авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 29 ] --

знает, ценит. Кто же не ценит «Владимира Ивановича». И увидит она, что Вл. Ив. плюнул на театр. И т.д. 11/2 часа без остановки. Я сказал, что постараюсь.

Привез билет на ложу бенуара. Я сказал, что тебя нет, мне некому дать.

Ни за что не захотел брать назад. – Хоть бросьте.

... Уж если решусь завтра идти на «Золото», – так было бы, по крайней мере, хорошо. Впрочем, этот спектакль во всяком случае ник чемный2....

799. Л.Н.Андрееву 13 сентября [13 сентября 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Раз пьеса отдается в Александринский театр и, стало быть, Петербург у нас отнимается, – вопрос о постановке падает1. Я понимаю, что Вам это все еще может казаться странным. Но если бы Вы стояли ближе к тысячам бюджета, не считая поездки в СПб, а всего около 700 тысяч, то Вы прониклись бы нашими соображениями.

Даже при постановке в Москве, при выработке мизансцены, мы счита емся с техническими условиями Михайловской сцены2.

Нам нельзя не работать сразу на два города.

Впрочем, я думаю, что в данном случае Вас это не только не огор чает, но даже устраивает. По тону Ваших писем чувствую, что Вам было бы даже удобнее, если бы «Не убий» шла не в Художественном.

Вероятно, даже Теляковскому приятнее было бы взять пьесу и для Александринского и для московского3.

Но, разумеется, пьесу я все-таки прочел, проглотил. Очень уж я интере суюсь Вами как самым «забирающим» драматургом.

Однако так как проглотил только сегодня на ночь, то еще не переварил.

Первые впечатления таковы: первые полтора акта совершенно замеча тельные, небывалые. Я их прочел два раза. Во второй – чтобы доставить себе удовольствие.

Если бы даже для литературы остались только эти две картины, то и то были бы большой ценности, первого сорта. Из остального меня забрал акт на постоялом дворе, почти целиком. Это приблизительно на той же высоте, как и те две картины.

Такова и вся линия Якова. А линию В.П. не понял. Ничего не могу пока сказать, – не понял. Мелькает подозрение, что в акустике театра, где во всех щелях и выбоинах засели разные аналогичные мелодии, – Зайчиков и с князем и с свадебным обедом покажутся трафаретами. Как бы это выразиться: язык оригинален, и психология и трактовка трафа ретны. Если же взглянуть с точки зрения цензуры, т.е. антидворянской тенденции, – то неинтересными в чисто художественном отношении. И последний акт мне не показался «вытанцевавшимся».

Но, повторяю, за первые впечатления не ручаюсь. Надо подумать.

Вероятно, чего-то я не уловил еще.

Простите за беглый отзыв. Я с Вами так прост и искренен, что не удер живаюсь от него.

Между прочим, Вы меня очень тронули в одном из писем доверием к неизменности моего отношения, несмотря на отсутствие письма.

Наконец-то хоть один человек понял меня по-настоящему, – из писа телей.

Крепко жму Вашу руку.

Теперь буду ждать и «Собачьего вальса»4. Но не торопитесь. Я Вам телеграфировал, но телеграмму мне вернули «за выбытием адресата в СПб».

В.Немирович-Данченко 800. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 17/30 вторник [17 сентября 1913 г. Москва] С именинницами! Мне они стоят дорого. Множество их в театре. И именно теперь, когда думают, не обеднел ли я, а вот Конст. Серг. богатый, – надо было всем послать хоть недорогие цветы.... В театре тихо, – энергично, но бесшумно работаем без инцидентов. Но так сложно, что даже не могу приблизительно сообразить, когда же откроется сезон2. Иногда нет-нет подумаю и похолодею, что репетициям конца не будет. Только что перешли на сцену, а то все за столом в фойе разбирались. Да и теперь – утром на сцене одни картины, а вечером в фойе – углубление и разборка с другими. А их 17!

Чувствую себя довольно сильным. Без тяжелого утомления веду боль шею частью по две репетиции. Остальное время сплошь – на тихий отдых и молчание. При самых спокойных нервах.

Ну, и до свиданья, милая моя туристка!

Крепенько тебя целую и крещу.

Твой В.

801. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 18-го среда (1 октября) [18 сентября 1913 г. Москва] Голубчик! Добросовестно пишу тебе каждый день, хотя материал очень беден. Утро – репетиция, потом отдых и обед, вечер – репетиция и чай с Мишей и сон. Репетиции интересны, потому что интересно добиваться проявления Достоевского, его психологии. Сегодня, однако, даю себе передышку от репетиций. Разные занятия.

Сейчас засверкало солнце, постараюсь воспользоваться.

Вчера всех именинниц поздравил, но, уходя с Мар. Петровной после вечерней репетиции из театра, узнал, что и Смирнова-Эфрос именинница. И поехал к ним с Мар. Петр. Это было в 1/2 11-го. Пробыл там, однако, всего 1/2 часа, как ни удерживали....

802. Е.Н.Немирович-Данченко Четверг, 19-го (2 окт.) [19 сентября 1913 г. Москва] Моим вчерашним днем ты осталась бы довольна. Я сделал себе перерыв. До 2 часов был дома, никуда не гнал, в 2 сел на № 16 и поехал в парк. И хотя день был серый и с ветром и с накрапывавшим дождич ком, – я, не смущаясь, гулял 2 часа и выпил чай у Дмитрадзе. Потом на 6 № поехал к маме, посидел у нее. И вчера только зашел в театр часа на 11/2 и в 91/2 опять домой.

Вот какой умный!

Зато сейчас уже опять спешу.

Отдохнув вчера, лучше чувствую необходимость репетировать энер гичнее. А то что-то становится страшно. Никогда не было подобного.

20 сент., а о том, когда состоится спектакль, и помина нет. Предвижу слишком позднее начало и большие убытки.

Вот Вам, голубчики, и все письмо.

Вчера получил твое от Наташи. Целую ее крепко. А тебя, как всегда.

Твой В.

803. Л.Н.Андрееву 20 сент.

[20 сентября 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Ваше прямое открытое отношение ко мне, полное доверие вызывает во мне радость «идеального». Бывает, значит, в жизни и близкое к «идеальному».

Ну, спасибо.

Отвечаю.

1. Андреева и Горький? Не могу уловить, что тут «угрожающего»1.

Все это уже бывало. Андреева и Горький по отношению к театру, – это «Дачники», «Варвары», «Васса Железнова», в лучшем случае – «Дети солнца».

Да, какой-то шумок, враждебный Худ. театру, – но где? В среде вто рых репортеров. Право, не шире. А вторые репортеры вот уже 15 лет ежегодно угощают нас такими «угрозами». Всегда что-нибудь найдут.

