авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 27 ] --

Думая о Книппер и желая, чтобы она наладила себя на новый путь, я имел в виду для абонемента и «У жизни в лапах» с Болеславским. За Леонидова (готовит уже). Но тут принцип: позволительно ли подавать в абонемент постановку, которую мы сами не признаем значительной?

Тогда я кидался к «Иванову»... Но и это на два спекакля после абоне ментов.

Итоги. Пробовать «Чайку»? А без Качалова – «Лес» или «Федор»?

«Горе от ума»?

Или: Оргон – Лужский, Тартюф – Бравич и «Бесы»?

Оргон – Бравич, Тартюф – Леонидов и «Бесы»?

У меня голова устала. Я перебираю все это уже 11/2 месяца изо дня в день!

Отдельные вопросы.

Кто Дорина, Эльмира и Туанета? Последнее слово за Вами, – Вы ставите.

Если Вы окончательно решите, что Туанета – Гзовская, а Марья Петровна решительно откажется от Дорины, то может быть еще Дорина – Барановская? (Вспоминаю, что Вы как-то говорили мне, что у нее недурно шла Лиза в «Горе от ума». И Рузю вспоминаю11.) Судя по «Miserere», может выйти и пикантной.

Оргон и Тартюф. Из Бравича, Качалова, Москвина, Лужского и Леонидова.

Зинаиду Сергеевну я прошу приехать в августе в Москву побеседовать со мной.

Кто Ступендьев? Ведь может случиться, что Грибунина не будет до января. Он все еще у Ивенсена12.

Конечно, Москвин. Но, пожалуй, возьмется без всякой охоты. В начале сезона я предполагаю занять его в небольшой роли в «Пер Гюнте» и в значительной в «Екат. Ивановне». Чувствую, что Москвин будет морщится и на ту и на другую. Но мне надо, чтобы «Пер Гюнт» был поддержан хорошими силами, а роль в «Екат. Ив.» нужна и для пьесы и для самого Москвина. На этой роли я собираюсь побороться с его сентиментальностью, склонностью все подслащивать, боязнью быть несимпатичным. Он никогда не сыграл бы Смердякова с такой художе ственной смелостью, как Воронов. Для большого актера это стыдно. Я с ним борюсь уже два года – даже на Снегиреве, которого продолжаю не одобрять за слащавость. Москвин туго поддается. А между тем его влияние на молодежь большое. Это для нас вопрос важный. Скажу даже важнее склонности подслащивать в Качалове, потому что у Москвина эта черта замаскирована видимой смелостью. В «Екатерине Ивановне»

он может создать замечательную фигуру ничтожества, но наверное начнет искать внутренней «слезы».

Если он будет играть и Доврского деда (потом уступит Бурджалову) и в «Екат. Ив.», то для Ступендьева у него не останется времени. В противном случае, конечно, он Ступендьев. А не хотите ли Дувану дать Ступендьева? Это может хорошо придвинуть его к репертуару. Если нам нужен такой комик, то, играя Ступендьева, он очень скоро займет порядочное место. Я бы очень рекомендовал. Да и не вижу никого лучше.

Бравич? Но это уж, пожалуй, очень много – сразу три роли.

Лужский? Надо перерепетировать роль в «Где тонко».

Лопатин? Стар.

Дуван очень хорошо. Он прост, мил, молод и провинциален.

Вы придете в театр 1-го сентября?

Марья Петровна тоже 1-го сентября?

Как же быть с Королевой в «Гамлете»? Я собираюсь немного заняться с Книппер, но боюсь, что из этого ничего не выйдет. Прекрасная актриса на расплывчатые полутона, она не может удержать образ в смелых, резких чертах. Не найдет для этого переживаний. Если бы мне удалось оживить в ней отношение к роли, она играла бы не без охоты, а теперь очень мучается. Но я никого не вижу. Даже вне театра.

А с Лаэртом?

Репертуар я намечаю так:

Октября 2-го, вторник – «Пер Гюнт»

3-го, среда – «Гамлет»

5-го, пятница – «Три сестры»

7-го, воскресенье, утро – «Живой труп»

вечер – «У жизни в лапах»

11-го, четверг – «Тургенев»

21-го, воскрес. – «Карамазовы»

«Вишневый сад»

28-го – «Синяя птица»

В десятых числах ноября – «Екатерина Ивановна».

В первой половине декабря – старая абонементная пьеса.

Старые пьесы ремонтируются и готовы к 20 июля. Приедет Мчеделов, которому поручено все проставить. К половине августа будут освобож дены две мастерские, из коих одна замечательная по размерам. Одна останется для надобностей «Пер Гюнта».

Сейчас, когда я осматривал работы в Москве, они шли отличным ходом. Все помещения театра были в работе. У Марджанова хорошая организационная жилка.

Бенуа приступит к работе с 1 сентября. Когда его выписывать?

Сулержицкий понадобится не раньше 1 сентября. Он просмотрит и возобновит «Гамлета» и «Синюю птицу».

Поручим ему готовить постановку на будущее время (как Марджанову «Пер Гюнт») Нужен ли он Вам в Мольере?

Ему же я поручу общее заведывание светом.

Взят заведующий бутафорией Заблоцкий (который был в Петербурге).

Вы, кажется, согласны, чтобы в квартире на Тверской13 по администра тивной части был Болтин?

Тогда я с ним условлюсь.

О хозяйственной части, которою я очень занят, не пишу, т.к. это слиш ком длинно и я еще ни на чем определенно не остановился. Воробьев рекомендует – и Стахович его поддерживает – пригласить еще одно лицо. Но боюсь, что это не выход из положения, а новый тупик. И боюсь пойти по обычной дорожке казенных учреждений – набирать новых лиц, не уменьшая штаты, а увеличивая их. Новое лицо всегда сумеет сократить расходы в одном месте... увеличив их в новом...

Мне приходила в голову мысль: Гзовская и Дорина и Туанета. Этот трюк не слишком театрален? Не пахнет бенефисом?

Квартира на Тверской.

А – Площадка на парадной лестнице (теплой, широкой).

1 – Прихожая без окон.

2 – Большая комната (стена капитальная).

3 – Зал : 18х13.

4 – Большая комната, отделяемая от зала тонкой перегородкой. Дверь в зал может быть перенесена куда угодно – против прихожей или против второй комнаты.

5 – Тут умывальники.

6 – Клозет.

7 – ставить самовар или буфет и черный ход.

8 – чуланчик.

Если Вы хотите устроить сцену определенно сами или имеете какие-то «задания», пошлите их Конст. Ал. Марджанову в Петербург.

Делать павильон (кретоновый) или оставить подмостки открытыми со всех сторон?

По-моему, первая – раздевальня, во второй могут собираться, курить и пр., в 4-й Ваша специально – и библиотека, книги, бумага и пр. Я просил Симова вымерить аккуратно и найти, где лучше делать сцену.

Квартиру я наконец нанял лично.

741. М.В.Добужинскому [2 августа 1912 г. Ялта] Дорогой Мстислав Валерианович!

Разные планы стали теперь для меня яснее, но от этого не сделались определеннее. Произошло это от того, что Констант. Серг. в Карлсбад не приехал и пришлось вести беседу перепиской. В августе, около 20-х чисел, сделаю окончательное режиссерское совещание и порешим, что же Вы будете писать для Худож. т. – «Бесы», «Чайку», «Коварство и любовь»? «Мертвые души»?? Конст. Серг. в Кисловодске: Дундуковская, дача Ганешина. Пробудет, вероятно, до конца августа.

Лужский все время был недалеко от Вас в Дании.

Будем ждать Вас в Москве.

Крепко жму Вашу руку Вл.Немирович-Данченко. Я в Москве с 11 авг., а сегодня 2-е.

742. К.С.Станиславскому 4 авг.

[4 августа 1912 г. Ялта] Дорогой Константин Сергеевич!

Послезавтра утром я уезжаю из Ялты. А ответа от Вас на свое послание не имею. Вероятно, получу его в Москве.

Там, около 25 авг., я сделаю репертуарное совещание. Приглашу Стаховича, Москвина, Лужского, Вишневского – может быть, и Леонидова. И вместе обсудим подробности. Думаю, что Ваши мнения по всем вопросам у меня уже будут. К тому времени будет у меня и пьеса Толстого2. Он заходил здесь, в Ялте, ко мне, – не застал. Живет около Феодосии. Между нами завязалась переписка.

Может быть, его пьеса разрешит многое в смысле распределения ролей по труппе?

Уезжая из Киева, я купил его сочинения3. Читал, знакомился с ним.

Правда, я не нашел одного, самого большого, его романа. Но должен сказать Вам на ухо, что рассказы его оставили меня совершенно холод ным. Не заразительный темперамент.

Впрочем, посмотрим, какова его пьеса.

Читал я и Ремизова – ввиду петербургских рекомендаций Добужинского и Бенуа. И тоже не очень обрадовался. До чего они, все эти петербурж цы, холодны – даже удивительно! Я думаю, что и Добужинский стал душевнее от причастности к Худож. театру. Оттого он и начал так тяготеть к нему.

Если в Ал.Толстом есть хоть «замысел» (хотя и всегда сочиненный, а не пережитой) и, во всяком случае, – красочность, то в Ремизове уж никакой драматургической жилки не чувствую. Разве только там, где он становится сентиментален.

За это время списался я и с Гуревич. Она написала мне длинное пись мо, в котором просит материалов для книги о Художеств. театре. Я ей ответил, что материалы к ее услугам, но одно дело – она напишет книгу, какую ей захочется, а другое дело – она поработает для книги, какая нужна Худож. театру, какая должна быть историческою и какую мы давно хотим выпустить. Для последней ей надо жить в Москве и работать по нашим указаниям. И тогда театр даже войдет в соглашение с издателем в риске по изданию.

Кажется, Гуревич готова идти на это. И приедет в Москву 11 августа для вырешения этого дела4.

Добужинский писал мне откуда-то из Дании, я дал ему Ваш адрес. Что он будет делать, – пока остается невыясненным. До Москвы, т.е. до августа. Он приедет в Москву в начале сентября.

Стахович с восторгом принял Вашу мысль играть Клеанта (в «Тартюфе»). Конечно, у него должен быть дублер. В Москве с нетерпе нием буду искать Вашего ответа на мои вопросы.

Пока до свидания. Здоровейте, набирайтесь сил! Привет Марье Петровне и детям.

