно.

Не потому, что тут все молодежь. И не потому, что тут самоубийства.

А только потому, что пьеса у нас, в самом театре, скомпрометирована.

Большого запаса сил и заразительности понадобилось, чтоб переста вить точку зрения на пьесу. Чем актеры моложе, тем мне легче убедить.

А между тем я очень убежденно отношусь к пьесе как к произведению талантливому – не крупному, не очень глубокому, но с несомненным отпечатком искренности и вкуса. И благодаря тому, что я сам очень чувствую весь лирический или, вернее, элегический тон этой пьесы, чувствую, чем могу наполнить душу актера для чистых и благородных переживаний, – благодаря этому только мне удается отвоевывать кар тину за картиной. Есть несколько исполнителей, даже уже увлеченных работой. И все-таки почти каждую репетицию приходится бороться с недоверием к самой пьесе. Эта борьба еще ни разу не перешла границ убеждений, заразительности. Раз только немного рассердился. А то все идет очень гладко, и ни на кого не могу пожаловаться. Даже тех (из неучаствующих), кто упорно относится отрицательно и не имеет такта молчать об этом, чтоб не отравлять работы, – даже тех я надеюсь скоро убедить. Когда они увидят на сцене уже готовыми три-четыре картины.

Впрочем, с некоторыми я своевременно объяснился и просил, по край ней мере, не показываться мне на глаза с постными лицами и подозри тельными усмешками.

Чтоб не падало настроение у учеников и сотрудников, – надо было и их время наполнить работой. Вот почему мне на руку моя повязка, прико вывающая меня к театру.

«Карамазовы» не делают сборов еще потому, что все-таки я их загнал.

Обыкновенно у нас новая пьеса идет три раза. Когда «Анатэму» начали загонять, то и он чуть сдал. Теперь попробую ставить чуть пореже.

Зато старые пьесы и утренники идут выше нормы и помогают немного отписываться от убытков.

Для того чтобы быть в курсе убытков, я выработал особенную систему, которую и рекомендовал Румянцеву.

Просмотрите ее на досуге.

Вот по сей день мы в убытке – по этой системе – около 19 000. Но этот убыток не от плохих сборов, а от позднего начала и четырех отменен ных спектаклей3.

Разумеется, мы окончим год без всяких убытков, а, пожалуй, и с небольшим дивидендом – в 20–30 т. При бюджете в 420 000. Но, конечно, это не удовлетворит тех – вроде Вишневского, – кто считает дивиденд ниже прошлого года огромным убытком.

Хотел написать Вам всего несколько строк, а вышло вон как длинно.

Ну, и кончаю.

Обнимаю Вас крепко. И Марью Петровну.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Согласно такому распределению, сезон должно быть начат в этом году 3 октября вечером.

Значит, все дни по 11-е включительно составляют убыток: будни по 500 р., праздники – утра по 1 200, вечера по 1 700 р.

Отмененные спектакли (похороны Толстого, Тарасова), три вечера и одно утро, относятся таким же образом на убыток. На этих несосто явшихся спектаклях мы потеряли 24 700 р. Затем отписывались на утренниках, на старых буднях и на абонементах, оказавшихся больше предполагаемого (1-й абонемент 4 800, остальные – 3 270). Первые спектакли «Карамазовых» дали выше 2 000 р., а теперь идут ниже.

Записывая так каждый день, Румянцев может каждый день сказать, в каком мы положении.

Если все пойдет нормально, то впереди имеется отыгрыш на весенней поездке, которая в Петербурге даст больше, чем по 1 000 чистых (по слишком) и большее количество спектаклей.

При такой системе дивиденд зависит главным образом от весен ней поездки и от сборов на буднях новых постановок. Вот почему в прошлом году дивиденд был такой крупный: и «Анатэма» и «Месяц в деревне» давали все время много больше 2 000 р. и Петербург дал не 22 500, а около 60 тыс.

687. К.С.Станиславскому 21 ноябр.

Утренний спектакль [21–22 ноября 1910 г. Москва] Дорогой К.С.! У меня есть немного времени. А я только что полу чил Ваше трогательное письмо, которое я, кажется, вполне заслужил...1.

Но не об этом речь. Мы, слава Богу, можем еще так увлекаться чем-то важным в самом искусстве, что личные отношения, даже в их лучших периодах, не отнимают у нас много времени. Нужны какие-то резкие удары вроде вот этой Вашей болезни, чтоб вдруг стало ясно для меня, что я мог в Вас потерять. И тогда это чувство захлестнет. А как только Вы начинаете оправляться, так я чувствую, что интерес художествен ных исканий уже заслоняет личные переживания. И в Вашем письме «возбуждает» меня уже то, что касается искусства и нашего театра. Я Вам не могу писать и десятой доли всего, что передумываю и проверяю на практике. Это и физически невозможно, да и утомит Вас, еще не окрепшего. Я мечтаю не об «одном дне», в который мы все перегово рим, а о нескольких неделях2. Мне положительно кажется, что насту пило время переговорить все дотла, не спеша, как ежедневную работу.

Тут и наш театр с его значением, опасениями, с его положительными и отрицательными элементами, тут и Ваша теория с имеющейся у Вас практикой, и мои сомнения и нажитая практика, тут и определение «возможностей» осуществлять то, чем живет наша мысль... Разве это скажешь в один день?..

Теперь вот работаю с «Miserere». Работаю еще глубже и в том направ лении, которое чувствую. Я не могу никак сказать, чтоб это было по Вашей теории. Скорее, даже совсем не по Вашей теории. И тем не менее особенно ярко чувствую близость к ней. Может быть, я иду толь ко параллельно, может быть, «поверх теории», но такое у меня чувство, что где-то мы сливаемся, а где именно – не знаю. И во всяком случае, мне кажется, что я готовлю тех, с которыми занимаюсь, для правильно го восприятия теории.

Больше всего я думаю, что моя работа пока совсем не укладывается в теорию. Что я не столько теоретик, сколько вдохновитель. И причем вдохновитель в такую сторону, которая мне кажется совершенно несо мненной и единственной и которая мало развита в актерах вообще, кроме нескольких лиц.

Как это назвать – то, чего я добиваюсь, – не знаю. Положим, «внутрен ним образом»;

но я не могу найти иного подхода к нему, как путем какой-то проникновенности, а Ваша теория, взятая слишком прими тивно, без углубления, без хорошего изучения всех ее поступательных этапов, не помогает мне, а часто даже мешает. За справками я обраща юсь часто к Гзовской и вижу, что в ней есть уверенность3. А я все-таки сбиваюсь в сторону, смешивая, перемешивая психологические линии внутреннего образа, сложного, тонкого, часто не поддающегося анали зу, хотя и легко мною воспроизводимого, с теми приемами «хотения», которые входят как отдельный этап в Вашу теорию. Я как-то долго допрашивал Сулера, и он мне кое-что метко уяснил. Я взял снова ту Вашу главу, которая у меня есть... Словом, я искренно ищу слияния того, чем живу при работе я, с тем, что знаю из Вашей теории. Но мне все не удается это слияние... Я все время стараюсь делать выводы из практики. И тут мне больше удается приблизиться к Вам. Например, когда мне удалось установить с исполнителем то, что я называю «вну тренним образом», что есть аффективность чистой воды, совершенно беспредметная и в то же время очень точная для данной роли, когда мне это удается, когда я вижу, что исполнитель настолько уже заражен или заряжен этим образом, что может изобразить Вам его без слов или со словами, верно отвечающими психологии, хотя бы из собственного лексикона, а не из пьесы, – тогда я легко приступаю к тому, чтобы роль разбить на куски, хотения и проч. и проч. И тогда эта теория невероят но облегчает все дело. Так облегчает, что при некотором сценическом опыте репетиции бегут быстро и крепко. Но возбуждение этого аффекта есть самое важное, без чего не только нельзя репетировать, но даже нельзя заказывать макетов. А если макеты заказываются, то в них уже вкладывается то важнейшее, что будет ключом для всех внутренних образов пьесы. Если же макеты заказаны сами по себе, а потом «литера турная» (как Вы называете) работа пошла сама по себе, то из 10 случаев 9 будут неудачны. Рознь получится в самом корне, в самом начале. В письме очень трудно все это объяснить. Попробую на примерах (хотя, может быть, Вы все это уже поняли и имеете определенный ответ).

Вот Добужинский привез макеты и рисунки. И я почти все их одобрил.

Потому одобрил, что они если не сливаются с тем... ну вот как это назвать?.. с тем, что составляет самую душу этих пьес в частности и Тургенева вообще, – если и не везде замысел Добужинского... Не окон чил письма – перебили.

22-го, вечер.

Если и не везде замысел Добужинского метко отражает душу произве дения, то, во всяком случае, нигде не противоречит ему. Где он слива ется с Тургеневым, мы говорим: «Ах, как это хорошо! Это талантливо!»

А где не сливается, но и не противоречит резкими и определенными чертами, несвойственными Тургеневу, – там мы говорим только: «Это недурно».

Возьмем другой пример, под рукой. Я не знаю, как занимались и что делали в прошлом году с «Miserere». Но почему-то пьеса была скомпро метирована в самом театре. Началось это от некоторых лиц нашего теа тра, которые, не участвуя в пьесе, нетактично ведут себя относительно нее, я бы сказал – «невежливо», а потом это отрицательное отношение заразило и самих участвующих. Я принял пьесу в этом году в ужасном состоянии. В том смысле, что не было участвующего, который не отно сился бы к пьесе с презрительной гримасой. Моя работа раздвоилась, и потребовалось гораздо больше энергии, чтобы заинтересовать пьесой, чем показывать, как играть. Но постепенно мне удалось если не всех, то многих – втянуть в то, что составляет в этой пьесе вкус и талант. И вот тут-то с особенной яркостью обнаружилось, что шагу нельзя ступить без аффективного переживания внутреннего образа. Не о чем разгова ривать, нечем увлечься, нельзя даже чуть-чуть приблизиться к тому, что есть индивидуального и поэтического у Юшкевича, без того, чтобы уже зажить его... вот этим чем-то, чему я не могу найти названия и что временно называю внутренними образами. В романе это сравнительно легче. В драме же, да еще так сжато написанной, как «Miserere», это очень трудно.

