авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 26 ] --

Стало быть, и публику легко водить за нос. Надо только уметь как-то импонировать и уметь казаться всем довольным. Люди наивны, пове рят. И хочется людям верить и быть довольными. Я уже думаю, что и нудота-то у нас в театре идет не от Константина, а от меня. Когда, бывало, он ставит пьесу, искажая и ее и самое искусство, – все ему верили, шли за ним, восхищались, чувствовали себя счастливыми, дела ющими важное дело. Если потом их труд проваливался, они говорили:

«Публика глупа, рецензенты пошляки и подкупны» и утешались на этом. А как начал около них я все время указывать, что настоящее, а что ерунда, достигать-то настоящее стало нелегко, вот радость и отравлена, вера и поколеблена...

Расписался я тебе об этом! Из театра тихенько побрел домой и думал на эти темы. Не скажу, однако, чтоб микстура хорошо подействовала.

Большая любовь к своему театру не возвращается. Лучше только то, что, по крайней мере, когда я сам ставлю пьесу, то полный хозяин ее.

Ну, и вообще сделать могу гораздо больше, чем мог бы при условиях другого театра. Но многого все же не могу сделать, от множества оши бок не могу оградить дело. И все компромиссы! Компромиссы!...

722. М.В.Добужинскому [Конец октября 1911 г. Москва] Многоуважаемый Мстислав Валерианович! У нас к Вам большая просьба.

Крэг, при всем своем таланте, оказался очень беспомощен по части костюмов. Театру пришлось самому создавать их, угадывая, по возмож ности, его художественные идеи. И это вообще удалось. Не удаются только главные костюмы – Гамлета, Короля и Королевы. В особенности Гамлета. Вот и просьба к Вам – помочь.

Костюм должен быть черный, вернее – темный (темно-серый). Думается нам – узкий, длинный. Не тот, к какому привыкли в «Гамлете».

Страшно скромный (но не бедный). – плащом еще легко устроиться, но как – под плащом? Вы очень осведомлены о принципе крэговской постановки: простота ширм, отсутствие эпохи. Не можете ли помочь?

Если Вам нужны ответы на более подробные вопросы, напишите их Константину Сергеевичу. Он Вам ответит.

1 ноября «Месяц в деревне» идет для абонемента1. Декорации сильно пострадали. Подписываем их домашними средствами. Но если Вы при едете исполнить их сами, то Ваши расходы мы возьмем на себя. Только это надо делать в два-три дня.

Может быть, Вам лучше приехать. Заодно – и костюм Гамлета и Тургеневский спектакль.

Крепко жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 723. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 2 ноября [2 ноября 1911 г. Москва]... Вчера был 1-й абонемент – «Месяц в деревне». Настоящей публики не было. Все – дальние родственники. И даже ни одного туа лета. Я смотрел только 2-й акт (где Лужский за Уралова1). И Мар. Петр.

смотрела только 2-й акт. Ты пишешь о моем «мудром» управлении. Я начал очень сомневаться. Хотя и нет, конечно, ни одного человека на земном шаре, который бы мог управлять театром со Станиславским. Но и не я – этот человек. Победа моя только в том, – т.е. победа для меня лично, – что теперь уж я знаю, что он меня не сломает. Прежде можно было этого опасаться. Теперь этого страха у меня нет. Я окончательно и навсегда освободился от этого гнета. Но это еще не победа для театра.

Театр, по-видимому, не может высвободиться от всех помех мирному существованию, которые он приносит. И я вряд ли выйду победителем в борьбе с этими помехами. Через неделю-другую скажу, могу ли я что-нибудь сделать. Может быть, придется сказать: пасс! Он меня боится, очень боится, но хитрит, как старая лиса. И, пожалуй, проведет.

Вот я в каких размышлениях обо всем происходящем2....

724. К.С.Станиславскому [Между 14 октября и 7 ноября 1911 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Вчера Стахович пришел ко мне и рассказал всякие... плохие вещи, которые Вы про меня думаете и говорите. И зачем Стахович это сде лал? Я просил его, я говорил весной Марье Петровне, что самое лучшее – не передавать мне всего того... плохого, что Вы думаете. Это меня слишком оскорбляет. Мне всегда кажется, что – извините за грубое сравнение – кто-то плюет мне в душу, в самую мою душу плюет... Но велика, должно быть, моя любовь к тому, что нас когда-то связало, как черт веревочкой!.. Я сбросил с себя обиду. И пишу сейчас вот зачем...

Неужели у Вас нет средства, силы воли побороть в себе это?.. Вы гово рили не раз, что у Вас дурной характер.

Нет, Вы слишком снисходительны к себе. Вы – чудовище, а не «дурной характер». И как только с Вами уживаются люди? Я, например. Где-то и когда-то много Вы за нас ответите. Высказываю Вам это, как вопль наболевшего сердца.

Подумайте сами.

Ну, чего сейчас Вам нужно? Да может ли театр испытывать времена лучшие, чем сейчас? Ведь все идет так, чтобы кругом улыбались и радо вались. А Вы и тут вносите отраву. Вы никогда не даете радоваться. У нас в театре лучшие дни – это когда постановка приблизилась к концу, – последние генеральные. Вы их отравили Вашим поведением, каким то молчаливым протестом, – неизвестно против чего...

Потом. Театр имел большой успех. Поддержал свою мировую славу.

Русские газеты и иностранные журналы опять назвали Вас великим, гением и т.п.1.

Сборы у нас блестящие.

Спектакли идут стройно. Вы – как актер – на зените Вашей славы. Во внутренней ценности нашей работы театр идет по пути, в конце кото рого Ваш же идеал (теперешний). Если он еще не там, не около идеала, – так ведь не так же Вы нетерпеливы и наивны, чтобы ожидать этого.

Ваша жена также имеет громадный успех и работает даже больше, чем ей можно2. И все в пьесах и ансамбле достойном.

Теперь у Вас такая славная работа, как «Гамлет».

Вас не отрывают пустяками.

Чего бы, кажется, желать еще?

Нет, в Вашей душе все-таки поднимается муть и начинает все окра шивать в такие краски, от которых Вам самому в спокойные минуты должно стать стыдно. Вы не знаете, с какой стороны придраться ко мне, и ищете самых... плохих вещей, которыми выразить свою нехорошую подозрительность...

Что же мне в таких случаях делать?

Ведь ей-Богу же, мне некогда бегать за Вами, смотреть Вам в глаза, ублажать Вас. Я занят своим делом, считаю, что я понимаю театраль ное дело не хуже даже Вас и могу вести его как следует (я говорю об администрации). Вместе с тем веду его с безукоризненной честностью.

Если найдутся недовольные пошляки, которые могут обливать меня помоями, – то как же Вы можете делать то же?

Если кроме того я часто делаю не то, чего бы Вы хотели, – то будьте же справедливы и скажите,С почему я непременно должен делать то, что Вы хотите, если я сам убежден в противоположном? И отчего же бы Вам иногда не доверяться моему пониманию вещей? Ведь проследите за собой, – Вы доверяетесь иногда первому встречному, в самом бук вальном смысле первому встречному, – а мне не можете?..

Неужели Вас ни капли не беспокоит, что в конце концов моя выносли вость иссякнет до конца и я махну рукой?..

Это все – лирическая часть.

Что же касается 10, 20, 30 обвинений, которые передал мне Стахович, – то они все до одного не выдерживают первых же возражений. И для того чтобы гарантировать себя от повторений, я изложу их в особой записке, копию которой Вам пришлю 3.

(Разумеется, я не буду касаться Ваших подозрений в моих хитроумных планах, – мне было бы очень стыдно.) Но я говорю о тех обвинениях, которые бросаются направо-налево, и находятся люди, верящие им.

Или, в самом деле, пришел всему конец, если в начале сезона Вы уже заставляете меня писать такие письма? Тогда всего лучше – собрать пайщиков и уговорить их разорвать только что подписанный контракт и весной разъехаться кто куда хочет.

В.Немирович-Данченко 725. Совету МХТ, К.С.Станиславскому и А.А.Стаховичу 7 ноября 1911 года [7 ноября 1911 г. Москва] Я пишу в форме докладной записки для того, чтобы точно уяснить все, что нахожу нужным сказать в настоящем случае. Он из тех важных случаев в ежегодных переживаниях Театра, которые я особенно имел в виду, когда работал над новой организацией Театра, выразившейся в нашем уставе-договоре. Если настоящему положению предоставить такое же течение, как это бывало раньше, то я должен окончательно разочароваться в своих административных способностях и сказать себе:

нечего было огород городить!

Важность данного момента заключается в том, что в нем сталкивают ся одновременно трудно сливаемые, разнородные желания и задачи, преследуемые Театром вообще и лицами, стоящими во главе его, в отдельности.

Театр хочет и должен вообще, чтобы каждая новая постановка его была художественной – со стороны выбора пьесы, со стороны режиссерского замысла, живописного выполнения и со стороны игры артистов.

Театр должен поставить не менее трех новых постановок. Театр считает чрезвычайно выгодным сохранить систему абонементов и поэтому не может дискредитировать ее.

Театру нужно, чтобы его артисты и режиссеры росли, самостоятельно вырабатывались, а это возможно только путем практической работы.

Тем самым Театр удовлетворяет законному праву каждого артиста – праву на работу. На этом основании всегда высказывалось стремление только дать непременно три постановки, но если имеются свободные силы, то дать и четвертую.

Вот основные наши задачи при составлении репертуара. Их никто не станет оспаривать. Споры начинаются с момента осуществления их:

вступают в столкновение такие разноречивые желания и вкусы, что стремление найти из этих столкновений выход, примиряющий всех, всегда приводит Театр к тупику, потере времени и безделию. В самом деле: выбор пьесы1. Такая-то предложенная пьеса нe годится, потому что она не принадлежит к числу литературных произведений высшего разряда, другая хоть и принадлежит к этому числу, но режиссеры не будут иметь времени приготовиться к ней, третья не находит для себя в труппе достойных исполнителей, четвертая не встречает и этого препятствия, но достойные исполнители в это время заняты в другой постановке. И пока происходят искания пьесы, удовлетворяющей всем условиям, и споры по этому поводу, бегут месяцы ничегонеделанья.

Тем более что и для споров-то нет времени, так как лица, стоящие во главе, много заняты в текущем репертуаре.