Ваш В.Немирович-Данченко 743. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко [8–9 августа 1912 г. Нескучное – Синельниково] Протокол осмотра усадьбы «Нескучное», Екатериновка тож. августа 1912. По дороге от деревни к дому: «акацы» густы и хороши.

Бок дороги в лопухах, каковые, видимо, наскоро только что скошены.

Сама дорога заскорузла – свидетель больших «врэдных» дождей.

Площадь перед домом чистая и, видимо, таковою и содержится.

Деревья направо в великолепном виде. Розы, посаженные здесь, долж но быть, хороши, потому что и сейчас красуются штук шесть красавиц, не оцененных, одиноких, точно из мира красоты и вкуса попавших в провинцию, где не умеют ценить прекрасное. Таких экземпляров и в Крыму не много встретишь.

Дом снаружи чистенький, славненький. Терраса наскоро посыпа на песком, лестница наскоро залатана. NB 1 – требуется расход.

Необходимо или цементировать, как балкон, или, что гораздо лучше, – сделать плитками. Необходимо. Сразу будет неузнаваемое впечатле ние. А также для сохранения полов в доме. Каштаны, деревья – все в отличном виде.

Внутренний осмотр дома привел к следующим выводам. Комнаты все приятно чисты и в этой чистоте отлично, умелой рукой поддержива ются (Таня). Полы чистые, новые. В большой столовой кое-где уже подпорчены немного, но требуют легонькой поправки (NB 2). Окна, вещи, стены, обстановки – всё в полном порядке, Но по всему дому необходим хороший пересмотр крючков, задвижек и рам и ставень, чтоб легко закрывались (NB 3). Коридор, комнаты для гостей все чисты, прибраны, хоть сейчас поселяйся. Манят для жизни. Постели приготов лены, чистое белье – на лучший вкус. Рука опытная готовила (Таня).

Фортепиано находится в комнате, первой от террасы, где когда-то кто то порезал себе ручку. Якобы как на зиму перенесено, так уж, мол, не стоит таскать, Однако, по справкам, на нем «гости» поигрывали. Ну, и Бог с ними! Хуже, если бы для этого фортепиано переходили гости в гостиную. (Впрочем, последние месяцы, когда Таня забрала в руки дом, она уже на нашу половину не пускала даже Евстафия Илларионовича с женой.) Комната, где прежде жил Евст. Илл., а потом Борис Львович с женой, стоит совсем почти пустая. Диван и стол – только.

Требует обстановки (NB 4). По стенам – лишние портреты пчеловодов.

Знаменитости неинтересные! Чего недостает в комнатах? NB 5. Стульев или полукресел, – немного, но надо.

Два-три шкафа для платьев. Для тех, кто живет долго.

Зеркала. Это надо. Не слишком маленькие.

Шторы все плохи.

3–4 порядочных умывальника.

Две кровати.

Мелочи: пепельницы, чернильницы, спичечницы, умывальные прибо ры.

Дорожки по полу, коврики к кроватям и клеенци под умывальники.

Балкон. Аристолофия [?] в отличном виде. Виноградник хорош, но листья по краям подгорели. Цемент – та часть, которая на солнце, тре скается и, видимо, всегда ремонтируется. Барьер требует окраски, как и наружные рамы окон (NB 6).

Перед домом наскоро посыпано песком.

Цветов очень много, растут, как бурьян. Но неумело поддерживаются, запущены. И собаки мнут их! Хорошо бы оградочку.

Луг перед домом в отличном виде. Деревья – все большие бересца С хороши. Вид на речку расширен за счет правых клумб, выровнены и расширены. Хорошо.

Роща по-прежнему. Купальни на местах, чисты, содержатся хорошо.

Дуб отличный.

Пошел в сад...

Это писано еще в Нескучном, утром 8-го, в среду. Дописать «про токол» не удалось. Буду продолжать после. А теперь, т.к. пойдет не протокол, то начну с начала. Ну вот, милый Котик, уехал я из Ялты.

... В Синельникове сижу, вдруг слышу в дальнем углу вокзала слезы.

Оказывается, какая-то женщина из 3-го класса с мальчиком, оба плачут – она от горя, а мальчик оттого, что мать плачет. В вагоне обокрали. И вместе с вещами украли и паспорт, и билет, и все маленькие деньги.

Лакей обходит присутствующих и просит пожертвовать. Все соболез нуют, но никто не дает ни двугривенного. А между тем ее высадили с поезда. Я выручил и был очень счастлив, что мне было легко это сделать.

Вот и езди в общем вагоне с компанией!

Нет, в купе и на запор – лучше. В Просяной подходит ко мне какой то угнетенного вида мозгляк. Это и есть кучер. Встреча не лихая, не располагающая к бодрости. Выносит вещи – оказывается, нейтачанка на паре. – подставой? – Нет, без подставы2. А я-то ждал экипаж четвер кой. Поднять верх и поспать! Я рассердился и сердитый ехал до самой Андреевки. Ветер. Солнце. Недосып. Мысленно я ругался с Евстафием Илларионовичем и произносил монологи. А тут еще этот меланхолик!

Про что ни спросишь, – все у нас плохо. Хлеб совсем плохой, кукуруза плохая, огороды плохие, свиньи пропали, лошадей только эти две и есть, старые гнедые, коровы три.

Философски претерпел и решил брать, что можно. Вот моя степь, – буду радоваться тому, что мне в ней нравится. И успокоился. А успоко ившись, вспомнил, что я сам часто просил нейтачанку вместо тяжелого экипажа. В конце концов я ехал недолго, всего 43/4 часа. Ничто не изме нилось. Кажется, прибавился еще один хутор тавричан и в деревнях по одному дому «пiд черепицей». Вез меня меланхолик странно – через усадьбу Павловых, под самым балконом, на котором сидели жирные мужчины и дама, – и через Большой Янисоль....

744. К.С.Станиславскому 13 авг.

[13 августа 1912 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Письмо Ваше через Бравича получил1 и спешу написать несколько замечаний.

1. Не будьте очень требовательны к «обстановке» новой квартиры.

Сделаем, что надо, но устраиваться будем удобно, но совсем без роско ши. Только из того, что у нас есть и что в большом количестве зарыто в сараях, а не покупать новую обстановку.

Дело в том, что вообще приходится переменить манеру расходов, какой держались до сих пор. Что бы ни понадобилось – вынь да положь самое дорогое. Хозяйственная сторона захватила огромную часть моего вни мания, как в смысле правильной ее огранизации, – до сих пор бывшей очень плохой, – так и в смысле огромного стремления к экономии. Не для того, чтобы иметь 100% дивиденда, а для того, чтобы не прогореть.

Все эти дни я занимался бюджетом на предстоящий год.

Отчет года 1910/11 был 415 тыс. (расход по Москве).

Отчет прошлого года – 1911/12 – расход по Москве 529 т. – скачок больше, чем в 100 тыс. за один год!! И сначала кажется, что можно на прошлый год смотреть как на совершено исключительный, потому что до него расход не превышал 415 тысяч. Но к ужасу своему, я со всеми урезками, с расчетами на самую строгую экономию, мог составить бюджет на текущий год в 508 тыс. Без неожиданных расходов! И даже без 4-й постановки! Значит, надо готовиться в этом году по Москве не меньше как на 520 т. И то только при расчетливости в каждом рубле.

Поэтому все части получают от меня внушение исполнять все, что надо, но всеми силами избегать расточительности, очень приятной и краси вой, но обнаруживающей постыдное неумение хозяйничать.

Такого сильного года, как прошлый, нельзя ждать каждый сезон. Мы взяли в Москве 440 т. и в поездке чистых 129 т. В этом сезоне не вижу таких козырей, как «Живой труп» и «Гамлет» и такого шума около театра. И если прошлый год при таком колоссальном обороте и таком огромном труде (спектакли начались 23 сент., а кончились 31 мая) дал всего 60 т. дивиденда, то предстоящий может легко опуститься и до дефицита.

Вот в видах экономии я и в новой квартире поручил устраивать все, что необходимо, но совершенно просто – и из того, что мы имеем в смысле мебели, драпировок и т.д.

2. Все Ваши соображения относительно моих вопросов, разумеется, перечитываю с большим вниманием. Но не все можно сделать так, как Вы хотите. Не терять времени в работе – самый важый пункт в заботах о том, чтобы репертуар составлялся не мучительно для актеров и без мертвых дней. Поэтому «Мнимого больного» полностью и «Тартюфа»

сценами необходимо репетировать параллельно с 1 сентября. Но главное – «Мнимого больного». В нем главные лица – Вы, Гзовская, Массалитинов, Белина, Анжелика, Клеант.

Если за исключением Гзовской для Анитры остальных совсем не будут звать в «Пер Гюнта», то уж совсем хорошо. Другие же к 1 сентября покончат свое дело в Пер Гюнте (т.е. Бакшеев, Дуван и проч.) и будут свободны для всех репетиций «Мнимого больного». Но Коонен не может играть Анжелику, т.к. очень нужна в пьесе Андреева и играет там большую роль2. Этого Вы не заметили в моем письме.

3.»Тартюф» распределится так, как Вы думаете, конечно. Но об этом потом. Мне теперь ясен Ваш взгляд, и потому у меня руки развязаны. Я могу делать соображения и расчеты.

4. Очень доволен, что Вы ничего не имеете против «Горя от ума» без постановки заново. Но думаю, что для старого абонемента в декабре это не удастся, оторвет от Мольера. Годится для абонемента после Мольера. И т.д. – до свидания.

Крепко жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 745. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 17 авг.

[17 августа 1912 г. Москва]... Вчерашний день я пошел в театр утром. Приехали Москвин, Вишневский. Погода была отличная. И вот я вместо того чтобы гово рить с ними в театре о бюджетах, неожиданностях и страхах, предло жил сесть в трамвай и поехать в Новодевичий. И Лужский с нами. И пошли мы к трамваю и поехали. И пробыли мы, беседуя о делах, около Савицкой и Чехова часа 11/2–2. А оттуда ко мне. Пелагея нас кормила...

Хорошо еще, что я все еще с отдыхом. Сегодня начал в театре занятия, но и то ограничился чтением «Екат. Ив.», а потом, и вот весь вечер, молчу дома, раскладываю пасьянс, валяюсь.

Мне надо только не утомляться!

«Екат. Ив.» произвела на слушателей (а вызывал я одних участвующих в пьесе, чувствуя, что на большую аудиторию чтение сразу произве дет отрицательное впечатление) – на участвующих, как я и ожидал, произвела впечатление волнительное, очень возбуждающее к спорам и смутное. Завтра назначил беседовать о пьесе, но уже вижу, что будет говориться, кем и как, и будет именно то, что я и предвидел давно.

