авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 28 ] --

Или я недостаточно убедительно написал Вам из Берлина?

Отчего же Вы не заставите себя войти в положение актера?

Поймите, что тут нет ни на йоту малодушия. Все царапины, какие могли быть от гневных выкриков публики, зажили быстро. В испол нении Вы не встретите и тени того, что могли бы встретить в другом театре и что Вы подозревали, т.е. что актеры будут играть с проклятием в душе. Нимало! Иногда они больше увлекаются, иногда меньше, но бережно живут всем тем, что дает автор, всегда, в каждом представле нии. Несут от души и искренно то, чего может ждать автор от актера.

Но вот встречаются пятна, которые нельзя переживать искреннему и добросовестному актеру. Он просит автора помочь ему. А автор отка зывает. И не потому отказывает, что он убежден в правоте своих слов, а потому, что если он сделает поправки, то кто-то где-то что-то скажет!

Да черт с ними! Пусть говорят и пишут, что хотят. Актер этого не боит ся. Ведь никто же из актеров не просит, занятые в 3-м действии. А если бы кто и бранил это действие, актер не уступит из него ни словечка. В четвертом же есть мучительные места, потому что жить нечем и при ходится «мошенничать», маскировать пустоту переживаний несоответ ственными слезами или пафосом. И ведь все дело сводится, вероятно, к десятку-другому фраз, к какому-то моменту.

Стоило бы Вам только посмотреть и потом поговорить.

Жаль, что я не могу приехать, А то бы я Вам это представил так ясно, что Вы сразу согласились бы со мной.

Вот почему Ваше письмо меня убило. Я прочел и подумал: «Даже и не собирается проникнуть в нашу муку!»

Для того, чтобы мы были еще убежденнее! В Петербурге начнется все снова-сначала. Я даже делаю особенный tour de force1. Я не даю пре мьеры первому абонементу. А может быть, два спектакля пущу просто в публику. Все Ваши друзья и поклонники будут удовлетворены в первую голову. Я хочу, чтобы зала состояла не из тех, которые ничего не поймут, кроме операции2, а из тех, кто чутки к Вашему таланту.

И устрою это. И вот актеры пойдут смело и уверенно играть 1, 2 и действие, а перед выходом в 4-м действии они расстанутся со своей убежденностью и пойдут, как на повинность.

Как же Вы можете не постараться помочь им?!.. Не понимаю Вас. И объясняю это только тем, что Вы – далеко и не представляете себе настоящей душевной картины всего того, что у нас происходит.

Вероятно, даже мало верите, думаете, что тут спектакли идут так себе, 1 Проявление большой силы для достижения чего-либо (франц.).

по театральному шаблону. На будущий год репертуар до сих пор никак не складывается. Еще не остановились ни на одной пьесе...

Недавно был «Суд над Ек. Ив.». Вышло и остроумно, и умно, и шуточ но, и серьезно. Мне понравилось. Начали в 12 ч. ночи, окончили в четы ре. Я был «экспертом» и говорил с час. Хорошо говорили Голоушев и Яблоновский.

Конечно, ее оправдали3.

Как телеграмма попала в печать? Я не давал, разумеется. Вероятно, так. В телеграмме было обращение к актерам. Поэтому, вероятно, я дал вывесить ее на доске в уборных, как все, что обращается к актерам. Ну, а там кто-нибудь из тайно пишущих списал и пустил в газеты...

Признаться, я мало обратил внимания на это обстоятельство.

Право, как же с поправками в 4-м действии?

Ваш В.Немирович-Данченко.

Привет А.И.

Между прочим, приезжал английский антрепренер и актер Бирбом Три, смотрел Худ. т. и приглашал его в Лондон. И, просмотрев ряд спектаклей, самое сильное впечатление вынес от «Екатерины Ив.», о чем и сказал двум интервьюерам4.

770. В Совет МХТ 26 февр. [26 февраля 1913 г. Москва] Заявление директора-распорядителя Театральная практика множество раз обнаруживала, что при несомнен ных и крупных достоинствах коллегиального управления театром есть вопросы, решению которых такое управление вредит.

Одним из таких вопросов – если управление находится в руках самих артистов – является распределение ролей.

Нет возможности ожидать от актера такой, почти противоестественной, объективности к самому себе, чтобы при распределении ролей быть совершенно свободным. Желание или нежелание играть ту или другую роль должно связывать решение актера, а может быть, и иметь влияние даже на решение при выборе пьесы. И если нужно исключительное мужество, чтобы отрешиться от личных чувств, то не проще ли Совету отклонить от себя эту часть управления театром? Но для того чтобы избегнуть ошибок, возможных при единоличном праве на распределе ние ролей директора-распорядителя, я предлагаю, в виде инструкции, чтоб этот вопрос решался тремя лицами: директором-распорядителем, главным режиссером и председателем Совета. А в острых случаях он может передаваться решению Совета.

Конечно, Совет не может отказаться от предположительного распре деления, которое производится невольно при обсуждении пьесы. Это даже необходимо. Иногда вопрос о том, кому следует играть ту или другую роль, может быть даже условием выбора самой пьесы. Это все остается правом Совета. Но решение должно быть предоставлено лицам менее заинтересованным. Тем более что распределение ролей в сильной степени зависит от режиссерского замысла.

Вл.Немирович-Данченко 771. Л.Н.Андрееву [Между 19 и 27 марта 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Получил Ваше письмо с упреками1. В некоторых из них Вы правы, я виноват. В большинстве Вы совсем не правы. По-моему, так.

Сколько я ни изучаю Вас, всегда прихожу к выводу, что Вы переливае тесь в два основных цвета. В одном Вы очаровательный из очарователь ных, в другом заносчивый и ни с чем не считающийся. Таковы, вероят но, все большущие таланты. Я виноват, что до сих пор не ответил Вам по поводу новой редакции 4-го действия2. Очень виноват. Оправдаться могу только объяснением причин: 1) погрузился во множество забот и хлопот – Мольер, Петербург, Одесса, будущий сезон, его репертуар, состав служащих и т.п. без конца. 2) Три раза в разное время читал новую редакцию и не составил еще ясного заключения, – поскольку можно воспользоваться ею и собрать исполнителей смогу, только сдав ши Мольера.

Все же признаю себя виноватым, что должен был черкнуть хоть несколько слов. Вдумываясь в эту свою вину, я объясняю скорее тем, что считаю Вас «своим» в театре, перед которым простительней иногда понебрежничать, чем [перед] чужим, с которым еще необходимо быть на высоте корректности.

Пробегаю дальше Ваше письмо, и нахожу уже, что Вы не правы.

Относительно принципиального вопроса о переделке 4-го акта я уже писал Вам и остаюсь при убеждении, что товарищи, советовавшие Вам оставить нашу просьбу без внимания, мыслят (или чувствуют) мелко и узко. «Требования» мы не предъявляли, а просили. И с такой просьбой я был бы вправе обратиться хоть к Льву Толстому. С другой стороны, требуя, чтобы я выступил в печати с возражениями или объяснениями, Вы не считаетесь с тем, что у меня и у театра есть свои правила и при емы. Я уже писал Вам, что никогда, ни по какому поводу не возражал.

И случай с Вами не считаю более острым, чем много других случаев, касавшихся даже непосредственно и всецело театра. И Вы и Худ. т. – явления настолько крупные, что около них всегда круговорот. И репор терчики рады попользоваться. На всякий роток не накинешь платок. Я могу только удивляться, что Вы все еще так чувствительны на газетные заметки. Вы слишком выше их.

Если бы Вы подозревали, что я «стыжусь» говорить громко об «Е.И.»...

(Кстати: Екатерина Ивановна или Катерина Ивановна?) Но это неверно.

Я с удовольствием принял участие в довольно большом собрании «Суд.

над Екат. Иван.». И если бы Вы меня слышали, Вы были бы довольны.

Наконец, о билетах на премьеру... Не сердитесь ни на меня, ни на театр!

Ваш В.Немирович-Данченко.

А вот похвастаюсь. Где в провинции пьеса имела большой успех? У Синельникова и у Михайловского. А почему? Потому что они смотре ли предварительно у нас и не исказили постановкой. Разумеется, я им предоставил полную возможность.

772. А.И.Сумбатову (Южину) [Весна 1913 г. Москва] Волькенштейн, говоря тебе о своей пьесе, должен был сослаться на то, что мы на будущий год, а может, и на будущие несколько лет отказываемся от «постановочных» пьес.

Это так1. Но результатом этого явится огромное сокращение персонала.

И, конечно, многие двинутся к тебе. Теперь условимся.

Хотя я и предупреждаю в подобных случаях, что буду писать только правду, но бывают случаи, когда в рекомендательном письме скажешь все-таки лучше, чем сказал бы на словах. Поэтому – письмо письмом, а, кроме того, отдельная записка от меня без посредства рекомендуемого или два слова по телефону.

Первая придет к тебе г-жа Бромлей. Прими. Хоть бы для того, чтобы посмотреть на довольно красивую женщину.

Она окончила Филармонию и пробыла у нас уже 4 года, играла доволь но много (даже ролей). Я ее выгоняю уже два года, говоря, что она может стать отличной актрисой, но она по каким-то домашним сооб ражениям не может расстаться с Москвой и готова быть в Москве на выходах, чем на первых ролях в провинции. По-моему, глупо. У нее отличный голос, она литературно образована, к сцене привыкла. И если бы мы ставили 8 пьес, давно бы выдвинулась. Получала она 600 р., числилась кандидаткой в труппу (а не сотрудницей)2.

Твой В.Нем.-Дан.

773. А.И.Сумбатову (Южину) [Весна 1913 г.] Милый Саша! К тебе придет просить дебюта Е.В.Филиппова. Не останавливаю ее от этой просьбы, потому что не знаю, нужна ли тебе она. Ее формуляр таков:

1) Наша школа. Была принята сразу в школу, не через кадр сотрудни ков. Пробыла 3 года.

2) Театр Комиссаржевской, где играла, между прочим, и главную роль в пьесе Пшибышевского.

3) Театр Незлобина, где, кажется, ничего не играла.

4) Три зимы тихой любви без сцены.

Если не ошибаюсь, между театром Комиссаржевской и Незлобиным год была в провинции.

5) Прекрасный голос и чудесная душа.

Пункты 4–5 для твоих острот за обедом. Но над ней самой не смейся.

Это человек необыкновенной душевной чуткости, одно из тех прекрас ных созданий, при взгляде на которых думаешь, как мир мог бы быть прекрасен, если бы люди умели ценить вот такие души, как эта1.