[2.] Свободный театр? Не хочется преждевременно хулить его и кар кать. Тем более что я совершенно искренно – как бы это заявление ни казалось подозрительно, – желаю, чтобы в Москве встал хороший драматический театр. И вероятно, я потому искренно, что не верю в серьезную, настоящую конкуренцию. Конечно, там, должно быть, думают, что наступила эпоха, подобная той, какая была 15 лет назад, когда против Малого театра встал Художественный. С чем же про тив Художественного встает Свободный? – каким Станиславским, Чеховым, Немировичем и их воспитанниками? Мы-то ведь знаем и Санина – Станиславского и Марджанова – Немировича.

400 тысяч? Миллион?

Берлинский ресторан? Последнее слово индустрии? Не страшно.

Да, богатая публика пойдет. И первая постановка будет иметь большой успех.

Что же! Всем места хватит. Богатой публике еще много вечеров некуда девать.

Факт, однако, замечательный. У нас никогда еще не были так расхвата ны абонементы, как в этом году.

Вообще, это угроза тоже для вторых репортеров.

3. Протест Горького против Достоевского при настоящем состоянии общественного психоза.

Тут есть два пункта – один, так сказать, домашний, которого я совсем не буду касаться. Другой – общественный.

Здесь я чувствую больший прилив энергии для отпора, чем в первых двух случаях. Я так убежден в шаткости и узости мотива для этого протеста, что не сомневаюсь в его полном фиаско. И я знаю об этом уже 2–3 месяца. И поверьте, что если все-таки пошел с Достоевским, то хорошо приготовился к отпору. С художественной точки зрения протест разумеется, немыслим. С политической – он узок и, главное, протестующие не имеют понятия о том, что и как Худ. т. инсценирует в «Бесах». И уж конечно, не в руку реакционным движениям. А с точки зрения общественной психики, которая якобы Достоевским расшаты вается, то – нам ничего не стоит доказать, как дважды два четыре, что постановка Достоевского достигает результатов как раз диаметрально противоположных, – подъема созидательного, а не разрушительного, возбуждения и жажды громадных положительных идей, а не отри цательных. Если бы протестующий побыл хоть на одной репетиции Достоевского, то очень смутился бы, увидя себя в тупике, поняв, как мелочны его мотивы в сравнении с благородным подъемом артистов. И если Вы хоть немного серьезно об этом протесте, то мне кажется, что и Вы еще не по-настоящему оцениваете нас.

Или я переоцениваю?

Может быть. Но на протест «при одной редакции большой газеты» я не стану собирать подписи публики. Я только выпущу ответ всего театра, до последнего сотрудника. И поверьте, что наши мотивы будут во всех смыслах шире, глубже, убедительнее и... благороднее.

Ну, а с точки зрения угрозы сезону, – так это еще вопрос – к минусу это будет или к плюсу. Если бы я был любитель «бума» и рекламы, так, может быть, поблагодарил бы случай...

Как видите, меня не смущает то, что чуть-чуть заразило Вас от репор терских заметок.

Сезон у нас действительно опасный. Но по своим внутренним при чинам. Болезнь Москвина и выбытие до февраля Германовой ломает репертуар, заставило отложить на третье место «Коварство и любовь», стоявшую на первом, принудило готовить стремительнее «Николая Ставрогина», находившегося в запасе, и т.д. На втором месте стоит уже репетируемый Гольдони («Трактирщица»).

Итак, вот обстановка вопроса о Вашей пьесе.

Именно потому, что сезон по внутренним причинам труден (придется опоздать с открытием и, стало быть, сразу потерпеть убытки), именно потому мы не можем отнестись к Петербургу легко. А вдруг «Николай Ставрогин» провалится? Мы ведь не знаем, что это будет наверное.

У нас уже для Петербурга останется одна «Трактирщица», потому что «Не убий» нам не позволит ставить Теляковский. В крайнем слу чае, если он даже разрешит (что будет странно), мы привезем только «Трактирщицу» и игранную на Александринском театре Вашу.

Но... Но Ваше чудесное письмо заставляет меня подумать.

Однако решать этот вопрос я один уже не вправе. Если Петербург оставался бы за нами, мне надо было бы решать вопрос только лите ратурно-художественный. Теперь же решение за нашим Советом. И поэтому я должен дать пьесу на обсуждение Совета. Для Вас это уже становится стеснительнее? Ну, тут я, Вы понимаете, ничего не могу поделать самолично. Я рассказал членам Совета о том, что Вы не прочь дать нам «Не убий», но при условии одной Москвы;

они не ответили категорическим отказом (ввиду моего отзыва, вероятно, о пьесе), т.е.

сказали, что это еще возможно – взять пьесу на одну Москву. Однако решительно ответить могут, только познакомившись с пьесой. Я и рад и не рад, что вернул Вам пьесу. Я мог бы уже познакомить с ней Совет.

Но если Вы не пожелаете этого, то я рад, что не подвел Вас, не давал пьесу никому читать без Вашего согласия.

Вы, конечно, должны продолжать мне доверять, что если бы не было шансов, я не писал бы Вам об этом. А мне кажется, что члены Совета увлекутся пьесой. Но ей-ей, не могу решить, сколько тут за, сколько против. Если Вы искренно хотите, чтобы пьеса шла у нас и поступа етесь ради этого несколько самолюбием, то пришлите мне экземпляр сейчас же. Я в один день прочту членам Совета у себя на квартире совершенно негласно. Через два дня по получении или извещу Вас о положительном результате или передам экземпляр по Вашему приказу.

Мое мнение, что Вам нечего стесняться, что в Худож. т. могут не взять пьесу. Тем более что в самом деле Петербург – слишком сильная поме ха. А ведь члены Совета должны решать и другие вопросы: как пьеса расходится, когда пойдет, кто из художников будет работать, во что обойдется и пр. и пр.

Теперь буду ждать от Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Вашего объяснения «линии Вас. П.» не понимаю, – как этого можно достигнуть на сцене чистыми, не шарлатанскими художествен ными путями, – но уже все время думаю об этом.

804. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Суббота, 21 сент. (4 окт.) [21 сентября 1913 г. Москва] Милый «друзок»! У меня начинается чувство «паники». Когда будет готова сложная машина «Николая Ставрогина», совершенно не выясняется.

Могу сказать наверняка, что открытие сезона никак, ни в каком, самом счастливом, случае не состоится раньше 10-го. Дай Бог, если 14-го.

Значит, ты свободно можешь приезжать 8-го. Так и рассчитывай свое время.

Позднее 8-го уж, пожалуй, и не следует.

Ничего не будет удивительного, если и 14-го еще не откроем театра.