Постановка этой пьесы требует – готов сказать – «штокманской» смело сти. Пьеса будет волновать, беспокоить, раздражать, злить, возмущать.

Об успехах, какие бывают на старых пьесах – Тургенев, например, – не может быть и речи. Тут до такой степени обнажаются язвы нашей жизни, и так беспощадно, без малейшего стремления смягчить, загла дить, что дай Бог только, чтоб публика не выцарапала друг другу глаза.

Колючая пьеса. Когда публике подали такую же обнаженную пьесу под крикливо-эффектным соусом («У жизни в лапах») с музыкой, ресто раном, змеей, то она была очень довольна. Чего уж ниже: дошла до «негра»! Но это так замазали, что стало прекрасным представлением, отличной «неправдой». А вот когда это будет так правдиво, да и не где то там, в Норвегии, а у себя дома, в Петербурге, – тут будет то же, что было с «Бездной» Андреева1. Но я остаюсь при убеждении, что если мы все время будем идти по чистенькой дорожке «Мудреца», Тургенева и Мольера, то мы скоро станем «вчерашним театром». Актеры у нас уже вчерашние – и Качалов, и Москвин, а такие, как Вишневский, так не только вчерашние, a Plusquamperfectum. Когда театр перестает «бес покоить» и злить, он катится вниз. Может быть, в нем искусство и на высоте, но он мертвеет в своем искусстве, становится классическим, и живая жизнь протекает, обходя его.

Однако, разумеется, я уберу все специфически безвкусное андреевское и сумею поднять и углубить даже то, что у него уже значительно и глубоко.

Сегодня после чтения (в первый раз громко) мне еще яснее стали места слабые – и они второстепенны, – и места сильные – они-то и наиболее важные в пьесе;

3-е действие – самого большого волнения, а 4-е жесто ко по трагизму.

Если бы только удалось Германовой дать эти переживания! Удалось бы быть с подстреленным ангелом чистоты в душе! Ангела, правда, подстрелили и разбудили такие темные силы, которые и привели к «красному кошмару»2.

Это поход против отношения мужчин к женщинам. Еще более, это философия М и Ж (т.е. мужчины и женщины), современных!.. Ну, посмотрим!..

746. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 20 ав.

Утро [20 августа 1912 г. Москва]... Стоят превосходные теплые дни и к театральной работе не тянет. И работа не зажигает. Пьеса Андреева не нравится, не увлекает исполнителей. Я уже даже вчера делал маленькое совещаньице – не отложить ли ее подальше, нет ли тут с моей стороны увлечения, заблу ждения. Я что-то вижу, чего решительно никто не видит. Но в ответ получил только выражение полного доверия. Коли, мол, вы что-то видите, – стало быть, что-то есть. Но ведь и на меня наскакивает иногда заблуждение. Я живой человек, а не пифия, да еще художник! Что пьесу из 100 человек 99 будет ругать, что в зале будут злиться и говорить:

«Нечего сказать! Угостили пьесой», – на это я иду, смелости у меня хватит. Но при условии, если действительно в спектакле будет то зерно высокой ценности, которое я чувствую. А как это все мое собственное сочинение?! И я все думаю, думаю. Может быть, это меня и тяготит, оттого настроение мое и не «играет», а какое-то выжидательное.

Два дня я на «беседы» вызывал только Качалова и Бравича (с Лужским, который меня поддерживает). Качалов готов был отказываться от роли.

А вчера я часа два говорил о том, что вижу в пьесе. И, по-видимому, сильно «сдвинул» его с мертвой точки. С Вы простым изложением пьесы заражаете гораздо сильнее, чем вся пьеса, – закончил он.

Вот, в сущности, не только главное, а единственное мое переживание за эти дни.

Слава Богу, Марджанов кипит, работает, начиная репетиции с 10 час.

утра. Румянцева – по хозяйственной части – я тоже взвинтил. Так что я могу не входить во все дела театра и оставаться дома иногда по целым дням. И с каждым днем становлюсь крепче....

Материальные дела театра очень заботят меня. Дивиденд оказался, как я уже писал тебе, постыдно маленьким. А бюджет все растет. Призываю всех к огромной экономии и решил обуздать очень строго расточитель ность Константина.

Видел Гзовскую. Имела успех в Праге и решила, что ей надо играть Катерину в «Грозе»1. Дура и нахалка (выражаюсь кратко)....

747. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, 21 ав.

111/2 час. веч.

[21 августа 1912 г. Москва]... В театре пока только Марджанов с «Пер Гюнтом» работает очень много, с 10 утра. И даже не устроен еще театр как следует.

Познакомился с гр. Толстым, тем самым автором рассказов. Привез пьесу.

Пьеса такая же, как и рассказы. Красочная и не заразительная1. Сам он производит впечатление любопытное. Молодой. Лет 30. Полный блон дин. Типа европейского. Цилиндр, цветной смокинговый жилет, черная визитка. Работает много. Каждый день непременно несколько часов пишет. Говорит без интереса, скучно.

Пьесу, вероятно, не возьму. Но упустить его не хочется.

Все думается, что он может что-то написать выдающееся....

748. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 23 ав. Четверг [23 августа 1912 г. Москва] Только что ушли от меня Качалов и Лужский. Вместо того чтобы в театре заниматься, сделал это дома. Конечно, удобнее, комфортабель нее, но в рабочем смысле хуже. Из 4-х часов на самую работу ушло не больше часу. А то всё в разговорах. Пока еще не раскачались, это можно. Но потом... Я понимаю, почему у Станиславского медленно двигаются репетиции: оттого, что он преимущественно занимается дома! А днем обедал у меня Эфрос. Хотел повидаться, и я опять, вместо того чтобы назначать свидание в ресторане или Кружке, – позвал к себе.

... В театре все еще неуютно (ремонты) и все еще точно не началась настоящая работа. Как-то сквозит как будто.

23-е августа! А я еще не на раскате. Очевидно, оттого, что не веду первую пьесу, т.е. «Пер Гюнт». В конце августа Марджанов собирается показать вчерне несколько сцен, больше половины, кажется. Я иногда подглядываю, а что вижу – не внушает доверия. Знаю, что мне придется там здорово поработать....

749. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 25 ав.

[25 августа 1912 г. Москва] Канун Бородинской битвы.

Царь уже приехал в Бородино. Завтра там молебны, парады и т.д. Царь, его семья, великие князья, министры и, словом, вся военно-официаль ная Россия живет там в вагонах на запасном пути, а на громадном про странстве по полям – войска, старосты со всей России и проч. и проч.

Построены там памятники, арки, громадные рестораны и пр. Васил.

Ив., по-видимому, там и оттуда пишет в «Русское слово»1. Сегодня день дивный, а вчера и третьего дня лил дождь. И, очевидно, портил в Бородине все приспособления.

Завтра, значит, там парад и праздник, а послезавтра царь приедет в Москву для разных торжеств – в Успенском соборе, в Благородном собрании, на Ходынском поле и т.д.

Вся Москва по этому случаю в некотором, так сказать, полицейском оцеплении. Трудно будет проходить из одной улицы в другую. В Большом театре будет спектакль. Пойдет пьеса неизвестного автора «Двенадцатый год», – ряд картин, в которых Южин играет Кутузова, Рыжов – Наполеона (!!) и тому подобные художественно-патриотиче ские номера. К этому времени получили звание заслуженных артистов – Рыбаков, Правдин, Лешковская (25 лет в этом году) и Нежданова.

Этот «Двенадцатый год» сыграют в Большом театре 27-го или 26-го, а сезон начнут по обыкновению 30-го, причем «Двенадцатый год» пойдет уже в Малом театре2....

Занятия в театре с моей стороны еще не раскатились, но у Марджанова идут энергично (хотя, кажется, не в художественной атмосфере)....

750. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 27 ав. Понедельник [27 августа 1912 г. Москва] Днем приехал царь. Потом был его выход в Успенский собор.

Потом выезд в Дворянское собрание. Вечером, кажется, в Большой театр. И вот вся Москва на ногах или в экипажах. У Пелагеи ликующее лицо. Восхищается какой-то проповедью в церкви о том, что всё мутят иноверцы. Флаги, по Тверской не проедешь и не пройдешь. Звон коло колов. Проходят то войска, то потешные с барабанным боем. Вечером иллюминации. Все бегут что-то посмотреть, кого-то увидеть, поглазеть, как проезжают кареты с кучером, у которого на шляпе пропускной билет. Говор, шум, движение. И вдруг полил дождь. И все – врассып ную!..

... Дивиденд наш по отношению к успехам и работам прошлого года позорно мал. Ниже, чем был в тот год, когда болели и умирали, т.е. в год «Карамазовых». Тогда ждали дивиденда тысяч в 20, если не убытка, а оказалось 66 т. А теперь ждали – ну, уж никак, никак не меньше 100 т., а то и 120, а оказалось 63 т. Тогда на дележку шло 65 т., а теперь 38!! В моих расчетах, которые я делал летом, это составляет разницу тысяч в 7. Из них я должен был уплатить срочного долга тысячи 4, а остальные разбить на зимние месяцы и вот сделать в доме устройства. А теперь ничего не могу. И оказалось еще против августовских счетов не тыс. расход по Москве, а 538 т.

Конечно, и 66 т. дивиденд хороший. Но когда ждали больше 100 и в этом духе надеялись, – то получается крупное разочарование, которое и тяжелее всех для меня как больше всех получающего....

Кажется, я уже писал тебе, что первой моей заботой было так навинтить Румянцева, чтоб он стал настоящим заведующим хозяйств. частью.

Пока мне это удалось блестяще. Его не узнают в театре, так хорошо он работает. Это стоило мне двух сильных нервных бесед в умном тоне.

Но это, по-видимому, достигнуто.

Станиславского же, нашего разорителя, я уже напугал письменно.

Надеюсь и в этом отношении взять в руки....

Силы во мне все приливают. И я совсем не растрачиваю их еще.

Дня через два передаю «Екатерину Ивановну» Лужскому, окончатель но сговорившись с ним, а сам иду в «Пер Гюнта», где не очень ладно1....

751. А.И.Сумбатову (Южину) В ночь на 30-е авг.

[29 августа 1912 г. Москва] Дорогой Саша!

Сегодня все время, даже среди дела, вспоминаю о том, что было ровно 30 лет назад.