Распределение ролей. Бывали случаи, когда этот вопрос не толь ко задерживал, но даже совсем срывал пьесу. Вспомните историю «Miserere», оставившую во мне неизгладимое впечатление. Пьеса была принята только как четвертая в сезоне, т.е. такая, к которой можно не предъявлять столь строгих требований. На этой пьесе я предполагал сделать два опыта: совместного режиссирования Лужского и Москвина и исполнения пьесы молодежью. Если бы эта задача выполнялась просто, как задумано, мы Постом в том сезоне сдали бы пьесу, и она, вероятно, удовлетворила бы своему скромному месту. И вдруг перед самым началом работы оказалось, что на этой пьесе нельзя пробовать самостоятельное режиссирование двух вышеназванных режиссеров и что в сделанном мною распределении ролей имеются грубые и едва ли не умышленные ошибки. В результате художник запутался между несколькими режиссерами, режиссеры (уже трое) между собой, испол нители бродили ощупью, пьеса не пошла Постом и, перенесенная на следующий сезон, заняла не подобающее ей солидное место второй постановки в разгар сезона. И опыт совместного режиссирования Москвина и Лужского так и остался невыполненным.

Вопросы о художественности постановки и распределении труда между режиссерами и актерами, по самому существу, ведут к большим разноречиям. И хотя всестороннее обсуждение этих вопросов очень дорого и важно и потому необходимо, но есть граница, за которой начи нается вред. Эта граница наступает, как только обсуждение вступает в область излишнего художественного недоверия. Эту черту чрезмерного недоверия и обостренной осмотрительности я считаю большим злом нашего управления. И при создании нашего устава-договора особенно имел в виду это явление.

Прежде всего это такое явление, при котором вообще невозможно никакое решительное действие. А в искусстве полдела – смелость, ничем не отравленная уверенность. Наше дело так многогранно, к нему устремлено такое бесчисленное количество «точек зрения», что для недоверия в этой области – широкий простор. Оно имеет источником или преувеличенную уверенность в своем личном вкусе, или крайнюю приверженность к тому, что дало нам предыдущие успехи. Как мнение это нужно, но как руководящее управление – это же и вредно.

Да, правда, бывали случаи художественного доверия, которое не увен чивалось успехом. Но что за беда! Зато сколько случаев успешных.

Недалеко ходить: «У жизни в лапах». Мне не понравился замысел Марджанова и Симова по эскизам, но я сказал: да, идите с Богом и работайте. Я доверился им – и не раскаиваюсь: хотя я не считаю поста новку вполне художественной, но Театра она не уронила, а между тем дала ему большие материальные выгоды и вместе помогла тому же Марджанову на практике увидеть свои ошибки и нам – надеяться на то, что он избегнет их в дальнейших работах. Я сам на себе испытал, что дало мне доверие по отношению к «Юлию Цезарю» и «Братьям Карамазовым». Да кто из актеров и режиссеров не понимает, как дове рие окрыляет и удваивает работоспособность? Про это мы слишком часто забываем.

Конечно, доверие должно покоиться на известных основаниях. Но даже излишнее доверие лучше недоверия. Последнее тормозит, суживает задачи, засушивает, охлаждает пыл и приводит почти всегда к прими ряющему концу в том случае, когда смелое заменено робким, яркое – серым и тусклым. Я уже не говорю, что и с этической стороны недо верие – столько же признак благоразумия и скептического ума, сколько и неуважения к другому дарованию и другой личности. Я и с себя не снимаю упрека в этом смысле. Я сам часто поддавался этому греху и мешал другим. Но тем более я понимаю весь вред управления делом на основаниях недоверия. И готов делать самый горячий, самый энер гичный призыв к борьбе с этим качеством, разъедающим нашу жизнь в Театре. Когда кого-нибудь критикуешь, попробуй только на время поставить мысленно на его место такое лицо, к которому ты относишь ся с мягким и ласковым доверием. А еще лучше – самого себя. И как быстро изменяется отношение к обсуждаемому вопросу. Благоразумие от этого нисколько не страдает, но решение будет покоиться на осно ваниях благоразумия, а не на основании таких высоких требований, которые предъявлять нет надобности.

Как управляющий Театром, я пришел давно к убеждению, что без доверия к окружающим, начиная с автора пьесы, на которой я оста новился, и продолжая режиссером, актером, электротехником и т. д., нельзя совсем вести дело Театра. Нельзя даже вести кружок люби телей. Как управляющий делом, я пришел к убеждению, что ошибки, происходящие от художественного доверия, не приносят делу никакого вреда, тогда как боязнь этих ошибок обкрамсывает его то со стороны художественной, то со стороны материальной, с одной стороны, обес цвечивая творчество, с другой – суживая рамки производительности.

Игрок никогда не выигрывает, если он дрожит над каждым золотым.

Он, конечно, проиграет, если расточительно разбрасывает золотые. Но вот тут-то и проявляются и энергия и дарование управляющего делом.

Поэтому-то я в нашем уставе-договоре и перевел решающее слово из рук Правления в руки одного лица, которое имеет возможность выслушать советы других, но само должно решить, что в этих советах относится к области благоразумия, а что к области вредного для дела или неосновательного недоверия. Я сказал в начале доклада, что если предоставлю то, что мы теперь переживаем, такому течению, как это было прежде, т. е. когда я только старался найти всепримиряющий выход, то должен буду признать свое банкротство как администратора.

Вдумайтесь в самом деле еще раз, как стоит дело. Нужно три поста новки, но есть серьезные опасения, что третья может не состояться.

Притом есть актеры, режиссер и художник, сидящие без дела. Надо найти еще одну пьесу, а если она окажется четвертой, то тем лучше, потому что у нас все равно нет хорошей старой для абонемента. Я предлагаю одну пьесу и слышу голос, что постановка ее рискованна вследствие чрезмерных требований, какие предъявит публика к цен тральной роли. Тогда я предлагаю другую. На это с другой стороны слышу голоса, что эта пьеса не находит исполнителей. Я не могу предложить третьей, потому что или она будет недостойна строгого репертуара Театра, или необходимые для нее исполнители заняты в смежных постановках, или, что особенно важно, режиссер совершенно не готов для ее постановки, так как только для подготовки режиссера нужно минимум месяц, или так как режиссер, в данном случае свобод ный – Марджанов – не берется ставить бытовую пьесу. Есть еще выход:

отменить намеченную третью постановку, освободить этим остальных актеров и приступить к другой, своевременная постановка которой не подвергалась бы сомнениям. Но это вызывает возбуждение и тревогу в Константине Сергеевиче, с настроением которого я должен считаться вообще, а в настоящее время, когда он занят большой ответственной работой, – в особенности. Являясь ответственным перед собранием пайщиков, я уверен, оно оправдает меня в том, что я стараюсь уберечь настроение К.С. в такое серьезное время и предпочитаю допустить те или другие компромиссы в выборе четвертой постановки.

Отмените систему абонементов. Поставьте в основание принцип:

давать не три, а хоть две, даже хоть всего одну новую постановку, но оставаться без малейших компромиссов на той высоте Театра, на которую его поставили успешные постановки, – и роль управляющего Театром чрезвычайно облегчится. Я с таким принципом совершенно не согласен, потому что нахожу его расточительным и даже еще более рискованным, так как нельзя быть гарантированным, что эти одна или две постановки будут непременно на высоте Театра, и так как ни одна постановка не гарантирует от компромиссов, и нельзя актерам по три года ждать интересной работы, и т.д. и т.д.С я с этим принципом не согласен, но его дорога ясна и проста. Не трудно и в нашем положении, если не беспокоиться за будущее, а коли оно не удастся, то обвинять других – Константина Сергеевича за то, что он не успел поставить пьесу в срок, Совет – за то, что он не дал согласия на предложенную мною пьесу, и т.д. Но Театру-то от этого не легче, хотя бы я даже был прав.

При таких условиях прежде, когда ведение дела находилось всецело во власти Правления, оно собиралось много раз между репетицией и спектаклем, перебирало до головной боли все одни и те же сообра жения и мотивы, отыскивая какой-нибудь выход, примиряющий все противоречия, и, не найдя его, расходилось, утомленное и сердитое.

А положение предоставлялось судьбе. А когда судьба не выручала, то начинали сводить счеты, кто виноват, кто предсказывал и т.д. Это было и утомительно, и бесцельно, и душевно мучительно для людей, привя завшихся и к делу и друг к другу и с радостью готовых избавиться от гнетущей необходимости обвинять друг друга.

Создавая наш устав-договор, я вслед за материальной организацией прежде всего хотел устранить именно эту противную сторону бывше го управления. Я знал, что непременно будут такие периоды в жизни Театра, и взвалил их на так называемого директора-распорядителя. В настоящем положении он не встречает полного согласия ни с Советом, ни с К.С. или не находит возможным осуществить их предложения.

И от К.С. и от Совета он получает соображения, продиктованные их благоразумием, даже не считая себя вправе подозревать их в излишнем недоверии. Но в то же время он не может оставить положение таким, как есть, и ему остается одно: взять на себя ответственность и посту пать так, как подсказывают ему опыт, вкус и добросовестность.

Но, поступая на основании личных соображений, он неминуемо стол кнется в противоречии или с Советом, или с Конст. Сергеевичем.

Нужна какая-то особенная, железная воля, нужны какие-то особенные, не отзывающиеся нервы, нужно какое-то безразличие к волнениям тех, с кем работаешь, для того чтобы брать на себя подобную ответ ственность с полным равнодушием к осуждениям, подозрениям и недоверию. У меня нет ни такой воли, ни таких нервов. И настроения и мнения окружающих я близко принимаю к сердцу. Я только верю сво ему умению находить лучшие пути. И потому мне остается выбор: или сложить с себя ответственность за будущее перед собранием пай щиков и представителем вкладчиков, или быть уверенным в моральной поддержке как Совета, так и К.С. В последнем случае мне остается опираться на то, что лица, коим пайщики доверили свое дело, как люди чуткие к острым моментам наших общих переживаний, прекрасно пой мут всю тяжесть компромисса, при котором мне приходится брать на себя ответственность, и поймут не только опытом, но и сочувствием.

Без такой поддержки я предвижу, что в свое время мне придется объя вить себя несостоятельным2.

Вл.Немирович-Данченко 726. Л.А.Сулержицкому [27 ноября 1911 г. Москва] Многоуважаемый Леопольд Антонович!