Такой характеристики совершенно достаточно, чтобы Станиславский невзлюбил ее.

Твой В.Немирович-Данченко 774. Л.Н.Андрееву 2 апреля [2 апреля 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Вчерашнее, последнее в этом сезоне представление «Ек. Ив.» было как бы генеральной для Петербурга. Я давно не видел – и должен признать ся – смотрел с приятным художественным волнением.

Вчера днем собрал актеров для 4-го действия. Несколько новых кусоч ков произвели на них очень хорошее впечатление, и мы их внесли.

Правда, это несколько ослабило вчерашнее представление 4-го д.

Актеры были осторожны, боясь перепутать, и не отдавались ролям.

Но все-таки ясно было, что они сжились с последним актом, который и введен в гармонию с первыми тремя. Не всеми Вашими поправками воспользовались. Некоторые сделанные Вами купюры были сделаны нами раньше. Некоторые неудобно производить, потому что актеры уже сжились с ними и восстановление их привело бы к сложной пере мене мизансцены. Из новых кусочков все, касающиеся самой Е. Ив., М.Н.Германова приняла с любовью, кроме некоторых фраз в сцене с Алексеем. Важнейшее у Качалова – он хорошо понял и принял, но решительно отказался теперь приводить в исполнение, т.к. для этого требуется большое и совсем новое переживание, – для которого у него нет сейчас ни времени, ни сил. Что касается новых реплик Алеши, то в них не оказалось нужды, т.к. его отношение ко всему окружающему совершенно ясно и сейчас и достаточно рельефно. Я проверял впечат ление на трех известных мне новых лицах: Григории Петрове, Санине и Кугеле.

Первые двое не видали и не читали пьесы. Петров не скрывал удив ления. Кажется, был очень захвачен и хотел Вам писать. Все замыслы дошли до него вплотную. То же и Санин. Он как бы был менее располо жен отдаться спектаклю, но тоже подпал под впечатление развертывав шейся перед ним драмы. И в последнем действии правильно откликался на все подробности.

Кугель в антрактах произносил самые непристойные замечания. И я вспомнил о Ваших возмущениях против критиков.

Непозволительно по упрямому недомыслию. Я глаза таращил от изум ления перед таким диким торжеством каких-то, недоступных моему пониманию, личных чувств над очевидностью, над логикой, над прав дой.

Везу пьесу в Петербург спокойно.

Хочется, давно мне хочется сделать еще две-три купюры. – Вашего позволения решусь!

Между прочим, самый финал – Ментикова с папироской. Это хорошо, но перенося внимание от ухода Екат. Ив. в пространство, в новую жизнь страстотерпки-проститутки – на то, как Ментиков с Георг. Дм.

курят, – не усиливает впечатление ухода, а ослабляет. Я это чувствовал всегда, а вчера особенно. Ироническая или даже скорбная улыбка над остающимися по чувству ниже печальных глаз провожающих Екат.

Ивановну.

Теперь единственное опасение, – что в акустике Михайловского театра многое исчезнет!.. У нас пьеса прошла всего 24 раза. Я берег ее, и она не только не размоталась, как бывает с пьесами, когда они «забалтыва ются», а напротив – окрепла.

Почти все 24 спектакля прошли с аншлагами (кроме двух случайных).

Это мне дает право перенести ее на следующий сезон.

Слушает публика с жадной настороженностью. До свидания Ваш Немирович-Данченко 775. Л.Н.Андрееву [Апрель до 7-го, 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Ваше письмо тронуло меня. Как-то с новой стороны. У меня поднима ются угрызения совести, что я Вам написал о «заносчивости»1. Может быть, это и есть, но я не должен был говорить. Должен был понять. Я понимаю многое в Вашем положении, может быть, даже лучше Вас.

Понимаю причины этого двойственного к Вам отношения, причины, лежащие, должно быть, не только в «дурости» нашей общественной критики, но и в самом Вашем таланте. Понимаю тем более, что Худ.

театр, в несколько меньшей степени, находится в таком же положении.

То, что Вы пишете в виде предположения – «Вообразите, что завтра газеты заговорят об упадке Худ. т.» и т.д., – это так и есть уже много лет.

Интересно было бы в какой-то дружеской интимной беседе сравнить, как отношусь к этому я (от лица Х.т.) и как относитесь Вы... Но я и то боюсь, что слишком забираюсь в Вашу личную духовную жизнь.

Вы так искренни, – я боюсь злоупотреблять этим. И если уже злоупо треблял, то Вы поймете почему, потому что меня самого тянет быть с Вами искренним. До свиданья. Я буду в Петербурге с воскресенья 7-го.

(Адрес тот же, как всегда2.) Ваш Немирович-Данченко 776. И.М.Москвину [Между 7 и 16 апреля 1913 г. Петербург] Милый Иван Михайлович!

Ночью в вагоне, по пути в Пбург, я перебирал подробности наших спектаклей и вдруг ясно понял, что именно «лишнего» в твоем Коромыслове. Попробую написать это. На всякий случай. Может быть, ты подумаешь.

Твой Коромыслов недостаточно эгоистичен. Он у тебя готов любить других – и Георгия, и Катерину Ивановну, и Алексея. Он слишком вни мателен к ним. Он входит в их судьбы почти с настоящей теплотой. И с большой, видимой для всех, серьезностью. А по-моему, он равнодуш нее. Больше живет какими-то своими, внутренними утехами (образами искусства). А ко всем относится легко. Умрут, будут стреляться или убивать, – подумает об этом как художник, но ни слезинки не прольет.

И плачущих будет только наблюдать. Наблюдать вскользь, быстро схватывая и понимая все.

Да, к Георгию он относится получше, чем к другим, но и то – отлично видит, что ничего путного в его отношениях с женой нету.

Ничего важного в людях для Коромыслова не существует!

Вот Алеша вызвал его по телефону. Отчего ж и не поехать! Он любит полунощничать. Но едучи он и с извозчиком поговорил, как будто едет в ресторан «Вену».

Вот он вошел в дом, быстро понял, что убийства не произошло, понял, в каком состоянии должен находиться Георгий. Сразу сообразил, что надо напоить его просто-напросто. Да и веселее. Что тут сидеть! И вошел спокойный, громкий, медлительный. Может быть, мягко, свы сока улыбается. Такой же, как был утром, как был днем, за обедом в ресторане, как будет позже, как будет завтра и всегда.

«Тарелки бьешь?» «А коньяку нет?» – это все одно и то же. Даже что коньяку нет, важнее, чем выстрел в жену и все нравственное состояние Георгия. Если он вообще хохочет, то и тут не постеснится.

Все на свете ерунда, – кроме того, что составляет личную радость.

Природа – это хорошо. Юная девушка – вот это важно. А что люди ссорятся, ревнуют, страдают – всего не переделаешь. И тратить на них душевные силы не стоит. Не умеют найти равновесия, ну и пусть казнятся.

Если бы Георгий на его глазах бесновался, кидался из угла в угол, – Коромыслов сел бы поудобнее на диван и курил бы сигару. И смотрел бы, как стулья летят. И находил бы, что это и некрасиво и глупо. Но не все ли ему равно, тут сидеть или в ресторане.

Вот его просят поехать к Катерине Ивановне в деревню. Что ж, отчего не поехать! Разнообразие. Надо уговорить Кат. Ивановну. Можно и уго ворить. Если бы это было беспокойно, ну – отказался бы. А то никакого волнения это не доставит. Он бы давно эту самую Катер. Ивановну сде лал любовницей. Она красивая. Да нет, Бог с ними! Любят друг друга, кажется. Какая охота нарушать их покой.

Вот она сама потянулась к нему. Как-то случилось, что сошелся с нею.

Задумался. Придется, пожалуй, бороться. Объясняться с Георгием.

На день-два тучи набежали на его душевное равновесие. Но пригля девшись, увидел, что она отдалась как-то странно. Начал еще больше приглядываться. Заинтересовался самой страстью ее, и всякие драмы с приятелем улетучились. Потом увидел, что она как в сомнамбулизме развратничает. Стало противно, да ну ее! Надо это бросить. И опять – равнодушно наблюдает. Даже не очень возмущается.

Нет, я к вам не подойду. Очень это стало все гнусно.

Никаких волнений не испытывает. А все что-то свое делает. Краски, кисточки разбирает.

Зачем уехал Алексей?

Лжете, дорогая. И не ходите вы ко мне. Очень это все гнусно. И что с вами делается?

Послушайте. Поговорите со мной. Я не муж, со мной можно откровен но. Неужели вы сами не видите, во что превращаетесь?

Все лжете. Это ужасно! А вот есть в ней что-то, что затягивает. Да нет, противно! Ведь вы труп, вы мертвая. Как вы это не понимаете?...

Нет, не приходите. Меня дома не будет.

Ведь чего доброго бросится в окно!

Ну, будет вам. Ну, перестаньте. Знаете что, – возьмите себя в руки. Ну, что в самом деле! Я просто требую от вас!

Эх, Катерина Ивановна! Ничем вас не прошибешь.

Вот муж пришел. Вина хочешь? Ты что ж это в сюртуке. Послушай, что у вас в доме делается!

Эх, жизнь, жизнь! И ты такой же кисляй. Но ничего – отчего и не поси деть в сумеречках, не пофилософствовать!

Вот Лиза – та его задела! Славная девочка! Тут он бы с наслаждением поволновался. А те все... Бог с ними совсем!..

В.Нем.-Дан.

777. Н.М.Минскому [3 мая 1913 г. Петербург] При постановке «Мнимого больного» Художественный театр не мог воспользоваться Вашим переводом, т.к. роли были уже выучены по другому1. Но когда ставилась интермедия (последняя), то мы, и составляя, и сочиняя отдельные места, во многом пользовались Вашей рукописью, т.к. З.А.Венгерова заявила мне, что Вы ничего против этого не имеете. Я считаю своим долгом принести Вам от театра глубокую благодарность за это разрешение. С искренним уважением Вл. Немирович-Данченко.

778. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Четверг 20 июня [20 июня 1913 г. Львов]... Весь вчерашний день был все-таки очень любопытный1. Четыре дня стекались в маленький городок Тарнополь русские, т.е. элегантные одесситы, киевляне, ростовцы и третьеклассная публика – сплошь евреи и еврейки. Наводнили две гостиницы, вокзал, два кафе и шумно переговаривались, что будет дальше. Как водится, разные слухи рож дались, всех облетали, возбуждали говор, шум, смех и негодование. К счастью еще, не было какого-нибудь завзятого юмориста. Он бы натво рил историй! В конце концов обтерпевшиеся русские и тут оказались скромно выжидающими. Послали телеграмму посланнику в Вене. Но вперед знали, что из этого ничего не выйдет. И действительно, ответ получился образцово бюрократический, буффонадный.