Это ужасно! 30 лет! Ты дебютировал как актер на Малом театре. На Малом театре! Храбрый был! Прямо в Чацком. Я – откуда-то, поче му-то – через месяц тоже 30 лет назад, – тоже попал в дебютанты как автор. И тоже на Малом театре1. (Почему? За что? За какие такие таланты?.. Теперь такой не прошел бы, как я тогда.) Ты пошел по своей, поистине избранной дороге, и та мечта, которая осуществилась для тебя 30 лет назад, крепла, углублялась и выросла в истинную любовь, какая только может быть у человека, вросшую с корнями во все его существо.

Мечта, тем более пылающая, чем менее определенная, – быть актером Малого театра – не обманула тебя, а повела по тому пути, на котором только и могла вскрыться в пышном цвете твоя природа. Остальное доделали ум и настойчивость. Со мной случилось иначе... Меня ли обманула мечта, я ли изменил ей, либо я провидел слишком скромный удел на том пути, на какой вступил почти одновременно с тобой, – скромнее того, что просилось из души. И вот через 30 лет – как будто мы и разошлись. А между тем я всей душой чувствую, всеми нервами, еще способными и через 30 лет трепетать по-молодому, чувствую, что мы никогда не расходились, а как раз наоборот – непрерывно шли и идем по одной дороге. И если даже толкали друг друга, то именно потому, что шли тесно по одной тесной дороге. И любовь у нас всегда была к одному – к театру! Мы не переставали, хотя и по-разному в проявлениях, но одинаково по существу, любить в нем все – его воздух, его запах, его ночную жизнь, его одуряющие радости, его поэтическую оторванность от действительности, – всю эту чудесную и прекрасную атмосферу, которая не перестанет волновать нас до самой смерти и без которой мы и не можем представить себе нашего существования.

Я не зайду к тебе завтра. В той сутолоке, которую я могу встретить, я почувствую голод, ревность, что-нибудь, что оставит меня обиженным и неудовлетворенным. Когда я, в одиночестве, перебираю воспоми нания, связанные с тобой, я чувствую себя счастливее, чем если бы присутствовал при всей отличной и трогательной, но не глубокой для меня, шумихе. Но в течение дня я не раз вспомню о тебе и пожелаю тебе от самой лучшей части меня – неиссякаемости тех радостей, которые давал тебе театр на этом длинном многолетии.

Будь здоров. Крепко тебя обнимаю и крепко целую Марусю.

Да! И с днем ангела!

Твой Вл.Немирович-Данченко 752. Е.Н.Немирович-Данченко 29 ав., среда [29 августа 1912 г. Москва] Уже скоро час ночи. Оторвало меня письмо к Саше Сумбатову.

Завтра его именины, но главное – 30-летие службы в Малом театре.

День, хоть и не юбилейный, но – кажется – его будут чествовать «свои».

Я ему писал сейчас письмо, которое пошлю завтра утром. Трогательное и дружеское, с полетами в воспоминания 30 лет назад, когда на рассто янии одного месяца он дебютировал в Малом театре как актер, а я как автор.

Завтра именинники Вишневский, Адашев. У последнего что-то в роде jour fixe. Я пойду.

Сегодня было происшествие. В 6 часов иду в столовую, и мелькнуло у меня, что Миша и Пелагея испуганно что-то шепчутся и что-то словно боятся мне сказать. Подает обед Пелагея. Миша наконец испуганно говорит: «А у нас Людмила пропала. Ушла до 12 часов, посмотреть крестный ход с царем, и до сих пор не возвращалась».

Начали тревожно разбираться. Зайти никуда не могла. Пелагея уверен но говорит, что никогда Людмила не зайдет никуда. Пелагея сердится, как сердятся очень встревоженные женщины. И зачем ей надо было идти? Ведь там везде давка, толкотня, автомобили, трамваи. Боится выговорить уверенность, что Людмилу раздавили. С Заблудилась, может быть? – говорит Миша. – Ну, чего же тут заблудиться? До Красной площади в Кремле и назад. Ушла не было 12, а теперь 7-ой час!

Решаю звонить к Адрианову с просьбой навести справки по участкам.

Второе блюдо подает Людмила. Мы обрадовались до слез.

Оказывается, попала в такую толпу, из которой сейчас же хотела уйти домой, но не могла и должна была двигаться, – через площади:

Думскую, Театральную, через всю Лубянку, кругом бульварами и толь ко сделав этот колоссальный круг, у Страстного почувствовала себя свободной. Ни за что в жизни, говорит, не пойду больше! Пелагея ее побранила.

Все бегут посмотреть царя. Вот какое настроение. А в то же время в Черноморском флоте обнаружен, говорят, заговор. Планировали взять в октябре приступом Ливадию и потребовать акта отречения!

Конечно, вероятно, в заговоре пока еще участвовали очень немногие, но уже то, что такое появляется во флоте, в Севастополе – как не похо же на эти толпы в Москве в эти дни!

Вечером сегодня был дома, занимался с Василием Васильевичем.

...

753. Л.Н.Андрееву 2 сентября [2 сентября 1912 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич! Не сердитесь на меня, пожалуйста, что я Вам ничего не писал. И каждый день просыпаюсь с чувством виноватости перед Вами, – вот уже две недели. На лето я пьесу не давал никому. Очень не хотелось, чтобы она трепалась по рукам. Даже Качалову.

16 августа мы съехались, а 17-го я читал пьесу. И опять – только испол нителям.

Георгий Дмитриевич – Качалов Коромыслов – Бравич Екатерина Ивановна – Германова Алексей – Берсенев Ментиков – Москвин Лиза – Коонен Фомин – Подгорный Татьяна Андреевна – Самарова Вера Игнатьевна – Муратова Тепловский – Вишневский Торопец – Массалитинов Людвиг Станиславович – Хохлов Гувернантка – Бирман Горничная у Георг. Дм. – Федорова Горничная у Коромыслова – Щербачева Жура – Жаров Режиссер – Лужский. Помощник – Уральский.

Как я и ожидал, пьеса произвела не одинаковое впечатление. Одних очень взволновала, и чем дальше, тем сильнее. Других забрала сначала, еще больше во втором действии. В дальнейшем как бы... нельзя сказать не удовлетворила... А словно «не ожидал, и неясно мне»... И третьих (среди вышеназванных один-двое) испугала резкостью, оголенностью.

И чем сильнее взволновала, тем ожесточеннее вооружила против себя.

(Это вот мне особенно и любо.) Были горячие споры. (И это мне очень любо.) Работу я повел совсем не так, как веду всегда.

Сначала повел беседы только с исполнителями главных ролей. Тут углубляли, вскрывали и беспрерывно совершали экскурсии в область современности, нашего общества, М и Ж, женского естества, либераль ной расслабленности и проч. и проч. – очень много.

Затем я вел занятия с отдельными исполнителями – по одному, много по двое. Ряд таких занятий. Тут уже ближе придвинулись к образам, к их психологии, к ролям.

Потом снова со всеми главными исполнителями. И параллельно с этим отдельно с Лужским, уже фразу за фразой, – первый акт, – как пони мать, как ставить, чего ждать от того или другого исполнителя и как с ними режиссеру вести себя.

После всего этого я сдал первый акт – Лужскому, а сам ушел в «Пер Гюнта». Как только у них заладится, вернусь на короткий срок и проде лаю все то же со вторым действием. Но и пока готовлю с отдельными исполнителями второе действие. В этих занятиях со всей глубиной вскрываются те задачи нашего искусства (т.е. искусства Худ. т.), которые в настоящее время нами владеют. Выражаясь сжато: добиться простора артистическим индивидуальностям в искренности, в простоте без малейшей «театральности» – на почве данной трагедии и с прибли жением к тому тону, который присущ Андрееву, его творчеству, его поэтической личности.

Выражаясь точно, но уж очень сжато. А подробнее было бы немыслимо написать. Ведь целыми часами идут беседы об этом по поводу каждой психологической линии пьесы.

Если я заведу исполнителей в дебри, – mea culpa1. Но веду я их не как литературный критик, всегда чуждый душе актера, а как сам актер, вмещающий в себя, переживающий всех лиц, но получающий эти пере живания от них же, от актера...

Нет, очень трудно излагать это. Во всяком случае, работа идет, по-мо ему, самая настоящая. И будем еще в наших ощущениях лететь вверх тормашками, и искать выхода, и взлетать, и останавливаться, – пока все это представление получит какую-то определенную физиономию.

Тогда позовем Вас для корректуры. Теперь же начинается самое горни ло индивидуальных переживаний. На днях я перечитал Ваше письмо о 2-м действии, писанное мне в Петербург. Оно меня во многом смутило.

Мне показалось, что я ставлю не совсем ту пьесу, какую получил.

Но, вдумавшись, нашел, что «не то» может оказаться только в Ваших зрительных впечатлениях, а драматические линии пьесы и трагиче ская сущность захваченных Вами явлений вскрыты мною правильно.

Я уже второй раз употребляю эпитет «трагический» – сознательно.

Философски я всей душой чувствую пьесу гораздо шире ее быта, нечто постоянное, вековое, присутствие рока. И поэтому мне пришлось отме нить приготовленные декорации первого действия. Они мне показались необыкновенно мизерные, будничные, лишены какого бы то ни было 1 Моя вина (латин.).

вдохновения2. Со второго действия я не только примирился, а углубив шись нахожу всю сцену мужа и жены превосходной (очень помогла мне разобраться в ней Германова). Сцену с Ментиковым (говоря Вам одному) всё так и не принимает моя душа, хотя та же Германова наста ивает на восстановлении всех маленьких купюр, которые я наметил. Я принимаю содержание, но не форму. Но посмотрим, может быть, я и тут ошибаюсь.

Несколько мелочей. Что значат «пойдем умирать», «я уже умирала, когда шли играть в крокет»...3. Это какое-нибудь семейное выражение.

Но нам бы надо знать, что это значит? Недоумеваем.

Фамилия «Торопец» есть в одной старой, когда-то много игранной пьесе. Нам это не мешает4. А Вам?

Пока до свиданья. Крепко жму Вашу руку. Привет Вашей жене. До Худ.

т. ведь нигде не пойдет пьеса? 754. Из письма Л.Н.Андрееву [Между 2 и 12 сентября 1912 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Несколько дел вне «Ек. Ив.» (а работа с нею идет интересная! Или мы сумасшедшие или только так и стоит работать)....