Сегодня 150-е представление «Синей птицы». Для русского театра и чужестранной пьесы это – цифра солидная. Считаю долгом от Театра приветствовать Вас и вместе просить Вас передать привет и благодар ность:

С.В.Халютиной, сумевшей за 150 раз не утратить свежести созданного ею юноши, В.Л.Мчеделову, с такой стойкостью и постоянной энергией руководив шему пьесой в течение всех 150 представлений;

остальным «юбилярам» – Н.А.Знаменскому, Н.О.Массалитинову, Б.М.Сушкевичу и Н.И.Кулаковскому, Митили – А.Г.Коонен, которую, как помнится, чуть не насильно заста вили отказаться от двух-трех представлений, когда она была больна, и тем лишили ее сегодня звания «юбилярши», – что нисколько не умаляет нашего привета;

и, наконец, всем, кто в большей или меньшей степени помогал успеху этой вечно-юной сказки гениального Метерлинка1. А всем вам вместе предлагаю соединиться, чтобы приветствовать Вашего вдохновителя Константина Сергеевича. С искренним уважением Вл.Немирович-Данченко 727. К.С.Станиславскому [Ноябрь – декабрь 1911 г. Москва] Еще несколько слов ко всем нашим беседам за последние дни1.

Ничто прекрасное в душе человека – этого плохого животного – не складывается сразу. Оно медленно входит в душу и очень медленно овладевает ею. Хорошо уже, когда душа открыта для прекрасного. И я и Вы в нашем деле стремимся к идеальному, но и я и Вы поддаемся слабостям и мелким, недостойным этого идеального, подозрениям.

И в этих печальных случаях отравляем и наши жизни и наше дело. В последние два года Вы много раз были глубоко несправедливы ко мне и проявляли обидное недоверие к моим чистым начинаниям, основанным на моей чистой и бескорыстной убежденности. Ваши несправедливо сти роют яму между нами. Оба мы стараемся потом засыпать эту яму.

Но у меня с каждым разом все меньше и меньше сил и все меньше и меньше желания засыпать эти ямы. Бывают минуты, когда я говорю:

«Я больше не в силах». Когда-нибудь, действительно, окажется, что я больше не в силах – и все рухнет. Все нажитое нами таким колоссаль ным напряжением 13 лет. Я ничего не боюсь, потому что за эти два года я не знаю за собой ни единого, самого маленького, поступка, который бы лежал на моей совести перед Вами и перед нашим делом. Если я, при всей своей чистоте к делу, не сумею удержать наши отношения на достойной высоте, если они испортятся и рухнет наше дело – туда ему и дорога! Я не буду бояться, что с тем вместе рухнет и мое благополучие.

При всем стремлении к одной художественной цели мы остаемся разными во многих художественных пониманиях. Но на этой почве спорить не трудно, пока мы верим друг другу. Когда же мои художе ственные вкусы, хотя бы и заблуждения, объясняются Вами – лично или под чьим-нибудь влиянием – мелкими побуждениями, да еще внушенными извне, – тогда это глубоко западает в душу и отравляет все. Когда мои начинания и поступки объясняют Вам хитростями или эгоистическими побуждениями, тогда я, как Иванов, чувствую, точно объелся мухомора2. В последнее время уже не раз на меня нападало равнодушие к Вашим несправедливостям и придиркам. Раньше этого не бывало. И это уже страшно. Не думаю, чтобы Вам было все равно, в каких градусах мое отношение к делу. Верю, что Вы мною в деле очень дорожите и не уступите меня никому и ничему. Но беда в том, что когда мои начинания кажутся Вам неверными, Вы редко бываете способны предположить, что Вы сами не правы, а я прав, а объясняете это всякими посторонними, да еще мелкими, соображениями. И у меня остается горечь... мухомора.

Я, как администратор нашего дела, как хорошо разбирающийся во всех извилинах его, во всех психологиях людей и самого дела, гораздо мудрее Вас и неизмеримо беспристрастнее, справедливее и душевнее.

И Вы могли бы относиться ко мне с более широким доверием. Но Вы все-таки многому не верите, и убедить Вас я не в силах. Многое подо зреваете, и разубедить Вас я не в силах. И мне уже скучно, и я смотрю на это с грустью и с сожалением. Прежде я отпихивался от каждой мелочи, теперь я все равнодушнее и равнодушнее. Ну, что же делать!

Пусть думает, как хочет, моя совесть чиста и бела! И в глазах всех, кто знает истину, хорошую, глубокую истину, Вы проиграете. Я действую и работаю так, как подсказывает мне мое знание нашего дела и наших деятелей, как подсказывает мне моя мудрость, как подсказывают мне мои чувства справедливости и добра. Я смею сказать это твердо Вам в глаза.

Это я и хотел Вам сказать. А дальше – что Бог пошлет!

Ваш В.Немирович-Данченко 728. К.С.Станиславскому [Декабрь до 15 -го, 1911 г. Москва] Ну, вот, дорогой Константин Сергеевич, Вы пишете мне, что надо не собираться, не заседать, не ревновать (??), а дело делать (хотя Вы как-то говорили, что надо сговориться, хотя бы остановивши все на две недели1), – а между тем наступает важный момент формального утверждения всего дела Худож. театра.

Вормс закончил и устав нового Товарищества и акт передачи Театра и фирмы нами (т.е. Вами и мною) Товариществу. На днях, по переписке, то и другое будет Вам вручено. Я предупреждал Вормса, что, вероятно, ему придется лично отвечать Вам на некоторые Ваши вопросы. Он же, Вормс, берет на себя провести устав через министерство. В настоящее время это – лучший составитель всевозможных уставов (он же состав ляет и устав «Русских ведомостей»). Основные принципы Вам уже знакомы. Они были предложены в марте в общем собрании нашем. Но так как с тех пор Вам было не до того, – Вы были очень заняты, – то, вероятно, многое Вам сейчас неясно.

Так как акт передачи надо будет подписать только мне и Вам, то, может быть, Вы найдете нужным теперь же о чем-нибудь спросить меня или что-нибудь сказать мне, т.е. окончательно сговориться прежде всего по этому акту передачи. В таком случае, Вы, пожалуйста, сами назначьте мне время и место, а я уж приспособлюсь.

Напоминаю только о сроке (15 декабря), когда мы должны сделать заяв ление Т-ву. В будущем уже некогда будет заниматься формальными делами. Настоящее время единственное, м.б., на всю жизнь.

Разумеется, надо сделать только главное. Подробности можно разви вать и позднее.

Ваш В.Немирович-Данченко [1912] 729. Л.М.Леонидову [Январь – февраль 1912 г. Москва] Я прибегаю к письму, Леонид Мироныч, потому что при встречах не нахожу для такого разговора удобного и ловкого момента, а между тем враждебное чувство во мне накопляется. Если оно прорвется, все это получит не тот характер, не то освещение, какое должно быть.

Мне хотелось бы не в рукопашную вступать с Вашими недостатками, а апеллировать против них к Вашим достоинствам. Вы умеете быть и внимательным и сдержанным – то, что называется корректным, уме ете уважать и труд и личности тех, с кем соприкасаетесь. При всем том умеете замечать в поступках других лучшие движения их души и приближаться к справедливости. Это все – Ваши достоинства, которые привлекали к Вам Ваших товарищей, когда они выбирали Вас своим представителем, или директоров, когда они приглашали Вас в правле ние и пайщики.

Вот к этому Леониду Мироновичу я и апеллирую. Пусть он взглянет повнимательнее и оценит по достоинству того Леонидова, которого я вижу целый ряд последних репетиций1. Он недоволен. Чем – я не знаю.

Предполагаю, в лучшем случае – тем, что бывает с ним обыкновен но. Когда роль, которую он готовит, освещается режиссерами очень широко и для того, чтобы приблизиться к этому, надо напрячь сильную волю. Того, что дается сразу и легко, оказывается мало, надо еще каки е-то усилия... На этот счет он дрябл, нетерпелив, злится. Может быть, даже больше всего на самого себя.

Все это вполне понятно и простительно. Со всеми актерами это быва ет. Но простительно до тех пор, пока это недовольство бурлит в круге художественных исканий, пока это есть раздражение от того творческо го «нарыва», который назревает, мучает и ждет хорошего разрешения.

До этих пор я готов всеми силами способствовать этому разрешению, буду игнорировать какие-нибудь «выпады», которые могут показать ся нетактичными людям сторонним, равнодушным, не понимающим мучительную психологию актерского процесса творчества.

Должен признаться, что недовольство, проявляемое Вами, очень мало похоже на такие «муки творчества». Ваше недовольство собой не воз буждает Вашей воли, а совершенно распускает ее. Оно не углубляет Вашего внимания к трудностям работы, а наоборот, гонит его прочь.

Оно не только не побуждает Вас еще больше тянуться к режиссерам и партнерам, к автору и сцене, а словно обращает их всех в Ваших врагов. И куда же девается тот Леонид Мироныч, которого мы уважаем и ценим? Перед нами господин, который позволяет себе поведение совершенно нетерпимое, ну, просто – нетерпимое в порядочном обще стве. Спросите его, почему он считает себя вправе расхаживать во время замечаний с другими по сцене, стуча сапогами (мне хотелось Вам сказать – «велите по крайней мере прикрепить к каблукам каучук»), не проявлять ни малейшей заботы хотя бы для того, чтобы скрыть, как его тяготит репетиция, ссориться на сцене с товарищем в таком тоне, какой неприятно слышать даже в буфете или в отдельном кабинете ресторана, в пятом часу утра. И с товарищем, который на 30 лет старше!2 И в моем присутствии!

Мое враждебное чувство, – сказал я в начале письма, – растет. Мне надо сказать, хотя бы нашему Леониду Миронычу: пожалуйста, спросите этого господина, долго он будет злоупотреблять нашей деликатностью?

Я ничем не угрожаю, я только спрашиваю, неужели он не чувствует, что злоупотребляет деликатностью людей, которые вовсе не считают себя менее достойными этих подмостков, чем он? Но даже и в самой работе.

Он не только не будет жадно ловить углубления и искания режиссера, чтоб потом из намеков создать что-либо, – режиссер может напрягать все нервы и всю фантазию, он будет принимать это как обязанность со стороны режиссера, которого он слушается только из одолжения. Ему, кажется, и в голову не приходит, что режиссер совершенно не обязан играть за него, что режиссер руководим одним желанием, чтобы этот актер сыграл как можно лучше в пьесе, в которой он участвует, в теа тре, в котором он служит и который считает своим. И в то время, когда режиссер с другими участвующими охвачены этим общим желанием, один этот актер почему-то считает себя вправе распускаться в индиф ферентизме. Не заступайтесь за него, Леонид Мироныч, возражением, что ему роль не по душе. Этим Вы окажете ему совсем плохую услугу...