Можно сделать превосходную параллель. Это с Чеховым. Ведь это теперь, после того как каждый сотрудник чувствует и понимает оба яние сценическое Чехова, кажется все так просто и ясно. А прежде?

Разве Чехов когда-нибудь давал определенные образы? Разве не нужно было напрягать фантазию, чтоб понять, что тут делают Астров, Маша, Заречная, Дорн и т. д. и что они чувствуют? Никогда и ничего не было ясно. До тех пор, пока исполнители не заразились основными пере живаниями своих образов, или всей пьесы, или даже всего Чехова.

Заразившись этим основным, можно уже играть. Плохо, вяло, слабо, но верно. А не заразившись, можно играть ярко, артистично, виртуозно и все-таки не верно. И это яркое, но неверное ничего не стоит перед бедным, но верным.

Если исполнители своими индивидуальностями не сливаются с тем, что есть самого прекрасного в индивидуальности поэта, – их игра никогда не может быть замечательной. Если же грани такого слияния находятся, то игра уже недурна и может выйти замечательной. Это уже зависит от степени слияния, талантливости и виртуозности актеров. На эту тему я много говорю, когда занимаюсь, и собираюсь даже дать целый ряд бесед с молодежью.

Это та ступень, без которой нет никакого подхода к ролям. Все остальное дело техники – и там Ваша теория является чрезвычайным благополучием для актера, невероятно облегчая ему путь к прекрасной игре. Но сначала – отыскивание индивидуальных красот произведения и граней, где с ними может слиться индивидуальность каждого испол нителя. Сначала это. Непременно сначала. И потому еще сначала, что только через эту грань можно полюбить произведение и себя. Только через нее можно получить ту артистическую радость, без которой нельзя прекрасно играть. В «Miserere» я с этого начинал (так же, как и в большинстве «Карамазовых»). Но так как большинство исполнителей – молодежь, не обладающая гибкой фантазией, внутренней техникой и вообще художественным опытом, то приходилось заражать и увле кать, больше внушая известные образы, чем вызывая их. Но, конечно, с утонченной бережливостью к тем проблескам индивидуальности, которые эта молодежь уже обнаруживала.

Мне помогает чрезвычайная убежденность, с какой я отношусь к этому вопросу. Вряд ли есть что-нибудь в сценическом искусстве, к чему я относился бы с подобной убежденностью. В Вашей теории это все тоже стоит на первом месте. Но вот в чем мы расходимся. Вы ищете этого всего от первой литературной беседы. Или от нескольких, как это было с «Месяцем в деревне». Я вижу на практике, что этого слишком мало. В особенности, когда речь идет о пьесе для меня новой, в которую я сам еще не вжился, в которой, прочитавши ее два раза, я только почувство вал, не сознал, в чем индивидуальная красота поэта.

Мало, потому что это не есть нечто механически сливаемое с другими фазисами творчества. Оно составляет органическую основу. Я слежу за путем, устанавливаемым Вашей теорией, и нахожу присутствие «этого моего» на разных ступенях. Вы так пишете:

а) Процесс воли. Отлично. Это самостоятельное, всегда необходимое.

b) Литературная беседа. – Так. И, вероятно, не одна. Но еще важнее:

то, что можно сказать здесь существенно необходимого, будет раз виваться, расширяться, даже изменяться в течение всей работы, всех репетиций – всех, до внешней постановки включительно, до бантика на волосах актрисы.

с) Как возбудить процесс переживания – знаю.

d) Как помочь процессу воплощения – нащупываю почву.

Вот тут «то мое» зорко-зорко следит за тем, чтобы одно что-то, сцени чески прекрасное, не отвело сущность, душу, идею художественную в сторону, а другое что-то, что попало на грань слияния, не было случай но отброшено...

е) Процессы слияния и воздействия ясны. Не совсем понимаю, о каком слиянии и воздействии Вы говорите. Если о дружности взаимных при способлений исполнителей, то тут «то мое» все время начеку и тут-то и могут происходить перестановки, изменения и наибольшая углублен ность или проникновенность в душу произведения.

Трудность бесед на эту тему между мною и Вами заключается в том, что у Вас все изучено и обосновано, у меня же все в области тайн, не поддающихся методу. Вам со мной должно быть адски скучно, как, вероятно, иногда и мне с Вами. В своих беседах и работах с Гзовской я очень внимательно слежу за...

688. Ф.К.Сологубу Телеграмма [26 ноября 1910 г. Москва] Разрешите возвратить пьесу без представления ее репертуарно му комитету, несмотря на прекрасные качества формы. Я думаю, что содержание – все равно как проблема или как мечта – не будет принято сочувственно1. Немирович-Данченко 689. К.С.Станиславскому [Ноябрь 1910 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Два слова. О Бенуа. Я все время поддерживал с ним переписку, потому что думал так же, как и Вы, что он очень нужен нам. Затем, нельзя было держать его на том, что он когда-то и что-то сделает. И решать эти вопросы мне нужно было, в сущности, одному. Вы больны, а члены правления (даже именно тогда, когда я был так занят «Карамазовыми») думали только о «Карамазовых», волновались, удастся ли открыть сезон и ни о чем другом не хотели и не могли думать. Ну, так я ему писал за свой страх1. И мы окончательно остановились с ним все-таки на «Тартюфе» и «Мнимом больном». Кстати, он как-то писал мне, что видел опять «Тартюфа» в Париже и удивлялся прелестям этой пьесы.

А что касается «Мнимого больного» в Малом театре2, то это прошло до того незаметно, что является совершеным quantite negligeable1. Ну, как бы Вам сравнить? Как какой-то водевиль «Из-за мышонка», возоб новленный для Щепкиной 87-й... – этим совершенно нечего считаться.

Все время Бенуа очень справлялся о Вашем здоровье. И если Вы про диктуете ему несколько строк, сославшись на то, что я Вам пишу о том, что он был очень огорчен Вашей болезнью, – то он, вероятно, будет тронут.

Его зовут Александр Николаевич. Адрес: Пб, Адмиралтейский канал, 4.

Ваш ВНД.

1 Величина, которой при расчете можно пренебречь (франц.).

[1911] 690. Л.М.Леонидову [Январь после 11-го, 1911 г. Москва] Я не понимаю, Леонид Миронович, о каких наушничаньях Вы говорите. За все это время не помню, чтоб мне кто-нибудь говорил о Вас.

Недовольство мое понятно. Ваша обычная несдержанность, Ваша слабая воля, доводящая Вас часто до поведения, которое Вы сами не можете одобрить, – заставила меня ослабить репетиционную работу с 18 декабря по 7 января. И я раскаиваюсь, что поддался этому, что поверил Вам и другим. А случилось это именно тогда, когда чувство мое к Вам было полно благодарности за большой труд первых месяцев сезона. Слишком большое недоверие – думать, что я не ценил этого труда или забыл о нем. Если бы этого не было, если бы я не помнил о труде первых месяцев, то мой тон был бы совсем другой. Между тем, как теперь Вы видели, – я ни слова не сказал лично Вам, а сделал обра щение ко всем.

Гораздо же важнее выводы, которые я вынужден делать из того, как готовится пьеса Гамсуна. Они-то меня и повергают часто в полное отчаяние. Именно Вас я считал часто одним из тех, на которого можно опираться в планах будущего. Разочароваться в этом очень обидно и досадно. Это разочарование я и отталкивал от себя по мере моего терпения. В конце концов я не могу согласиться, что при всем Вашем труде Вы не сумели бы заставить себя быть энергичнее по отношению к новой роли, – вот и все.

Вл.Немирович-Данченко 691. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко [24 февраля 1911 г. Москва]... Утром репетиция и вечером репетиция. – репетиции прямо домой. И так все дни.

Собрание было только одно – в понедельник от 2 до 6. Были те же самые лица, что и у меня. И оказалось оно не только никчемным, но даже вредным. Москвин, Лужский, Вишневский, Румянцев уже зарва лись и высказывали то, что они раз сказали у меня: что капитал надо вручить не Станиславскому и Немировичу-Данч., а им двум плюс еще шесть человек. И что вот тогда-то эти шесть человек сумеют управлять делом и Станиславским.

Когда такое предложение было у меня, я сказал им довольно решитель но: «Ну, это жирно будет, – чтоб отдать 13-летний труд шестерым».

Теперь они повторили это предложение Стаховичу. Рассчитывать на мою поддержку, конечно, не могли, но думали, что я поддержу, т.к.

цель главная в том, чтобы эти шестеро влияли на Станиславского, дер жали его в руках.

Жадность бывает наивна. В сущности, в этом проявилась жадность Москвина, Вишневского и т.д., жажда стать полными хозяевами. У Вишневского глаза горели хищным огнем и старались внушить мне, чтоб я согласился на это. А я как воды в рот набрал. Раз я в доме у себя уже сказал на такую комбинацию «жирно будет», что же они опять лезут! Но к такой комбинации примкнул и Лужский, чего раньше не было. Однако я понял, что и он поддался внушению Вишневского.

Мысль продать Станиславского компании шести мне никак не могла улыбаться. Надо считать меня глупцом. Сегодня они будут командо вать Станиславским, а завтра мною...

При этом, однако, они на вопросы Стаховича отвечали лестно для меня. «Может ли Театр существовать без Влад. Ив.?» Ответ – кате горически нет. Ни одного месяца. «А может ли Театр существовать без Конст. Серг.?» – Категорически да. «И Художественный?» – «Да, Художественный».

Один Качалов, волнуясь, но твердо, сказал, что без Станиславского он не видит того Художественного театра, каким он был. – «Да, это будет хороший театр, самый лучший театр, но не Художественный».

Причем Качалов же заявил, что он в компанию шести не вступит.

Этими разговорами исчерпывался весь интерес собрания. Вечером я сидел со Стаховичем и сказал ему, что я не пойду на такую комбина цию.

После этого Стахович говорил и им, что и он как представитель капита ла не пойдет на такую комбинацию. И говорил так: кому же это я отдам капитал? Безвольному Леонидову? Нечистоплотному Вишневскому?