Если бы не было лень, написал бы хорошую корреспонденцию. Научил одного присяжного поверенного написать.

Наконец вчера двинулись на лошадях на ближайший полустанок, отку да должен был пойти поезд.

Картина была любопытная. Лошади, фаэтончики нарасхват. Появились повозки, запряженные «кошки», вместо упряжи – веревочки. Что толь ко могло везти – везло. За эти 8 верст я заплатил 10 рб. И еще спасибо.

Тарнопольцы еще не умеют содрать как следует. Просили бы 25 – дали бы. И двинулась вся эта наша орава, человек 500, с чемоданами, сун дуками, саквояжами... Ехать пришлось треть дороги по воде, так что ноги надо было держать на скамейке, а у кого не было скамейки – на козлах. К счастью еще, прекратился дождь. Все деревни (гмины) по пути высыпали смотреть. Но что делалось на этом полустанке, описы вать трудно. Надо рассказывать. Едут на курорты, хочется быть всем поэлегантнее, а где уж тут! Между дамами в летнем, в белом мелькают жидки и жидовки с узлами. Бедные начальник станции с помощником, носильщики обливаются потом, носятся, отвечают на сотни вопросов и умных и дурацких, успокаивают.

Наконец показался поезд. Его встретили на ура! И пошла свалка – зани мать места. Самые несчастные, конечно, те, у которых на руках были дамы да еще дети. Как начальник ни кричал, что поезд будет стоять часа, – не помогало. А народу все подъезжает. Вылезают, оправляются, тащат вещи... В 6 часов двинулись. Я что-то совсем мало хлопотал.

Обо мне заботились два француза, один феодосиец и один киевлянин.

Набили поезд буквально битком. О местах уж трудно было заботиться, хотя бы было место стоять в коридоре. И еще осталось на станции чело век 10 ожидать другого поезда, обещанного через час. И куда только мы прем, с позволения сказать! На чужие курорты! По пути, только что наскоро, под дожди и ливни, исправленному.

Поезд пополз. Слава Богу, поехали...

779. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье. 23 июня [23 июня 1913 г. Карлсбад]... Знакомые встречаются, но я или делаю вид, что не вижу, или отделываюсь поклоном. Сегодня только прошелся с кн. Аргутинским (художник, приятель Бенуа), и то потому что господин симпатичный.

Необходимо написать письмо Бенуа и Добужинскому, а лень думать, что и как писать. По газетам, везде ливни и ливни. От тебя еще ни сло вечка. Сегодня – неделя, как уехал из Нескучного.

Пойду сегодня в театр. «Der Graf von Luxemburg». Anfang 7 Uhr.1 Иначе буду сидеть за письменным столом, а я этого еще избегаю. Сегодня лягу часов в 91/2, прямо из театра.

Обедал вчера и сегодня в Imperial Hotel, – это что на горе, самый роскошный. Женщины сплошь довольно паршивые, – пусть уж извинят за выражение, – сплошная кокотня! А мужчины все франты моего воз раста. Так что даже и не хочется бывать там. Со стороны и я, вероятно, внушаю такие же чувства, как эти пожилые сановники во мне. Лысые головы, исподтишка рассматривающие кокоток.

Рассматривал туалеты, чтобы тебе рассказать, но трудно уловить, – такие разнообразные.

3-й год тут ездила одна барышня, стройненькая, хорошенькая, с мамашей, еще молодой. Скромно-скромно ходили. Мы называли эту барышню – Станиславского, она ему нравилась. Я говорил: уж так скромны, так скромны, что, очевидно, ловят жениха. В прошлом году за нею ухаживал немолодой богатый господин. Я и Станиславскому писал, что «за Вашей барышней ухаживает богач, дело идет на лад».

В этом году они уже муж и жена. Она осыпана каменьями, самыми 1 “Граф Люксембург”. Начало в 7 часов (нем.).

причудливыми, все время хохочет на всю улицу, меняет по три туалета в день, а он хмурый, сердитый, скучающий. Мамаша, все так же скром ная, с ними....

780. А.Н.Бенуа 7 июля Karlsbad, Rudolfshof [24 июня 1913 г. Карлсбад] Дорогой Александр Николаевич!

Почему я Вам так долго не писал?

Если бы мне тогда, когда я наконец добрался до деревни, т.е. до некоторого покоя, – сказали: сейчас же поезжай за 20 верст, или весь Художественный театр рухнет, – я бы ответил: не поеду, стало быть, такая судьба. А письмо к Вам требует не только простой энергии, но и каких-то энергичных планов. Их у меня все еще нет.

Тут еще произошло обстоятельство. По пути в Карлсбад я застрял в городе Тарнополь. Ручаюсь, что и Вы не знаете о существовании такого города.

Размыло пути, и мы стали. И жил я в этом городке двое суток, а ока завшиеся раньше – и четверо суток. Ни вперед, ни назад. Только что мы проехали, какой-то мост рухнул, а перед нами до самого Львова (Лемберга) размывы в 3-х местах, ни одного автомобиля во всем горо де, да и не проехать бы. И пришлось через два дня ехать на лошадях, больше по воде, чем по суше, потом добираться до Лемберга. Там еще остановка на ночь. И приехал я в Карлсбад с опозданием и снова утом ленный. Только-только отхожу.

Доктор не дает мне урезать курс лечения, уже урезанный на два дня.

Вследствие всего этого приготовленный мною план Штутгартского свидания (не Нюрнбергского, для Вашего удобства) должен рухнуть1.

Остается надеяться, что все наверстаем, когда я буду хорошо отдох нувшим.

Куда писать Добужинскому – не знаю. Жду встречи с ним 11 августа в Москве.

Я опять просидел над этими строками часа два. Опять – потому что передо мною два начатых Вам письма в разное время. Сейчас снова перебирал, не должен ли я все-таки приехать в Штутгарт.

Нет. Очень тяжело мне. Это недалеко, но если бы Вы знали, до чего мне осточертело укладываться, ехать по железной дороге, раскладываться и т.д. Только подумаешь об этом – и становится противно жить. Вам и Добужинскому легче, Вы все-таки около «своих резиденций», а моя в Екатеринославской губернии!

Пишу на всякий случай еще вот что: если бы Мстислав Валерианович нашел для себя удобным приехать ко мне в имение, то это было бы, конечно, очень приятно. И прилагаю маршрут. На всякий случай. Не думаю, что он решится на такое путешествие. Но если бы! Пусть, между прочим, ведает, что он не доставит дому ни малейших стес нений. Ему будут чрезвычайно рады, комнат в доме (для гостей) – 5, дивчат сколько угодно, огороды, коровы и пр. И может жить сколько хочет. Хоть прямо потом со мной в Москву. А захочет так и после моего отъезда... Но знать мне об этом надо все-таки заблаговременно. На тот случай, чтобы я не махнул в Крым с женой, если будут держаться дожди. Скажем так: мне надо это знать до нашего 15 июля (28-го). Он может протелеграфировать, если не успеет написать. Ну а теперь насчет театральных дел и 3-й пьесы. Но я лучше отправлю это письмо, а сяду за другое, деловое.

Крепко жму Вашу руку и шлю сердечный привет Вашей жене и всему дому Вашему. Я здесь недели две.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

Для писем: Екатериносл. губ., почт.-тел. отд. Больше-Янисоль. Усадьба «Нескучное».

Для телеграмм: Russland, Больше-Янисоль, Н.-Д.

Я с Добужинским еще в прошлом году сговаривался насчет декораций 1-го действия для «Дяди Вани»2.

Весной было решено не возобновлять «Дядю Ваню» без новой деко рации.

Как теперь быть, – как Вы думаете?

781. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко [24–25 июня 1913 г. Карлсбад]... Вторник, 25 июня.

Хорошее утро. А теперь, к 11, уже заволокло.

Сейчас встретил Варв. Ив. Икскуль. Живет по соседству. Обрадовалась, по-видимому. Я все читаю телеграммы и статьи о войне на Балканах.

Это меня ужасно волнует. Вчера союзники, братья по крови, и из-за того, что не поделили завоеванных турецких земель, сегодня дерутся.

Каинова война, братоубийственная, дурацкая, подлая1. Я припоминаю, сколько случаев было мне со Станиславским разбиться на два враждеб ных лагеря и драться. Что осталось бы от Худож. театра?

Появился новый писатель (в Америке) Джек Лондон. Слышу о нем всю зиму, а только что начал читать. Очень большого таланта.

Особенно темперамента. Привезу книги, прочтешь2....

782. К.С.Станиславскому [Конец июня 1913 г. Карлсбад] Мне вспомнилась статейка Барова, – помните, был у нас? Он у Синельникова. Я его всегда любил за чуткость и хорошую душевную чистоплотность. Вы уделяли ему мало внимания. При дележе на моих и Ваших он считался бы моим. Однако это не мешало ему питать к Вам самое высокое уважение.

Так вот, когда он был в Москве Постом и заходил к нам в театр, он уловил все ту же, непрерывающуюся, ноту розни между мною и Вами и написал в «Рампе» статейку, изящную и сдержанную, под псевдони мом, в качестве горячего, преданного поклонника театра нашего.

Смысл был такой, что только в глубоком единении моем с Вами непо боримая сила Худож. театра1. И замечательно же, что эта мысль никог да не гаснет в тех, кто наблюдает наш театр со стороны.

Еще замечательнее, что она охватывает и всех наших, от старого до малого, как только наши отношения слишком обостряются. А мы сами, т.е. я и Вы, то и дело притушиваем это чувство единения.

Славяне! Не знаю, кто из нас серб, кто болгарин2.

783. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, [30 июня – 1 июля 1913 г. Карлсбад]... Встретился с Шубиным-Поздеевым, который затащил меня в свой номер. Он там живет. Платит 300 крон в неделю (около 18 рб. в день). Он же повез меня на своем автомобиле на скачки. – ним граф...

(забыл фамилию, молодой конногвардеец, в штатском). Скачки совсем не интересные. Но весь Карлсбад там. Все – и скрытые за обычными пиджаками и канотье принцы, и американские миллиардеры, и кокотки, кокотки. Шубин шепнул мне, что сейчас покажет мне «красавицу». И показал и познакомил. Парижанка, французская актриса, игравшая и в Михайловском театре. Очевидно, довольно бездарная. Но действи тельно красивая. Актриса тут не при чем, – просто демимондэнка1.

Приехала на несколько часов из Мариенбада. Шубин, она и граф...