Вы сами великолепно понимаете, что все это я должен Вам высказать.

Во-первых, я обязан оберегать приличный и деловой тон репетиций, как и всяких работ в театре. А во-вторых, я не хочу говорить о Вас за глаза то, чего не мог бы сказать в глаза.

Поберегите же и Вы вместе с нами тон репетиций от актерской распу щенности.

Вл.Немирович-Данченко 730. К.С.Станиславскому [Апрель после 3-го, 1912 г. Петербург] Дорогой Константин Сергеевич! Я наметил репетиции – Вам дали этот списочек? Я прошу Вас взять на себя три репетиции «Вишневого сада» – Косминская. То, как я немного занимался с нею, наверно, ни в каком случае не помешает. Но тут же, в эти две недели, надо – и это самое важное – обговорить Вашу работу в театре в будущем году. Что мог, я подготовил для выбора.

Для сезона у меня есть только две пьесы – «Пер Гюнт» и пьеса Андреева1. В постановке «Пер Гюнта» есть принципиальные вопро сы, и Вы поможете разрешить их. Для этого я выписал Марджанова в Петербург. Т.е. Марджанову-то, кажется, все ясно, как ставить пьесу, да я-то не очень доверяю. Как никак, ведь это постановочная пьеса! На 3-й пьесе я не останавливаюсь, потому что все надеюсь, что та пьеса или одна из тех, которыми Вы будете заниматься, будет третьей, а не четвертою. Лучше я буду иметь в запасе четвертую, чем третью. Все это зависит от переговоров с Вами. Как Вы захотите. А и у Вас это, вероятно, будет в зависимости от того, насколько сложна будет пьеса, выбранная Вами. Одну, может быть, Вы будете ставить два года, а другую – три месяца. Разумеется, Ваше категорическое заявление об отсутствии срочности очень связывает, в особенности в распределении ролей и работ, но я не смею не считаться с этим заявлением и как-ни будь насиловать Вас.

Так вот, выбор 3-й пьесы сезона находится в зависимости от перегово ров с Вами. Когда Ваш выбор будет сделан, тогда уж я буду разбираться в распределении работ и ролей. С художниками дело стоит так.

Рерих, стало быть, вовлечен в «Пер Гюнта».

Симову, так или иначе, придется дать работу. Иначе ему будет не на что существовать. Будет ли это пьеса Андреева или дать ему реставри ровать старые пьесы.

Затем, нужно дать работы Добужинскому и Бенуа. Оба ждут. – Бенуа я опять перекинулся несколькими словами (это уже в 3-й раз, и в 3-й раз он повторил мне, что ни малейших претензий не имеет и работать готов). Но не знаю, как Бенуа, а Добужинский очень против слишком затяжной работы, – как было с Тургеневым. Может быть, ему дать пьесу Андреева? Все эти мысли я забрасываю Вам до нашей беседы. Прилагаю и листик с репертуаром3. Я только об одном буду просить, дорогой Константин Сергеевич. Каковы бы ни были Ваши желания, – выскажите их как можно определеннее. Вникните, как трудно распределять работы, при нимая во внимание распределение актерских сил, занятий мастерских, другие пьесы, старые пьесы, бюджет, Незлобина и Малый театр и проч.

и проч. и проч. Всем этим я буду заниматься уже летом, но до лета мне надо знать точно, чего Вы хотите на эту зиму, имея в виду и необходи мость провести правильно сезон.

Ваш В.Немирович-Данченко 731. М.В.Добужинскому Понедельник [9 апреля 1912 г. Петербург] Многоуважаемый Мстислав Валерианович! Мы сговорились с Константином Сергеевичем составить хорошую, продолжительную беседу между режиссерами и художниками: Вы, Рерих, Бенуа, мы, Москвин, Лужский.

Позвольте действовать через Вас, то есть просить Вас пригласить Ваших товарищей. Я сам поехал бы, конечно, но – кто поверит? – меня одолевают репетиции, каждодневные репетиции!

Лучше всего было бы во время «Гамлета». Обедать. В 41/2–5 часов. Если бы, не откладывая, завтра. Где? В каком хорошем ресторане имеются большие комнаты, вдали от музыки?

Жду ответа1.

Ваш В.Немирович-Данченко 732. Из письма Л.Н.Андрееву [Апрель до 12-го, 1912 г. Петербург]... Видите ли, когда я думаю о Вашем таланте, я давно уже наска киваю на одну мысль: у Вас рядом с глубоко прочувствованным, глу боко пережитым и потому – крепким, индивидуальным, совершенным, таким, что дает мыслителю несомненность явлений, таким, что трагич но, потому что имеет настоящие корни, истинно трагично и истинно жизненно, – рядом с этим бывает такое, что поверхностно, чего моя открытая душа не принимает, с чем, в лучшем случае, только мирится.

Первое идет от самой жизни, от когда-то и где-то захваченных и пере житых кусков жизни. Оно как-то выношено, созрело в наливные коло сья, густые, высокие, колос к колосу.

Второе – не от жизни, а от чужого искусства, от чьего-то чужого талан та, также от чужой формы, от чьих-то картин, стихов, от чего-то, уже выраженного другими, Вами бессознательно для Вас самого – повто ряемого – может быть, за неимением (и за необходимостью) на этом месте такого же выросшего из собственных недр – и по всему этому – неглубокого, а подчас даже и манерного. И вот что замечательно. В первом Вы малоречивы. Вы чувствуете, что здесь все понятно и без слов, без комментариев и ремарок. Во втором Вы все время указываете, как надо понимать, Вы дорисовываете, словно не веря, что Ваш образ крепок. Вот на это второе больше всех – да нет, одна она – сбивается Катерина Ивановна. Вам не надо рисовать ни как встали, ни как сели, ни как повернулись – Георгий, Коромыслов, Лиза и прочие. А если и дорисовываете, то чувствуется, что иначе и быть не может. А Катерина Ивановна у Вас часто позирует. Потому говорю позирует, что указан ные Вами позы и сравнения я уже видел, слышал. И в то время как от каждого движения тех, какое Вы указываете или какое чувствует ся, – веет простотой и истинным переживанием, Катерина Ивановна сбивается на те женские образы, которые так набили оскомину, – хотя еще так недавно увлекали нашу молодежь в искусстве. И не она сама, а Вы ее тянете быть похожей на этих надоевших модернисток, которые могут быть предметом подражания только в плохих театральных шко лах. Катерина Ивановна глубоко трагична во всех своих переживаниях, но Вы точно не так крепко овладели ею, как овладели другими лицами, и сбиваете ее с простоты трагического пути, точно не поверили еще вполне в то, что и без этих внешних искривлений ее темная сила оста нется могущественною. И более вечной. И более вечной, а стало быть, и более современной. Я мог бы доказывать мою мысль с рукописью в руках, указывать, где Екат. Ив. просто трагична хотя бы и при внешней взвинченности, а где ее образ становится аффектированным. И первое, на что я указал бы – опять сцена с Ментиковым во 2-ом действии. Она и при втором чтении произвела на меня впечатление неудовлетворенно сти – «зачем так откровенно? Зачем тайны искусства, от которых всегда такой аромат, – здесь оголяются?»...

Георгий в 4 д. в сюртуке – какая вкусная подробность, Екат. Ив. во 2 д.

в белом платье – какая устаревшая рисовка. Я бы набрал с полдюжины таких ремарок. Актрису они непременно потянут на позу, на плохо понятого Пшибышевского, на искалеченного Сологуба, на все то, что в нас, здоровых и простых людях, возбудит недоверие к ее переживани ям, к настоящей искренности ее переживаний. И это рядом с несомнен ной трагедией ее души. Вы скажете, может быть, что таково то качество и трагедии этой, что она приводит женщину к таким искривлениям. Не согласен! И заступлюсь за пьесу и ее корни.

Или это опять разность наших вкусов? Кое-где Вы еще не отделывае тесь от вкусов, которые мы решительно, очень решительно оттолкнули, хотя недавно еще сами увлекались?

Вероятно, когда я еще вдумываюсь и припоминаю, – все это и сводится к той полдюжине ремарок, о которой я говорил. Но они меня куда-то оттягивают, куда-то, где больше случайностей и где я очень подозри телен. Ведь сохрани Бог, если кто-нибудь скажет: ах, она из этих вот, которые носят эти прически – пробор в середине и волосы, гладко закрывающие уши, и ходят в шлейфных платьях с высокой талией!.. И говорят не иначе, как плохим переводом Метерлинка и Д’Аннунцио?..

Екатерина Ивановна разобьет эту клеветническую иллюзию, но пока что... Вы конечно понимаете, что я не хочу опростить ее до ординарно сти! Ну вот, не знаю, как тут и что.

Может быть, я что и наврал. Тогда простите и рассейте...

Ваш В.Немирович-Данченко 733. Л.Н.Андрееву [Апрель до 12-го, 1912 г. Петербург] Еще несколько слов, дорогой Леонид Николаевич!

(Я только боюсь, что надоел Вам своими замечаниями, и Вы осерди тесь.) Это очень хорошо, что она забеременела от этого ничтожества и про извела искусственный аборт. Но во-первых, фактически: я не понимаю, как это можно было сделать в клиниках. Это тайные преступления, которые притом же делаются довольно-таки легко. А во-вторых, опять:

говорят об этом как-то гораздо тоньше и осторожнее, чем это делается в сцене Кат. Ивановны с Ментиковым.

Сколько я ни думал, – а со вчерашней ночи все время думаю об этом, – есть что-то в красках образа Кат. Ив., что переливает за границу цинизма. Ведь не говорю же я про ее отношения к Ментикову, про связь с Алексеем и Коромысловым, даже про то, что она напилась, даже не про такой момент, когда она кричит – я честная женщина – или что она подводит глаза и румянится. Это все – трагедия. Резкая, жестокая, беспокойная, – но простая трагедия. Но есть в ее тоне кака я-то примесь – вот какую слышишь у провинциальных актрис, которые меняют любовников тоже с надрывом, но это надрыв распущенности, беспутства, он скорее раздражает, чем ужасает, он отталкивает, а не привлекает то внимание, в котором высший художественный ужас.