Хотя это ужасно! Твои письма получаю все еще из Москвы. Из Парижа еще нету.

Дома все тихо и благополучно. У Миши уроки начинаются в 9 часов.

Он энергичен. А по вечерам все то же – шахматы, чай и – верх благопо лучия – арбуз с Grahambrot!...

805. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник, 23 сент. (4 окт.) [23 сентября 1913 г. Москва] Милый мой дружок! Вчера не писал, так как был взволнован статьей Горького (призыв к протесту против постановок Достоевского с неприличным тоном ко мне)1. Сегодня я уже спокоен совсем. Еще вчера к вечеру уже был в равновесии. Но утром созвал к себе Совет и Станиславского и Стаховича и поставил на обсуждение, как реагиро вать на эту статью и реагировать ли. При этом я сказал, что сам хотел бы не вмешиваться в это. Решили они ответить коллективным высту плением, а так как никто из них не умеет писать, то выписали Бенуа.

Он, вероятно, завтра приедет, а то и сегодня.

Остальное все благополучно. Мы здоровы, погода была насморковая, но сегодня уже опять чудесная.

Трамвайная забастовка продолжается. Однако совершенно мир ная. Только извозчики стали немного дороже....

806. К.С.Станиславскому [25 сентября 1913 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! В случае, если возникнут каки е-либо сомнения относительно моего отсутствия на сегодняшнем собрании труппы, я прошу Вас объяснить, что не прихожу только для того, чтобы избегнуть малейшего упрека в «влиянии». Горький, проте стуя против инсценировки Достоевского, посылает упрек прежде всего мне, как руководителю репертуара театра1. Из его письма может даже возникнуть предположение, что вся вина падает на меня, а что труп па театра, может быть, и не сочувствует постановкам Достоевского.

Понятно, что мне чрезвычайно важно свободно высказанное мнение труппы по этому вопросу. Чем оно свободнее, тем для меня убедитель нее.

Ваш В.Нем.-Дан.

807. Л.Н.Андрееву [26 сентября 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Вчера прочел Вашу пьесу Совету. Еще ни одна из наших пьес до сих пор не была прослушана с таким хорошим вниманием. Те из членов Совета, которые заслуживают наибольшего Вашего доверия, находят у Вас какой-то решительный поворот и относятся к этому повороту с открытым явным расположением. Качалову пьеса и роль решительно понравились, я даже не ожидал, что он так скоро схватит мысль и увлечется ролью. Даже те из членов Совета, которые относятся к Вам по меньшей мере сдержанно, высказались в том смысле, что мимо этой вещи пройти нельзя. На всех приятно действовало благородство тона, глубина и простота развития. Но, конечно, не все всё понимают, но и в этом случае рассчитывают, что во время работы, углубленности в пьесу, она станет ясной.

Мне было очень приятно. Тем более что мне не пришлось ничего взвинчивать, ни навязывать никому моих к Вам симпатий. За последние годы это, может быть, первый случай, когда у нас в Совете отнеслись к автору с таким уважением.

Это вообще. В частности, может ли пойти пьеса третьей в этом сезоне, – вопрос остается открытым, решить его еще вчера не могли. Вы сами знаете театральное дело настолько, что причина Вам не может пока заться необоснованной. Не будь тут «Бесов». Хотя я и не вижу, чтобы Ваша пьеса была мрачной, но и сам я еще не совсем разобрался, какое впечатление она будет производить. Размеры пьесы не играют ника кой роли. Так что опасения, которые высказывал я Вам при свидании, теперь отсутствуют. Но все-таки общий характер сезона и нападки на нас за односторонность репертуара, все это заставляет еще колебать ся. Во всяком случае, вопрос этот решится через несколько дней. Но даже если бы не удалось поставить пьесу в этом же сезоне, работа с нею могла бы, почти наверное, начаться теперь. К. Серг. высказал, а Качалов и Бенуа его очень поддерживали, что хорошо бы с этой пье сой поработать как-то, не отягчая ее спешностью или абонементными обязательствами, поработать так, чтобы Вы могли увидеть результаты работы весьма задолго до постановки, чтобы Вы как автор могли уяс нять еще и еще, может быть, даже расширять. Словом, не пользоваться пьесой сразу для реализации ее, а дать возможность на ней столковать ся с Вами, как можно глубже и значительнее.

Качалову в особенности улыбается поработать именно так, не чувствуя тяготы спешной передачи своего труда публике.

Вот Вам первое беглое впечатление знакомства с Вашей пьесой.

Между прочим, первая картина произвела хорошее впечатление, – и когда я сказал, что не лучше ли ее выкинуть, то все единогласно нашли, что этого нельзя.

Обнимаю Вас, привет Анне Ильинишне.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Вот и я пишу на машинке! (не сам!!)1.

808. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Пятница, 27 сент. (10 окт.) [27 сентября 1913 г. Москва] Два дня совсем не писал тебе, голубчик. Те два дня был так захва чен, без перерыва, что не мог писать. Виноват Горький. Я пишу тебе в расчете, что ты письмо Горького в «Рус. слове» прочитала. Если нет, то в двух словах.

Достоевский вреден. Это злой гений. Приглашаю всех духовно-здоро вых людей протестовать против постановок Достоевского.

Все это испещрено почти неприличной выходкой против меня лично и узким взглядом не только на Достоевского, но и вообще на литературу и театр, узким, партийным, нехудожественным.

Пришлось дать настоящий отпор этому письму. Если бы возражал я один, это еще могло бы поддерживать протест Горького. Но мне хотелось, чтобы театр отвечал помимо меня. И вот пошли заседания, в которых я не участвовал, но, разумеется, знал все. Выписали Бенуа, потому что у нас никто не умеет писать. Но и Бенуа все советовался со мной. Наконец, составили то «Открытое письмо Горькому», которое и напечатано во всех газетах1.

Интересно было, однако, не только, как ответит Худож. театр, но и как отнесутся газеты сами по себе. От всяких интервью я уклонился. Но дал его Эфросу для петербургской «Речи». Это приходилось делать между репетицией и обедом. На днях как раз Андреев, предлагая свою пьесу, писал мне, что сезон Худож. театра будет трудный. И приводил враждебные явления: 1) Андреева и Горький, 2) Свободный театр и 3) слухи о протесте Горького против Достоевского на сцене. Я писал ему длинное письмо, где говорил, что «Андреева и Горький» не страшно, потому что уже неинтересно для театров. Свободный театр – не страш но, потому что много денег еще не значит много таланта. А что касается протеста Горького, о котором я слышал, то мне кажется, что этот про тест потерпит полное фиаско. И если где есть злой гений, то у тех, кто толкает Горького на такой протест.