поехали куда-то чай пить, а я предпочел домой....

Вчера встретился с Варв. Ив. Икскуль.... Разговор шел о том о сем, больше всего почему-то – о Горьком и Андреевой....

1 От demi-monde (франц.) – дама полусвета.

Понедельник.

Еще знакомство1.

Был вечером в театре. «Die Schцne Helena». Я ведь не могу равно душно пройти мимо афиш с «Прекрасной Еленой». У меня кресло № 7. Чуть опоздал. На моем № сидит какая-то несомненная немка. Я сажусь рядом на 6-й. Через несколько минут – вижу – две дамы входят, смотрят на мое место, на свои билеты и, пожав плечами, садятся на оставшиеся в ряду свободные стулья. А капельдинер тоже мне что то укоризненно кивает. Я спрашиваю соседку, какой у нее № билета.

По-немецки, конечно. Она смотрит и говорит – 4-й. А сидит, дуреха, на 7-м. Я ей показываю свой – 7-й С и говорю, что, очевидно, мое место № 6 принадлежит тем дамам. Она мне резко отвечает, что не желает менять место. Я остался. Антракт. Проходя мимо тех дам, я спрашиваю – уже по-французски – т.к. их элегантность ручалась за то, что они по-французски говорят, – какие у них №№. Оказывается, 5-й и 6-й. Тогда я сказал, что извиняюсь за мою соседку, которая решительно отказывается пересаживаться на свое место. И действительно, та в это время посмотрела на нас и еще глубже уперлась в кресло. Тогда одна из этих дам говорит: «Если не ошибаюсь, мы с Вами познакомились у барона Дризена. Я была на двух Ваших рефератах». Я вспомнил. Была там у Дризена такая дама, – очень богатая, говорили. И беседовал я с нею. С А это моя племянница.

Фамилию спросил. Соколовская, кажется. А как потом из разговоров оказалось, племянница – родная сестра Гиршман2. И очень похожа на нее, менее красива, но гораздо приятнее. Барышня, хорошего тона.

Тетя, видимо, рада была перед племянницей пощеголять знакомством со мной и уцепилась. Сидели мы, значит, вместе рядом. Вместе вышли.

Им подали собственный автомобиль. Живут они в «Бристоле» – луч ший отель.

Муж этой дамы, сколько помню, богатый инженер (я вспомнил фразу «В мечтах» – «Папа грабит где-то для того, чтобы мы с мамой транжирили»). Пошли со мной к Weisshaupt, где я заказал себе накану не простоквашу по-русски. Я ел простоквашу, они – форель. Проводили меня на автомобиле до дому и, конечно, просили бывать....

784. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 3 июля [3 июля 1913 г. Карлсбад] Три дня я нахожусь во власти моих новых знакомых. И чувствую к ним большую благодарность. Некогда даже немного посидеть за пись менным столом над разными театральными вопросами.

Эта дама (Соколовская, а не Сокольская) – M-me de Boris Sokolowsky, – как значится в отеле – не разберу скольких лет, думаю 35, под 40, занимает с двумя детьми, племянницей, гувернанткой, горничной – или 6 комнат в «Бристоле», платит 50 рб. в день за помещение, ждет послезавтра своего мужа из Петербурга, где он какая-то очень большая шишка в деловых сферах, живет она полгода в Париже, а другую поло вину в Петербурге, изучила все аллюры тона шикарного, одевается от лучших портных и домов Парижа, говорит, конечно, на всяческих язы ках, – но знакомых здесь не имеет. Этим, конечно, и объясняется, что ей очень приятно гулять или кататься в непрерывной «умной» беседе с известным Влад. Ив. Нем.-Данч. А устраивает это она очень просто и легко. На другой же день после знакомства в театре около 3 часов (после обеда – часы прогулки или катания) по телефону через швейцара предлагает, не хочу ли я поехать с ними в Hans Heiling. Я про это место и красоту его слышал постоянно, но когда же я туда поеду, с кем. Я, конечно, охотно согласился....

Немножко мне кажется ее недостатком – огромная любовь говорить, но она все видела, все слышала, все читала, обо всем думала и потому умеет держать беседу, хотя и с сильным акцентом рисовки, неко торой самовлюбленности и избалованности. Племянница, довольно хорошенькая, стушевывается перед тетей и молчит, но легко смеется, гораздо проще.

Вот характеристика, которую мог бегло сделать. Подробнее сделаю на словах. А приходится подробно, потому что они совсем завладели мной. И муж приедет. Так уж «стол на балу» заказывается на четверых.

– «А кто же у Вас 4-й?» – я спрашиваю. – «А Вы».... А завтра – поездка на курорт, где лечатся радием, с час езды на автомобиле.

Сейчас оттуда.

Езды туда на автомобиле около часа, минут 50 – значит, верст 30.

Интересный курорт и интересные ванны радиоактивные. И оттуда опять пешком – верст 6–7, пока я не устал. И опять по хорошей дороге среди долины. А чай и яичница в каком-то деревенском ресторанчике на воздухе.

Обе дамы страдают манией боязни быть полными и для этого массу ходят.

Вчера вечер был дождь, я уже сидел дома. А то все в ходьбе....

785. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, 5 июля [5 июля 1913 г. Карлсбад]... Мои знакомки считают уже, что я непременно должен с ними либо пить где-нибудь проходной чай, либо обедать (т.е. ужинать).

Но... должен признаться, что «сама» очень не выигрывает при бли жайшем знакомстве. Они так ко мне милы, что не хочется говорить определенно – «очень проигрывает». Самовлюбленность, и все точно представляет и декламирует. Это утомляет. И все говорит, говорит. На все умные и не умные темы. Впрочем, все может понять: и высшую порядочность, и лиризм, и серьезность, а также и всякий вздор. Всех рассмотрит, всех знает, должна знать – кто, с кем и зачем. Au fond довольно заурядна, но строит из себя какую-то m-me de Stеl, точно у нее в каждой столице по политическому или общественному салону.

«Мне делали операцию... Муж плачет... Он меня обожает... Весь Петербург взволновал... Восемь докторов... Бертенсон не находит места, со всеми ссорится... Но трогает мой пульс – нормальнейший, я совершенно спокойна... Но я вижу кругом безумные лица и решаю, что такая атмосфера не должна быть кругом меня... Тут одна моя хорошая знакомая, Вы ее знаете, nomina sunt odiosa2...»

Это клочок из ее рассказа. Но прочти-ка это с аффектацией француз ской актрисы!.. И вот она сыпет, сыпет, все о важных событиях, в цен тре которых она, всеми боготворимая, всеми обожаемая.

При этом внешне не интересная, но сделано все по последним париж ским заботам...

Очень утомительно. Я слушаю, и в душе мне иногда очень весело, как от отличного комического персонажа.

Подробнее я тебе еще нарисую.

Племянница, видимо, съеживается под напором такого непреложного авторитета, и мало ей приходится говорить, но, кажется, тоже готова обожать свою тетю за то, по крайней мере, что она хозяйка всех огром ных трат. Я думаю, что меньше 100 тысяч в год не проживают.

Вот посмотрю, что за персона ее муж, о котором она отзывается как о самом умном человеке и вообще очень замечательном.

Разумеется, при таком тщеславии ей очень приятно, чтоб ее слушал такой господин, как я, писатель, художник.

«Ну, разве мы не милые? Скажите. Мы к вам подошли так просто. Разве это не правда?»

И, конечно, они подошли ко мне очень просто и очень мило. Им от меня решительно ничего не надо, кроме моего общества. Но только из всего этого у нее выходит какое-то франтовство, orn3...

Сегодня чай – в Imperial’е. Вчера они ездили в Мариенбад, но я уклонился, как они ни настаивали....

1 В сущности (франц.).

2 Называть имена не должно (латин.).

3 Украшенность (франц.).

786. А.Н.Бенуа 6/ [6 июля 1913 г. Карлсбад] Дорогой Александр Николаевич!

Ваше письмо очень подбадривает – и за это посылаю Вам спасибо.

Нам это нужно. Чувствую неустойчивость. За самое последнее время получил два известия, осложняющие репертуар. Писать о них пока неудобно.

Впрочем, Вам как члену дирекции должен написать. Но с предупрежде нием, что об этом совсем не надо говорить. Никому. Только мне как заведующему репертуаром надо готовиться к сюрпризам.

Во-первых, Москвин настаивает с нервностью об отпуске на год. И я уже пообещал ему после того, как он сыграет раз 10 Миллера. Надо было бы сделать так, чтобы об этом кроме него и дирекции никто даже в труппе не догадывался. А потом незаметно для репертуара отпустить его, вводя в роль Миллера Массалитинова и заменяя Москвина в неко торых пьесах. А то в публике произойдет какое-то охлаждение к сезону, если она будет знать, что сезон пройдет без Москвина. Но это еще не большая беда. В крайнем случае отпуск Москвина можно и отложить на год, а Миллера и Массалитинов хорошо сыграет.

Другая беда больше. Мне пишет (правда, женщина, – может быть, это еще сплетня), что Германова в интересном положении. Странно, что она сама не извещает меня об этом. Однако она еще, может быть, сде лает это в самом ближайшем времени (может быть, такое письмо ждет меня в деревне).

Это обстоятельство даже сложнее, чем отпуск Москвина. Можно заме нить ее в «На дне» (что, впрочем, без Москвина идти не может), как-ни будь в Мамаевой («Мудрец» не особенно в репертуаре), очень трудно в «Трех сестрах», совсем нельзя в «Карамазовых» и в «Екатерине Ивановне», – но самое главное – леди Мильфорд! Решительно никого не вижу. Думаешь, конечно, прежде всего о Книппер. Но Книппер так «не идет» никакой стиль, никакая эпоха, и вся она и внешне и внутрен не так не подходит ни к тщеславной британке, ни ко всем ее пережи ваниям, что отдавать ей роль – значит заведомо вести на совершенный неуспех. Без всяких колебаний я предпочел бы подождать Германову, т.е. отнести «Коварство и любовь» на третье место сезона. Но что дать на первом?!

Принять во внимание все отягчающие выбор условия. Из старого репертуара наиболее сильным спектаклем будет Мольер. Значит, в пер вом спектакле нельзя занять ни Станиславского, ни Лилиной.

Надо, чтоб эта пьеса была из тех, которые уже давно ворочаются на все лады в наших режиссерских фантазиях.

Надо, чтоб художнику было не трудно, т.е. без сложных замыслов и качественно и количественно. И какому художнику?

Меньше всего меня беспокоит неожиданность и кратковременность постановки. Большею частью это ведет к успеху, потому что призывает к усиленной энергии (как было и с «Карамазовыми»).