Катерина Ивановна именно возбуждает этот трагический ужас, но есть мелочи, которые приближают ее к таким вот актеркам. Дочь этой славной, умной помещицы, жена одного из интеллигентнейших людей, мать двух детей, belle-soeur Алексея, говорящего всегда языком чистого человека, – покатившись под гору, она становится лживой, отдавшись во власть темной силы, она не может бороться с охватившим ее ужасом.

И как удивительно, какими гениальными штрихами рисуете Вы бес сознательность ее падения, бессознательность, соединенную с самой острой отчетливостью и пониманием. Этого даже нельзя охарактери зовать словами – ее переживания в 3 и 4 действиях. Это можно только чувствовать, как скрябинскую музыку. Ей и нужен Коромыслов, ей и все равно – целует он ее или гонит от себя прочь. Ей и нужно облить темной густой ядовитой страстью Алексея, ей и все равно, умрет он, убьет ли С ее ли, себя ли. Тут такой кошмар, в котором нет ни одного определенного чувства – все смешалось в сумбуре жгучего, острого, сладкого, мучительного, опустошающего...

Может быть, и Дальская, умершая от чахотки в Харбине1, переживала то же, но та была с юности – без задерживающих центров и отдавалась не кошмару, а блуждающим огням, носилась над поверхностью болот, а не вырывала корни. И язык ее должен был быть актерски легким, и говорила она все, что думала. И такой дойти до сцен 4-го действия, конечно, падение, но это падение не так ужасно, как для Катерины Ивановны, имеющей в прошлом такую мать, такую сестру, такого мужа, такого beau-frere’а.

Есть женщины, которых тоже, конечно, жаль в их падении, но как доро жащий общественным здоровьем говоришь: ей нечего было терять. Не приревновал бы муж, не увидела бы она на миг смерть перед глазами и т.д., – она все равно покатилась бы. Чтобы вскрыть в ней темные силы, нужно что-то не очень большое. А потому и силы эти не очень черны и ядовиты.

Катерина Ивановна крепче сидела в здоровом общественном организ ме. Темным силам нужно было долго и медленно тянуть ее оттуда, пока что-то резко не обрубило корней. Ей вон пришла какая глубокая мысль – примирение через год! Хоть через послушание и монастырь! Шутка!

И вот такую мельчат, засоряют и уменьшают какие-то модернизирован ные подробности.

Словно среди картин настоящих великих мастеров, увешивающих стены Вашей галереи, вдруг видишь два-три снимка из «Бубнового валета». Эти как сюда попали?2 У меня такая мысль, что настоящую Катерину Ивановну Вы нашли только во время 3 действия. Пока писали первые два, она у Вас вся была еще не продумана и не прожита. Или была в замысле пьесы меньше, может быть, даже не была главным лицом. Как будто даже задумывалась несколько позеркой. Недаром же в первом же выходе (одетая уже) она отзывается позеркой. И недаром у нее – такая гувернантка3. А потом, когда Вы углублялись в трагедию, тяжелая правда начала срывать какие-то внешние покровы, в которые Вы начали одевать Катерину Ивановну раньше времени. И это в пьесе осталось.

Простите, пожалуйста.

В.Немирович-Данченко 734. Л.М.Леонидову [Апрель после 11-го, 1912 г. Петербург] Многоуважаемый Леонид Миронович! На три часа я вызвал Лазарева, чтоб пробежать с ним роль Короткова, и Ефимова для роли слуги Карениной. Не надо, я думаю, распространяться, чтоб убедить, что в Художественном театре, в петербургских гастролях, где жадно смотрят на каждую фигуру, Лазарев будет самым буднично-заурядным, не выше заурядной провинциальной труппы, а Ефимов никак не может заменить Лазарева. И тот и другой будут напоминать о дешевеньких труппах. Скоро придется, вероятно, заменить и Вишневского – по мотивам, логически вытекающим из замены Вас Лазаревым1. Но еще до репетиции с Лазаревым я хочу спросить Вас...

Мне приходит в голову – да почему я это делаю? Может быть, я спешу с поступком, на который Л.М. сам пожмет плечами. Даже больше;

сам задаст мне вопрос, зачем я так поступил? Ну да – заменить его Грибуниным и оставить Лазарева на месте слуги Карениной – тут нет художественного ущерба, но раз это невозможно... Я обещал осво бодить Вас от Короткова. Почему? – спрашивают меня. Потому что я совершенно понимаю моральное состояние актера: шестьдесят раз играть двухфразный выход. Нисколько не трудно, не утомительно, но, при сравнительном бездействии, ужасно мучительно. Понимаю это, как ни странно, даже больше самих актеров. И, понимая это, обещал.

Когда Вас. Вас. уехал в Москву, я особенно вспылил именно на это: вот я обещал человеку избавить его от этого гнета, а тут «личной любезно стью» выходит то же...2.

Обещания директора должны быть выполняемы. Дабы ему могли верить.

Лазарев и Ефимов в прошедший спектакль уже следили за своими роля ми. И сегодня назначены играть.

Но, может быть, Вы сами, добровольно не захотите этого?

Может быть, в этом «добровольно» есть тоже моральная сила, способ ная стереть гнет «необходимости».

Правда, выходит так, что я Вам суфлирую красивый жест, но – повто ряю, с чего начал, – может быть, Вы сами, ввиду болезни Грибунина, и не ждете, что я пущу третьестепенного исполнителя, да еще с ущербом в другой роли. Во мне, вероятно, говорит все та же ревность к тому, чтобы спектакли наши были по возможности хороши. Но ведь не может же эта ревность подвергаться порицанию. Да еще в самом пайщике!

Так вот. На три часа я назначил репетицию...

Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 735. Л.А.Сулержицкому 23 мая Киев. Гостиница «Континенталь»

[23 мая 1912 г. Киев] Дорогой Лев Антонович!

Наконец-то я отвечаю Вам. Но не считаю себя виноватым. За все это время выбрал первый день, когда я мог наконец созвать Совет, – до того все время было занято репетициями. Посочувствуйте! Репетициями! В мае-то!

Ну, вот что.

Ваше письмо передо мною. В нем есть неточности. Условия с Вами мы не заключали и 4800 р. я Вам не обещал наверное. Так что Вы оши баетесь, говоря: «Я не хочу связывать Вас данным Вами словом»... Я помню нашу беседу до полунотки, такого «слова» с моей стороны не было. Были лишь большие вероятия.

Теперь я побеседовал с товарищами очень внимательно и серьезно о Вас. Результат беседы для Вас, по-моему, должен быть приятен, хотя в цифре мы и не сразу сойдемся. О Вас как о работнике в Художественном театре мои «советчики» такого же высокого мнения, как и я. Но и в том, что Вы всё как-то не хотите совсем прилепиться к театру, тоже такого мнения, как я. В этом смысле есть легкая тень недоверия, плохо устра няемая. Я повторяю, что и говорил Вам: очень дорожу Вами, готов дать Вам и хорошую работу, и гонорар, и беречь Ваши силы. Но Вам надо довериться театру, надо наконец сделать то, что следовало сделать 5 лет назад1. Надо отдаться одному Художественному театру, т.е. не глядеть по сторонам и на театр не смотреть как на что-то случайное, преходя щее и косо. Косо – потому что даже теперь, когда Вы ставите условия (4800, три месяца отпуска), Вы в этом самом проявляете какую-то осто рожность в отношениях к театру. Вы меня простите за весь тон моего письма. Он, может быть, и грубоватый, но, ей-ей, очень искренний и любовный. Честное слово, высоко дружелюбный.

Если Вы верите моей мудрости, – то мое убеждение, что Ваше настоя щее место и Ваше постоянное, пожизненное место – в Художественном театре. Больше для Вас ничего не должно быть. И наибольшее удовлет ворение, и наибольшее применение Ваших сил – всяческих Ваших сил, как режиссерских, так и литературных и вообще художественных, – и Ваше здоровье, – все в этом театре. Но полнота этого всего только тогда возможна, когда и Вы всей душою и всеми трудами принадлежите этому театру, когда он может пользоваться Вами, как ему понадобится, а не как диктуют Вам Ваши неожиданные желания.

Поэтому первое условие – столько же для Вашей пользы театру, сколько и для Вашей собственной пользы, – первое условие, которое я ставлю: Вашу принадлежность театру. Стало быть, Вы не вправе будете отдавать Ваш труд никакому другому учреждению без моего разреше ния. Это мое право на всех служащих у нас в театре. Ни какой-либо школе, ни какому-либо театру, ни даже газете или частному спекта клю. Только тогда я и могу рассчитывать Ваши силы, здоровье и пр.

И исключения Вы не должны составлять. Имея такое право, я eo ipsо принимаю на себя обязанность заботиться о Вашем художественном и материальном благополучии.

Материально мы Вам предлагаем на первый год 4000 рб. с твердой уверенностью, что во второй Вы уже получите значительно больше.

Брать на себя дать Вам непременно трехмесячный отпуск я не могу. Но надеюсь, что Вы его будете иметь. Приходите ко мне чаще, как только будете утомляться, и мы будем устраивать так, что Вы не переутоми тесь.

Повторяю настоятельно: доверьтесь театру, отдайтесь ему, он Вас и удовлетворит, и сбережет, и обеспечит. И 4000 за все – лучше, чем большая, но случайная сумма, составленная из разных частей, – столь ко-то за режиссерство, столько-то за то, столько-то за студию, которой может и не быть, а, стало быть, часть суммы может отлететь, и Вы опять пойдете к Адашеву, в Большой театр, к Астрюку и т.д.2.

Понятно я написал? Убедительно? И отвечайте согласием. И отдыхайте до 15 августа.


Жалованье пойдет с 15 июня. Я буду в Киеве до 1 июня включительно.

С 3 до 8 июня – Ялта, гост. «Россия». с 15 июня – Karlsbad, Rudolfshof.

С 15 июля – Ялта, гост. «Россия».

Обнимаю Вас.

Вл.Немирович-Данченко 736. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 18-е, понедельник [18 июня 1912 г. Карлсбад]... Конечно, посиживаю за столом за делами театра. Но не злоупо требляю. Будут еще холода, тогда посижу.

Что это ты уж как строго Толстого 2-го отделала!1 А я еще прочел тут другую хваленую мне книжку в Петербурге: Ремизова «Крестовые сестры».

Да, вот я тебе как-то сказал, что выражение «легко читается» мало выразительно. А вот про Ремизова можно сказать, что, пожалуй, и сердечно и манера у него оригинальная, но очень «тяжело читается». И не так тяжело, как читается Достоевский, а нудно и ску. Еле дочитал.