Очень захватывал меня вопрос, ошибся я или нет. И потому с утра я хватался за все газеты.

Такого фиаско и я не ожидал!

Все газеты единодушно порицают выступление Горького. – порази тельным единодушием. Я собираю эти газеты. И это каждый день. Я это предчувствовал, и мне было даже жалко Горького. Был момент, когда я хотел остановить возражение театра. Но соображал так: Горький размахнулся и хотел одним ударом повалить и меня и театр, в особен ности меня. Уж очень он самомнительно рассчитывает на свою силу.

Пришлось так крепко стоять, чтоб от своего размаха он сам покачнулся.

Я думал, что «Русские ведомости», по обыкновению, промолчат. Но и они сегодня пишут против Горького и в «славу» Худож. театра. Я писал Андрееву, что если Горький выступит, то выйдет только реклама Худож. театру. Так и случилось. Получилась огромная реклама.

Вот, голубчик, почему мне было не до писем. А тут еще в эти же дни пришлось прочесть пьесу Андреева. Чтение было у меня. Началось в семь часов вечера без меня. Я приехал с репетиции, потом дал ужинать.

Вышло до 2 часов ночи2.

Вчера и сегодня только отоспался, отдохнул.

Так было несколько дней тревожных. Совпало с трамвайной забастов кой, демонстрациями на улицах, известиями о железнодорожных ката строфах. Тревожные дни.

Теперь все кончилось.

Погода стала осенняя. Однако я все хожу пешком. Это своего рода отдых.

Теперь могу сказать точно, что сезон не откроем раньше 14 октя бря. Это уж наверное....

809. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко [28 сентября 1913 г. Москва]... Газеты у меня эти дни отнимают больше обыкновенного време ни. Так много пишут об этой истории с Горьким. И все-таки мне даже жалко, как он опростоволосился.... А Мар. Петровна Лилина по вече рам занимается в моем театральном кабинете, т.к. дома – это она нашла!

– мешают ей1. Да это что! 25 лет она на сцене, и не было не только ни одного спектакля, но и ни одной репетиции, чтоб она так заливалась горючими слезами, как в этой роли! Вскрылся-таки ее лиризм!

Вот что делает Достоевский! И как может режиссер – по крайней мере – не мешать вскрываться душе.

Ну, иду домой отдыхать.

Крепенько целую.

Твой В.

810. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, 1 окт.

Покров Богородицы Праздник Черниговской [1 октября 1913 г. Москва] Милый друзок! Я тебя совсем забросил. Вчера опять не писал.

Во-первых, опять снег идет. Я думал, – один снег странная случайность.

Каприз природы. Но вот уж второй. Это уж не каприз, а бунт.

Во-вторых, – отчего я не писал? Третьего дня я был на открытии «Летучей мыши». Балиев приходил и очень огорченно обвинял меня, что я сознательно подчеркиваю свое отсутствие, несочувствие его делу. Ну, я поехал. Разумеется, он меня «подавал», так что все время я кланялся1.

Было так себе, – скорее скучновато. Были недурные номера и неважная, совсем неважная публика....

811. А.Н.Бенуа [22 октября 1913 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Мне совестно, что я злоупотребил Вашим присутствием и свалил на Вас весь «Брак поневоле»... Но раз уже я по этой тропке пошел, – позвольте и сегодня не быть. Стало плохо, а вот уже 6 часов, а еще не ушел из театра1.

Ваш В.Нем.-Дан.

Между прочим, выкинул и всего Федьку, т.е. обе картины моста.

812. Л.Н.Андрееву [Октябрь после 23-го, 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Это бывает только в водевилях. Я написал первую строку, а мне подают Ваше письмо. Я третий день не выхожу из дому. Это называется «Влад.

Иван. отдыхает». Но сижу за письменным столом по десять часов – так много накопилось всяких писем, вопросов, дел...

Работал я за эти два месяца, как давно не помню. Доходило до того, что репетировал с 12 утра до 12 ночи с часовым перерывом, чтобы минут полежать, 20 мин. походить по двору и полчаса обедать. А за обедом спрашивали меня, как быть с таким-то стулом или такой-то падугой. Но работа шла дружно. Вот бы всегда так дружно! Атмосфера в театре стояла непрерывно настоящая художественная (стало быть, и литературная). Работать с Добужинским чистое наслаждение. Бенуа на высоте. Артисты все до одного – шли, как за Брандом. В то же время Станиславский с Бенуа готовил «Трактирщицу», – так что по всем углам кипение. Достоевский вдохновляет нас теперешних едва ли не сильнее, чем Чехов вдохновлял нас тогдашних!

Меня даже ни одним словом не корили пайщики за то, что я так затяги ваю открытие сезона. – убытком в 33 т.!! А я не мог пустить спектакль, пока не почувствовал, что он – если не совсем готов, то, по крайней мере, готов в проекте. Актеры знают твердо, чем жить и в какую сторо ну совершенствоваться.

Почти небывалый случай. Что-то приблизительное было только с «Кат.

Иван.».

Спектакль прошел, и нам казалось, что «успеха никакого», а настроение у всех актеров было такое радостное, словно их венчали фурором и лаврами. И таковым оставалось всю ночь, хотя выпивки и не было для поддержки. И каждый спектакль актеры идут на сцену с необычайной верой в то, что они делают что-то значительное. И критика на этот раз не очень пошла за публикой. У кого поменьше вкуса или совсем нет жажды Бога, тот и бранит. А у кого есть настоящий художественный вкус или кого волнует вечная [борьба] совести с грехом, – тот очень хвалит. Я гляжу довольно трезво, несмотря на угарную работу, и скажу Вам: полной победы нет. Еще нет! Актерам мешает Чехов. Но победа будет!!! В смысле театрального искусства, думаю, что мы находимся у вершины, но я еще не сумел сделать спектакль из инсценировки. Не сумел. То ли времени не хватило, то ли не осилил. А можно!

Давно я не беседовал с Вами.

Относительно Ваших предполагавшихся угроз я, кажется, оказался прав.

Увы, протест Горького – я, кажется, писал Вам, что он потерпит фиа ско, – но и я не ожидал, что такое!

Свободный театр – пока что – грохнулся. А вот внутренние наши труд ности стали еще труднее. Сезон повис на 5–6 лицах. Да еще убыток от опоздания! Беда, да и только! И я уже все думаю и думаю, как вывер нуться. При полнейших сборах (расход в этом году больше прежнего) не выйти из дефицита. Вероятно, придется играть и после мая. Только и цепляешься за веру, что если работать по совести, то Бог не выдаст.

Ваш абзац об Александринском театре и огорчает меня и обнадеживает.