Вот я и перебираю.

Между прочим, по поводу Ваших замечаний.

Совершенно с Вами согласен, что «Бешеные деньги» пьеса и слабая и несимпатичная.

Насчет «Леса» не могу согласиться. В этой пьесе на редкость сказы вается обаяние сценического языка Островского. И есть материал для колоритной инсценировки. Но я против этой пьесы, т.к. не вижу даже 4 исполнителей главных ролей.

«Гроза» – чудесное произведение, хотя уже несколько тяжелое. Грузное для современной сцены. И за последние годы невозможно затрепана в московских театрах. У Островского я при всех настоящих условиях принял бы с грехом пополам «Волки и овцы» и «Воспитанницу». В осо бенности последнюю, очень давно не игранную, даже забытую. Хотя, при самом блестящем исполнении, это не боевой спектакль, хороший при 5 постановках в сезоне, а не при 3-х (о «Pot-bouille» в первый раз слышу1. Кому это пришло в голову?).

Дальше, – больше всего думаю о «Бесах». Боюсь еще утверждать, но я вдруг почувствовал в самое недавнее время, выражаясь высоким шти лем, какое-то озарение насчет именно революционной части романа.

Почувствовал, что во мне разодралась какая-то завеса и освободила меня от разных соображений, вследствие чего трагическое в этой части романа получило ту духовную ширь и глубину, при которых нет места специфическим тенденциозным соображениям общественного харак тера. Мне не только стала не страшна «актуальность», как Вы выра жаетесь, этой части романа, а явился непоборимый соблазн осветить с высших точек зрения именно то, что еще кажется свежими ранами. В этом-то как бы и счастье, что я овладел исторической перспективой для событий, не лишенных интереса жгучей современности.

Повторяю, боюсь утверждать. Хотя знаю по опыту, что стоит только немного раздвинуть рамы, как потом все опасения, долго державшие в цепях, быстро начинают отпадать одно за другим. И мне хочет ся по возвращении в деревню скорее приняться за роман, чтобы скомпонировать сцены, в центре которых – Шатов, Кириллов, Петр Верховенский и отчасти Николай Ставрогин. Для светового фокуса – Степан Трофимович. Разумеется, уж и губернатор, с салоном его жены, и фабрика, и Федька.

Все шепчу себе: смелее, смелее!..

Если мне это удастся, я не остановлюсь перед заменой для первой постановки «Коварства и любви» – «Бесами». Но как их инсцениро вать?

Вот вопрос Вам. Не на фоне же, как мы поступили с «Карамазовыми».

Высшей точкой развертывающейся драмы будет сцена убийства Шатова. Тут надо декорацию. А между тем вряд ли устроиться без 12–14 картин.

Это письмо было прервано ванной и проч.

Да. В этой части романа – главным образом в Шатове, его вере в народ-богоносец, его истории с женой и смерти, в Кириллове – вот в них, около них, источник того обаяния, которое так захватывает в «Карамазовых». В «Бесах» это обаяние засорено тоном рассказчика и какими-то сатирическими судорогами, которые вовсе не лучшее у Достоевского. А в Кармазинове это даже просто очень плохо. Вот тут около Шатова (Москвин!) у меня и разодралась завеса. А кроме того, в 54 года, я уже не могу по-настоящему смотреть на всех таких, около которых прошло много моих молодых лет (движение 70-х годов). И уж если наши сердца еще могут биться крепко, не вялым пульсом, и если мы хотим сильных эмоций в театре, то лучшего материала не найти.

Дальше (все на случай незаменимости Германовой в леди Мильфорд) – у нас очень бедный запас.

«Плоды просвещения» (и Станиславский и Лилина). Опять все «на вялом пульсе».

Гоголь. Боюсь, что нет исполнителей. Настоящих.

Вот как позвольте прорезюмировать.

Может быть, беременность Германовой еще дамские россказни.

Поэтому нельзя останавливать работу по «Коварству» ни на один день.

Тем более что если бы даже мы сделали замену, то «Коварство» займет 3-е место сезона. Но чтобы быть готовым, надо придумать, как инсце нировать «Бесов», а я должен «свести» сцены.

Все это я пишу одному Вам. Даже Станиславскому не напишу, потому что от него, т.е. от Марии Петровны, это моментально раз несется по всем курортам и санаториям, где проводят лето наши. Я буду теперь думать о тексте спектакля «Бесов» (не переставая гото виться к «Коварству и любви»), а Вы – об инсценировке (не бросая «Мирандолины»).

Если у меня вырвется мысль совершенно решительная, – я Вам проте леграфирую. До свидания. Крепко жму Вашу руку и целую ручки Анне Карловне.

Вл.Немирович-Данченко 787. Т.В.Красковской 8/21 июля [8 июля 1913 г. Карлсбад] Дорогая Татьяна Васильевна!

Письмо Ваше получил. Карлсбадский курс заканчиваю. Завтра уеду.

Адрес – Екатеринославская губ., почт. ст. Больше-Янисоль.

Ехать буду долго, почти неделю – через Одессу, с задержкой в Севастополе.

Погода здесь была средняя – половина дней хороших, другая плохих;

большая половина – плохих.

Известием о будущих людях Вы меня заставили, действительно, погру зиться в заботы1. Хотя о Марье Николаевне писал уже Стахович...

Трудно будет с репертуаром.

Ну, что ж! Не через такие случаи умели перешагнуть. Авось и теперь сумеем. А М.Н. за 10-тилетний добросовестнейший труд заслужила того, чтоб не угнетать ее нашей досадой. Если это окажется правдой, – я постараюсь быть готовым к репертуарным затруднениям.

Значит, с Вами и Горький? и Леонидов?

Кланяйтесь Леонидову.

Сказал бы, конечно, «от всего сердца – и Горькому». Но воздержива юсь, зная его жесткое отношение ко мне.

Мне Леонид Андреев в одном из последних свиданий говорит:

«Скажите, за что Вас так не любит Горький?» – Спросите его, ответил я: эту нелюбовь я считаю самой большой несправедливостью, послан ной мне Судьбой, потому что моя совесть перед ним чиста. Так и Богу скажу. А как же Марья Федоровна не в Москве? Ведь там начались репетиции2. Я читал, что начало работы было освящено большой тор жественностью, и послал Марджанову телеграмму с пожеланиями.

Думал ли я о Вас, Вы спрашиваете. Я о репертуаре еще почти не думал.

Вот вернусь в деревню, тогда «плант-то раскину»3, буду думать.

Большими письмами перекинулся только с Бенуа. Там я забросил мысль... А Станиславскому написал длинное письмо, но только о (это скажите Николаю Александровичу4, я ему приготовил почву) – о «магазинах» и колоссальном расходе на декорационный материал. Все письмо – только об этом. В Вашем письме есть фраза, мне непонятная.

Спрошу при свидании.

Ну, будьте здоровы. Крепко жму Вашу руку и шлю сердечный привет Ник. Алекс.

Вл.Немирович-Данченко 788. К.С.Станиславскому 25 июля [25 июля 1913 г. Нескучное] Дорогой Константин Сергеевич! Я Ваши оба письма получил1. Не отвечал Вам на первое и потому, что нечего было отвечать, и потому, что вообще избегал заниматься делами, даже письмами.

Позвольте по пунктам. На мастерскую в Студии я перестал рассчиты вать, узнав, что с помещением дело не вышло.

Для спектаклей Студии, я думаю, не трудно будет найти помещение.

До Вашего приезда я направлю кое-куда искать. Мне кажется, что это не трудно.

Шейну напишу. Я его помню и видел. (Опять еврей!) Брат Москвина, сколько я знаю, нечто между Чеховым, Павловым, Сушкевичем, Вороновым... Нужен ли нам такой? Его адреса Вы не пишете. Если узнаю, где он, вызову поговорить. По поводу моего первого письма о чрезмерных расходах на материал, кажется, между нами нет недоразумений. Надо бороться с «Панамой», но и самим надо быть нерасточительными. А относительно Вашего замечания, что надо иметь в портфеле материал задуманных постано вок, я Вам так много раз отвечал, что больше уж и нечего. Что-то тут Вы забываете: или то, что Вы уж это не раз говорили и я не только при нял к сведению, но и не раз проводил это в дело, или забываете мои объ яснения. Во всяком случае, я с Вами на этот счет совершенно согласен.

«Если нет русской пьесы, то не стоит ее выдумывать», – пожалуй, Вы правы3. Плохо только, когда и иностранной нет, такой, которая хорошо расходится. Я не бросил мысль о «Бесах». И давно написал Бенуа, чтоб он придумывал форму постановки многочисленных картин. И чтобы поскорее, потому что необходимость ставить «Бесов» может явиться внезапно, экстренно. Это все-таки вещь, к которой я наиболее подго товлен. А ведь это так важно, чтоб кто-нибудь из нас был готов, либо Вы, либо я.

Сегодня я видел сон. Встречаю Марью Петровну. Она была в сером клетчатом платье, в талию, в шляпе. И говорю ей: «Ну, что Вы скажете о Марье Тимофеевне, о хромоножке?» Она смеется и говорит: «Так и не прочла еще!» «Ну, вот видите, – говорю я, – что же мне с вами делать!

Ведь на днях уже репетиции!..»

Расскажите ей этот сон.

Есть две пьесы из «Бесов».

Первая называется «Николай Ставрогин».

Так и на афише ««Николай Ставрогин». Отрывки из романа Ф.М.Достоевского «Бесы»».

Здесь очень хорошо ладятся 1-е, 2-е и 4-е отделения. Надо толь ко сделать 3-е. И получается пьеса, совершенно законченная, сце ничная. Вся на романической части фабулы. – хорошими ролями Ставрогина (Качалов), Марьи Тимофеевны, Лизы, Лебядкина, Петра Верховенского. И много недурных ролей.

Это самая романическая и, пожалуй, самая сценичная, но не самая глу бокая часть романа.

Другая пьеса:

«Шатов и Кириллов» (отрывки из романа Дост. «Бесы»). Эта глубже, но менее сценична. И очень мрачная. Здесь женских ролей только одна жены Шатова (тоже Марья Петровна). Последние сцены – убийство Шатова и самоубийство Кириллова.


Вторую сладить по тексту труднее, в цензурном отношении она риско ваннее, но постановка ее смелее и интереснее. Однако она неминуемо требует Москвина (Шатов), и в ней Качалов – Кириллов. А т.к. в ней Николай Ставрогин тоже появляется, то и не знаю, кто же может его играть. Наконец, Степан Трофимович в первой части почти отсутству ет, а во второй он – важное лицо (как поборник красоты). В первой части все роли расходятся хорошо, кроме Лизы. Лучше всех – Гзовская.