Да, вспомнил! Когда Вы мне протелеграфировали, что кончили новую пьесу, мне показалось, что в телеграмме были слова: «на днях высы лаю». Я преисполнился некоторой гордости, что, написав новую пьесу, Вы посылаете ее мне, одному из первых. Позднее, перечитывая телеграмму, я увидел свою ошибку: «выпускаю», а не «высылаю». И сконфузился. А потом спрашивал себя: имел ли я право так ошибиться?

И вот подите же, – мне кажется, имел. И не могу отделаться от чувства личной горечи, что я не знаю новой пьесы. Но претендовать не смею:

Ваше соображение!..

Пока все. Об «Е.И.» буду писать, когда уяснится мне что-нибудь важ ное и новое. Я думаю, что придет какой-то момент, когда Вы понадоби тесь. По-настоящему понадобитесь. Задолго еще до генеральной.

Видите ли, пьеса эта вся на переживаниях. Поэтому репетиции идут пока только, как называется у нас, – «за столом». На сцену мы пой дем не скоро. Когда актеры так вживутся, что им будет уже почти все равно, в какую рамку их поставят. И я собираюсь чуть ли не всю пьесу приготовить за столом. И вот когда она будет готова так, хоть не вся, но не менее трех действий, тогда я чувствую, что понадобится, чтобы Вы ее прослушали за столом. Тут Ваши замечания могут быть очень своевременны. Вы, конечно, не смутитесь теми отклонениями, которые почувствуете во внешних чертах драмы, но мы должны будем испра вить то, в чем отклонимся от внутренних линий. И сумеем, и успеем.

Об этом я еще буду писать.

Ваш В.Немирович-Данченко 755. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 7 сент. Пятница [7 сентября 1912 г. Москва]... В театре репетиции идут хорошим ходом у Марджанова (по обстановочной части) и у меня по всем моим репетициям. В остальных местах вяло.

Ужасная, угнетающая меня мысль – что без меня ничего не может быть в театре. Ровнехонько ничего.

Радости эта мысль не доставляет мне ни малейшей! Чувствую только угнетающую ее сторону.

Мало того, что я должен дать свое понимание, вкус и энергию, чтоб пьесы лучше были сыграны, – нужно еще бороться с распущенно стью, ленивостью, капризами. Тут мог бы очень помогать только один Станиславский с его настойчивостью, но он весь ушел в приятное раз влечение устраивать студии и ни во что входить не желает. Лужский готов помогать, но не в силах влиять на своих товарищей и на своих репетициях очень отдается каким-то саморазвлекающим пустякам.

Один я! Никаких сил не хватит. А тут еще материальные задержки!..

Только с моей слепой верой во все лучшее можно быть энергичным и не падать духом. Так как я и вообще не люблю падать духом сам и когда другие унывают. И все хочется как лучше. А что я сделаю с неинтерес ностью такого актера, как Леонидов? Бьюсь с ним, чтоб достучаться в нем до обаяния. Из каких источников?! А в «Екатерине Ивановне»

Качалов, Москвин так враждебно настроены к ролям, что нужен весь мой авторитет, чтоб хоть что-нибудь выходило...

Надо бы энергии не на 7–8 часов в день, а на 17, а где я ее возьму?

Силенок уже не хватает.

Вот тебе моя жалоба!

Ну-ну! Ничего не поделаешь! Надо нестись вперед, всё вперед!...

756. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 9 сент. Воскресенье [9 сентября 1912 г. Москва] Воскресенье – и я не иду на репетиции. Дома сижу. За последние дни очень устал. По две репетиции в день, на нервах, на настойчиво сти, на «исканиях» образов и переживаний. Да еще с такой, выражаясь мягко, свиньей, как Леонидов, которого не только надо учить, не только страстно внушать ему, но еще ухаживать за ним, чуть не умолять, чтоб он захотел хорошо играть. И у которого никакими силами не вызвать хоть проблеска поэзии, аромата красивого, полета от души, а не от кулака и выпученных глаз. Иногда еле находишь в себе сил, чтоб не наплевать и не сказать: «Да пусть себе играет как хочет!»

Словом, устал и очень рад передохнуть....

Да! Проездом был Каменский. Очень любезно. Три раза заходил, пока застал хоть на 1/4 часа. Весь в выборной горячке. Хоть и острит, что желает успеха врагам, но – видно – напротив, очень хочет попасть в 4-ю Думу. Поехал в Петербург, а скоро – назад, в Красногоровку....

757. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 15-го [15 сентября 1912 г. Москва]... Работа в театре закипела. Третьего дня я сделал утром и вече ром такие репетиции, от которых снова поднялся дух театра. Вечернюю я окончил в 12 часов, вел с настоящим нервом и энергией и, кажется, вдохнул во всех энергию и веру в театр.

Зато вчера уже чувствовал себя утомленнее. Вечером вчера впервые посетил Студию и провел беседу о Мольере с Бенуа и Станиславским1.

Бенуа мне нравится. Он – моего толка, а не Станиславского. И, как вижу, он это уже понял, т.е. Бенуа. Почти все предложения Станиславского встречают в нем мягкий отпор, как раз такой, какой даю всегда я. В доме у нас все ладно....

Вот и все новости.

Все остальные, самые забирающие – в моих работах в театре, о которых писать нет возможности.

Боюсь, удастся ли открыть сезон в срок. А хочется, и надо....

758. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 17 сент. Понедельник [17 сентября 1912 г. Москва]... Я эти дни в театре работал до усталости. Даже вчера днем (воскресенье). И вечером не удалось побездельничать. Было заседа ние Общества драматич. писателей. Впрочем, это все-таки отдых.

Заседание – не требующее никаких нервов, – только опыта.

Видел там в первый раз Сумбатова. Похудевший. Но больше утомлен ный (по-видимому, от клуба). Сезон он начал неудачно. Первая поста новка шекспировский комедии «Как вам будет угодно» прошла вяло и, судя по газетам, с единодушным неуспехом. Вторая – возобновление «Талантов и поклонников» – тоже признана неудачной. На очереди пьеса Шницлера (которую я два года назад не взял), но идет раньше у Незлобина. У Незлобина поставлен «Фауст», и хотя все газеты отнес лись с почтением, но успеха нет.

По-видимому, вообще сезон не обещает быть захватывающим. «Пер Гюнт», вероятно, будет лучшею постановкой. Но боюсь, что окажет ся для публики немножко «чужим». Волновать, пожалуй, не будет.

«Екатерина Ивановна» не скоро. И можно сказать наверное, что в луч шем случае произведет в публике раскол. И то, если мне удастся очень углубить пьесу, как я ее понимаю, и облагородить – не в смысле удале ния из нее рискованностей, а в смысле обращения этих рискованностей в важное и значительное. С Самаровой окончательно разладилось. Она со своими личными и домашними волнениями так себя разнервила, что в самом деле оказалась неспособной играть драматические сцены, рас строилась, захворала. Я отдал роль вновь приглашенной мною актрисе – сестре Константина Сергеевича, которая вообще мне очень понрави лась1. Она очень обрадовалась, и К.С. обрадовался, что я ее занял. И вдруг – сюрприз. Прочла пьесу и нашла, что она вредная с точки зрения общественной этики, и потому играть в ней она не может. Роль очень нравится, и даже находит, что через 10 лет, когда общество уже поймет эти вопросы, следует такую пьесу играть, но сейчас вредно. Все это она передала через Лужского. Я, разумеется, не стал ее уговаривать и спорить с нею. Мне это показалось так смешно, что я и разубеждать не желаю. Этак Чехова нельзя было ставить 14 лет назад, а можно было бы приступить к нему только теперь, потому что тогда говорили, что Чехов возбуждает желание самоубийства. И хорош театр, в котором каждый актер вправе будет отказаться от роли, когда ему пьеса покажется вредной. Качалов скажет: я не могу играть Ричарда II2, потому что там монархические идеи, а Леонидов не захочет играть Пер Гюнта, потому что сказки вредят действительности, и т.д. и т.д.

Вот глупая сестра оказалась! Никак не ожидал....

759. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 20 сент. Четверг.

[20 сентября 1912 г. Москва] Вчера я не написал: спешил на первую черновую генеральную восьми картин «Пер Гюнта».

Первая генеральная всегда производит плохое впечатление и приводит в унылое настроение. Это знаешь наперед и все-таки не можешь удер жать себя. Все время твердишь себе, что это та ужасная генеральная, которая ничего не доказывает, и все-таки поддаешься пессимистиче скому настроению. Так и я вчера. Хожу – улыбаюсь, а сам думаю: это же не может идти не только 2 октября, но ни 20, ни даже в ноябре, – так это плохо. И от этого настроения не отделался еще. Поэтому я всегда назначаю две генеральных рядом, чтоб сегодня же сползло это песси мистическое отношение.

Постановка мне кажется не только чрезмерно «кричащей», но и «опер ной». Леонидов орет, Халютина все утратила и неинтересна, Коренева, как дуреха, болтает слова и больше ничего. Вся постановка кажется бездушной. И успеть вовремя закончить ее немыслимо. Словом, совсем плохо.

Вероятно, сегодня я буду думать розовее и опять напишу тебе1....

760. Л.Н.Андрееву 21 октября [21 октября 1912 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Полтора месяца я не дотрагивался до «Екат. Ивановны». «Заготовив»

ее, я передал режиссерство Лужскому. Он провел репетиций 6–7, – всё на первом действии – и потом сам должен был уйти в текущую работу.

Да и не клеилось там что-то. Самарова заболела, и доктора запретили ей играть драматические сцены. Лужскому пришлось вводить Муратову вместо Самаровой, а Раевскую вместо Муратовой. Потом Бравич забо лел. А я ушел с головой в «Пер Гюнта».

Сезон начали с опозданием на неделю. Потом пошли репетиции старых пьес. И вот только во вторник я снова принимаюсь за «Ек. Ив.». И за уходом Бравича из пьесы – не знаю еще, как распределиться. Есть у меня одна очень смелая мысль, которую пока подержу в секрете, а то Вы испугаетесь. Опираюсь на Ваше доверие, так ярко выраженное в последнем письме.

Теперь все так обострилось, что успех «Ек. Ив.» – для меня вопрос и самолюбия и даже, пожалуй, положения. А если знать, что и сама то пьеса меня до крайности волнует, хочется мне ярко вскрыть то драгоценное, что там зарыто, то совсем понятно станет, что от меня ожидается напряжение всех моих сил. И я с удовольствием и даже неко торым озорством жду возобновления репетиций. О Бравиче я не очень печалюсь. Все, что он мог дать, так ординарно и трафаретно, что неу бедительно. А надо, чтобы Коромыслов был чрезвычайно убедителен.