Своеобразно пишет. И искренно, но как трудно было бы читать теперь «Слово о полку Игореве» или былины русские, так и его.

Добужинский и Бенуа говорили, что по их мнению, можно ждать хороших пьес от этого Толстого и Ремизова. Ну, Ремизова-то я и рань ше знал и знаком давно. А теперь думаю, что ни тот ни другой не дадут ничего. Долго еще. Разве пройдут какую-то большую работу над собой в сторону один – искренности, а другой – простоты....

737. К.С.Станиславскому 22 июня Карлсбад [22 июня 1912 г. Карлсбад] Дорогой Константин Сергеевич!

Получил известие от Стаховича, что Вы поехали в Кисловодск. Это заставляет меня письмом привлечь Ваше внимание к нескольким вопросам, которые я думал решать при личном свидании.

Позвольте прямо к делу.

1. Как Вы окончательно распределяете роли в Мольере? Мне это надо знать при распланировке работ всего сезона. По крайней мере, главные роли, было установлено так: В «Тартюфе»: Тартюф – Бравич, Оргон – Москвин (или Лужский), Эльмира – Германова, Дорина – Книппер.

В «Мнимом больном»: больной – Вы, жена – Марья Петровна, Туанет – Гзовская.

Тут не произойдет никаких перемен? Может быть, у Вас сложились другие комбинации? Кроме того. И там и там – дочки. На Жданову, кажется, нельзя рассчи тывать. Может одну из них играть Коонен. А другую?2 Из юношей я вижу здесь где-то Чехова3.

Книппер что-то морщилась на Дорину. Вы с ней не говорили?

2. Пока работа в театре распределяется так. Со 2 августа вплоть до открытия сезона – «Пер Гюнт». Заняты: Леонидов, Халютина (мать), Коренева – Сольвейг. Все остальные роли по одной, по две сцены. Главные: Гзовская (Анитра), Коонен (Женщина в зеленом), Дмитревская (Ингрид), Лужский (Пуговичник), Москвин и Бурджалов (Доврский дед), Воронов (Пассажир)4. Остальные роли – второстепен ные. С 16 августа – «Екатерина Ивановна». Главные роли – Качалов, Германова, Бравич, Москвин. Большая роль сестры предполагалась автором Кореневой, мною – Коонен;

не решена5. Затем – Болеславский или Берсенев, Самарова, Муратова. Все это я не решал еще, а автор о них не говорил. С Вашего приезда – «Мнимый больной».

Эти три пьесы могут репетироваться параллельно, совсем не мешая друг другу. (Гзовская – на одну сцену).

Предполагаю: открытие «Пер Гюнтом», а «Екатерину Ивановну» – в самых первых числах ноября. Из «Екатерины Ивановны» – Бравич, Германова, Москвин (или Лужский) переходят в «Тартюфа». Еще во второй половине сентября, когда я уйду в «Пер Гюнта», можно будет Вам тронуть «Тартюфа». Желательно, чтоб «Мнимый больной» был окончен за два месяца, т.е. за сентябрь и октябрь. И работы по нему возобновятся уже когда и «Тартюфа» окончите. Я думаю, что этот спектакль будет готов в начале февраля.

Для того чтобы не стоять над Вашей душой, когда Вы будете репе тировать Мольера, – мне надо в декабре сыграть 3-й абонементный спектакль – возобновление, да еще такое возобновление, чтоб не мешать репетициям Мольера. И наконец, для 5-го абонементного спектакля уже Великим постом надо искать пьесу или для тех, кто совсем не имеет работы, или кто имеет мало. Это может быть и не новая пьеса, т.к. три новых постановки уже есть. Может быть и новая, которая может пере йти на будущий сезон, а 5-м спектаклем пойдет какая-нибудь старая.

Совсем не имеют ролей: Барановская, Лужский, Вишневский, Грибунин, Массалитинов.

Мало работы у Книппер, Лилиной, Гзовской, Кореневой. А когда пройдет «Екат. Ив.», освобождаются Качалов, Леонидов. Правда, у Качалова – Гамлет, а у Леонидова – Пер Гюнт, но готовить новую роль могут. Из старого репертуара просятся «Одинокие». И если бы Марья Петровна, действительно, охотно взялась за Фокерат (с восстановлени ем купюр, которые были сделаны потому, что Самаровой не хватало на сильные сцены), то «Одинокие» стали бы в декабре (с Качаловым) как старая пьеса для абонемента. Марья Петровна приготовила бы «Мнимого больного», а когда Вы перейдете к «Тартюфу»С занялась бы «Одинокими». Да и раньше можно было бы понемногу заниматься.

На этот вопрос жду ответа: хочет ли Марья Петровна играть в этом сезоне Фокерат? Дальше из старого репертуара: «Горе от ума» (на декабрь не годится, потому что отвлечет Вас от Мольера. Если решать, – то на Пост), «Иванов», «Карамазовы» (в один вечер). Больше ничего нет!

Новую найти еще труднее – параллельно с Мольером. Кроме маленько го списочка, переходящего из тетради в тетрадь, из года в год, – ничего не появляется. (Что-то я читал, будто Гауптман прислал Вам новую пьесу?7 Историческую.) Может быть, до августа прибежит подходящая пьеса. Об остальных работах театра пока ничего не пишу. Копию с моих подробных распределений пришлю Вам в августе.

На это письмо я здесь могу не получить уже ответ. Пошлите мне в Ялту, Гост. «Россия».

Отсюда мне еще – увы! – придется ехать на несколько дней в Москву.

Если не приеду ревизовать работы, – боюсь, что там не много наработа ют. И рериховские декорации надо взглянуть. И, вероятно, много у них вопросительных знаков. И Симова надо подталкивать... До свидания!

Отдыхайте. Не бойтесь «веса».

Целую ручки Марьи Петровны и желаю надышаться кислородом.

Ваш В.Немирович-Данченко 738. В.И.Качалову [23 июня 1912 г. Карлсбад] Дорогой Василий Иванович!

Если мое отношение к Вам Вас действительно может радовать или тревожить, то вот Вам искренно и раз навсегда. Я вас люблю тепло и нежно – именно нежно, потому что Вас только так и можно любить.

И любовь моя непрерывно крепнет. И чувство это неизменно, в чем я совершенно убежден. Убежден в том, что Вы ничего не можете сделать такого, что могло бы оттолкнуть от Вас, хотя бы какие-нибудь Ваши поступки были по отношению ко мне отрицательные. Если Вам показа лось или когда-нибудь еще покажется, что я стал равнодушен к Вам, то это случайность. Именно потому, что я Вас крепко люблю, я и могу не обнаруживать этого, не подчеркивать, не искать случая показать Вам.

Между мужчинами, относящимися друг к другу с доверием, только это и должно быть.

Дальше. Вы играли. Что ж с этим поделаешь? Я рад за Вас, что Вы получили денег. И жалею, что Вы поневоле оторвали у себя несколько дней полного отдыха. Вот и все мое отношение к этим спектаклям1.

Мне очень хотелось бы, чтобы Вы больше верили, что Ваше матери альное благополучие устроится само собой. Чем меньше Вы будете бояться этого, тем больше будете беречь свои силы.

Третье – о продлении отпуска. Вы понимаете, что я не задумался бы отпустить Вас надолго, но... В «Екатерине Ивановне» Вы играете глав ную роль («заглавную» не можете)2. Репетироваться пьеса Андреева будет параллельно с «Пер Гюнтом». 16-го я предполагаю читать пьесу и тотчас же приступать к ней. Надо ею заняться много сразу, потому что около 10 сентября мне, наверное, придется уйти в «Пер Гюнта». Вот почему я не могу дать Вам ни одного дня сверх 15-го. Но для Вас не будет слишком утомительна осенняя работа – этим можно утешиться.

Для нервов – роль сильнее всего в первом действии, которое все на нем, – у Екат. Ив. всего две фразы.

Пьесу надо до начала сезона совсем заладить, чтобы потом не было с нею задержки. Я не дал Вам пьесу умышленно – простите. Во-первых, хотел, чтобы Вы не думали летом ни о чем серьезном. Во-вторых, боялся, что пьеса начнет гулять по рукам. И в-третьих, она такая, что ее надо сразу обнять и сыграть. Вряд ли даже следует бороться с ее недо статками. Она такая. Я очень доволен – и старался об этом, – чтобы Вы не играли в этом году новой трагической роли. У Вас еще «Гамлет», с которым Вы будете работать.

«Гамлет» намечается вторым спектаклем (первым «Пер Гюнт»). Но вдруг с «Пер Гюнтом» произойдет заминка?! Тогда ведь надо откры вать сезон «Екатериной Ивановной». Значит, надо быть наготове и тем более энергично не терять времени вначале.

Что будете еще играть?

Мне очень хотелось бы, чтобы Вы играли Тартюфа.

Вот отдохнули бы от трагедии! Но это – в зависимости от многих сооб ражений, о которых я вчера послал Конст. Серг. целую кипу листков 3.

Если будем ставить «Бесов», значит, Вы – Николай Ставрогин, и тогда о Тартюфе нечего думать.

Может быть, что Тригорин. Но все это гадательно.

Необходим успех «Пер Гюнта» – тогда легко будет составлять репер туар.

Отдыхайте, пожалуйста.

Обнимаю Вас.

В.Немирович-Данченко.

Я в Ялте до 5 авг., потом должен съездить на 2–3 дня в деревню.

В Москве 10-го.

739. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 27 июня [27 июня 1912 г. Карлсбад] У меня плохое перо, голубчики, – поэтому карандашом.

Вот, мои дорогие, Вам новость, которую знаешь из телеграммы: я еду на Москву.

«Detailles»1 заключаются в следующем. Я чувствую, что буду весь месяц беспокоиться. И немножко бы ничего, но – очень беспокоиться.

Что и как делается в Москве. Ведь они там без моего надзора вообще-то с конца Великого поста. Там сейчас большие работы по «Пер Гюнту», «Екатерине Ивановне» и ремонту. А между тем Воробьев, стоящий во главе, попал у меня под некоторое сомнение, Марджанов – ходят слухи – играет на скачках, а Симов на воле, без всякого кнутика! Чем дальше идет время, тем непокойнее становится у меня на душе за мое большое театральное «хозяйство». А между тем достаточно того, что я приеду, приеду среди работ. Достаточно одного ожидания моей «реви зии», чтобы там все подтянулись. Ты это понимаешь по Нескучному.