Жаль Вас, что Вам приходится иметь дело не с настоящими. Но, может быть, и случится когда-нибудь то, что я Вам предсказывал: пойдете Вы по стопам Чехова, который знал только один театр. И ничего от этого не проиграл.

Неудержный Вы – что с Вами поделаешь!

Доволен ли я, что не взял «Не убий», – спрашиваете Вы.

Вот точный ответ: я не мог взять пьесу без Петербурга, никак не мог.

И даже то, что наш Совет как будто готов был бы взять, нахожу с его стороны легкомысленным. Но мне грустно, что есть Ваша новая пьеса и что я не ставлю ее. И опять-таки «но» – мне было бы не менее грустно, если бы я ставил Вашу пьесу с такими чувствами, с какими, как мне кажется, пришлось бы ставить те картины, о которых я Вам писал.

Теперь у меня сложилась мечта: ставить Вашу пьесу – прекрасную по всем линиям. Я дождусь ее, хотя мне уже и 53 года. (Даже не верится, что так много.) Теперь наконец о деле.

Следующая новинка у нас «Трактирщица».

Третья – «Коварство и любовь». Но я могу отодвинуть ее на буду щий сезон, если придет такая пьеса, которая, помимо своих хороших качеств, будет обладать способностью приспособиться к разным усло виям. Писать о них долго. Я хочу сказать, что есть разные обстоятель ства, тормозящие «Коварство и любовь». Мне их надо преодолеть. Но если бы при другой хорошей пьесе не надо было бы преодолевать их и не явились бы новые, то я отодвинул бы «Коварство». И на этот вопрос я имею 2–3 недели.

Жду «Собачьего вальса».

Вашим «Письмом о театре» Вы меня пугаете. Т.е. главное, пугаете тем, что тут пошли имена – я, Станиславский, Бенуа1. А нельзя без имен? У нас так ладно работается, когда в наши горнила не попадают чувства, свойственные бесенятам. Очень я этого избегаю. Вы моего имени даже на афише не видите, уже много лет. Было и у меня честолюбие, но, верно, не дьявольское, потому что перегорело.

Впрочем, посылаю Вам телеграмму. До свиданья.

Привет сердечный А.И.

Ваш В.Немирович 813. Л.Н.Берг [Октябрь после 27-го, 1913 г. Москва] Милостивая государыня! Я берусь ответить Вам в надежде, что Вы отнесетесь к моему ответу со вниманием, по крайней мере, с таким же, с каким я прочел Ваши оба письма.

Позвольте пригласить Вас вдуматься в следующие явления.

Художественный театр ставил «Чайку», о которой уже была небольшая литература после ее постановки в Петербурге на сцене императорского театра. Вся литература сводилась к тому, что пьеса решительно слабая и морально вредная, потому что выводит каких-то «половинчатых» и «клинических» субъектов.

После того как мы поставили «Дядю Ваню», протесты в этом направле нии стали шире, и мне приходилось читать не только статьи в газетах, но и письма, где на Художественный театр взваливалось обвинение, что он способствует увеличению числа самоубийств среди молодежи!

Вредный театр!

Постановки «Одиноких» Гауптмана и некоторых драм Ибсена под держивали в известных кружках признание за театром вредного обще ственного влияния.

Могу Вас уверить, что эти протесты были гораздо громче Горького и Вашего. Но мы твердо знали, что они исходят из таких сфер, где просто трудно принимаются новые мысли, новые слова, новые формы искусства.

Разумеется, мы находили и сильную поддержку в других общественных кружках. Постепенно они становились все обширнее и, как Вам, конеч но, известно, кончилось тем, что Чехов стал любимым драматургом.

Прибавлю попутно, что о «Трех сестрах» Лев Николаевич Толстой говорил, что это очень плохая вещь и Чехову не следовало выпускать ее в свет.

Будьте любезны, проследите дальше.

Слишком хорошо помню, что когда был намечен репертуар, в котором были Островский, Тургенев и «Горе от ума», то Горький заявлял мне, что считает этот репертуар «усыпляющим общественную совесть».

(Опять вредный театр! Уже с другого конца.) На протяжении всего этого времени Художественный театр находился под непрерывной, никогда не смолкавшей бомбардировкой за изувечение здорового рус ского искусства теми сценическими формами, какие он насаждал.

Когда в Художественном театре шли представления «На дне», то я получал грозные письма, требовавшие от меня смягчения некоторых картин, терзающих нервы зрителей или проповедующих в красивой форме ложь. (С 3-го конца!!) Пошла другая полоса. Постановки «Драмы жизни» и «Бранда» были особенно чреваты протестами. «Драма жизни» – за то, что театр в сумасшедшей форме выводит сумасшедших людей, а «Бранд» – за «жестокий фанатизм», который проявлен в последних сценах Агнес.

И у меня сейчас в памяти несколько крупных общественных деятелей, которые убеждали меня выбросить из репертуара вообще всю нор вежскую литературу, как сеющую пессимизм в молодежи. Я набросал здесь только главные этапы в репертуаре Худож. театра. Последними были «Братья Карамазовы» и Мольер. На протяжении 15 лет едва ли можно указать два-три сезона, прошедших для Худож. театра без про тестов с той, с другой или с третьей стороны. Постановка всякой пьесы, мало-мальски захватывавшей художественный темперамент театра, неминуемо возбуждала протест в какой-нибудь части общества или со стороны репертуарной, или со стороны сценической формы. Но в гро маднейшем большинстве случаев, за 3–4 исключениями, по истечении известного времени оказывалось, что правда – на стороне театра.

Скажите же, почему теперь я должен поверить Вам или Горькому?

Спросите себя, в какой именно из названных выше периодов Вы полю били Художественный театр – тот Художественный театр, из которого, по Вашему мнению, я должен уйти, дабы он процветал по-прежнему?

И что, если бы в то время, – положим, что это было в эпоху борьбы за Чехова, – что, если бы я поддался угрозам протестующих и отказался от Чехова? Или отказался бы от Ибсена? Или от Тургенева?

Почему Вашему протесту я должен сегодня дать больше значения, чем всем подобным, какие театр получал в течение 15 лет? И отказаться от Достоевского! Из трех наименований, какие Вы предпосылаете Вашей подписи – свободный художник, мать и воспитательница, – только второе освобождает Вас от обязанности задуматься над тем, что я пишу. Как воспитательница Вы можете ограничивать сферу влияния искусства на Ваших воспитанников, но у Вас есть право выбора, Вы можете рекомендовать одно и не рекомендовать другого, Вы можете не дать Вашей дочери прочесть «Смерть Ивана Ильича!», хотя это и одно из лучших произведений гениального писателя, или закрыть от нее несколько драм Шекспира, или вычеркнуть множество фраз из Шиллера, или не позволить смотреть в Художественном театре «Мнимого больного», «Карамазовых» и т.д. Но как можете Вы, в качестве свободного художника, требовать, чтобы другие художники перестали быть свободными?