Он один в пьесе – крепкий и мудрый. Он царь жизни, хотя и скверный, но царь1.


Потому что вся жизнь эта скверная. В моей душе, поскольку она чутка, в конце концов поднимается ненависть от Вашей пьесы – и к членам Государственной думы, и к ее комиссиям, и к тому «искусству», которое нравится и которому служит Коромыслов, и ко всей этой про мозглой природе Петербурга, с его гнилой толчеей. Да и решительно ко всему, что люди считают важным, не замечая гибели человеческой души и даже отворачиваясь от нее, если она гибнет некрасиво, шоки руя какую-то мелкую и условную эстетику. И чем значительней успех у общества этих членов Гос. думы и художников, тем постыднее для самого общества, ослепшего и завязшего в той ерунде, которую оно называет то политикой, то искусством. Я уже телеграфировал Вам, что раньше 7–10 декабря не жду премьеры. И то дай Бог успеть.

Впрочем, я находил время нет-нет и заняться с отдельными лицами. И теперь работа будет идти так: параллельно с репетициями отдельные занятия.

Через недели две напишу Вам, как идут дела.

Что же вы написали новое?

Ваш В.Немирович 761. Л.Н.Андрееву [Ноябрь после 10-го, 1912 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Кончается 3-е действие.

Что такое? Почему это? Она казалась такой хорошей, нравственной.

Муж ее любит, и она его любит. Откуда же этот «сомнамбулизм раз врата», «красный кошмар»? И при этом такое «безысходное отчаяние».

Что она – страдает известной болезнью, что ли?

Где ключ к разгадке этой авторской тайны? Где психологическая глубо кая правда? И что это: случай из жизни легких нравов или психологи ческая тайна, почти не поддающаяся анализу, но глубокая и правдивая?

Легкая бытовая драма или вечная трагедия женского естества?

Если первое, то при чем же тут Леонид Андреев и чем так увлекся Немирович? Если – второе, то помогите нам почувствовать и разобрать ся. И к каким выводам должны мы прийти, чтобы драматург или поэт почувствовал себя удовлетворенным? И чтоб я, зритель, обрел в своей душе синтез, который оправдает мои терзания.

Вот довольно точно мои волнения, когда я занимаюсь пьесой. И в осо бенности в предвидении 3-го действия. И тут – главные задачи, какие я ставил исполнительнице.

Она проникновенно нашла источник переживаний, такие темные глу бины, из которых живым, естественным психологическим движением черпает и кристаллическую душевную чистоту, и жадность разврата, и безысходное отчаяние, и слепоту, и глубокое презрение к людям, в особенности – мужчинам, и «диавольский соблазн», и горькие слезы о прошлом, и безумное искание «пророка»1, и наивность...

Все это есть – и все так просто, как будто иначе и невозможно. Мы не знаем Магдалины до Христа. Может быть, она была именно такая. Но к ней пришел пророк – и мы узнали всё, в нашей душе есть синтез. Для Кат. Ив. пророка не оказалось, – и, боюсь, что зрители, всегда думаю щие по-мещански, не поймут.

Подойди зритель с готовым масштабом, скажем, Бранда. Бранд, очутив шийся на месте Георгия Дмитриевича, сказал бы: есть единственный исход из положения (во 2-м действии) – мы, муж и жена, будем жить вместе, но никогда во всю жизнь мы не будем опять как мужчина и женщина. Не только не «сегодня», но и не через год, и не через два, и не через 10 лет, никогда. Тогда твой грех перед твоей чистотой будет искуплен и душа твоя останется такой же кристаллически чистой, какой она была до катастрофы.

Пойми это зритель, стань он на такую точку зрения, – и пьеса получает громадное значение. Я и исполнительница Екатерины Ивановны толь ко так и смотрим на пьесу. И нам не нужно ни одного лишнего слова.

Пьеса эта – реальная, художественная, без навязчивых поучений.

Кто может вместить – поймет, а кто не может, тому все равно не втол куешь. Он все равно и Бранда не понимает. Я думаю, что не ошибаюсь – Екат. Ив. будет у нас одною из самых чистых женщин литературы. И таковою останется до конца. Но дойдет ли идея «рока женской чисто ты» или «женского естества» до публики, – не знаю... Мы остаемся пока целомудренны и не прибегаем ни к каким «приемам» для облегчения доступа к зрителю. Когда пьеса начнет на сцене получать живые очер тания, тогда мне будет очень трудно уловить ее судьбу. Я думаю, мы сыграем 11, самое позднее 12 декабря. Мы только что пошли на сцену.

Но «за столом» провели уже около 60 репетиций. Три действия пере житы совершенно. Теперь только перенести нажитые переживания на подмостки и облечься. 4-е действие не задержит2.

Верны ли наши идейные линии?

Ваш В.Немирович-Данченко 762. Л.Н.Андрееву Телеграмма [18 декабря 1912 г. Москва] Должен огорчить Вас полным неуспехом. После двух первых дей ствий аплодировали, после третьего молчали. После четвертого робкие аплодисменты покрыли протестом. Из сегодняшних рецензий только «Русское слово» и «Московский листок» остались при особом мнении, в остальных или сплошная брань, или чепуха. Я лично настоятельно предлагаю подумать о последнем действии хотя бы для Петербурга.

Немирович-Данченко 763. Л.Н.Андрееву Телеграмма [20 декабря 1912 г. Москва] Второе представление прошло так же. Только по окончании разго релся настоящий бой между аплодисментами и протестом. Подробное письмо пришлю с места отдыха попозднее. Немирович-Данченко 764. Л.Н.Андрееву 23 декабря Берлин [23 декабря 1912 г. Берлин] Дорогой Леонид Николаевич! Я не мог найти часа в Москве, чтобы написать Вам подробно. Мне надо было освободиться от всех дел, полтора дня в вагоне отдохнуть и на время от всего отрешиться.

Приступаю прямо к «ней».

Если Вы думаете, что я смалодушничал, когда телеграфировал о чет вертом действии, Вы, право, очень ошибаетесь. Насколько мы уверенно работали с тремя действиями, настолько измучились с последним. Кто тут виноват – Вы или мы, и как из этого выйти, – попробуй разобраться.

В газетах я до отъезда не встретил ни одной настоящей статьи. Лучше других – Эфроса в «Речи», но и она односторонняя1.

Думаю, что почти все рецензенты попали под влияние первоабоне ментной публики. А публика эта, – Вы правы, – на восемь десятых мещанская2. А главное даже не в том, что она мещанская, а в том, что она – как игрок за азартным столом: скорее и эффектнее! Играющий в винт или в преферанс вдумчив, а в baccara рвется в «банк» и нервозен.

Я уже давно собираюсь уничтожить этот характер премьеры, но все не нахожу пути...

Так или иначе, первые два действия произвели очень большое впечат ление, хотя и меньшее, чем я рассчитывал, или вернее – я не ждал, что публика будет настороже. Она как бы не доверялась своим впечатле ниям: «Это мол, Андреев! Надувает! Он нам дальше что-нибудь такое преподнесет!.. Не для того же он пишет драму, чтобы нарисовать, как муж приревновал, стрелял, а потом все кончилось благополучно!..»

Она понимала, что не для легкого умиления выступил Андреев, и была осторожна. И в третьем действии она уже подсохла.

То, что пишет Эфрос, что между 2 и 3 действием нет такого важного действия, – было не новостью ни для меня, ни для всякого, кто знал пьесу раньше. Как это случилось? Почему это случилось?

Зная театральную аудиторию, я до такой степени чувствовал, что тот провал между двумя действиями ощутится, что готовил интервью – для пояснения, для вразумления публики. Я хотел подсказать ей то, что могла найти благородная [фантазия] любого зрителя, что она должна была сама найти. Но интервью было бы интересно в газете популярной, т.е. «Русском слове», а там Вас бойкотируют, и мне было предложено только «Утро России». Я видел, что мое интервью не дойдет и до деся той доли публики, и решил отказаться. Нехай буде, як буде!

Тем более что по глубокому убеждению я и не нахожу необходимости в этом несуществующем действии между вторым и третьим. На наших генеральных тоже все время говорили (свои), что тут что-то неясно, и однако 3-е действие производило большое, а на многих и очень боль шое впечатление.

Главная причина здесь в «театральной акустике». Я до сих пор готов держать пари, что 3-е действие произведет большое впечатление в зале с 500–600 зрителей. Там же, где стеснилось 1200, – нет. Это один из самых «интимных» актов, какой я знаю, и его надо великолепно слышать и великолепно видеть. Это в лучшем смысле – каммершпиль – камерная игра, камерная музыка. Ее нельзя играть в большой зале.

Сцена между Качаловым и Москвиным на генеральных была самой лучшей в пьесе, а на спектакле она показалась тихой и скучной3.

Чувствовалось ясно, что драма «не доходит» до зрителя. А «усилить»

нельзя, все пропадет! Не стоит тогда и играть. Я, по крайней мере, не знаю средства играть такие «интимные» акты на большой зале.

Пример «Дяди Вани» не будет убедителен, потому что там все в настро ении всего действия, а не в личных драмах. И там рискованна только форма, а здесь рискованный каждый шаг внутренних переживаний.

Слишком неожиданные отношения между Е.И. и Коромысловым.

Еще неожиданнее дружественные беседы между двумя мужчинами – мужем и любовником Е. Ив. Не угодно ли еще сначала принять самую композицию!! И вот когда окончилось 3-е действие, я со всей силой почувствовал слабость четвертого. Все, чем я мучился во время репе тиций четвертого действия, вдруг встало передо мною на спектакле по окончании 3-го, как надвигающаяся льдина на «Титаник». После 3-го действия для меня не было ни одной секунды сомнения, что пьеса не пройдет. И тут уже абонементная публика ни при чем. Я мог негодовать на нее и на «театральную акустику», что не дошло третье действие. Я остаюсь уверенным, что оно рано ли, поздно ли – дойдет. Но и это все не спасет пьесу, потому что 4-е не дает ничего нового, важного – ново го. Не дает никакого события, никакого синтеза.

После 3-го действия судьба пьесы становится на острие ножа, – и все зависит от четвертого: или громадный успех, или никакого. Если автор выведет меня из тех дебрей, куда он завел меня третьим действием, как бы ни был жесток этот выход, – я получу ту душевную гармонию, без которой немыслимо мое сочувствие авторским замыслам. Если не выведет, я останусь неудовлетворенным. Автор не дает: он говорит «она падает еще ниже». Это меня не удовлетворяет. От второго к треть ему акту она пала так низко, что еще несколько ступеней не суть важно.