Пьяному и ленивому Москвину? И что они сделают? Они думают влиять на Станиславского? Да он бросит все и уйдет. Или на Влад. Ив., который в первом же заседании обведет их всех вокруг любого своего пальца и выбросит, как разорванную бумажку в корзину? И теперь они уже злы и разбрелись. А я решил на время прекратить все разговоры и беседы. Чтоб успокоились.

Сам же составляю устав, по которому «всем делом управляет дирек тор-распорядитель», т.е. я, и отдает отчет только общему собранию.

Словом, пойду только на полновластие.

Вот тебе и все по интересующему тебя делу.

Репетирую энергично. В два дня приготовил 4-е д.

Капустник отменил на 5-й неделе. Какой уж тут капустник с такими настроениями! Да и премьере повредил бы.

Так что в понедельник премьера.

Генеральную в субботу я на всякий случай назначаю вечером.

Может быть, ты захочешь быть. Но я не советую....

692. Л.М.Леонидову 4-ое марта [4 марта 1911 г. Москва] Многоуважаемый Леонид Миронович!

Учредители Художественного театра – К.С.Станиславский и я, совмест но с представителем вкладчиков А.А.Стаховичем составляем новое товарищество для продолжения дела Театра и предлагаем Вам вступить в число пайщиков. С целью ознакомления Вас с подробностями прошу Вас пожаловать в Театр на первое (предварительное) собрание – завтра, в субботу в час дня.

Уважающий Вас Вл.Немирович-Данченко 693. В.В.Лужскому [Май до 2-го, 1911 г. Петербург] Многоуважаемый Василий Васильевич!

Директор Императорских театров Владимир Аркадьевич Теляковский просил меня пригласить Вас в понедельник 2 мая к 2 час. дня (прошу быть раньше) в большое фойе Михайловского театра1.

Вл.Немирович-Данченко. В сюртуке.

694. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Париж, воскресенье 29 мая/11 июня [29 мая 1911 г. Париж]... Сегодня воскресенье. Когда мы приехали, Париж был пуст. Все за городом или по домам. Но когда мы переоделись и вышли, он уже кишел. Сделали кое-какие справки и, по моему предложению, поехали в Булонский лес, на автомобиле. Там и пообедали. Автомобили деше вы. Их больше неизмеримо, чем извозчиков. Движение громадное. Ну, да ты знаешь. Булонский лес сейчас очень хорош, в полной зелени.

И вечер хороший. Потом мы пронеслись в Palais Royal, где какой-то актерский, благотворительный базар. Там надо было повидать m-elle Deschamps. Нашли, поговорили. Веселье довольно сомнительное.

Кричат, трубят и пыль, – больше ничего. Публика самая серая. Я пошел один пешком домой, побродить по улицам, мимо разных освещенных кафе, театров, магазинов – хоть и закрытых, но совсем как бы откры тых. А Стахович поехал на фиакре.

Вот тебе и все для начала....

Улицы парижские очень оживляют, – это правда. И мне даже обидно, что я приезжаю сюда такой утомленный, что плохо реагирую.

Второй раз1 и опять отношусь ко всему этому, как к такому, чего мог бы и не видеть, ничего не потерял бы. Это с моей стороны, кажется, несправедливо....

695. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедел. 30 мая/12 июня 11 час. вечера [30 мая 1911 г. Париж] Боже, какой это шумный и утомительный город! Он стал гораз до шумнее за 5 лет, что я его не видел. Это благодаря автомобилям, которых, конечно, больше, чем извозчиков. Я сегодня довольно много ездил и все – на «ото». Вот сейчас: из театра du Chatelet до гостиницы С это, ну, по крайней мере, как от Мясницкой в дом Немчинова С много 5 минут и цена 85 сантимов, т.е. 32 коп. Дешевле всякого извозчика.

Носятся, шумят, вертятся между экипажами, людьми, омнибусами, как волчки, никого не задевая. А народ спешит, бежит, перебегает улицу...

Тысьци тысяц!

... Я сегодня ушел утром пить кофе в cafe. Что за охота пить в номере не одетым, как зимой в Москве! И сидел парижанином на бульваре за кофе с «Figaro» в руках. А в 11 мы были уже у Астрюка. Я говорю по-фран цузски сносно. Ставлю себе иногда 3, иногда 4, смотря по настроению говорить. А понимаю решительно все. Не чувствую стеснения совсем, почти не ищу слов.

Впрочем, с Астрюком труднейшие мысли давал переводить Стаховичу.

Астрюк большой мастер. Первый импресарио в Европе. 48 лет, лыс, с крупной бородой черной с проседью, небольшого роста. И несмотря на то, что я не говорю по-французски, я сумел, очевидно, нервом и вниманием и настойчивостью взять его. Он очень ухаживает. Стахович говорил, что у него на нас найдется 10 минут, не больше. Но вышло, что мы говорили полчаса, я же прервал, потом он прилетел в ресторан, где мы завтракали, и потом повез нас в театр. Ну, тут-то я был в своей сфере и закидал его и его служащих такими вопросами, что они увидели maitre’а.

Там встретил Бенуа, Дягилева, Бакста. Они все кидались ко мне.

Нашлись и в балетных двое московских подлетевших. С 11 до 21/2 при шлось провести в нерве, хотя и на «технике», т.е. опытом.

Стахович пошел по своим делам, а я – домой. Разделся, т.е. полураздел ся и отдыхал, и записывал.

Стахович расстроен известиями о сыне, даже с повышением темпера туры.

Пили чай, беседовали о возможности приехать сюда и шансах успеха. В 5 пришла Deshamps (секретарша Метерлинка). Опять пошли разговоры.

Стахович даже сказал ей, когда она сказала «Астрюк – большая голо ва. Будьте с ним осторожны». – «Ну, у нас своя голова! Этот почище Астрюка» (т.е. я). К 7 часам Стахович совсем расстроился и решил лечь, не обедая. Я пошел искать, где пообедать. Но не в первоклассном ресторане, – кусается каждый день. И зашел в cafe-restaurant на бульва ре. Там и ел (potage, turbot, fraises1) и все-таки на 7 франков (с вином, скверным). А землянику здесь едят тоже со сливками, но это не сливки, а что-то среднее между сливками, сметаной и варенцом. В горшочке и густо.

Здесь, как ты знаешь, отличный хлеб и отличное масло. Или это только в мае?

Пообедав и наглядевшись на толпу, которая совершенно не интересна, но возбуждает своей многочисленностью и подвижностью, – отпра вился в театр, где теперь ballet russe, а в будущем году, вероятно, мы, и где вечером была генер. репетиция нового одноактного балета «Петрушка». Публики много. Масса раскрашенных и наряженных женщин, среди которых все же самая элегантная Режан, с которой я беседовал, как старые друзья.

Тут из своих я встретил еще Серова, Гречанинова, Минского с женой, Чайковского Модеста. Даже нашего актера Хохлова, жена которого танцует, и Массалитинову (из Малого театра). Меня обступили два интервьюера, но я уклонился demain2.

Прошел балет. И взгрустнулось мне.

Отстал я. Отстали мы.

По-моему, так: с нервом, смело, с талантом. Но жидко, небрежно, несрепетовано. Хорошо в смысле красок, но бедно. Похоже на наше кабаре. А успех огромный!

Ravissant, racolant3, только и слышится. И шумнейшие аплодисменты.

Что же было бы после первых же двух картин «Федора»?!

Все русское в искусстве имеет здесь огромный успех. Впрочем, частная опера Церетели шлепнулась. Но боюсь, что все должно быть в утроен ном темпе против нашего.

1 Суп, камбала, земляника (франц.).

2 До завтрашнего дня (франц.).

3 Восхитительно, покоряюще (франц.).

Сговорился завтракать с Чайковским, Дягилевым и Волконским (бывш.

директор имп. театров), взял автомобиль и проехал домой.

Сижу раздетый. В окна открытые идет прохлада. Шум стих. Уже около 12 часов.

Одеваться приходится по вечерам – в лакированные ботинки и цилиндр.

Стахович проснулся. Я писал тихонько и чай заказывал себе тихо. Сижу в салоне.

Крепенько целую.

Твой В.

696. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Карлсбад Четверг. 2/15 июня [2 июня 1911 г. Карлсбад]...Послал тебе, дружок мой, телеграмму (около 10 крон = рубля!). Это мое 3-е письмо (не считая открытки с дороги). Последний вечер из Парижа не писал тебе, т. к. очень устал. Этот день был самый деловой и разнообразный.

Припомню подробно.

Вышел утром пить кофе: налево через Вандомскую площадь, к rue de la Paix, на Avenue de l’Opera и в кафе, где я пил утренний кофе (Cafe de la Paix). Налево – к саду Тюильри. Я подумал: верно, в этом саду есть кафе. Лучше буду на воздухе среди деревьев. И пошел. И во всем саду ни одного кафе. Тогда я решил все-таки посмотреть. Вышел к набе режной, увидел колонну (египетскую, привезенную Наполеоном!) на площади Согласия и пошел туда. Утро было хорошее, летнее. Градусов 20. Очутился, значит, около Champs Elysees. Тогда взял taxi (так назы ваются наемные отомобили), проехался до Avenue de Boulogne и назад – в Cafe de la Paix.

Оно, пожалуй, и хорошо прокатиться. Но тут есть незаметный яд, силу которого я ощутил позднее. От этих «ото» в конце концов кружится голова. Чему еще способствует этот невероятнейший калейдоскоп для глаз и ужасный шум для слуха. Все вместе медленно, но сильно утомляет. И потом, город вообще чистый, но воздух полон совершенно незаметной пыли. Чиститься и умываться приходится очень часто. А в 10 часов я должен был быть в театре, расспрашивать машиниста. Опять на «ото». Эти taxi и скорее и просто дешевле, чем фиакры. Осмотрев театр, я должен был поспешить к Стаховичу, чтоб ехать завтракать на Champs Elysees с Дягилевым, Волконским, Чайковским и еще каки ми-то господами. В шикарном ресторане на воздухе.

Тут я расспрашивал Дягилева «вообще» о поездках в Париж. Он при езжает сюда в шестой раз. Так и называется «шестой русский сезон».