Но опять драма! Хотя в этих драматических переживаниях я ее очень вижу. Укрепившись в театре, она ее сыграла бы. Барановская может, но здесь требуется прежде всего барышня. И блестящая барышня, красавица.

Одна из этих частей – наша третья постановка. Явится что-нибудь – тем лучше. Про запас же есть. (И даже русская.) Так что перебирая все наши «кандидатуры» на третью постановку, Вы можете еще иметь в виду одну из «Бесов». И Добужинский к ней готов.

О пьесе, о которой Вам говорила Савина, я слышал. Это на моей сове сти. Вероятно, это – Сургучева. Он когда-то был нашим сотрудником.

Потом ушел в литературу и имеет хороший успех. Всегда присылал мне свои книги. Написал и о пьесе. Но случилась такая вещь. Я напи сал ему письмецо «Пришлите пьесу» и оставил на столе и увидел это письмецо через три месяца. Это бы ничего (я тогда очень рассердился на Ликиардопуло), но в Петербурге я хотел все-таки прочесть эту пьесу, да вдруг уехал. Впрочем, мнения о ней очень колеблющиеся. Из этого я заключил, что она одна из тех пьес, которые могут иметь успех на другом театре, а у нас не принимаются4.

Юшкевич (по секрету) дал мне прочесть свою новую пьесу. – большим талантом. Но очень невыдержанная. И бытовая еврейская! Первый акт (я читал дома громко) всех очень захватил. Второй тоже. Потом поехал вниз.

Андреев пишет.

Толстой пишет.

Бунин пишет.

Бенуа очень холоден к «Бешеным деньгам» и в восторге от «Грозы». Я подозреваю, что Островского он до сих пор не знал и не знает, что где и когда игралось. Я буду в Москве 10-го. Репетиции начнем с 16-го. Если Вы приедете к 20-му, то экзамены я оттяну до Вашего приезда.

Крепко жму Вашу руку. Целую ручки Мар. Петр. Привет Вашим.

В.Немирович-Данченко.

Екатер. гб., почт. ст. Больше-Янисоль. Для телеграмм просто:

Больше-Янисоль, Нем.-Дан.

789. А.Н.Бенуа 1 авг.

[1 августа 1913 г. Нескучное] Дорогой Александр Николаевич!

Получил Ваше письмо. Продолжаю держать Вас «в курсе». У Москвина было 4 припадка, и он молит освободить его теперь же от сезона. Вы верно говорите, что у него это обратилось в манию, и основательно сомневаетесь, сумеет ли он воспользоваться отпуском, но что дать его надо.

Словом, я передал роль Миллера Массалитинову, но отпуск Москвину обещаю только в ноябре, а то мне слишком трудно с репертуаром.

Относительно М.Н.Германовой больше пока ничего не слыхал.

Остаюсь при мнении, что если бы она выпала из репертуара, то надо бы «Коварство» отложить. Барановская не леди. Вы, наверное, помните ее голос и нерв и характер темперамента, но забыли, или не знаете, не заметили – ее походку, мелковатую фигуру и вообще мелко-дерганые манеры в порывистых сценах. И мало красива. Но если бы случилась необходимость отложить «Коварство», то не удастся ставить «Шатова и Кириллова», – так у меня называется вторая пьеса из «Бесов», а при дется – «Николая Ставрогина». Причины две: Шатова должен играть Москвин, а его не будет. И цензура. Она может задержать, и мы не поспеем открыть вовремя сезон. К «Николаю Ставрогину» я очень готов и могу заняться им даже с увлечением, предчувствуя художе ственные «возможности».

Посылаю Вам в беглом очерке план этой «пьесы». После того как я Вам его набросал, прошло несколько дней. Я в него вдумывался и прихожу к убеждению, что этот захватывающий всех исполнителей тон я чув ствую. Сумеем ли мы зажечь им и Добужинского с его сотрудниками, не знаю. Он, правда, мягок для Достоевского. Однако у него большой материал, он долго готовился к «Бесам».

Организовать спешную работу я сумею, захватив в нее весь театр. В два месяца были приготовлены два спектакля «Карамазовых».

Словом, к случайностям я готов.

Насчет «Грозы». Вы меня не поняли. Я не боюсь вообще заигранности пьесы. А вот именно в последнее время...

Впрочем, я всегда готов и рад ставить «Грозу». Нужна не столько Катерина – ее Германова еще может сыграть (она ее даже готовит, соби раясь показать). А вот Кабанихи нет у нас. Разве Бутова. (Да, правда. Я забыл о Бутовой, пока она болеет.) И чудесный Тихон! (Москвин). Во всяком случае, «Гроза» – дело будущего. Успеем обговорить.

Когда Вы к нам приедете?

Крепко жму Вашу руку и шлю привет А.К. и всему дому Вашему.

В.Немирович-Данченко.

Я в Москве с 10 августа.

Николай Ставрогин (Отрывки из романа Ф. М. Достоевского «Бесы») Отделение I.

1. На паперти. Народ. Окончание службы в церкви. Приезд расфран ченной Марьи Тимофеевны (хромоножка, жена Ставрогина). Выход Варвары Петровны с лакеем. Марья Тимофеевна на коленях и т.д.

Губернаторша, Лиза. Вся сцена по тексту, без переделок. Финальный эффект – когда Варвара Петровна увидела, что Марья Тимофеевна хромает, и побледнела.

2. Почти без всяких поправок весь акт в гостиной Варвары Петровны, в сценическом отношении блестяще развивающийся у автора. Все сцены хромоножки. Приход Прасковьи Ивановны (мать Лизы) и Маврикия Николаевича (жених Лизы), Даши. Вся сцена Лебядкина (брат хромо ножки). Приезд Петра Верховенского (провокатор). Наконец Николай Ставрогин. Его эффектное поведение – на вопрос матери, правда ли, что «эта особа» его жена, Николай увозит хромоножку. Пытание Петром Верховенским Лебядкина. Хохот и истерика Лизы. Возвращение Николая. Пощечина Шатова.

(Можно, кажется, обойтись совсем без Степана Трофимовича. Во вся ком случае, в этих частях романа он совершенно отодвинут.) Это первое отделение очень сценично и эффектно. Интерес действия сосредоточивается на отношениях Николая, Лебядкиных и Лизы, его таинственной женитьбе и влюбленности между Николаем и Лизой.

На этом и вся пьеса. Нет сомнения, что на сцене эти линии должны получить остроромантический интерес. Внутренний же интерес – на отдельных фигурах. Правда, не без мелодраматического налета.

Отделение II. Ряд интимных сцен в одну ночь, последовательно развива ющих таинственность связи Николая с Лебядкиными, участие Николая в революционных кружках, разогреваемых Петром Верховенским.

Последним подготовляется и развязка романа...

3. В кабинете у Николая. Николай, Варвара Петровна, Верховенский и камердинер Алексей Егорыч.

4. У Шатова. Эта сцена для развития сюжета не очень нужна. Но она ярко рисует Николая, кроме того, это одна из самых замечательных сцен романа вообще, как по силе, так и по идее (народ-богоносец).

5. На мосту: Николай и Федька-каторжник.

6. У Лебядкиных. Николай, Лебядкин и Марья Тимофеевна. В романе эти сцены в двух разных комнатах. В крайнем случае, можно свести в одну комнату.

Замечательная роль у Марьи Тимофеевны.

7. Опять на мосту, под дождем – Николай и Федька.

Оба эти отделения идут так, как будто Достоевский только и писал пьесу «Николай Ставрогин».

Отделение III, а может быть, III и IV.

Это отделение труднее слепить. Слишком импрессионистично. Но это и интересная сценическая задача.

8. У Лембке (губернатора). Лембке, губернаторша. Петр Верховенский и Блюм (фактотум Лембке). Провокаторская деятельность Петра.

Отношения Лембке с женой.

9. В кабинете у Николая. Сцены Николая с Дашей, с Маврикием Николаевичем, пришедшим объясняться по поводу Лизы, – ему Николай в первый раз говорит, что женат, и большая сцена с Петром Верховенским, перенесенная сюда из другого места, в которой Верховенский в экстазе говорит Николаю о его роли в народном бунте («Иван-царевич») и о своих деяниях для революции.

10. У губернаторши в салоне, где Николай объявляет о том, что женат. Тут «вызов» Лизы, тут салонные гости (хочется исключить и Кармазинова и Степана Трофимовича). Это, вероятно, хорошая сцена.

11. Бал и пожар. Короткая сцена, исключительно режиссерско-живопис ная, с известиями о том, что Лиза бежала с Николаем в Скворешники, и кончающаяся пожаром в городе (во время которого найдут убитыми Лебядкиных).

Отделение IV (или V?).

12. В Скворешниках, в доме. Утро, после ночи Лизы с Николаем. Их большое объяснение. Алексей Егорыч;

Петр Верховенский, приехав ший сообщить о смерти Лебядкиных. Безумие Лизы и т.д.

13. В саду под дождем. Маврикий Николаевич и Лиза (и Петр Верховенский).

14. На пожарище. Народ. Убийство Лизы.

15. Не знаю, как поступить с эпилогом. У Варвары Петровны: Даша читает письмо Николая Ставрогина. И в Скворешниках, где находят Николая повесившимся. Можно дать две сцены (вторую трудно), можно дать сцену и чтеца, можно только чтеца. В конце концов полу чается полный роман женитьбы Николая и его связи с Лизой, причем внешние события, имевшие влияние на этот роман, выхвачены из дру гой части романа – революционной, остающейся в тени. Совершенно отбрасывается третья часть романа, наиболее описательная, – Степан Трофимович.

Действующие лица:

Николай Ставрогин – Качалов (очень хорошо) Марья Тимофеевна – Лилина, Халютина, Коренева (оч. хор.) Лиза – ? Остается только Барановская. Нужна красавица-барышня (хор.

Гзовская).

Лебядкин – Массалитинов, Грибунин (оч. хор.) Петр Верховенский – Берсенев (оч. хор.) Шатов – Москвин, Массалитинов, Леонидов Маврикий Николаевич – Хохлов (хор.) Варвара Петровна – Бутова (хор.) Даша – Косминская, Соловьева, Коренева Лембке – Лужский (хор.) Юлия Михайловна (губернаторша) – Книппер, Лилина (хор.) Федька – Бакшеев Прасковья Ивановна – Самарова (оч. хор.), Раевская Алексей Егорыч – Лопатин Степан Трофимович – Стахович Чиновник Лямшин Начальник канцелярии Блюм Горничная Агаша Купец Андреев Камердинер Народ Гости на балу Все роли, за исключением Лизы, расходятся особенно хорошо. Это важно.