Впрочем, там есть и еще важное. Мне говорили и Станиславский и Лужский, видевшие проездом в Варшаву декорации Рериха, что то, что на небольших эскизах было чудесно, при переводе на огромный холст не только утратило прелесть, но кое-что и совсем недопустимо.

Марджанов тоже это находит, и там он с Рерихом могут находиться в большом затруднении, что, конечно, будет тормозить работу...

Вот я и начал побаиваться. Если я не проверю заблаговременно, то в конце июля начну рваться в Москву. А я хочу приехать, действительно, только 10-го августа в Москву, без ущерба для дела....

Директор – так уж директор. На наших пайщиков это произведет, наверное, очень сильное впечатление – в смысле моей заботливости об интересах театра....

740. К.С.Станиславскому [21–23 июля 1912 г. Ялта] Дорогой Константин Сергеевич!

Посылаю Вам эти листки не как готовое, а как материал для сообра жений. Найдите свободное время поразмыслить. Может быть, у Вас блеснет какая-нибудь мысль.

Начало работ приближается. Когда я приезжаю без точного плана на весь сезон, то всегда наступает где-то в ноябре момент, останавливаю щий работы всего театра. Этого хочется избегнуть. Но заполнять пусто ту кое-чем тоже не хочется. В это лето я уже не тратил ни одного дня на 1 Подробности (франц.).

личные записки и работы, а сразу приступил к театральным делам – и в особенности репертуару. Кажется, выжал все возможное.

Обнимаю Вас.

Вл.Немирович.-Данченко.

Может быть, Вы сохраните все эти листки для справок, когда Вам понадобится?

Я в Ялте до 5 авг. Потом должен съездить на 2–3 дня в деревню т.к.

Екат. Ник. приходится для ноги сидеть в Крыму (нужно солнце и мас сажи).

10-го я в Москве. О Мольере.

Чтобы распределить роли в Мольере, решите сначала вопрос, как смо треть на этот спектакль, как на возможный или как на необходимый.

Может быть, будет готов в этом сезоне, а может, и не будет? Или дол жен быть? В первом случае мне необходимо теперь же готовить еще четвертую новинку, хотя бы на случай, если Мольер не будет готов. И тогда распределять роли в Мольере в зависимости от этой четвертой.

Если же Мольер непременно пойдет, то распределять роли свободно, как можно лучше, и делать из него художественный «clou» сезона.

Мне лично хотелось бы, конечно, второго, т.е. чтоб Мольер непременно шел в этом сезоне, потому что я считаю эту постановку очень большого художественного интереса.

Станиславский с Бенуа. Классическая французская комедия. И образ цовый фарс.

Это такая комбинация, которая может создать один из лучших спекта клей нашего театра. В этом случае я распределяю роли так:

Оргон – Бравич. Оргон не москвинского комизма. Конечно, Москвин может играть хорошо, но он не удержится от того, чтобы свести роль до своих штучек, и образ потеряет рисунок. И Москвин не будет доста точно аристократичен. И русопет.

Тартюф – Качалов. И интересно по характерности. И понятно обаяние на Оргона. И сохранит блестящие стихи. И Качалов отдохнет от тра гедий.

Эльмира – непременно Германова. В этом спектакле внешняя краси вость играет очень большую роль. Надо ведь дать самую блестящую эпоху монархической Франции, Франции Людовика ХIV. Оргон лично известен королю. Стало быть, Эльмира бывает при дворе. «Да при каком дворе!» Эльмира – Книппер – опять будет ущемление внешнего стиля. И Эльмира – молодая, иначе такой пройдоха, как Тартюф, не сре зался бы на ней. Да и комедийный тон Германовой мне кажется свежее.

Дорина – Лилина. Без всяких колебаний. Стахович и меня на время сму тил, может ли Дорина быть не субретка. Но теперь, опять вдумавшись, утверждаю, что возраст Дорины не играет никакой роли. Она весь дом держит в руках. Даже бабушка считается с нею. Но роль требует боль шой простоты, искренности, острого темперамента и виртуозной чекан ки – все, что есть у Марьи Петровны. Ей и думать не надо об субретке и о годах. Искренно, убежденно и смело, в «круге» без всякого страха за возраст. Книппер выйдет расплывчата. Раз есть в труппе Лилина, – курьезно, чтоб играла другая актриса. Боязнь стихов – мне кажется легко устранимой. Я готов помочь антивнушению.

Конечно, если не Лилина, то великолепная Дорина Гзовская. Но, вчи тавшись и вдумавшись в «Мнимого больного», я совершенно согласен с Вами, что Туанета – никто в мире, кроме Гзовской. Это уж настоящая субретка. Непременно молоденькая, шалунья, весельчак, отчаянная «штукарка». Весь тон фарса держит она.

Роль так подходит Гзовской, что если она будет играть Дорину, то я даже задумываюсь, стоит ли тогда ставить «Мнимого больного», – настолько это будет менее оправдано.

Эльмира – Книппер, Дорина – Гзовская. Туанета – Лилина – это опять паки и паки наша ошибка – распределять роли шиворот на выворот.

Ошибка, которая нас бьет не только на премьере и абонементах, а еще больше в Петербурге. Тогда как дать в один вечер Дорину – Лилину и Туанету – Гзовскую это не всякий театр может!

Мариана и Валер – Коонен и Чехов. Мариана и Валер совершенные дети. Иначе весь 2-й акт бессмыслица. Коренева слишком великовоз растна, а Берсенев и Вырубов слишком положительны. Ему, вероятно, лет 17. Это, как в старину наши дворянские дети, – в 17 лет уже офицер.

Клеант – идеально Стахович. Если не он, то Вишневский. Пусть играет кого-нибудь из великих князей!

Дамис – Берсенев или Вырубов.

Г-жа Пернель – ханжа, постница, французская сухая старуха – идеально Бутова. Но ее в сезоне не будет. Может Муратова.

Флипота – Воробьева. Ей под пару. Небось Пернель голодом ее морит.

Лойаль – традиционно эффектная роль для старого комика – Лопатин.

Полицейский – внушительный, облеченный доверием короля – Хохлов.

Перевод Лихачева на редкость прекрасный.

Перевод «Мнимого больного» не очень хороший. Однако – Петра Вейнберга. И не даром же Веселовский, считающийся первым литера турным знатоком Мольера, поместил в сборник этот перевод. Эфрос не сделает лучше. Он слишком мало комик, и язык Мольера очень труден.

Заказывать не стоит. Сам Бенуа лучше прокорректирует. Он ведь и сам большой литератор.

Арган – конечно, Вы. Сначала я побаивался, что у Вас не будет истинного внутреннего комизма, живокиниевского1, москвинского. Но теперь вижу, что Ваш характерный талант и наивность здесь более у места. Роль может выйти не хуже Крутицкого.

Туанета – повторяю, только Гзовская.

Белина – конечно, очень неблагодарная роль. Но и очень трудная.

Впрочем, весь вопрос, как Вы с Бенуа сладите с этими extra-театраль ностями.

Для полного ансамбля было бы хорошо – Книппер. Тут ее отсутствие настоящего стиля может выйти даже характерным. Это уже буржу азный дом, а не аристократический, как у Оргона. Но и Косминская может выжать из роли то немногое, что в ней есть.

Анжелика. Эту я так и не могу решить. Она может быть и старше Марианы. А главное вот что. По пьесе есть пение, дуэт ее с Клеантом.

И мне кажется, что этот дуэт важнее самой роли. В очень смешном фарсе один номер изящного, стильного пения – эпохи Людовика ХIV – может выйти очаровательным. Не Богословская ли? Она не красива, но на капустнике была удивительно мила (часы Sachs – помните?)2. И потом у нее такой гармонический голосок, и вся она гармонична. Из других наших молодых, кроме, конечно, Ждановой – вижу Кемпер, Гиацинтову и Марк. Но первые две вульгарны, а третья очень уж велика, и штукарства ее здесь не применимы. Есть еще хорошенькая и симпатично скромная Щербачева. Но даровита ли она, не знаю.

Клеант – очень хорошо Вырубов. Но поет ли он?

(Летучая мысль: может быть, travesti? Марк?) Беральд – Массалитинов.

Диафуарус, Фома, Пургон, аптекарь, нотариус, – не знаю, как позволит соседний репертуар, но я бы пустил сюда всяких наших комиков-буфф:

Москвин, Лужский, Артем, Дуван, Павлов, Сулержицкий, Бакшеев, Грибунин, Бурджалов...

Здесь всякий трюк, всякий талантливый фортель приемлем! Надо непременно смело, в стиле шалить. Хоть с импровизациями! Каскад фортелей!

Диафуарус – тупой болван, свинья-свиньей (Дуван, Грибунин). Фома – мольеровский Епиходов (Москвин, Павлов, Лужский, молодой Бакшеев). Пургон – полоумный, с встрепанными седыми волоса ми, сумасшедшего темперамента (одна сцена – Лужский, Москвин, Грибунин, Бакшеев). Аптекарь – вся жизнь проходит в том, что ставит другим клистиры (Артем, Болтин...). Нотариус – пройдоха.

Доктора в последней интермедии. Президент – Знаменский, остальные из той же компании комиков3.

Конечно, здесь надо видеть рисунки Бенуа.

Замечательный спектакль может выйти!

Это распределение – независимое от 4-й постановки. Оно очень меня ется, если решать теперь же четвертую. Какую?

4-я постановка. Я так много работаю над репертуаром, что не имею возможности письменно посвятить Вас во все свои соображения, и Вы так заняты Вашим трудом, необходимым для театра, что тоже не найдете времени не только подробно ответить, но даже внимательно обдумать все мои планы...

Постараюсь передать сжато. Не стоит Художественному театру зани маться «кое-чем».

Например, вечер одноактных чеховских пьес. Думаю-думаю и никак не могу увлечься этим. Новая пьеска очень слабая4. А «Медведь», «Свадьба», «Калхас», «Предложение», «Дачный муж», – неужели стоит на это тратить силы и время? Кому и что они дадут? Иногда мне даже кажется, что любители лучше играют эти вещи, чем сыграли бы мы.

Потому что они отдают этому спектаклю всю душу. Уж очень бедна жизнь театра, если он может легко отказаться от более захватывающих задач, отодвинуть важные пьесы и заняться водевильчиками. А задачи есть, и труппа настолько выросла, что может выполнять их, если сами руководители не боятся толкать ее на большой, захватывающий всю жизнь, труд. Так было с «Карамазовыми», так надо и продолжать.