Он теперь только с балетом. Он из Рима. Меня больше всего поражает, что он дает всего 8 спектаклей. Отсюда везет балет в Лондон, на спектаклей. Конечно, расспрашивал об этом Астрюке. Фигура этого импресарио выясняется. Большой мастер рекламы, умеет все устроить, но, конечно, впереди всего видит только свою наживу. И это ему всегда удается. Даже с «S.Sbastian’oм» Д’Аннунцио1. Д’Аннунцио написал драму на французском языке, в стихах, поставил со всей роскошью.

Для Иды Рубинштейн. Эта Ида Рубинштейн была у Саши Ленского на курсах. Очень красива. Была и у нас в качестве сотрудницы, но всего что-то неделю, другую. Очень богата. Потом ставила отдельные спек такли в Петербурге. Потом показывала свою красоту (nue) в Париже.

Довольно бездарна.

Астрюк устроил этому спектаклю колоссальную рекламу, как роста новскому «Шантеклеру»2. И вдруг – полнейший провал. Неслыханный.

Первый сбор 38 тысяч франков, второй 7 тысяч, 3-й – 6, 4-й – 4 тысячи.

Пришлось прекратить.

Вот! И реклама не помогла. И даже то, что это было на французском языке. И все-таки Астрюк получил все. Платила Рубинштейн.

Словом, этот господин себя не забудет. За завтраком пришло в голову – не разберу кому, – соединиться нам на будущий год с Дягилевым. День – его балет или опера, день – мы...

Расстались до вечера. Вечером премьера балета. И все мне говорили:

вот вы увидите, какая тут зала на русской премьере!.. А накануне, на генеральной, я встретил Минского с женой и обещал к ним приехать в часа. А в 5 нам назначила жена Метерлинка (Жоржет Леблан, которую я, как помнишь, принимал в Никитской улице... Я начинаю говорить, как Султанова или Бабирикин3).

Минские, оказалось, живут как раз там, где черт на куличках. На taxi я ехал с полчаса. Это значит верст за 20.

Ну, там разговоры мало интересные. Кончилось-таки тем, что он мне всучил свою пьесу, которая лежит теперь у меня на столе и на которую я поглядываю не без ненависти4.

Когда я вернулся домой, то у ворот увидел Стаховича уже уходящим.

Я опоздал. Поехали к Метерлинк. А эта живет тоже за городом. Меня «ото» уже очень утомил.

Жоржет приняла... курьезный фасон... У себя дома вышла к нам минут через десять – в шляпе и вуали. Был сервирован чай. Вуаль она подня ла, но шляпы не снимала. Но она вообще милая и мне нравится. Хотя и называет театр «Thtre Stanislavsky», но меня ценит высоко. От нее – домой. Полчаса полежал и – наряжаться: я в смокинг, а Стахович во фрак.

Стахович не переставал быть предупредительным. Т.к. я не спал в своей комнатушке первую ночь, то он перешел в нее, а я в лучшую. И вообще вел себя, как младший приятель.

Опять «ото» – в театр.

Ну, вот и зала здешней премьеры.

Скажу прямо: ничего подобного не видел и даже не мог себе предста вить.

Стоит ехать в Париж нам исключительно ради того, чтобы показать тебе эту залу. И все время я смотрел, думая, что это тебе надо увидеть, а не мне.

Цены на места такие: ложи лучшие по 400 франков, другие – по 300 и худшие по 200 (т.е. от 150 до 75 руб.). Это – на одно представление!

Кресла от 40 рублей. Черт знает где, наверху, 25 франков!

Сбор был (битком набит театр) 42 тысячи франков. Не во фраке или смокинге не допускаются! И преимущественно, конечно, фраки. За очень малыми исключениями дамы – декольте или в газовом декольте.

Тут щеголяют не 10–20 дам созданиями Ламановой, а 500 «crations» Paquin и Дуесэ. Все, что есть самого богатого в Париже, выставило здесь свои богатства. В антрактах мужчины все в шляпах – цилиндры, клаки2 и котелки. Во время актов снимают.

Вся буржуазия Парижа налицо.

Дамы, по-моему, все уроды. Просто уроды. Разумеется, нет ни одной не раскрашенной. Самое большое, если было 4–5 женщин с лицом, при ближающимся к милому или красивому. (Между прочим, и Труханова с мамашей в ложе. Она должна была танцевать у Дягилева, но не успели срепетовать. Подстарела и поддурнела. Окликнула меня. Поговорил с ней пол-антракта.) И вот эта зала, перед которой надо играть и у кото рой надо иметь успех.

Говорят, она со вкусом. Встретил там Кусевицкого с женой. Она гово рит, что «Нибелунгов» в Grand Opra эта же зала слушает, как священ нодействие. Это Вагнера! – немецким дирижером!

Балет состоял из трех одноактных балетов.

1. «Петрушка» («Ptrouchka»). Балаганы на Марсовом поле, – очевидно, в конце 18-го века. Балет остроумно составлен Бенуа (из 4-х маленьких картин), художественно написан, с хорошей музыкой – немного лучше сладился, чем накануне.

Был покрыт отличным аплодисментом, и вызвали раза 4 довольно шумно.

2. «Пробуждение розы». Дуэт Карсавиной и Нижинского.

Под Веберовское «Invitation au valse»3.

Это было действительно очаровательно.

Всего минут 10. И имело громадный успех. Как у нас в Берлине5.

Нижинский – юноша, всего 3 года из школы. Крупенский (так сказать, петербургский Румянцев) устроил так, что Теляковский его выгнал, – очень талантливый танцор, и кричат о нем по всему Парижу.

1 Здесь – “модели” (франц.).

2 Клаки, т.е. шапокляки – складывающиеся цилиндры.

3 “Приглашение на вальс” (франц.).

И, наконец, 3-й – «Шехерезада», гвоздь дягилевской антрепризы. Тоже хорошо. Смело и драматично. Рисовал и ставил Бакст, довольно анти патичный господин.

Перед двумя балетами показывались под увертюры панно – Рериха и Серова.

Всему этому много аплодировали как мужчины, так и все дамы.

Успех был несомненный, большой и легкий. Начали в 91/4, а кончили в 111/2. Всего 21/4 часа. Мы со Стаховичем смотрели на съезд, когда дамы показывали свои манто, и немного на разъезд.

Опять «ото» – в ресторан, где снова собрались все те же – Дягилев, Чайковский и т.д. И Нижинский и какой-то известный художник-ка рикатурист.

Элегантный, небольшой ресторан, куда приехали все оттуда. Но вот что мне понравилось. Приехали, немного закусили и домой. В 121/2 уже ресторан начал пустеть. И мы со Стаховичем, утомленные от разгово ров, от внимания, а я еще – от напряженных соображений, что может выйти с нашими спектаклями, и от taxi’ов, – как пришли домой, так и повалились. Стахович еще только несколько раз входил со своими впе чатлениями... Я начинаю соглашаться с Конст. Серг., что такой публи ке нам нечего показывать, кроме «Федора» и «Мокрого». А только эта публика и может платить.

Теперь мне предстоит все обдумать. Я еще ничего не могу решить.

Надо, чтоб все данные осели. На другой день (последний) я уже пил кофе дома, т. к. надо было уложиться, а в 12 должны прийти Dechamps и Дягилев завтракать.

Пришли, завтракали. Я продолжал допрашивать. Вывел я такое заклю чение, что Париж денег не даст. Ехать стоит только с тем, чтоб из Парижа ехать в Лондон. Дягилев уверяет, очень энергично, что нас в Лондоне знают и ждут. Не думаю, чтоб так, как в Париже. Тут почва для нас изумительно приготовлена. Я часто вспоминал, как 5 лет назад я стоял около театра Sarah Bernhardt, чувствуя себя одиноким, подавлен ным этим Вавилоном, этими снующими людьми, которым нет никакого дела ни до меня, ни до нашего театра, с тяжелыми соображениями, что из поездки ничего не выйдет, с вопросами, на какие средства мы будем продолжать дело и в Москве-то... И теперь – полная перемена декора ции: нас знают, нас ждут, нам готовы платить... До завтрака было еще 2 интервьюера (русских). Принимал их в нашем салоне. В 3 часа было назначено последнее свидание с Астрюком. Сначала со Стаховичем, потом он ушел укладываться, говоря, что я и без него могу отлично разговаривать («У тебя только нет смелости, а и говоришь ты хорошо, и «prononce» у тебя отличный»). От Астрюка я еще имел время пройти по Итальянскому бульвару и посмеяться, глядя, как весь этот народ мечется, – «сумят, клицат»... Ни разу ни в одном магазине не был! Не купил ни на полфранка ничего! Я думаю, это замечательно.

Наконец доуложились, выпили чаю и уехали....

697. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота 4/ «Rudolfshof»

[4 июня 1911 г. Карлсбад]... «Вас спрашивал господин. Он в № 30 остановился». Константин Сергеевич!.. Я сразу подумал, что если бы ты была тут, ты бы, как собацка, залаяла: «Гав, гав!»1 Но я пробыл в его номере минут 10 и сказал – если хотите слушать о Париже, идем на волю.

Повел его туда – в парк – там сели прямо на припеке. Оттуда обедать, после обеда показывал ему Карлсбад и расстались до 7 часов. Вода, ванна, отдых. Вместе поужинали. Но и после ужина я сейчас же повел его опять в парк. И в 91/2 расстались.

Настроение у него самое великолепное, и о театре мы говорим в лег ком, проходном тоне. Больше говорим о горах, лесе, море... Он думает не слушаться докторов и уехать в St. Lunaire, пробыв здесь с неделю...

Вечером вместе с твоим письмом телеграмма из Москвы. Подпись, напугавшая меня: «Фессинг, Воробьев, Третьяков».

Все трое не могли выдумать ничего умнее, как послать мне телеграмму на немецком языке. Пришлось прибегнуть к помощи заведующей номе рами, чтобы перевела на скверный французский.

Телеграмма начинается: не беспокойтесь.

Сколько могу понять, в театре были воры, обронили огонь, загорелись костюмы в маленьком помещении. Спохватились вовремя, и кончилось не крупным несчастьем...

Подробностями волноваться не согласен, – пусть напишут.