Если четвертое действие ничего не прибавляет (Вы сами говорили, что оно только повторяет характеристики), то я ищу изъяны между вто рым и третьим. Я готов искать нового третьего действия, с тем, чтобы данное третье было последним. И тогда тоже будет гармония. Если же автор в первых двух нарисовал обстоятельства предшествующие, а в третьем результат, то от четвертого я неминуемо жду синтеза, т.е.

того, что возвышает искусство и литературу над простым, хотя бы и талантливым и живописным изображением фактов, что дает право поэту называться пророком, властителем дум и т.п. Во время репетиций я так жадно рвался к этому синтезу. Я не помню в своей деятельности – разве только когда сам писал, – чтоб так металась моя душа в поисках за художественной «точкой» (хотя бы она и заменялась многоточием).

Эти дни репетиций 4-го действия я не забуду никогда в жизни!

Самое важное то, что мы с Вами говорили о Голгофе, о смертном благо словении (это могло бы быть синтезом), не нашло себе оправдания ни в общей конструкции акта, ни в положениях, ни в словах! Эта громадная идея не была пережита автором, и ее приходилось втискивать в совер шенно неподходящие формы, – получалась такая вопиющая фальшь, от которой Вы отмахнулись бы сразу, если бы увидели. Я готов был обвинить себя и Германову, что мы неправильно пошли на трагические углубления. Но возвращаясь к более легкому, к более «вакхическому», мы или наталкивались на противоречия подобному замыслу в 3-м дей ствии («Вы труп», «ходите как слепая», «вы развратничаете во сне») или получали 4-е действие мелким, бытовым, совсем ничтожным4.

И мы, влюбленные в три действия пьесы, в ее проникновенность, в орлиную проницательность автора, в его дерзновенность, тосковали по какому-то большому, самому большому, самому серьезному, самому глубокому 4-ому действию! А нет его, – не надо никакого: тремя дей ствиями пьеса окончилась. Или мы пропустили какое-то между 2-м и 3-им.

Вот что заставило меня протелеграфировать Вам мой вопль о 4-м дей ствии! И если бы оно оказалось желанным, – мы не побоялись нового труда. Не хвалясь скажу: Вы не найдете другого театра, который пошел бы на новые репетиции после постановки. Я написал Вам со всей искренностью. Сердиться на меня Вы не вправе.

По-моему, Вам необходимо приехать и посмотреть. Может быть, если Вы непоколебимы, – Вы просто скажете, что все происходит оттого, что мы не то играем. Я все передумал и пережил, но мало ли что бывает!

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Берлин, Карльтон Отель. Я здесь до 6 января.

765. В.В.Лужскому Freitag [28 декабря 1912 г. Берлин] Милый Василий Васильевич!

Во-первых, спасибо, что не забываете обо мне и пишете.

Во-вторых, очень, очень и очень жалею Вас за 25-е: первый день празд ника, маленькая передышка – и все-таки замучили Вас. К сожалению, Гзовская так слилась с пьесой Тургенева, что оправдывает самую пого ворку: где тонко, там и рвется1.

Самое же грустное в Вашем письме: уныние, которое и Вас начинает охватывать. Но «возьмите разум в руки». Раз Вы взялись за админи страцию, – Вам неминуемо страдать от мелочей, но если не забывать, что, право, это все мелочи, то можно и меньше страдать. А в конце концов, конечно, все это мелочи. Ну, не повезло с Тургеневым, убытки – 5, 6, 7 тысяч... Ну, с Барабейчиком что-то вышло. Ну, Конст. Серг. в 20-й раз говорит, что самое важное в театре спектакли-миниатюры с молодежью, – пусть говорит... А мы все-таки не будем унывать! Вот возьмем, да и не будем! Возьмем, да и отмахнемся! Разве от этого мы потеряли здоровье, силы, талантливость, любовь к сцене? Разве в буду щем нет чего-то, что может согреть? Какая-то новая работа, которая всколыхнет, освежит.

Посмотрите на Вашего старшего товарища, на меня. Уж как я треснулся с «Екатериной Ивановной»! А ничего! Довольно бодр. И не потому бодр, что передохнул, – я и в Москве ни на один час не терял бодрости.

А потому, что, во-первых, в самой работе у меня было очень много радостей, во-вторых, театр остался на высоте – и постановкой и испол нением, в-третьих, неуспех не поколебал меня, то есть вот ни чуточки не поколебал: так же считаю пьесу талантливой, так же считаю себя понимающим. А ведь неуспех «Екатерины Ивановны» гораздо крупнее, чем отмены из-за Гзовской и прочие частности. Да посмотрите и на Конст. Сергеича: у него и с «Гамлетом» и с Тургеневым дело обстояло не лучше, а разве он приуныл? Вы чересчур добросовестно, чересчур принимаете близко к сердцу частности текущих дел. Это хорошо, так и надо. Но в минуты уныния надо вдруг вспомнить, что это только част ности, – и как рукой снимет. Энергия и добросовестность останутся, а меланхолия улетучится. Вы проходите весь путь, пройденный мною. И потому, что за мной – опыт, Вы должны мне поверить.

Для того чтобы сохранять известную долю оптимизма, нельзя пола гаться только на ту жизнерадостность, которую нам дала природа, – надо еще самим освежать ее, эту жизнерадостность, – выветриванием, выкуриванием мошек, комаров и других насекомых, беспокойных, но не злых и не крупных.

Когда-нибудь Вы повторите мне все это: я впаду в уныние, а Вы мне будете говорить то же самое, да еще напевая из разных опер.

Так и будем друг друга поддерживать.

Теперь о делах.

Разумеется, роль в «Где тонко» теперь уже окончательно надо передать.

И, по-моему, – только Барановской. Во-первых, она скорее приготовит, чем Коренева, никого не измучит, а во-вторых, я с Барановской лучше умею заняться и приготовлю ее в три дня. Пусть она только выучит слова за праздники. (По моей системе можно выучить слова отдельно от переживаний), и платье ей пусть сошьют.

Словом, скажите Константину Сергеевичу, что я берусь и отвечаю за исполнение больше чем приличное.

Без Тургеневского спектакля нам нет возможности вести репертуар.

Я не передавал роли до самых крайних пределов, хотя уже получал «запрос» от пайщиков, – почему я этого не делаю? Гзовская не может быть на меня в претензии...

В конце концов чего бояться? Барановская актриса крепкая, и «Где тонко» имеет очень много достоинств вне исполнения роли Веры, – тут и обстановка, и ансамбль, и Качалов.

Ничего не имею против того, чтобы роль была передана Кореневой, но при условии, чтобы кто-нибудь ответил за то, что это дело не затянется:

либо К.С., либо Москвин. Но ведь К.С. уйдет в Мольера, а Москвин в «Царя Федора». Вы – в Оргона2. А Тургенева надо прямо ставить на афишу на неделе между 7 и 13 января, в четверг, пятницу или субботу.

Ну, хоть в пятницу3.

Хотите – об этом прочтите мое письмо Константину Сергеевичу.

Я, разумеется, целые дни думаю о репертуаре. Приготовил список обсуждаемых пьес, чтоб выслать его в Москву, и, вероятно, завтра-по слезавтра вышлю. Но вперед вижу, как, обсуждая этот список, никто ни на одной пьесе не остановится...

Обнимаю Вас.

Привет от меня и Ек. Ник. – Перетте Александровне.

Ваш В.Немирович-Данченко [1913] 766. В.В.Лужскому [Между 29 декабря и 3 января 1913 г. Берлин] Дорогой Василий Васильевич!

Спасибо за подробное письмо о делах, за то, что держите меня в курсе и избавляете от неожиданностей... Я буду в Москве, вероятно, 7-го.

Лилина – Вера в «Где тонко»? Ну, что ж! Она настолько опытная актри са, что сама может отвечать за роль. А тем более при Конст. Сергеиче.

Что и К.С. и Москвин «слышать не хотят» о Барановской, – нахожу неосновательным во всех отношениях, но – разумеется – не отстаиваю практически.

Преимущество за Барановской было на стороне скорости, а также облегчения Качалова для «Тартюфа». Мар. Петр. отнимет время, втрое большее...1.

Она же за Гзовскую? – скажу слово в слово то же, что и по поводу «Где тонко». Вероятно, будет хорошо. Да ведь и некому больше!

Интересно, кто Белина2.

О «Царе Федоре». Я забыл про Клешнина. Но это не может быть препятствием. (Массалитинов?) Да ведь и ничего нет, кроме «Царя Федора»! Нечего особенно и задумываться. Надо! Что же мне делать с Леонидовым?

Попробую написать ему лично. А если ничего не выйдет, – спрошу у тех, кто обвиняет меня в падении дисциплины... Я не совсем понял в Вашем письме об упреках по моему адресу4.

Что это значит: «Если у Вас настроение после Берлина будет, как осенью, т.е. чем хуже, тем лучше, то почва хорошая»? Не понимаю.

Осенью у меня совсем не было такого настроения. Кто мне его навязал?

Наоборот, я хотел, чтобы все было как можно лучше. Не совсем пони маю и о каких моих «несчастьях» Вы пишете. Очевидно, то же, кто-то проливает обо мне напрасные слезы.

Если это о моих материальных невзгодах, то ведь они не прекращались с тех пор, как начался Художественный театр (до тех пор я материально всегда был в хорошем положении). Цифра долгов моих была недавно и больше, чем теперь.

Если я сдался на уговоры Конст. Серг. поручить ему мои дела, – за что очень благодарен ему, – то прежде всего потому, что он меня убеждал, что этот шаг будет приветствоваться «нашими». Разве он ошибся?

Или нашлись малодушные? Потому что, конечно, малодушие сомне ваться, что вся моя задолженность театру к концу товарищеского дого вора покроется. Правда, я останусь без пая, – так об этом сокрушаться нечего. А может быть, мне и не нужен будет пай? А может быть, я предложу выделить меня из дела или ликвидировать его?

Или боятся, что ни этот год, ни следующий не дадут дивиденда? Опять малодушие. Почему же прошлый при 537 тысячах бюджета дал диви денд, а нынешний не даст? Помню, в год «Карамазовых» в эту пору Вишневский с Румянцевым не ждали никакого дивиденда, только бы уйти от убытка...

Или театр боится забот о дивиденде вообще. Да разве он существует для одного меня?