Самое важное соображение мое таково.

Роли интересные, но не исчерпывающие до дна актерские темперамен ты. И можно опасаться отношения со стороны актеров холодноватого, ограничивающегося задачей «характерности». Но можно найти такую доминальную ноту, которая сольет всех в одном «душевном» захвате.

Как, например, найдена была эта нота в «Живом трупе». Там уж почти никаких ролей, но был взят сразу такой основной тон, который захватил обаянием всех. Это дало стойкое направление приятных пауз, пережи ваний, характерностей. Но это был – Толстой, сам по себе безмерно обаятельный. Здесь эту ноту уловить очень трудно. Ее надо искать в каком-то стихийном водовороте отзвуков жизни, искрящихся, острых, жгучих. Сочный импрессионизм?.. Страстные, порывистые мазки?..

Найти эту ноту, это направление темперамента можно.

Только при этом условии получится жгучий интерес. Иначе – мелодрама!

790. К.С.Станиславскому 1 авг.

[1 августа 1913 г. Нескучное] Дорогой Константин Сергеевич!

То, что я буду писать, – пожалуйста, под большим секретом. Но я должен Вас поставить в известность. В Карлсбаде я получил письмо от Стаховича, где он мне, между прочим, писал, что по слухам Марья Николаевна ждет ребенка. О том же мне написала Красковская. Я сооб ражаю так: Стахович знает об этом, вероятно, тоже от Красковской.

Источник один. Она известная плетуха и всюду сует свой нос. Вернее всего, что это просто сплетни из дамских уборных. Клавдия1 сказала о каких-то временных «признаках», и пошла писать женская фантазия! А тут еще желание вернуть в театр М.Ф.Андрееву, – вот хороший случай.

И леди Мильфорд можно ей отдать. И Горький написал новую пьесу, в которой, видите ли, главную роль может играть только Германова (а, вероятно, и Андреева). И т.д.

Если бы эти слухи были верны, то я думаю, что М.Н. предупредила бы меня в виду тех осложнений, которые произойдут в репертуаре. Но ведь мои соображения могут быть ошибочны? И потому я не имею права пренебрегать этими слухами. А вдруг это окажется правда? В половине августа, когда я узнаю это наверно, поздно будет соображать, как тут быть.

Поэтому я готовлюсь ко всему.

Теперь, поработав достаточно, я могу сказать определенно, что могу отложить «Коварство и любовь». Я совершенно к этому готов.

Пьеса «Николай Ставрогин» у меня ясна во всех подробностях. Для постановки в смысле исполнения она даже легче «Коварства». Ролей много, но все они не очень большие. Самая большая у Качалова, но она вдвое, втрое легче Фердинанда. Репетировать можно в две, в три руки, чего нельзя сделать с «Коварством». Добужинский готов к «Бесам» вряд ли меньше, чем к «Коварству». По крайней мере, Бенуа утверждает в последнем письме ко мне, что ручается за постановку с Добужинским самое большое в два месяца. И готов еще для ускорения помогать.

По-моему, достаточно полутора месяца даже, чтоб актеры вжились в свои, не очень большие, роли. Конечно, это не то, что было бы, если бы вживались полгода. Но ведь и в «Коварстве» вряд ли кто-нибудь что-нибудь делает летом. Москвин прислал мне мольбу, чтоб я его освободил от роли, ссылаясь на четыре припадка. Конечно, пришлось освободить. Значит, Миллер – Массалитинов. Преимущество ставить теперь «Николая Ставрогина» еще в том, что если не наклюется третья пьеса, то у нас есть заделанная С «Коварство и любовь», не мешающая «Трактирщице». Роли расходятся, как я Вам уже писал, очень хорошо, за исключением красавицы Лизы. Но с этим придется так же помирить ся, как пришлось бы помириться с не красавицей леди Мильфорд. А лично я готов как режиссер к «Николаю Ставрогину» даже больше, чем к «Коварству». Во-первых, потому что о «Бесах» думаю два года, а не два месяца. А во-вторых, потому что весь июнь, заботясь об обеспече нии 3-й пьесы, к счастью, много думал о «Бесах». К организации плана работы над «Николаем Ставрогиным» я тоже готов.

Итак, отложить «Коварство» я могу. Но делать ли это?

Вот вопрос, на который выскажете Ваше мнение. Не лучше ли будет, в случае правдивости слухов о М.Н., передать роль леди Мильфорд?

Кому?! В этот секрет я посвятил Бенуа, т.к. от него мне нужно было знать, как ставить «Бесов» и ручается ли он за срочность. Но я даже Стаховичу ничего не писал. Между нами, считаю его не крепким в держании секретов. А если бы разболталось, то это могло бы остано вить работу Добужинского, охладить исполнителей «Коварства» и т.д.

И главное, мне хочется, чтоб совсем никто не знал о пьесе «Николай Ставрогин». Чтоб такая (по-моему, удачная) инсценировка явилась для публики совершенным сюрпризом. И теперь, если мы будем, как и предполагали, открывать сезон «Коварством», то «Ставрогина» я буду держать в секрете.

Итак, находите ли Вы возможным передать роль Мильфорд? При усло вии, что и Москвин не будет играть Миллера. И кому? На всякий слу чай сообщаю Вам мнение Бенуа. Он пишет: «Как ставить «Коварство»

без Германовой – ума не приложу... Допустима такая комбинация: Леди – Барановская, Луиза – Коренева. Но считать это идеальным довольно трудно. В крайнем случае – возможно. Возможно еще пробовать в Луизе – Дурасову»... Я вообще доверяю прозорливости Бенуа, но его комбинацию в этом случае никак не могу усвоить. Очевидно, он помнит голос и нерв Барановской, но совсем забыл ее фигуру, походку, – какая же это «гордая британка»? И дать Луизу Дурасовой – сломать пополам и надолго молодую актрису. Я думаю, что Мильфорд можно передать только Книппер. Но не будет ли это еще одной большой ее неудачей?

Чтобы наладить Книппер, я вижу только одну роль – поработать с нею «У жизни в лапах». (Что у меня намечено.) Так вот – как Вы об этом думаете? Напишите мне в Москву. Я там буду 10-го. В остальном репертуаре затруднение представится только с «Тремя сестрами». К Бутовой возвращаться не хочется, а другой Ольги нет.

«Екатерину Ивановну» можно не ставить.

«На дне», пока Москвин не получит отпуска, пойдет раза два и легко передать Наташу – Барановской. Или дать продебютировать молодой (Соловьева, Федорова).

Мамаеву когда-то хотела попробовать Марья Петровна. В первую голо ву предложу, конечно, ей. Это работа не ответственная.

Москвин умоляет об отпуске теперь же. Но я не могу дать раньше, как через месяца полтора после начала сезона. Этот отпуск обратился у него в манию. Не знаю, сумеет ли он воспользоваться такой жерт вой театра. Но дать ему надо. Однако нельзя сразу и вычеркнуть из репертуара «Федора» и «На дне» и заменить Епиходова, Голутвина, Коромыслова... А в ноябре, в начале декабря – отпущу.

Это письмо было написано дня 4 назад. Я занимался «Коварством», махнув рукой на «слухи» о Германовой. Но, подойдя к сцене Мильфорд и увидя, каких тонких и искренних переживаний требует эта роль, чтоб не стать до противности театральной, я опять решил узнать Ваше мне ние: передавать ли ее, в случае, и кому? Или откладывать «Коварство»

на 3-ю постановку и приняться за «Бесов»? На всякий случай прилагаю Вам беглый очерк «Николая Ставрогина»2. Может быть, пригодится.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 791. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 10-е. 10 часов [10 августа 1913 г. Москва]... Самая важная – и по моей, репертуарной, части – ошеломляю щая новость.

Письмо от Германовой, – что ей надо меня видеть по очень важному и спешному делу. Я вызвал: оказывается, ждет ребенка и играть не может до февраля. Трогательно довольна своих «положением», но беспокоит ся, что внесет в театр много осложнений. Я ее успокоил и отпустил с миром.

Передать роль леди Мильфорд Книппер? Или отложить «Коварство», а сейчас ставить «Бесов»? Вот вопрос, который я должен завтра решить.

Т.к. не могу себе представить Книппер в роли «гордой британки», то вернее, что объявлю внезапно, что ставлю «Бесов».

Был Румянцев, сидел у меня вот до этого часа. И когда я ему сообщил эту новость, то по его лицу я увидел, что он поражен моей администра тивной тактикой. Вот критический случай, и опять я легко обхожусь без «советов», и только я один могу сразу повернуть рычаг без ущерба для дела.

«Бесов» я готовил для 3-й постановки, – пусть это будет первая, а «Коварство» – третья.

Затем, перебирая остальной репертуар, вижу, что вести старые пьесы без Германовой будет трудно. Но справлюсь. Летит совсем только «Екатерина Ивановна», и Бог с ней! И совсем не знаю, как быть с «Тремя сестрами». Ольгу играла Бутова, но это было плохо. «Карамазовых» я не собирался ставить раньше праздников, – их отмена не убыточна. «На дне» передам Барановской. Остается «Мудрец». Предложу Лилиной, – она просила эту роль. Не удастся ей, – Книппер. Да и не беда. Это – работа не ответственная1.

Главное, – мне решиться на «Бесов».

Это будет такой же подъем, как было с «Карамазовыми»...

Утро вечера мудренее. А в ожидании ванны я ходил по кабинету, думал и вот, думая, писал и тебе.

Завтра, на кладбище, увижу, вероятно, все театры – Южина, Незлобина, Марджанова... 2.

792. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедел. 12-го.

[12 августа 1913 г. Москва]... Вчера был на кладбище, возложил на могилу Щепкина венок.

Видел там Сашу Сумбатова, – он был торжествен, на высоте предста вителя «Дома Щепкина». Ну, и разных актеров. Из наших – Стахович, вчера приехавший и сегодня уехавший, Массалитинов, Александров, Бурджалов, и только.

Оттуда домой. Было у меня заседаньице: Леонидов, Бурджалов и Стахович. Вишневский не мог приехать....

Решил ставить «Бесов». Послал телеграммы Бенуа, Добужинскому – вызываю их immdiatement1. Ну, и разные мелкие дела. В 4 часа ушел, до дому пешком.

Думаю, что делать вечером: устраивать свой письменный стол, или кабинет в театре – или поехать на воздушок.

Вернее, что сделаю последнее.