Подожду. Не брошусь не только в Москву, но даже на телеграф....

698. А.И.Сумбатову (Южину) 20 июня [7 июня 1911 г. Карлсбад] Дорогой Саша!

Ничего неприятнее я не мог получить за все лето.

Совершенно понимаю, что этой неосторожностью я потерял твое доверие и с прискорбием подчиняюсь. И понять не могу, как я мог так легкомысленно поверить этому сукиному сыну, который, взяв с меня %% по 25 августа, уверял, что не причинит ни малейшего беспокойства.

Очень извиняюсь перед тобой, хотя сознаю, что моего извинения не учтешь ни в одной конторе.

Послал Джамгаровым следующее:

«Кн. А.И.Сумбатов известил меня, что мои векселя с его бланком на сумму 3 т. рб. на 25 мая протестованы и находятся в Вашей конторе. Я чрезвычайно удивлен, так как, уезжая из Москвы, распорядился опла тить эти векселя. Но особенно прискорбно мне, что я поставил в нелов кое положение кн. А.И.Сумбатова, который никогда и никому не дает бланков и сделал это исключение по моей особенной просьбе. К сожа лению, я могу уплатить по этим векселям только вернувшись в Москву, т.е. около 15 августа. И потому прошу контору задержать их до этого числа. По приезде в Москву я немедленно внесу в контору всю сумму».

Чувствую, что лирическая часть этого заявления нимало не тронет Джамгаровых. Чтоб хоть как-нибудь скрасить заявление, подписался:

«Директор Моск. Худ. Т.». Но пусть только тебя не трогают. Я уплачу не 15-го, а не позднее 6–8 авг. На всякий случай уж пишу – 15-го.

Отсюда я мог бы списаться об уплате, но на эту переписку пойдет столько времени, что я уже буду в Москве.

Извини еще раз. Не подумай, что я вдруг задумал сгладить скверное впечатление векселей... Я только что собирался написать тебе, что, по приезде в Москву, снесу нашему Совету заявление о «Живом трупе»

– вручить тебе экземпляр заблаговременно. Как только я буду знать, когда пьеса выйдет в печать, я сейчас же определю эту... заблаговремен ность... А прочесть тебе дам хоть в день твоего возвращения в Москву.

Впрочем, по монтировочной части у тебя много подготовлено, т.к.

Коровин, кажется, уже работал над пьесой1.

Вл.Немирович-Данченко 699. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда 8/21 июня Rudolfshof [8 июня 1911 г. Карлсбад]... Со Станиславским хотя и разговариваем о театре и системе, но легко налаживаю себя на разговор не пристальный, а мимоходный, не утруждающий ни внимания, ни языка. И могу каждый миг отвлечься в сторону встречных пустяков.

Он, к счастью, в таком же настроении, благодушно рассеянном.

Обедаем и ужинаем втроем, т.е. с Потапенко.

Этот непрерывно оптимистичен и острит, – потому мил и приятен.

Вчера были втроем в «Орфеуме», но интересных номеров оказалось очень мало – два-три. Остальное ску. А Стаховича нет здесь.

Сейчас получил письмо от Саши Сумбатова из Monte-Carlo, просит резервировать ему комнату через неделю. А ведь я все-таки не бросил мысли писать! Но тут так мало времени....

700. Л.М.Леонидову Karlsbad Пятница 10/23 июня [10 июня 1911 г. Карлсбад] Добрейший Леонид Миронович! О пожаре знаю, вероятно, то же, что и Вы – по «Русскому слову». Хотя еще до газет получил телеграмму за подписью Фессинга, Воробьева и Третьякова. Телеграмма начина лась словами «Не беспокойтесь». А что именно сгорело и много ли попорчено, не знаю. Ждал письма, до сих пор нет. Сегодня послал теле грамму. Я не очень взволновался. Впрочем, не потому, чтобы думал, что попорчено или сгорело пустяки (главное – попорчено дымом), а просто по спокойствию минуты, продиктованному моей душе с одной стороны благоразумием («все равно я ничего сделать не могу...»), с другой – страстным желанием отдохнуть («хоть бы и больше что слу чилось, – сначала отдохну, а потом начну думать, как быть»).

Конст. Серг. здесь. Телеграмма была получена при нем. Он думает, что сгорели лучшие материи, художественные... Я с такой же догадкой, из оптимизма, могу думать, что сгорело – наименее ценное...

Увидим!

Отчего Алексей Александрович уже решил все? Счастливый! А я еще ничего не решил – ни Парижа, ни провинции.

Вот съедемся, доложу – обсудим. Тогда только и решится вопрос.

Конст. Серг. чувствует себя хорошо. Занимается, кажется, довольно много. Хочет закончить свои записки. Я их начал читать наконец.

Поправляйтесь, отдыхайте.

Крепко жму Вашу руку.

Читал сегодня, что Балиев уже возвратился в Москву.

Между прочим, в его сообщении, т.е. в сообщении очевидно, с его слов, есть неверности...(относительно пьесы Д`Аннунцио в Париже. Она про шла не 15 раз, а всего 4).

Это могло бы нас испугать. Но рядом с этим Дягилев делает балетом 32 т. на круг. При мне сбор был 42 тысячи франков! За одно представ ление.

Впрочем, это все расскажу.

Ваш В.Немирович-Данченко 701. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник 13-го [13 июня 1911 г. Карлсбад]... Труханова, Рубинштейн – это 3-й сорт русских в Париже. При мне русские были представлены: в одном театре (у Дягилева) – Бенуа, Бакст, Серов, Рерих как художники;

Римский-Корсаков, Стравинский – как музыканты;

Нижинский, Фокин, Карсавина – как танцовщики.

Должна была участвовать и наша Федорова. В другом театре – Шаляпин и Липковская, в третьем (Grand Opra) – Кузнецова и Алчевский. Это все – в одно время. Только русское искусство и признается высшим.

В это же время в Лондоне танцевали Павлова, Гельцер и Мордкин. И выписана из Парижа Липковская, а с нею Бакланов...

Вот оно как!

Остается явиться драме. Но чем больше думаю, тем больше вижу, что нам поехать не удастся. Очень уж много работы. И надо поискать жерт вователя на это дело...

702. Е.Н.Немирович-Данченко [14 июня 1911 г. Карлсбад] В пятницу приезжает Саша Сумбатов.

Когда я ехал из Москвы, я боялся одиночества и скуки. А теперь – совестно признаваться – тоскую по одиночеству. Еще он и не приехал, а я уже предчувствую разговор... Ну, возьмем от этих разговоров, что приятно и не утомительно. Конст. Серг., надо ему отдать справедли вость, ни капли не утомляет. Сам ищет одиноких занятий (все пишет, пишет...) и деликатно боится меня отрывать.

Так и продолжается, что видаемся только два раза в день. А со вчераш него дня – только вечером.

Дождь-то все идет. Portier уверяет, что барометр поднимается.

Буду уезжать с утра в Kaiserpark. Лучше, чем сидеть и накуривать в комнате.

Ну, вот и бюллетень.

Крепенько тебя целую и крещу.

Твой В.

703. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 15-го [15 июня 1911 г. Карлсбад]... Сегодня был у Ермоловой (звала по телефону чай пить)1. Тоже разговоры все позавчерашние.

Как-то она сразу стала старуха. В Станиславском силен дух движения.

Вперед! Он нуден, но дух этот в нем силен. И во мне тоже большая нелюбовь к стоячему болоту. Вот у нас в театре и бродят молодые, передовые вкусы. И ты «культуртрегерша». А Маруся Сумбатова, Ермолова – все это так заплесневело... И Саша Сумбатов любит это. От этого с ними скоро скучновато. Привязывает меня, конечно, то боль шое, душевное, что всегда было к Ермоловой, к Сумбатовым. Оно одно, общее, крепкое, как какое-то покрывало. Но видишь, как оно стало резко двухцветным. Одна часть его свежая и крепкая, а другая тусклая, устарелая... Мы любим друг друга, но любовь эта, как земля, которая держит на себе всех, но разных. Не удаются сравнения. Но ты отлично понимаешь. И потому, когда мы говорим о нашем искусстве, то за каждым словом чувствуется пропасть. Разно мыслим, разно чувствуем.

И глупо было бы тратить время и нервы на убеждение друг друга. Они даже не понимают, в чем, собственно, пропасть. Но сталкиваясь с нами, ясно чувствуют свою устарелость. С пьесами своими я опять запутался.

Приступил к первой (более написанной) и перескочил ко второй (более пережитой). И опять сел между двух стульев....

704. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, [17 июня 1911 г. Карлсбад] Все слава Богу!

Утро было прекрасное. Сон хороший. Вода. Ванна, парикмахер. Пошли с Потапенко встречать Южина, а встретили Яблочкину, которая живет в Франценсбаде и приехала к Ермоловой. Южин, верно, завтра прие дет...... В 7 пришел К.С., в половине восьмого Потапенко. Ужин. Легкая прогулка.

Наша компания скромная. Лишена таких элементов, как Вася или Сумбатов – кипучих, шумливых. И таких, как Стахович, порхающих...

Мы говорим скромно о скромном, вспоминаем разные типичные или любопытные эпизоды жизни. Не суесловим, не хулим других, не врем ради красного словца. Для лечения это полезно. Немножко однообраз но.... А пьесой уже три дня не занимаюсь.

Застрял на «сезоне». Хочу перекинуться с К.С. перед отъездом кое-чем, а для этого надо немного подумать о театральных делах....

705. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, 19-го Утром. 101/ [19 июня 1911 г. Карлсбад] Это письмо вместо вчерашнего вечернего. Потому что вчера мы были вторично в Орфеуме, т.к. там новая программа. «Мы», т.е. наше trio.


Программа оказалась очень хорошей – и по части «салонных гимна стов» и пантомимы....

Сегодня приехал Сумбатов.

День у меня прошел полезно, но не по-любимому, без тех уединен ных часов, без которых я летом жить не могу. Утро как раз попросил Станиславский, чтобы порасспросить меня о его системе. А через час-другой Сумбатов посвящал меня в свою систему.