Или Вы и Скрябину писали, чтобы он сжег свой «Экстаз»? А дирек тору императорских театров, чтобы он не ставил «Электру» Рихарда Штрауса?

Или с того момента, как Вы примкнули к поклонникам Художественного театра, он должен отказаться от свободы в выборе своей работы и под чиниться Вашим общественным, этическим и художественным вкусам, – Вашим или Ваших единомышленников?

Неужели Вам не понятно, что театр как коллективный художник не может подчиняться вкусам ни этого кружка, ни какого-либо другого.

У театра есть свои законы, которые ему диктуют и репертуар и сце ническую форму. В этом бывают победы и провалы. И пусть он ищет, стремится, карабкается, падает, побеждает... Если он талантлив и нужен обществу, он найдет правду, и общество признает ее. Но пока он ее найдет, общество вольно или терпеливо ждать, или отталкивать. Без борьбы не выясняется никакая правда. Без борьбы приемлема только рутина – косность мысли и красок.

Общество разно реагировало на попытки и ошибки театра. Одни верили и задумывались, другие верили, но молча отталкивали в ожидании луч шего, третьи бранились, – как Вы бранитесь теперь. Так было 15 лет, и в газетах и в частных письмах. И должен сказать, что самые неплодот ворные протесты – это такие, как Ваши.

Нужно много энергии в борьбе за свою правду, чтобы выдерживать такие раздражительные натиски. Как Вы, свободный художник и воспитательница, не чувствуете, что Вы только взваливаете лишнее бремя на людей, и без того отдающих все свои нервы и свои сердца своему делу? На протест Горького ответили в отрицательном смысле:

все писатели и все газеты1. Я вовсе не говорю, что Вы должны подчи ниться чужому мнению. Но почему же Художественный театр, даже в случае такой огромной общественной поддержки [должен] признать себя неправым? Я говорю «Художественный театр», а не я лично, пото му что давно, очень давно артисты не работали с таким подъемом и с такой художественной радостью, как над произведением Достоевского.

И неполная удача нисколько не ослабит их энергии, так как они уже привыкли, что все сколько-нибудь новое в Художественном театре оценивается много позднее.

Так значит – не я один, а и вся труппа со Станиславским, – все мы боль ные? А не проще ли Вам добросовестно сказать себе: а может быть, я ошибаюсь? Следует ли мне считать свое мнение непреложным? Может быть, ведь и Горький ошибается?..

И, может быть, осторожнее выражать негодование.

Вл.Немирович-Данченко 814. Московскому Малому театру 6/ХI-1913 г.

[6 ноября 1913 г. Москва] Московский Художественный театр обращается к представителям знаменитого «Дома Щепкина» и почтительно просит присоединить его голос к чествованию памяти создателя русского сценического искус ства.

Как бы ни культивировалась и изощрялась форма искусства, сущность его останется навсегда тою, какая утвердилась в русском театре со Щепкина. – этим именем история связывает решительный поворот театра от искусства подражания, хотя бы и прекрасным образцам, к самобытным творческим созданиям. Индивидуальность актера устрем ляется отныне непосредственно к человеческому чувству и на нем основывает все свое творчество. Лучших образцов для своих созданий ищет он в самой жизни, а внутренняя, духовная правда является для него неизменным источником творчества. И на этом пути он разрывает все связи с готовыми, заимствованными сценическими приемами для выражения человеческих страстей.

Как среди новых исканий в области искусства, так и в утрате художе ственной убедительности прежних приемов не раз еще, может быть, затеряется и затуманится чистота и ясность великого завета. И тем более значения приобретает сегодняшнее чествование славного имени Щепкина, чем ярче оно напоминает нам об указанном великим учите лем пути русского сценического искусства.

В.Немирович-Данченко 815. Ф.К.Сологубу 11 декабря [11 декабря 1913 г. Москва] Глубокоуважаемый Федор Кузьмич!

Вашу пьесу я прочел в тот же день, как получил. Простите, что до сих пор не отвечал, но все это время думал, – может ли Художественный театр поставить ее и что для этого требуется.

Прежде всего искренно и глубоко благодарю Вас за то, что Вы знакоми те меня с каждой Вашей новой пьесой. Разумеется, если пьеса не идет, то об этом в театре кроме меня никто не знает. Я все думаю, думаю.

Отчего это происходит, что при всем искреннем уважении к Вашему таланту, театру не удается поставить Вашу пьесу? На этот раз такой вопрос я обсуждал с особенным напряжением. И относительно послед ней пьесы прихожу к решительному выводу, что причина этой неудачи лежит не в Вас, а в театре. Я надеюсь, что Вы не заподозрите меня в неискренности, в желании «позолотить пилюлю».

Нет, я думаю, что именно в направлении театра есть что-то, что поме шало бы артистам слиться с Вашими замыслами. По-видимому, в ней все хорошо. Не говоря уже о том, что в пьесе совсем нет той вульгарно сти, которой пестрит современная драматургия, и не говоря об общем высоком и благородном строе мыслей автора, пьеса написана, по моему мнению, с той энергией, какая присуща театру, и с той правдивостью, какую могут желать реальные актеры. Даже несмотря на крайнюю абстракцию образов. И драма развивается энергично и с захватом.

Сюжет, может быть, не нов, но в нем элементы нетленности. Даже несколько элементарно нарисованный труд его, в первом действии, может быть таким и должен быть для сценического произведения, не допускающего слишком специальных форм. И все-таки я не сомне ваюсь, что, исполненная на нашем театре, эта пьеса не произведет должного впечатления. Я думаю, что направление театра в сторону натурализма так цепко охватило труппу, что все усилия выкарабкаться из него ведут к победе слишком медленными шагами. Резкое уклонение в сторону символизма, охватившее театр несколько лет назад, было, мне кажется, совершенно внешним. По существу он оставался таким же натуралистическим. В «Драме жизни», и в «Жизни Человека», и в Метерлинке. И, может быть, театр поступил совершенно правильно (хотя и бессознательно), отказавшись от символического тона постано вок и, в борьбе с натурализмом, ища русла для так называемого здоро вого художественного реализма. Если театр не утвердится на пути глу бокой психологии, если не найдет прочной дороги «от Достоевского», если в этом направлении будет лишен достаточного материала в репертуаре и придет все к той же классической трагедии, – то все равно для Софокла или Метерлинка – для их прекрасного воспроизведения на сцене нужны будут актеры, фантазия которых отнюдь не будет ото рвана от реальной жизни, как бы сказать, корнями своих переживаний всегда находящихся в жизни, но остротой, отточенностью воображения ищущих форм более абстрактных, создающих символическую драму.