Просишь ты рассказывать тебе подробнее, а что рассказывать – и не знаю. Все – мелочи, которые скучно повторять. В театре еще никого и нет, кроме «конторы». И ремонт заканчивается. У Марджанова работа кипит. Но Щукин говорит: «Мне их действие не ндравится»1. А про меня Щукин говорит: «Я везде говорю, что вас нельзя было на такое маленькое дело, как театр. А не иначе, как первым министром России».

...

Постановка «Бесов» будет подъемом для театра, но, конечно, не таким, как «Карамазовы». А хорошо то, что слишком неожиданно. Это взбодрит. А то предстояли очень вялые репетиции. Теперь же, когда надо торопиться, нельзя будет вяло работать....

793. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Воскресенье, 18-го [18 августа 1913 г. Москва]... А 16-го было собрание труппы и приступили к «Бесам». В сборе почти все, кроме Станиславского, Лилиной, Книппер, Гзовской, Кореневой (въехала иголка в ногу, делали операцию). Несмотря на угрожающее отсутствие Москвина, общее настроение хорошее.

Вероятно, потому, что у меня вид бодрый, спокойный, улыбающийся.

Вероятно, мой вид внушает веру в то, что все будет благополучно1.

Явился и Стахович, тоже в хороших тонах. Телеграмма от кисловод цев с приветствием с началом трудного и важного сезона2. Я держал скромную и спокойную речь, призывая всех помочь в спешности постановки. Разумеется, все отозвались. Никаких громких фраз и «военных положений» я не объявлял. К вечернему заседанию приехал и Добужинский, тоже бодрый и готовый работать. Сегодня жду Бенуа.

Лужский в отличных тонах и энергичен. Вишневский не показывается, занят своим ребенком. Самарова болеет. Бутова имеет вид поправив шейся, но не вполне. Германова просит дать ей какую-нибудь работу не 1 Незамедлительно (франц.).

актерскую. Раевская бодра и, разумеется, молода. Молодежь настроена совсем хорошо.

Роли раздаются так: Николай – Качалов, Варвара Петровна – Бутова и Муратова, Лиза – Коренева (нету другой красавицы-барышни), Хромоножка, юродивая – Лилина и Халютина, Лебядкин – Грибунин, Петр Верховенский – Берсенев, Шатов – Массалитинов, Даша – Барановская, Лембке – Лужский, Юлия Михайловна – Книппер, Федька Каторжный – Бакшеев, Маврикий Николаевич – Хохлов, Прасковья Ивановна – Раевская.

Идут сцены так:

1-е отделение 1) На паперти церкви 2) В гостиной Варв. Петр.

2-е отделение 3) В кабинете Ник. Ставрогина 4) У Шатова 5) На мосту 6) У Лебядкиных 7) На мосту 3 отд.

8) У Лембке 9) В кабинете Николая 10) Бал 4 отд.

11) В Скворешниках 12) Под дождем в саду 13) На пожарище (убийство Лизы) 14) Эпилог Старик Верховенский, Степан Трофимович, остается только в несколь ких репликах – Стахович.

Убийство Шатова, жена Шатова, революционные собрания, Кириллов – все это составляет второй спектакль, который пойдет, может быть, в будущем году. Здесь же только роман Николая Ставрогина. В «Русском слове» ты, вероятно, уже прочла мое интервью3.

Теперь идет работа с текстом и декорациями.

Если удастся стихийность всех этих перипетий, одержимость «бесами»

внутренняя, а не только внешняя, то должно получиться представление замечательное4.

Третьего дня обедал со Стаховичем в «Эрмитаже». И там видел Южина.

Что-то кисел.

Вчера у меня обедал Эфрос. А сегодня будет Добужинский....

794. В.И.Качалову [Начало сентября 1913 г. Москва] Я не могу не только одну ночь провести с этими мыслями, но мне кажется, что это мне портит всю жизнь!

Мне становится все равно, хоть бы мы даже навсегда поссорились. Все равно, дружеские отношения между нами при моих сегодняшних чув ствах к Вам совершенно немыслимы. Я оскорбляюсь за себя, за Театр, за Достоевского – за Вас самого! Я хочу сказать Вам: если Вы до сих пор, несмотря на кровоточивую настойчивость мою и Конст. Серг., не можете убедиться, что те конфеты, в которые Вы постоянно стремитесь обратить Ваши роли, если Вы до сих пор не убедились, что эти конфе ты – художественная безвкусица и ничтожество, то неужели Вы не можете найти в себе самого простого уважения – я уже не говорю к нам, но к Достоевскому, – того уважения, которое не позволит Вам сводить трагическое до Мюра и Мерилиза, Трамбле и Кузнецкого моста?! Как Вы смеете в таком святом деле искать, каким путем «обойти бы сторонкой»? Сколько нервных, самых сильных нервных напряжений стоило нам наметить в Ставрогине трагического! Весь вечер строится на этом, на принце Гарри3, на этой пустоте и т.д. и т.д. Все планы инсценировки, все, что только может быть жуткого в окружающих, должно цепляться за это значительное, чем является Ставрогин. И что же? Изо дня в день, от репетиции к репетиции, пока во мне это растет и крепнет и я все яснее вижу, как это может быть крупно, – в это же время Вы готовите, как Вы от этого уйдете, мелко, хитро, оскорбительно для нас всех.

Никакие страхи и опасения не могут оправдать Вас. Никакое малоду шие не извинительно. Репетиции существуют для того, чтобы укре пляться и проверять важнейшее в роли, а не для того, чтобы уменьшать это важнейшее ради легкого и дешевого успеха. – возмутительным равнодушием к тому, что от этого становится мелким и ненужным весь спектакль!

Сегодня Вы совершенно определенно отбросили все, что было в Ставрогине нажито за последние 2–3 недели. Я Вас со всей энергией предупреждал, что без значительного Ставрогина нет совсем этого спектакля. И поэтому Вы не смеете так поступить ни со спектаклем, ни со мной. Я не боюсь резкостей, с какими пишу это письмо, потому что испытываю обиду не за себя только, а за самое серьезное, чем может жить наш театр, и борюсь с Вашим непростительным малодушием.

Для Вас самого! Поймите это наконец, что для Вас самого!!

Вл. Немирович-Данченко 795. А.М.Горькому 8 сент. [8 сентября 1913 г. Москва] Многоуважаемый Алексей Максимович! Я два раза принимался писать Вам по поводу Достоевского на сцене, но это оказалось совер шенно невыполнимым. Разве надо было бы послать целую статью, для какой у меня, к сожалению, нет времени.

Тем более что я не вполне ясно представляю себе смысл Вашего про теста1.

Однако я перебрал все, что могу предположить, и остаюсь при убежде нии, что если бы Вы знали, видели сами, что и как инсценируется из Достоевского, то Ваше чувство протеста было бы, по крайней мере, ослаблено.

Я, разумеется, не прошу Вас воздержаться от протеста – это было бы нелепо. Но искренно сожалею, что такой большой вопрос (как я считаю – между мною и Вами) придется решать заглазно. Сожалею потому, что не могу не прислушиваться с большим вниманием к Вашим взглядам.

Досадно, что я не знал их раньше, – я нашел бы время летом приехать к Вам.

Жаль, конечно, и того, что Ваша пьеса пойдет не у нас! Разумеется, это не мешает мне искренно желать ей полного успеха на другом театре2.

Уважающий Вас Вл.Немирович-Данченко 796. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник, 9 сент.

[9 сентября 1913 г. Москва]... Третьего дня был на первой репетиции «Золота» у Незлобина1.

И там так скверно играют, что пришлось отчаянно проработать. Начал репетицию в 7 вечера, а кончил без перерывов во втором часу. Даже вспотел. И конечно, долго не мог заснуть. Зато вчера лег в 10.

Героиню – Валентину – играет Дымова, маленькая, некрасивая и недаровитая. Жена здешнего рецензента2. Очевидно, Незлобину надо поухаживать за ним. Гадость! Алексея – нескладный, немолодой. И т.д. в этом же роде. Режиссер там, очевидно, лицо, призванное мешать актеру. Сейчас иду туда еще на одну репетицию и больше не пойду.

Пустая трата сил!...

797. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Вторник. 10/ [10 сентября 1913 г. Москва]... У Незлобина я вчера прорепетировал 4-е действие. Оно ведь переделано мною. Давно уже переделано как-то. Но теперь в новой редакции идет в первый раз. Мне понравилось, гораздо правдивее и трогательнее, чем было прежде. Там Валентина выходила замуж за Шелковкина. И во-первых, это было как Deus ex machina, coup de theatre1, как будто и не к чему было огород городить. А во-вторых, и это, конечно, главное, – выходя замуж, Валентина изменяла себе. Это была малодушная уступка сладким тонам Малого театра. Теперь дело глубже. О растратах старухи и сына Кочевников заявляет прокурору.

Это уже страшнее. И несмотря на это, Валентина не выходит замуж за Шелковкина. Это все написано хорошо. И она уходит. Кланяется в пояс Алексею, кланяется тетке, прощается и уходит. Куда? – Не знаю.

Мир огромный, огро-о-мный. В пространство. А на выручку Алексею является жена его (Лидия) очаровывать Кочевниковых1.

Больше я к ним не могу пойти. Некогда. В своем театре спешная работа.

Играть «Золото» будут прилично. Большего от него все равно не добиться. А если газеты будут меня задним числом (19 лет прошло с первого представления «Золота») щипать – постараюсь чихнуть, да и чихну. Конечно, без насморка. Боже сохрани! Если где похвалят, – пришлю тебе. А если не пришлю, значит – или щиплют, или так пусто, что не стоит посылать2....

798. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Среда, 11-го. Вецер – 11 час.

[11 сентября 1913 г. Москва]... Мне надо было повидаться с Мар. Петр. – она сегодня приехала, и я пошел к ним обедать. Она – загорелая, ролью увлечена. Он ко мне страшно предупредителен и мил. На «Золото» я не пошел ни вчера на пробную генеральную, ни сегодня на генеральную. Но от присутствия на спектакле – чую уже – не отвертеться (как ты и предсказывала), хотя я сделал все, что в моих силах.

Сейчас, – 11/2 часа, – Незлобин умолял быть. Да как умолял! Что я ставлю весь его театр в безвыходное положение, что мое отсутствие будет явно подчеркнутое пренебрежение, и что публика не на меня это свалит, а на его театр и актеров. – Да почему? Ведь старая пьеса! – Но ведь и «Цена жизни» была старая, однако вы были в театре!1 – Да кому это надо? Какой публике? – Да все той же! Ведь вся эта публика вас 1 Бог из машины (латин.), театральный эффект (франц.).



Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.