Две системы за день! Одна артистическая, другая – игрецкая. По правде сказать, к обеим я равнодушен. Но первая все-таки возбуждает мысли, а во второй (ура!) я зевал отчаянно. И когда пришел Потапенко, то я посадил его слушать систему, а сам сел на балконе. Был отличный день....

706. Пайщикам («полным товарищам») Московского Художественного театра 10 июля [10 июля 1911 г.] Извещаю Вас, что в понедельник, 1-го августа, в 7 час. вечера, состоится общее собрание пайщиков («полных товарищей»). Предмет собрания: выработка директив для пайщиков, наблюдающих за отдельными частями.

Для того чтобы упорядочить условия нашей работы, надо, чтобы сами пайщики, как хозяева, непрерывно и дружно заботились об этом. Пусть каждый возьмет на себя известный отдел и посвятит ему час-другой в день. Это будет исполнением товарищеского долга. Хозяйский глаз, внимательный и добросовестный, усмотрит, соответствует ли данный отдел удобствам работы, достоинству Театра, ассигнуемым на него средствам и т. д. Я говорю не о тех чисто технических отделах, которые лежат на обязанностях администрации и составляют службу Театра, а о таких, которые, не представляя непременную принадлежность всякой постановки, играют, однако, немаловажную роль во внутренней жизни Театра.

Мною намечены пока следующие отделы и заведующие ими. Я думаю, что это еще не все. Сами пайщики подскажут необходимость каких-ни будь еще. Я только хочу не откладывать этого в долгий ящик, а начать с первого же дня сезонных занятий.

Многие из артистов, не пайщиков, охотно возьмутся помогать в этом пайщикам.

1. Библиотека. Выписка журналов и газет. Часы пользования ими во время репетиций и спектаклей. Каталог. Надзор.

Предлагаю поручить Н.С.Бутовой и на помощь ей – Н.О.Массалитинову и Л.А.Косминской.

2. Буфет. Не следует, по моему мнению, обращать его в ресторанчик, в котором сидят и попивают чаек от нечего делать. Мне кажется, что буфет должен исполнять только свое прямое назначение – короткого завтрака в определенные часы. Надо выработать правила и каждо дневно наблюдать за исполнением их (Н.Ф.Балиев или В.Ф.Грибунин, М.П.Николаева, – К.А.Воробьева).

3. Контрамарки и предварительная запись. Выработка правил, при сутствие в определенные часы и т. д. Это сложное дело требует, мне кажется, непременно двух заведующих (А.И.Адашев и Г.С.Бурджалов, – М.Ф.Ликиардопуло, – Р.В.Болеславский, С.А.Трушников).

4. Чистота и порядок по сю сторону сцены (А.Л.Вишневский – Н.А.Подгорный).

5. То же в мужских уборных и в фойе (Г.С.Бурджалов, К.П.Хохлов).

6. То же в дамских уборных и в фойе (Е.М.Раевская, В.Н.Павлова).

7. Сотрудницы. Их нужды, общие (профессиональные) и частные.

Посредничество между ними и режиссерами или дирекцией и проч.

(Е.П.Муратова, Т.В.Красковская).

8. То же – сотрудники (Н.Г.Александров, В.Л.Мчеделов).

9. То же – воспитанники (М.Н.Германова, С.Н.Воронов).

10. Ведение дневника театра (Н.Ф.Балиев, дежурства В.В.Барановской, Н.А.Знаменского, А.Г.Коонен).

11. Ведение истории театра и архив (Г.С.Бурджалов, Л.А.Сулер, М.Ф.Ликиардопуло, В.А.Салтыков).

12. Русская речь на сцене. Установка в спорных случаях правиль ной речи путем корреспонденций с авторитетными знатоками языка (В.И.Качалов, О.В.Гзовская, В.А.Салтыков, М.Ф.Ликиардопуло).

13. Постоянно функционирующая комиссия пособий (О.Л.Книппер, М.П.Лилина, Г.С.Бурджалов).

14. Наблюдение за сношениями театра с публикой...1.

Вл.Немирович-Данченко 707. О.Л.Книппер [13 июля 1911 г.] Дорогая Ольга Леонардовна!

Пьеса Жулавского прекрасная1. Но играть ее может у нас только Качалов. И ввиду «Гамлета» в этом году пьеса никак не может пойти у нас. А до будущего сезона ее, конечно, уже сыграют.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Экземпляр я высылаю переводчику.

708. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 1-е августа. Понедел.

Утро [1 августа 1911 г. Москва]... В театре тон всех, кого я уже видел, т.е. работавших летом, отличный. Еще никогда не было за лето сделано так много. Первый мой шаг распорядительности в качестве единоличного директора, кажется, оказался блестящим. Когда я разметил, что должны сделать – Марджанов, Третьяков, Симов, Сапунов, рабочие, портные, бутафоры и т.д., то думал так: если они сделают половину всего, и то будет вели колепно. А они сделали больше, чем даже было заказано. Как сделали, еще не знаю.

Говорят, что декорации «Живого трупа» умилительно прекрасны. И готовы все с полной обстановкой. Это у Симова-то! Просто чудо. И Симов, говорят, работал распевая. Он не может без компании, это я угадал. Один он ни за какие деньги не может работать, а в компании горы двигает. На очень большой высоте как распорядитель оказался Третьяков, забив своего конкурсанта Румянцева. Театр чист и ремон тирован. На пожаре сгорели только старые электротехнические при надлежности, которые будут заменены за счет страхового общества новыми. Костюмы совершенно не тронуты. Из актеров пока видел только Леонидова.

Сегодня начинаются заседания, но опаздывают Станиславский и Лужский. Налицо остальные, кажется. И Стахович должен утром приехать....

709. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 3 авг.

Утро [3 августа 1911 г. Москва] Темные пятна в моих впечатлениях от встречи со всеми нашими – это прежде всего Бутова, имеющая вид человека, которого надо немед ленно, не теряя ни одного дня отправить куда надо лечиться. По виду ей жизни несколько месяцев. Но она знать ничего не хочет, не желает ни слушать себя, ни температуры мерить, ни с докторами разговаривать, а желает играть. И не знаю, кому поручить поговорить с ней как следует, убедить ее. Самаровой? Она сама в волнении... А между тем, это – коро лева в «Гамлете», мне приходится заставить Книппер готовить роль, а сколько пройдет репетиций с Бутовой даром?..

Другое темное пятно вот какое. Говорю я утром в 12 часов на заседа нии, на первом заседании с Москвиным и – я даже ужаснулся – от него пахнет вином! Я себе не поверил. Говорю об этом со Стаховичем, – тот даже подскочил. «Не правда ли? Я то же самое почувствовал и спросил, от кого это вином пахнет? А Москвин, хотя тут стояло несколько чело век, говорит – ошибаетесь, это не вином, а кофеем».

Вчера уж этого не было. Он был чистенький, но в первый день и лицо у него было красное и одутлое от бессонницы...

Беда, да и только.

Все остальные в отличном порядке.

Станиславский прекрасен. Качалов тонок, сухожилист, с ровным цве том лица и страшно доволен морскими купаньями.

Бывший с ними Массалитинов тоже строен и чист. Я почему-то все время всматриваюсь в цвет лица.

Ну, о Вишневском нечего и говорить.

Про меня все говорят, что я хорошо похудел и имею спокойно-энер гичный вид.

Германова потолстела так, как была во время «Анатэмы», даже погрубе ла. Но я ей говорю, что так она больше всего в своем стиле и чтобы она не вздумала худеть. Пальной довольна очень, полюбила и полюбилась со всеми Стаховичами, – отец, братья, сестры, племянницы. Говорит, что совершенно здорова. Но одна из сестер Алексея Александровича писала ему, что у нее в конце июня еще был какой-то припадок, что сердце у нее, кажется, хорошо, а нервы не совсем.

Раевская молодцом. Болтает по-прежнему.

Косминская говорит, что поправилась очень хорошо. Но вид имеет скучающий.

Барановская, Коренева, Коонен имеют великолепный вид. И так далее, и так далее. Все стройны, подзагорели, бодры. И вчера вечером, когда я созывал всех смотреть декорации «Живого трупа», гул стоял хороший, здоровый.

Общее настроение отличное.

Бурджалов прижимается сиротливо к старым товарищам1.

Книппер немножко тускло смотрит на свою карьеру. Халютина, по обыкновению, глупа, как все «бабьи» умы, собранные в один....

710. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко У Черниговской 7 ав. Воскрес.

[7 августа 1911 г. Сергиев Посад]... «Станиславщину», т.е. ее неудобную сторону, – где его настой чивость, вернее – упрямство и нелепости, – изгнать не так-то легко. Т.к.

у него все-таки в основе всегда какая-нибудь художественная задача, то это втягивает. И вот одна из причин, почему я уехал сюда: надо мне очутиться одному, чтобы вглядеться, не затянул ли он меня за эти дни и не грозит ли это впереди. Я это мог заподозрить. И уже чувствую, что – да. Кое в чем я незаметно съехал с плана. Надо вернуться, пока не поздно. Поехали чуть в сторону. Лучше вернуться, а то придется делать большой крюк1.

Aimez et vous deviendrez sage1 – это изречение Метерлинка, которое ты приводишь, мне очень кстати. Помнить это, значит найти и в борьбе хорошую ноту, спокойную, благородную и не оскорбительную.

Два дня, т.е. четверг и пятница, ушли у меня на то, чтобы то, от чего Станисл. никак не может отказаться, т.е. немедленно всем работать по его системе (что невозможно), не мешало общей работе. Слить одно с другим. Урезать его так, чтобы он этого не почувствовал и чтобы не закинулся, и наладить всех терпимо принять то, что в его теории полезно. Своим примером увлечь других. Мой расчет таков: не сделать этого сейчас, – Станисл. будет всю зиму мешать. Хоть отправляй его на Dinaire или в Кисловодск. Лучше уж сначала потерять несколько дней, чтобы спокойно идти дальше. Но чем меньше времени надо терять, тем энергичнее надо наполнить это время. Вот поэтому я четверг и пятницу находил время, только чтобы полежать и поесть. Потому не писал и тебе....

Работа пока в «Гамлете». Для «Живого трупа» собрались только два раза, делали характеристики. Между прочим, отлично рисовал быт московского дворянства и в особенности – цыган – Стахович.