Все то же можно сказать и о режиссерах. Я думаю, что такая внутрен няя работа в Художественном театре идет непрерывно. Но так как всякий театр, дающий 250 спектаклей в год, тем самым питает консер ватизм, а кроме того, так как это двойная работа – с одной стороны, не порывать с жизнью, с бытом, заботясь только об упрощении его, а с другой, воспитывать в актерах более идейный образ мыслей, С то понятно, что процесс развивается досадно медленно. И произведение, подобное Вашему, еще не только не может увлечь вдохновение акте ров, но, пожалуй, даже скорее способно охладить их.

Все это я говорю о нашем театре вообще. Разумеется, в его среде есть лица, опередившие своих товарищей в этом направлении и способные отдаться такой пьесе, как Ваша, с увлечением. И когда я прочел Вашу пьесу, то прежде всего, конечно, думал об исполнителях именно среди этих актеров. Позвольте не называть их имен. Но, к сожалению, должен сказать, что два главные лица в настоящее время не могут работать.

Вот чем объясняется то, что я так долго задержал Вам ответ. Я хотел прежде обстоятельно обдумать все условия данного момента театра, прежде чем отказаться от Вашей пьесы.

Еще раз благодарю Вас.

Прошу верить в искренность моего уважения.

Вл.Немирович-Данченко.

Прошу извинить за помарки в письме.

816. Из письма Л.Н.Андрееву 15 декабря [15 декабря 1913 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Леонидов ролью увлекается все больше1.

Савелова отдали Берсеневу. Татьяну – Барановской.

Насчет распределения ролей думали очень много и целым Советом и порознь.

Профессора попросил для себя Лужский2. Остальные роли еще не роздал, все примериваю. Думаю, что удастся сохранить Ваши образы.

Прочел вчера пьесу Барановской и Берсеневу. Были захвачены.

По-настоящему.

Наметил путь работы.

Художника еще не выбрал. Буду беседовать об этом с Бенуа, он сей час очень занят3. Я рассчитываю приехать в Петербург 23–24 декабря и пробыть там все праздники. Может быть, на день приеду к Вам в Ваммельсуу4. Стелеграфируюсь. Может быть, это будет 25-го? Вам удобно? А если Вы будете в Петербурге – тем лучше....

[1914] 817. А.И.Сумбатову (Южину) [Конец 1913 – до 6 февраля 1914 г.] Дорогой Саша!

Немного мне надо было времени, чтобы подумать. Очень прошу тебя и очень прошу Александру Александровну отказаться от мысли о «Последней воле». Поверь, что тут нет ни малейшей рисовки. Пьеса так стара, что ни в каком смысле не может ответить на требования совре менности. По чистой совести, я очень польщен вниманием Александры Александровны, но так же по чистой совести говорю, что этот выбор не стоит ее юбилейного бенефиса.

Послушайтесь если не автора, то вообще любящего тебя Вл.Немировича-Данченко 818. А.И.Сумбатову (Южину) [Конец 1913 – до 6 февраля 1914 г.] Дорогой Саша! Я из-за тебя плохо спал.

Пойми меня. Вдумайся в то, что я пишу. Всего несколько слов. Я ужас но самолюбив. До болезненности. Но вот характер моего самолюбия:

я не выношу, когда что-то мое показывается хуже, чем я могу. Я уже из-за 4-го действия «Цены жизни» волновался1. Каковы же будут мои мучения при «Последней воле»! Эта пьеса неизмеримо хуже того, что я могу в области драматургии. Там столько вздора, от которого мне стыдно! За что же я буду терпеть это чувство стыда?

Ты, конечно, волен ставить. Но я же не обязан подвергать себя терзани ям. И постараюсь избегнуть этого. А избегнуть смогу тем, что не приду ни на репетицию, ни на спектакль.

Мне очень тяжело ставить так вопрос. Но ты меня насилуешь. И глав ное, только тем, что не хочешь понять меня.

Твой В.Нем.-Дан.

819. А.И.Сумбатову (Южину) [Конец 1913 – до 6 февраля 1914 г.] Милый Саша!

Выходит в конце концов, что я своей просьбой не ставить «Последнюю волю» обидел тебя или Александру Александровну.

Ну, конечно же, я этого не хотел! Я просто не могу относиться совсем равнодушно к тому, что выходит под моим именем, хоть это и написано 25 лет назад. Да еще в такой вечер, как юбилейный спектакль одной из первых артисток Малого театра.

Это с моей стороны излишнее самолюбие? Неужели мелкое? Черт его знает! Может быть.

Условимся так. Если Александре Александровне трудно обойтись без «Последней воли», если моя просьба причиняет какое-нибудь затруд нение ей, тебе или вообще Малому театру, к которому я не могу же относиться иначе, чем с благодарностью и уважением, – то прошу тебя не считаться с моими соображениями.

Вполне тебе доверяю1. И благослови вас Бог!

Твой Вл.Немирович-Данченко 820. И.М.Москвину 12 января [12 января 1914 г. Москва] Для диктовок у меня есть стенографистка. Я могу диктовать ей все тайны, потому что она совсем вне театра.

Милый друг!

Это письмо я тебе диктую, а то никак не соберусь написать.

Вот тебе мой решительный совет. В Москву сейчас не ехать. Ничего в ней ты не найдешь не только для здоровья, но и для души. Для здоровья совершенно ясно, что тебе нужен покой, и еще раз покой, и еще раз покой. Для твоего сердца нужно как можно меньше всего того, что это сердце может волновать, хотя бы даже радостью. Для твоих нервов самое лучшее средство – рассеянность, отсутствие сосре доточенного внимания. Ты в своем письме начал философствовать1.

Москвин философствующий – это ведь явление довольно курьезное.

Хотя ты философствуешь очень правильно. Ну, ничего, философствуй себе на здоровье и делись своими мыслями с нами. Но на расстоянии!

Для души же ты не найдешь сейчас у нас ничего отрадного. Увидишь картину, которая тебе за много последних лет достаточно надоела и на которую ты немало потратил нервов и волнений. Все то же самое!

Пойми хорошенько, все то же самое! Вторая пьеса до сих пор не гото ва2. Константин Сергеевич мучительно растерян, пайщики волнуются за кассу и т.д. и т.д. и т.д. Все то же самое! Прибавилось разве еще то, что явился новый волнующийся элемент, тебе не знакомый – Бенуа. Он уже вскидывался, хотел все бросить, успокаивался, радовался и снова вскидывался. Ну, словом, Художественный театр в своем брожении, исканиях, мучениях, сомнениях, надеждах, отчаянии и проч. На что тебе это нужно? Еще много раз ты все это увидишь и переиспытаешь.