Разумеется, ни на какой экстраординарный шаг, вроде какого-то юбилейного торжества в мою пользу – я не соглашусь. По множеству причин.

Другое несчастье – «Екатерина Ивановна», что ли?

Так ведь это в порядке вещей: раз театр в успехе – ура мне! А в неу спехе – в помойку меня! «Анатэму» я тоже принял единоличной волей, – было ура! Я ведь могу повторить все, что говорил на четырех ночных собраниях пайщиков в марте месяце. Я настаивал на Совете, чтобы меня не обвиняли во всяком неуспехе. Разве я просил доверить дело мне единолично? И вот, подите же, – если бы и был Совет, – я настаивал бы на «Екатерине Ивановне». И Совет не отверг бы, как не отвергли ее Вы, Москвин и Стахович 18 августа сего года, когда я сказал, что еще есть возврат назад, после того, как пьеса была прочитана. И как не отверг Конст. Серг., после генеральной.

Все могут ошибаться в успехе или неуспехе, но – повторяю – у нас в театре в порядке вещей обвинять прежде всего меня. А еще скажу Вам на ухо: странное дело, я совсем-совсем не чувствую угнетения от этой неудачи. Вот прошел чуть не месяц, а я ни на четверть часика не падал духом. Почему? Да потому, что театр в этой постановке был на высоте. А что касается неуспеха литературного, то почему же неуспех постановочной формы («Драма жизни») не учитывается, а неуспех литературной формы может меня убить? Я «опустил» театр? Когда?

Только в этом году, при единоличном управлении? А до этого года, все последние года, он торжествовал и процветал? И прошлый год, когда был только Совет? И запрошлые года, когда во всех заседаниях при сутствовали и Станиславский и Стахович? Тогда он был в расцвете?..

Упадок – с этого года?

Право, подобные легкомысленные упреки так легко повалить, что даже не хочется делать это.

Дело ослабело? Конечно. Но давно.

При чем, никакой радикальный новый план (какого, очевидно, ждут от меня) не пройдет. Всякий новый план, как палка о двух концах. Одним концом она непременно кого-нибудь прибьет или что-нибудь уложит насмерть. Есть явления в театре, убить которые ни у кого не подни мется рука. И есть такие, убить которые не хватит мужества. А важнее рассмотреть внимательно причины ослабления дела, настоящие причи ны, – потом уже критиковать то меня, то Станиславского, то Совет. Вот хоть бы причины точно установить – и то уже было бы хорошо. Я их выпишу и предложу на обсуждение. И мы увидим, что попали на обыч ный путь, когда люди жаждут чуда, но ожидают его извне, а обновление в нас самих, а не вне нас. До свидания!

Ваш В.Немирович-Данченко 767. В.В.Лужскому 3 января [3 января 1913 г. Берлин] Дорогой Василий Васильевич!

Надеюсь, что при распределении работ на неделю Вы не забыли повто рения «Екатерины Ивановны». Может быть, будут упираться, но это необходимо. Кое-что, наверное, подзабыто, а кое в чем отъедут в сторо ну: там паузочку долой, другую – глядишь, и разъехалось. А абоненты придут хмурые-расхмурые!

Читал я, должно быть, почти все, что писали об «Екат. Ив.»1. Боже мой, Боже мой! До чего гг. критики в хвосте у толпы. Даже защитники и те все-таки не находят смелости прямо защищать, а отыскивают причины провала только на сцене, когда надо искать и в зале. Конечно, Эфрос двумя головами выше всех. Но и он скорее поймет, что что-то не так сыграно, чем не понято им или публикой.

Странное явление в моей практике. Прошел месяц, а я все в той же ста дии отношения к пьесе и к постановке и исполнению, как был и раньше.

Ничто не разубедило меня! Ничто не сдвинуло с места. И если бы Андреев не давал сам в пьесе так много поводов к тому, чтобы не симпатизировать ему, если бы не было столько скользких и спорных мест, – я мог бы выступить с интереснейшими театральными темами по поводу этой нашей постановки.

Кстати, мне кажется, что я Вас мало благодарил за то, с какой про стотой, ловкостью и вкусом Вы наладили обстановку. Поверьте, что я очень оценил. От этой обстановки у меня в душе воспоминание, как о чем-то очень теплом и сердечном. И исполнители мне вспоминаются все какими-то близкими моей душе. Словно я где-то далеко путеше ствовал, «и падал много раз»2, но был не один, а в славной компании таких же путешественников – и где-то мы недосыпали, где-то нас руга ли, но где-то с удовольствием ели плохую колбасу.

Проработать бы так над какой-нибудь «бесспорной» пьесой!..

Ваш В.Немирович-Данченко 768. Н.Е.Эфросу [19 января 1913 г. Москва] Дорогой Николай Ефимович!

Сегодня я прочел объявление о выходе этой книжки «Рампы и жизнь», где, очевидно, помещена Ваша статья обо мне1.

Теперь я могу сказать, ответить на Ваш вопрос, как я нашел эту статью, или, по крайней мере, выдержку, бывшую в «Рампе и жизни» (оче видно, наиболее «комплиментарную»). У меня осталось впечатление, – правда, неглубокое, – и поверьте, что неглубокое, – какой-то нелов кости. Сквозь все строки видно мучение, какого стоило Вам сказать эти туманные комплименты. Трудно написать что-нибудь более натянутое.

Не говорю уж о том, что самый прием, с каким надо было подойти к оценке меня (пришлось от меня самого доискиваться, в чем мой талант!), имеет в себе что-то неловкое. Но даже в моей искренности Вы словно не позаботились разглядеть ни того, что идет за счет скромно сти, ни того, более глубокого, что я вскрывал в себе. Но не в том дело.

Я не для того начал Вам писать. Я о Вас самом.

Вот уже второй год я вижу, что Вы куда-то ушли. Не от меня, не в том дело. А от чего-то настоящего, от какой-то лучшей правды, от той прав ды, которую мы так хорошо, интуитивно чувствовали. Куда? – к чему то внешнему, к ярко-красиво-наружному. Вы точно не то что перестали чувствовать правду и душу, но точно надоели они Вам, и Вы пошли... за толпой! Там веселей, легче и радостней? За красиво сказанным словом Вы уже словно не ищете красивой сущности, формальную этику прини маете за настоящую, суррогату глубокого поете хвалы как настоящему глубокому. Что случилось, – я не знаю и не могу разгадать. Не могу поверить, чтоб Вы потеряли нюх и не видите разницы между истинным, подлинным и суррогатом. Но Вы точно сказали себе где-то, когда-то: э, да не все ли равно! Я не о том, что Вы думаете, а о том, что Вы пишете.

Что случилось? Я говорю это не под влиянием минутных впечатлений, а давно во мне это зреет. И чем дальше я сам ухожу в глубь настоящего, тем дальше чувствую от себя Вас. Я перебирал все Ваши возражения мысленно, самые серьезные, основанные на лучших пониманиях искус ства и его содержания, думаю, что Вы не можете сказать ничего такого, о чем бы я сам уже не думал много-много, – и не оправдывал Вас.

Чем-то ложным заразились Вы, как микробом, и чем-то отравились.

И в той маленькой, крохотной кучке людей, которые около меня, и которые глубоко-глубоко понимают мои истинные стремления, и для которых ясен Божеский путь, и которые скромно, но с огромной верой идут по нему, и число которых растет очень медленно, – в этой кучке Вас совсем нет. И даже когда Вы чувствуете истинную силу нашей правды, – Вам и в голову не приходит, что она исходит от этой кучки, Вы доверчиво считаете ее исходящею оттуда, где фабрикуется «нечто правдивое». Я Вам давно хотел это сказать.

Вот что характерно для людей.

Когда они встречают хорошего человека, они говорят только – «какой это хороший человек». Но когда они видят хорошее платье, они не только говорят – «какое прекрасное платье», но интересуются и про славляют портного.

Не сердитесь на меня. А если найдете, что у меня развилась мания величия, что я сравниваю себя с Создателем, – ну, что ж, думайте так.

Все равно уж! Ваш В.Немирович-Данченко 769. Л.Н.Андрееву [31 января 1913 г. Москва] Ждал я Вашего письма, дорогой Леонид Николаевич, с нетерпе нием. Получил и сижу, как в воду опущенный... Но сначала отвечу на Ваши вопросы1.

Как сейчас идет «Ек. Ив.», я сам не видал давно. По возвращении из-за границы захворал и две недели просидел дома. И боюсь сидеть в театре во время спектакля, – еще простужен.

Знаю, стало быть, по отзывам. То сами актеры что-нибудь скажут, то придут знакомые. А больше всех жена моя, которая влюблена в этот спектакль и смотрела «Ек. Ив.» уже 5 раз. Она посвящена во все под робности замыслов и споров. – каждым разом, говорит она, исполнение не перестает расти и становится замечательным.

Много нашлось и в публике горячих поклонниц пьесы. Много льют слез.

Письма с резкими протестами и угрозами я перестал получать. И пись ма эти были от дам, и слезы льют и восхищаются тоже дамы.

Ставил я пьесу не слишком часто. Мне не хотелось, чтобы сборы ослаб ли и дали новый повод злоязычничать. Пока она прошла 15 раз (на праздниках не играли ведь пьесу). До сих пор все спектакли с аншлага ми полного сбора. Это очень многим зажимает рты.

Лично на меня в театре после неуспеха первых двух представлений, как только я уехал, начали готовить горы, которые и должны были быть на меня обрушены. Из этого ничего не вышло. Я так спокойно непоколе бим, что кроме нескольких часов бессонницы ничем не поплатился. И это еще не кончилось. Хотя меня в театре и считают «побежденным», но «горя» я не принял и не лежу во прахе. Победители не топчут ногами – одни по равнодушию, другие якобы из деликатности, а третьи – а тре тьи, самые интересные, колеблющиеся. Пройдет еще немного времени, и я опять начну «говорить»... А пьеса пока идет, и я стою на страже ее.

Пока что пьеса слушается постоянно с напряженным вниманием.

Иногда даже по окончании вызывает хорошие аплодисменты.

Мое самочувствие отравляется не теми, кто нападает на пьесу, даже не теми, кто у нас в театре – любезно прощает мою грубую ошибку, на что я только улыбаюсь. Мое самочувствие отравляете Вы, дорогой Леонид Николаевич. Вы не вняли моему воплю относительно 4-го действия! И воплю М.Н.Германовой, которая отдала пьесе всю свою душу.

И, судя по Вашему последнему письму, и не хотите внимать.



Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.