Надо заметить справедливо, что и Станисл. говорит очень хорошо, метко и красиво. Беда только в том, что не разговоры эти будут играть на сцене, а другие живые люди, которые готовы послушать, но насту пит момент, когда они скажут: нам же надо идти на сцену... Однако я, не обижая Станиславского, уже то и дело останавливаю его, говорю:

«Хорошо, хорошо! Но это мы уже все слышали»... А результат этой беды все тот же, – что я не могу оставить его одного с актерами. И об этом говорю прямо. Но надо же это сделать! Не могу же я, как эти дней, без перерыва находиться в работе от 11 утра до 11 вечера!

Вот это я и буду сейчас думать...

711. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, 9-го, ночью [9 августа 1911 г. Москва]... Не оттого я устаю или могу уставать, что много работы. И не оттого, что иногда остаюсь в театре. Там ведь я отдыхаю в кабинете, где никого не было, не надышано и где все время без перерыва открыто настежь окно. А оттого устаю, что все репетиции провожу вместе с Константином. Я с величайшей добросовестностью директора, дорожа 1 Любите и станете мудрыми (франц.).

щего в своем театре таким талантом, как он, поддержал его в том, без чего он все равно не успокоится, т.е. в его системе. И это трудно, а ино гда мучительно, потому что в известных частях эта система не близка моему сердцу. А кроме того я захотел сразу заладить две постановки и отдаю много нервов на обрисовку образов. Сегодня, напр., показывал вообще, en gros1, роль Гамлета, т.е. со всем темпераментом, со всей силой нервов как бы проиграл Гамлета, – по крайней мере час. И очень устал. Но лишь бы заладить. Потом будет легче....

Ну, что ж тебе еще рассказать, Я так полон репетициями, «системой».

Хотел написать: «Хочешь, расскажу систему?» Ты замахала бы руками и протелеграфировала бы: перестань мне писать совсем!...

712. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Четверг, 12. Утро 10 1/2 час.

[12 августа 1911 г. Москва]... Валерий Бебутов все еще не в театре. Вышло это так. Его экзамен состоял в сделанном им макете и реферате. Это было, когда я уезжал к Черниговской. По моим расчетам, экзамен сотрудников должен был окончиться в 91/2 вечера, а затем 1/4 часа на Бебутова и полчаса на заседание. Когда я уезжал, я подумал: оставляю экзамен на Константина, значит – все сроки перепутаются. Так и случилось.

Константин вместо экзамена говорил о системе, и когда подошло к Бебутову, было уже 11 часов, и все режиссеры отнеслись кое-как, отложив вопрос до моего возвращения!! Это после того, как я преду предил Константина, что не приму никакого участия в вопросе о при еме Бебутова, дабы быть избавленным от подозрения в пристрастии.

А на другой день я получил от Валерия записку, что он счастлив тем, слышал слова «гения» – так и пишет. А с тех пор он все так и заходит в театр и никак не может получить ответа от своего гения.

Увы, тиф развил в Конст. Серг. не все способности одинаково. Больше всех болезнь помогла укреплению двух качеств: упрямству и глупости.

Никогда прежде не бывало, чтоб актеры под шумок называли его про сто глупым. Как ни грустно, а приходится констатировать, что никогда еще он не был в такой степени бестолковым и С страшно сказать – нета лантливым. За 10 дней от него никто не услыхал буквально ни одного умного слова и не почувствовал ни одного талантливого штриха. И не было почти ни одного моего замечания, на которое он немедленно не возражал бы потоком нелепостей.

Последние два дня он, однако, принял новый фасон – отмалчивается.

Не знаю, куда это приведет, но дело пока страдает. Я начинаю чувство вать себя сбитым с толку и как будто теряю почву.

1 В общих чертах (франц.).

Вчера я поручил ему принять костюмы «Гамлета» от летней работы Марджанова. И пришлось мне соображать так. Надо, чтоб костюмы не были отвергнуты. Иначе на «Гамлета» надо поставить окончатель ный крест. По-моему, пусть «Гамлет» провалится, но поставить его неизбежно. Теперь. Если я буду присутствовать при приеме костюмов, я не буду знать, как себя повести. Начну хвалить, он станет возра жать. Начну бранить, заражу своим мнением других. Я предоставил ему и, зная, что своего мнения у него не будет, просил Леонидова и Вишневского хвалить. К счастью, кажется, костюмы оказались дей ствительно недурны, и хвалить было легко. И кончилось тем, что они произвели фурор, Константин в восторге.

Ну, и слава Богу. Если в них что плохо, я потом исправлю. А пока, зна чит, с этой стороны помехи не будет.

Сегодня 12 авг. Через месяц с неделей должна быть публичная гене ральная «Живого трупа», а у нас не было еще ни одной репетиции, – всё только разговариваем!

Итак, видишь, что главная линия моей жизни стоит пока плохо.

Внутренне надеюсь на себя, что я еще как-то поверну все это в хоро шую сторону. Но пока нельзя сравнивать с прошлогодним хорошим подъемом. Нервов тратим много, а толку пока мало. И в это уходит все мое внимание....

12-е, пятница. «Ноц».

... Сегодня после утренней репетиции поехал на трамвае в парк.

Обедал на террасе «Мавритании» с Южиным.... Разговор деловой.

Он откуда-то достал рукопись «Живого трупа» и желает готовить его, наперекор всяким запрещениям (разумеется, после нашей премьеры, однако). Не может примириться с этим уколом самолюбия Малому театру и желает шуметь и что-то у нас сорвать. Я даже не знаю, как на это реагировать.

Мои мысли вертятся только около одного, что всякий шум вокруг наследства Толстого противен его духу. И, конечно, не я его подниму.

Хотя бы интересы театра от этого несколько пострадали. Вообще, в этой истории я должен как никогда следовать голосу своей совести.

Стахович, Москвин недовольны такой моей нотой. Конечно, будут недовольны и Станиславский, Вишневский и другие. Но это недоволь ство мне знакомо. Будь Станисл. на моем месте, и даже Стахович, они разыгрывали бы во каких джентльменов, а свалить на меня пакость очень удобно. Кукиш с маслом!...

713. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 17 авг.

[17 августа 1911 г. Москва]... Вчера у нас в театре была веселая репетиция. Для 2-й картины «Живого трупа» у цыган надо было показать участвующим настоящих цыган. И был приглашен хор. За 200 рб. с лишком. Хор этот был на высоте и пел с увлечением. Нашим мужчинам это было не ново, но дамы слушали цыган в первый раз и очень увлекались. Мы с тобой, дожившие до серебряной свадьбы, могли бы сказать: «Увы, цыгане не те, каких мы когда-то слышали». Таких, как Варя Панина, Пиша1, и в помине нет. Но и вообще, они уже с примесью каких-то не цыганских элементов. Но многое все-таки пели хорошо. Мне нравились песни, от которых веяло степью, кострами... Романсы же нет, не нравились.

Так, впрочем, и большинству.

Старались они очень, надо отдать им справедливость.

Создавать цыганку будет у нас Гзовская2. Ее и учить будет одна из цыганок....

714. В.Г.Черткову 18 авг. [18 августа 1911 г. Москва] Глубокоуважаемый Владимир Григорьевич!

Мих. Фед. Ликиардопуло прочел мне выдержки из дневника Льва Николаевича, касающиеся «Живого трупа». Среди них есть несколько строк обо мне. И тут же фраза: «Потерял охоту писать драму» (или «пропала охота» – не помню точно). Я позволяю себе не сомневаться ни одной минуты в истинном смысле этой фразы, т.е. что мое посещение Льва Николаевича совпало с тем периодом его духовной работы, когда писание для театра он считал решительным «баловством» – его бук вальное выражение. Это безусловно подтверждается всей нашей бесе дой в течение нескольких часов, которую я записал едва ли не дослов но. И я думаю, что если читать дневник день за днем, если внимательно следить за ежедневным ходом его мыслей, то и невозможно другое толкование. Но вырванная отдельно, среди заметок, относящихся толь ко к «Живому трупу», эта фраза не только искажает смысл, но и бьет меня – смею сказать – совершенно незаслуженно. Вы понимаете меня?

Если читать кряду заметки о работе над «Живым трупом», то выходит так, будто Л.Н. все время относился к своему труду доверчиво, почти не отвлекался от него (!!), а когда я приехал и поговорил с ним, то он потерял охоту работать.

Разумеется, человек вдумчивый и добросовестный, читая эти выдерж ки, не будет торопиться поддаться этому впечатлению. Но можно себе представить, с каким злорадством схватят эту фразу все мои литературно-театральные враги и как будет она носиться по столбцам легких фельетонов, пожалуй, много лет. Я сам, слушая Ликиардопуло, густо покраснел и почувствовал... незаслуженную обиду. И мне нужно было время, чтоб понять, что она исходит не от Л.Н. Повторяю, в этом я не сомневаюсь ни минуты: стоило мне только вспомнить (а потом найти в записках) нашу беседу. Я не смею обращаться ни к Вам, ни к Александре Львовне1 с понятной Вам просьбой, но прошу вас как людей чутких прочесть мое письмо со вниманием и не отнестись к моему сообщению легко.

Вместе с тем вверяю это письмо Вашей деликатности, в которой глу боко убежден.

Искренно преданный Вл.Немирович-Данченко 715. А.И.Южину (Сумбатову) [19 августа 1911 г. Москва] Многоуважаемый Александр Иванович! Вы спрашиваете меня, когда Малый театр может ставить «Живой труп», и присовокупляете при этом, что директор императорских театров В.А.Теляковский пред лагает Вам поставить пьесу в такой срок, чтобы не нарушить интересов Художественного театра.

Позвольте отвечать Вам по пунктам:

1) Художественный театр приобрел от графини А.Л.Толстой исключи тельное право первого представления пьесы. По условию, заключенно му между нами, возможно, что на другой же день пьеса будет напеча тана, станет общим достоянием, и к постановке ее может приступить всякий театр.

То, что Художественный театр заплатил 10 тысяч рублей и обязался уплачивать по 10 процентов с каждого спектакля даже в то время, когда все театры могут играть пьесу бесплатно, не дает ему никаких исключи тельных прав даже на Москву.