Часто бывает верно соображение, что нельзя давать актерам задачи сверх их сил. Но нередко бывает необходимо и обратное: только тогда и кипит атмосфера театра, когда актеры несут все свои жизненные силы, чтобы добраться до авторских задач. Разумеется, если роли хоть приблизительно подходят.

Первой кандидатурой для 4-й постановки у меня остаются «Бесы».

(Между прочим, Вы, кажется, так и не прочли фельетон Бенуа?5 И чита ли ли Вы статью «Нового времени» о Худож. театре и «Бесах» и мое интервью? Посылаю вам. Только, пожалуйста, сохраните. У меня есть мысль отпечатать статью и раздать...6) 1-я часть «Бесов» – роман Николая Ставрогина. Уже можно ставить.

Главные роли: Николай Ставрогин – Качалов (больше некому). Лиза – Гзовская, Барановская, Коренева (для Гзовской это уже не так страшно, как Катерина Ивановна в «Карамазовых», но задача, конечно, не лег кая), Марья Тимофеевна, хромоножка – лучше всех Халютина, могут Коренева и Барановская. Очень эффектная роль.

Дальше роли идут приблизительно в таком порядке по эффектности, значительности и трудности в этой части «Бесов»:

Шатов – никого не нахожу, кроме Москвина. Леонидов велик и грузен, Лужский холоден.

Лебядкин, пьяный штабс-капитан – Массалитинов. Грибунин бледен.

Степан Трофимович. В этой части немного сцен. Идеал Вы. Может хорошо Стахович. Не могу добраться, но может быть Леонидов, Бравич?.. Все это не очень хорошо.

Варвара Петровна. Мало сцен и слов, а образ ответственный. Бутова, Ваша сестра Зинаида Сергеевна, Книппер, Муратова. (Лучше всех Бутова!) (Добужинский думает – Лилина! Может быть.) Петр Верховенский – великолепно Берсенев.

Г-в, рассказывающий роман (вместо чтеца), но и участвующий в дей ствии. Просится Лужский. Может (хуже), Леонидов.

Мать Лизы – Самарова.

Жених Лизы, высокий офицер генерального штаба – Хохлов.

Даша, сестра Шатова – Косминская (очень хорошо), Барановская и другие.

Федька, разбойник – Знаменский (оч. хор.).

Камердинер – Лопатин, Грибунин.

Потом идут небольшие роли, которые во второй части больше:

Липутин – Грибунин (оч. хор).

Кириллов – Леонидов (оч. хор.), Подгорный (хор.).

Губернаторша – Книппер, Лилина (оч. хор.). Ее гостиная – светские молодые люди. В этой части только одна небольшая сцена.

Словом, роли расходятся отлично7. Но уж с Тартюфом – Качаловым не ладится. И с Москвиным – Оргоном не выходит, т.к. никакого другого Шатова не вижу. (Идеально – прежний, трезвый Громов.) Если бы Оргон – Бравич, а Тартюф – Леонидов, то «Бесы» спелись бы с молье ровским спектаклем.

Женские роли можно компенсировать по тому, кто сколько имеет работы.

Постановка «Бесов» сложная и очень значительной задачи, для театра очень важная.

Другая пьеса, которая меня очень захватывает по своим важным для театра задачам и еще больше потому, что великолепно расходится, и, наконец, потому, что Южин собирается перебить ее, – «Коварство и любовь». Очень заманивает подойти к Шиллеру! Не пора ли?

Миллер – Бравич, г-жа Миллер – Лилина, Луиза – Коренева, Фердинанд – Качалов, Президент – Вы, леди Мильфорд – Германова, Вурм – Вишневский и Гофмаршал – Лужский.

Лучшего распределения, мне кажется, не дождаться никакому театру.

И Добужинский мечтает об этой постановке (только interieur). Но опять не варьирует с Мольером: Вы, Бравич, Германова...

Миллера может играть и Москвин, а Президента Бравич. Это уже хуже и все-таки не устраивает дела.

Третья – «Бешеные деньги». Тоже отлично расходится. Хотя задача уже не такая богатая, как в предыдущих двух. Не выше «Мудреца».

Лидия – Гзовская, Чебоксарова – Лилина, Самарова, Телятев – Качалов, Кучумов – Вы, Васильков – Массалитинов, Глумов – Берсенев, слуга – Грибунин. Но тут уж без Вас никак не обойтись...8.

Вот и все, что я имею для 4-й постановки, если Мольер ставится не наверняка и роли в Мольере можно распределить в зависимости от 4-й постановки. (И то остаются вопросы: Кучумов, Оргон и т.д.) Для будущего сезона эти три пьесы могут составить готовый репертуар:

«Бесы» (обе части уже), «Коварство и любовь» и «Бешеные деньги».

Может быть, с некоторыми переменами... но в нынешнем сезоне – только «Бесы».

Если же Мольер – наверняка, то мне остается думать уже не о 4-й постановке, а о двух абонементных спектаклях, которые могут быть и старыми, если нет возможности дать новый.

4-й и 5-й абонементные спектакли.

Перебираю решительно все, что у нас есть.

1. «Горе от ума».

2. «Чайка».

3. «Царь Федор».

4. «Одинокие».

5. «Иванов».

6. «Мещане».

7. «Лес».

8. «Карамазовы» в один вечер.

9. «Мудрец». Со всеми натяжками это все.

Тут уж начинаются новые вопросы. Если остановиться на наилучшем распределении Мольера, то надо, во-первых, чтоб Качалов был свобо ден по крайней мере от одной из этих двух пьес. Во-вторых, компен сировать по возможности тех, кто не имеет работы в «Пер Гюнте», «Екатерине Ивановне», «Тартюфе» и «Мнимом больном». И чтоб можно было без помехи вести текущий репертуар. Из новых постано вок – один «Лес». Его можно репетировать параллельно с Мольером, – вернее – с «Тартюфом», начиная с половины ноября. Он же может выручить положение, если бы с Мольером произошла заминка. А будет готово то или другое – тем лучше, дадим 4 новинки. Теперь надо с або нементами быть очень осмотрительными. Абонементы заводятся уже и в Малом театре. Но «Лес» в этом году требует огромной жертвы: надо отказаться от мечты видеть в Несчастливцеве Вас! Конечно, если Вы сами и не собираетесь и не хотите его играть, тогда с этим считаться не приходится, это уже тогда не жертва. Но во всяком случае надо, чтобы Вы очень помогли и актерам и режиссеру.

Другой недостаток этого выбора то, что «Лес» будет ставить не Добужинский, который за Островского не берется.

Гурмыжская – Зинаида Сергеевна? Самарова? (Уверяет, что сил у нее хватит.) Несчастливцев – Леонидов, Аркашка – Москвин, Буланов – Вырубов, Болеславский, Аксюша – Барановская (Коренева?), Восмибратов – Массалитинов, Петр – Знаменский, Карп – Артем, Грибунин, Улита – Успенская, Милонов – Лужский, Бодаев – Бакшеев.

Все это может быть очень недурно, многое даже очень хорошо, но не могу сказать, чтоб здесь я видел что-нибудь, что меня увлекло бы. А ведь увлечь может только предчувствие чего-нибудь исключительного:

или новизна хорошей пьесы, или исключительность исполнения, или новая нота постановки... Тут я что-то не чувствую этого. Или я еще мало зажил «Лесом»?

«Бесы» – это необъятно. «Коварство и любовь» – большая задача, «Бешеные деньги»С можно расчитывать на блеск исполнения, а «Лес»

– хорошая труппа хорошо играет... Этого мало.

Дальше – без Качалова есть «Царь Федор» и «Мещане».

Что можно сказать за «Царя Федора»? Нужно для провинции9. Полезно (?) в годовщину 300-летия дома Романовых (?!). Есть любители. Еще недавно я слышал: дайте нам для абонемента «Царя Федора». Царица – Книппер? Было бы очень полезно, если бы Книппер занялась теперь вообще собой на старых ролях. Это для нее необходимее, чем все с теми же «леонидовскими» приемами подходить к новым ролям. Все равно, даже такую прекрасную роль, как у нее была «У жизни в лапах», сведет на нет. Но подходящая ли для нее царица Ирина, чтобы провести такую работу с успехом? – Выпустить Чехова в Федоре?10 Что-то уж очень рискованно. Надо в этом увериться. Значит «Федор» – только для того, чтобы была пьеса без Качалова.

Что можно сказать за «Мещан»? Будь у нас Уралов, еще куда ни шло.

А то ни настоящего Тетерева, ни Петра, ни Нила... Не улыбаются мне «Мещане».

«Горе от ума». Прекрасно для абонемента, необходимо для провин ции. Но требует реставрации и большой Вашей работы. Я буду ждать, когда Вы сами скажете, что теперь готовы заняться «Горем от ума».

Возобновить же в прежнем виде, с 3–4 репетиций, Вы, пожалуй, и сами не согласитесь.

Почти без репетиций возобновляются «Иванов», «Карамазовы в один вечер», «Мудрец». Да, еще «У жизни в лапах»! Но это все – если уж совсем запутались и нечего нам ставить! Из остающихся – «Чайка» и « Одинокие» – лучше уж «Чайка». К ней, по крайней мере, хоть я давно готовлюсь. И в последнее время много говорил с Добужинским. Не похвастаюсь, что я уже зажил новым планом постановки, однако все-та ки многое уже чувствую. Может быть, если бы имел время приняться как следует, удалось бы восстановить...Это последнее время мне часто казалось, что вот-вот я уже схватил новый тон. Но Треплев? Вырубов?

Надо попробовать. Болеславский? Не Берсенев. За «Чайку» вообще много можно сказать.

Как это ни странно, но я несколько охладел к «Чайке» после одновре менных ухода Уралова и смерти Савицкой. В моем плане были взле леяны Шамраев – Уралов и Шамраева – Савицкая. После того я сразу потерял аппетит. Если Уралова еще можно заменить Массалитиновым, то для Шамраевой в наличности никого не вижу. Сделала бы что-ни будь замечательное Марья Петровна, да не захочет. Вся надежда на Зинаиду Сергеевну. Тогда Маша, по-прежнему, Марья Петровна. (В ином случае – Халютина. Могла бы Барановская, но она утопится, если ей не дать Нину.) Вообще возобновление «Чайки» меня так волнует в художественном отношении... Может быть, именно потому, что это необходимо для нашего театра, и потому, что с нее может начаться новая жизнь чехов ских пьес на нашей сцене!



Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.