2) Я думаю, что если Малый театр поставит «Живой труп» не раньше, чем через месяц после Художественного театра, то это поможет послед нему хотя бы в некоторой мере покрыть его экстренные затраты.

3) Я вполне понимаю желание и не могу не признать права труп пы московского Малого театра ставить пьесу Толстого совершенно самостоятельно, вне влияния от состоявшейся уже постановки в другом театре, и для этого дам Вам копию с экземпляра, доверенного мне гр.

Александрой Львовной Толстой, тем охотнее, что гр. А.Л.Толстая про сила меня об этом же1.

716. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 21, воскресенье [21 августа 1911 г. Москва] Начинаются газетные шипы и всякий расстраивающий вздор.

Статья Яблоновского, милого друга нашего театра...1.

Ведь эдакая, извините за выражение, сволочь! Сами лезут за сведения ми, не знаешь, как отбояриться от их репортеров, а сами же потом упре кают в рекламе. Если в «Рус. ведомостях» появится сведение раньше, чем в «Рус. слове», то редактор «Рус. слова» сделает выговор своему репортеру, – а потом валят на театр, будто это он рекламирует себя!

Даже Федотовой (интервью в том же №) кажется, что мы сами шумим.

И скотина интервьюер не возражает ей. А будь это в Малом театре или у Незлобина, никто бы не возмущался.

Или радоваться этому? Стало быть, мы на высоте.

Трудно радоваться, – кофе испорчен.

Ну, пока черт с ними!

Вот как заругался.

Надо же излиться, чтобы не идти в таком ругательном настроении на публику...... До открытия сезона остался ровно месяц. На этот раз над нами кнут: позднее 21 сентября нельзя открыть сезон, потому что 22-го пьеса выйдет из печати.

Леонидов острит: нельзя ли и с Шекспиром заключить контракт, по которому «Гамлета» мы обязаны поставить не позднее известного числа? Но сколько вот таких прилипших ракушек (как к броненосцам Небогатова2), которые тяжелят работу! Слава театра создает огромное количество лишних людей и лишних забот, отвлекающих внимание!.....

Сегодня собрание всех участвующих для искания костюмов и гри мов. Потом последнее собрание прежних пайщиков. Обыкновенно оно кончается обедом. А я к тому же обещал пообедать с кн. Волконским, бывш. директором императорских театров, который приехал жить в Москве, чтобы всецело прилепиться к Худ. т., даже мечтает играть у нас царя Федора (он его играл лет 15 назад при дворе)....

717. Л.М.Леонидову 21 окт.

[21 октября 1911 г. Москва] Милостивый государь Леонид Миронович! Я нахожу тон Вашего письма настолько оскорбительным, что предлагаю Вам взять письмо обратно1. В противном случае я вынужден буду передать его на суд пайщиков.

Если я связал себя с Вами на три года, то это вовсе не значит, что тем самым я дал Вам право обращаться со мной в таком тоне. По существу же Вы не имеете ни малейших оснований предъявлять ко мне претен зии. «Гамлета» я вам никогда не обещал категорически. Если я старался не давать Вам в этом сезоне большую роль, то только для того, чтобы увеличить возможность исполнения Вами Гамлета. И даже в ущерб делу вступал с Вами в объяснения всеми силами и вполне искренно стараясь по возможности рассеять Ваше тяжелое состояние. И так как это вовсе не входит в мои обязанности, оценить такое отношение Вам не угодно, то я предпочитаю оставаться на официальной почве. Всякий может быть нервен и взволнован, но это никому не дает права уклонять ся от приличной формы отношений. А если от этого уклоняется избран ный пайщиками член Совета, то пусть пайщики и разберут это дело.

Вл.Немирович-Данченко 718. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье 12 час. дня [23 октября 1911 г. Москва]... Вчера мой день был посвящен писателям. Утро – в универ ситете, на заседании Общества любителей российской словесности.

100-летний юбилей. Я был с адресом, очень хорошим, – сам доволен.

Прихватил Книппер. И вот наша популярность!

Было прочитано множество адресов и приветствий. Встречали молча, провожали почтительными аплодисментами. Шумно встретили Сакулина – за то, что ему запрещены лекции, еще шумнее народ ный университет Шанявского. Передо мной пошел Малый театр – Сумбатов, Яблочкина, Правдин, Падарин. Тоже встреча. А Сумбатов только что объявлен вновь избранным почетным членом. Я уж и не ждал, что встретят меня. И вдруг целая овация, – да какая!

Когда я уходил из университета с Эфросом, – он говорит: «У Александра Ивановича, пожалуй, опять зуб будет болеть от этой овации». В час. ночи был банкет. Председательствовал Боборыкин. Уговаривал меня говорить. Но я не хотел беспокоиться, я сидел с Карповым и Сумбатовым. Карпов приехал с адресом. Кланяется тебе. Во время речей три раза упоминался Худож. театр. Даже Сумбатов в своей речи говорил – «мой старый друг Влад. Ив. Нем.-Дан.»... С банкета домой, хотя и поздновато, около 3-х часов. Я уж воспользовался своим выхо дом и старался быть любезным со всеми, с кем встречался. Еще кон чилось тем, что позвал Боборыкина и Чирикова обедать во вторник (и Боборыкин в своей речи говорил об успехах Худ. театра за границей).

По тому, как со мной встречались все – и в университете и на банкете, – чувствовалось, что в последнее время театр особенно вырос.

Сегодня ложу отдал – Чирикову, писателю Федорову, Карпову....

719. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко [24 октября 1911 г. Москва]... Вечером пошел в театр, где ложа была предоставлена обе дающим у меня завтра Чириковым и Федорову (есть такой поэт). И Карпов был с ними в ложе. Он находил, что с Петербургом смешно и сравнивать1. Делал, конечно, замечания (ведь он же все знает, и будь он режиссер, он бы, конечно, не допустил никаких промахов!). Но и замечания он делал, все оговариваясь, что это мелочи и придирки, а в общем – чудесно!

Уезжая (он ехал из театра прямо на вокзал), целовал меня долго и креп ко. Я его предупредил, что лето мы собираемся проводить в Нескучном.

Я всех зазываю. Куда иду?! Но ничего! Надо наконец сделать лето в Нескучном веселое.

Так я вчера отдыхал. А сегодня опять в театре в делах по горло.

Завтра утром – работа, а вечер проведу дома с Боборыкиным и др.

Заказал обед. Смешной!

1) Разварная говядина 2) Пюре-суп из цветной капусты. Пирожки 3) Жареный судак 4) Слойка.

Да! Я спросил Боборыкина, кого он хочет за обедом. Он подумал и сказал: генерала! Стаховича. Но я уклонился....

720. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 26 окт.

Вечером. Театр [26 октября 1911 г. Москва]... Ну, потом репетиции, заботы. Может быть, я придираюсь к Станиславскому, но сегодня волновался тем, как он распределяет время на репетициях. Это угрожает опозданием «Гамлета». Но, может быть, это я придираюсь. Старая песня: он щеголяет, купается в том, что слушатели находят его указания замечательными, а актерам и самой постановке от этого не легче.

Вообще, некоторая смутность моей души, когда работа не вся в моих руках, продолжается. На день-другой забуду, а потом волнуюсь.

Вчера вечер отдыхал – в Кружке.

Ой-ой! Закололо в бок?

Успокойся1.

Пошел на лекцию Голоушева, прослушал ее и в 12 час. – до прений – ушел домой.

Принимали меня, как какого-нибудь «маститого». И по настроению публики я видел, что ждали моей речи в качестве оппонента.

Как же! Держи карман шире!

Ушел я во время перерыва, незаметно....

721. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 29 окт.

[29 октября 1911 г. Москва]... Вечером пробыл часа полтора в театре, а потом пошел в Малый, смотрел «Плоды просвещения»1.

Иногда надо заглядывать в другой театр. Когда свой надоедает, когда в своем все кажется неверным, когда что-то отталкивает от своего. Тогда полезно принять микстуру, чтобы отделаться от этого временного нез доровья.

Так и теперь мне показалось: микстурой. Серый спектакль, нужный только для тех, кому совсем некуда деваться, кто не знает, как убить вечер. А они там, под разжигающим влиянием своего начальника Южина, волнуются так, как будто в самом деле что-то серьезно делают.

На меня Саша Сумбатов произвел впечатление, какое я часто получаю от Лужского. Когда Лужский энергичен, подвижен, деятелен, с энер гией говорит о том, что дважды два – четыре, и разливает вокруг себя какое-то удовлетворение, словно и в самом деле все это ужасно нужно.

Но Лужский это делает наивно и добродушно, а тот с убеждением – или «втирает очки», уж не разберу. А может быть, так вообще в театрах.

Может быть, все-то это искусство таково. Я вспоминаю, что и Саша Ленский был таким и скисал только под моим критическим глазом.

Иначе, но не далеко, и у Станиславского, который еще убежденнее и настойчивее, а потому и еще наивнее, хотя и деспотичнее, заботится о пустяках. Грубее. – меньшими правами на этот довольный, деятельный тон, доставляющий удовольствие окружающим, проявляется это и в других театрах. Хотя бы у того же Корша. А я, как Дон Кихот (как ни мало подходит ко мне это название), думаю, что можно и надо дости гать серьезности, сущности, глубины искусства, и не могу радоваться наивно всяким «суррогатам» его. И когда вижу, что люди отлично обходятся без этой серьезности и глубины, без того, чему надо отдавать жизнь, – впадаю в полное уныние. Да и публика!

Подходил в одном антракте к Софронихе2. «Как вам нравится?» – спрашивает. – А Вам? – «Играют отлично. Может быть, постановка и не хороша, но актеры хорошие». Эта дуреха заучила, что в Худож.

театре прекрасна постановка, а в Малом актеры. И смотрит на все глазами попугая. А тут как раз постановка была очень недурная – хоть бы и Художественному театру впору, а игра-то совсем бедная. Я так и сказал: «Ну, полноте болтать. Кто же это хорошо играет?» И начал раз бивать. Никита Федорович соглашался. Софрониха – не очень. Решила, вероятно, что я из зависти.



Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.