Есть одна сторона, в которой ты не только полезен, но и совершенно необходим, – это обсуждение будущего Товарищества. Ведь в этом году последний срок. Но именно ввиду твоего отсутствия и ввиду того, что Константин Сергеевич занят так, что и не оторвешь ни на полчаса, – я это дело порешил так: на один год все останется по-старому, а в течение этого года мы будем обсуждать, что делать далее. Ты будешь свежий, здоровый, и всякое твое мнение будет вдвое ценнее.

Хотел я было выписать тебя, чтобы дать несколько раз «На дне» и тем хоть немножко освежить застывший репертуар, но рассчитал, что овчинка выделки не стоит. Это оторвет несколько репетиций от «Трактирщицы» и от «Мысли» и тебя может взволновать более чем нужно.

Сборы у нас идут очень хорошие, и, Бог даст, дойдем до конца как следует. В весенней поездке я на тебя рассчитываю. Не в Петербурге – там я обойдусь без тебя, а в Киеве и в Одессе. По моим планам, еще не утвержденным, мы будем играть в Киеве с 16-го по 28-ое мая, а в Одессе с 29-го мая по 8-ое июня. Поздновато – ну, ничего не поделаешь, надо вырабатывать необходимый для нас дивиденд. Поездки в Киев и Одессу я устраиваю самые интимные и самые экономные. Можно было бы, и тамошней публике было бы интересней, дать спектакли более постановочные: «Гамлет», Мольер, «Николай Ставрогин», и сборы были бы, конечно, более, но по моим подсчетам выходит, что валовую цифру мы взяли бы большую, а чистый доход оказался бы менее, а уж про утомление и говорить нечего. И я наметил 1) в Киеве: Тургенев (не игранный там), «У жизни в лапах», «Мудрец» (тоже не игранный) и для расцветки «Вишневый сад», 2) в Одессе: «Три сестры» (не игран ные там), «На дне» (тоже), «Дядя Ваня» и «У царских врат» (тоже не игранное). Возьмем с собой только все самое необходимое. Это будет и не утомительно и, как мне кажется, достаточно выгодно. Стало быть, тебе придется играть «Мудреца» в Киеве и «На дне» в Одессе, это тебе будет не трудно, приятно, и таким образом ты избегнешь той опасно сти, которую предвидишь в смысле выступления на сцене в будущем сезоне. И волнения встреч и выход на сцену после большого перерыва ты испытаешь весной, в хорошую погоду и в ту пору, когда все мы будем все-таки свободнее.

Вместе с тем, когда еще тебе удастся воспользоваться отдыхом в такие трудные и скучные месяцы, как февраль и март! Так уж пользуйся этим как следует. Поезжай в Крым, в Египет, в Африку или Австралию, в тропические страны, куда хочешь, главное, где больше солнца, поез жай, фланируй, не бойся иностранных языков, как диких зверей, раз говаривай там мимикой и жестами. И даже лучше, если ты не будешь оставаться на одном месте. Помнится, ты морских путешествий не боишься, а уж это такое великолепное средство против всяких нервов.

Денег не жалей, не хватит – дадим. Что тебе еще, я тебе рисую самую райскую жизнь. А Москва, Яр, Комиссаровы3, до 5 часов табачный дым.

Кордон Руж1, ликеры, разговоры о Вишневском, Станиславском, ругать меня, себя, друг друга – все это очень скучно.

Вот тебе мой самый категорический совет. Не хочу тебя видеть до весны.

Крепко тебя целую. И еще раз крепко целую.

Помнишь, как Конст. Серг., выздоровев, даже в театр ни разу не при шел, прожил в Москве месяц и уехал в Рим4. Я знаю, что ты не таков.

Но тем более наша обязанность помочь тебе как следует использовать счастливый отпуск.

Вл.Нем.-Дан.

12 января. Татьянин день. Я не иду даже ни на какой обед.

821. А.Н.Бенуа Телеграмма [28 января 1914 г. Москва] Генеральная «Трактирщицы» предполагается субботу, спектакль понедельник. Немирович-Данченко 1 Cordon Rouge – марка французского шампанского.

822. В.В.Лужскому [Конец января – 1 февраля 1914 г. Москва] Глубокоуважаемый Василий Васильевич!

Напоминаю Вам, что в воскресенье, 2 февраля, в 2 часа дня в театре (на новой сцене) состоится собрание по известному Вам вопросу о район ных народных театрах.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 823. Из письма к Л.Н.Андрееву 24 марта [24 марта 1914 г. Москва]... Ловлю момент сказать несколько слов о «Мысли». Газеты так-таки и продолжают браниться. У нас в театре убеждение, что разные наши достижения остались непонятыми. Только один неболь шой рецензентик написал: «Исполнение было особенно убедительно, схвачена какая-то тайна». Статья Эфроса – может быть, Вы читали – написана скучно и суконным языком. Второй абонемент прошел под давлением хулиганской статьи Мамонтова1. В третьем спектакле чувствовалось желание освободиться из-под влияния газет. Было много аплодисментов. И даже крикнули два раза: «Браво, Андреев». За теле грамму спасибо2. Я не видел «Мысли» в печати, но мне говорят, что там сказано, будто право постановки принадлежит Худ. театру. Как же мне с этим быть? Уже спрашивают разрешения. Я буду обращать спрашивающих в Союз. На будущий год мы остановились прочно пока на двух пьесах: «Смерть Пазухина» Щедрина и «Коварство и любовь».


Принята еще пьеса Сургучева «Осенние скрипки», но я отказался кате горически ставить ее в очередь. Так что она будет репетироваться, как у нас выражаются, «студийным порядком», т.е. без меня, актерами само стоятельно, только иногда с моими гастролями. И если она будет готова к Посту, то пойдет в сезоне, в противном случае, перенесется на следу ющий. Скажу Вам по секрету, что я имею в виду Вашего «Самсона». По секрету – потому что я этого никому не говорю. До свиданья. На месяц мой адрес: Петербург, имп. Мих. театр, потом еще не знаю3.

Обнимаю Вас и крепко жму руку Анне Ильиничне.

В.Немирович-Данченко 824. Л.А.Сулержицкому [Апрель после 10-го, 1914 г. Петербург] Дорогой Леопольд Антонович!

Благодарю Вас очень и за дружеские чувства и еще более – за неосла бевающую веру1.

Даже несмотря на то, что в данном случае мне не надо было никакой поддержки. И не потому, что я не колебался, а гораздо проще: я совсем не читал газет (только Гуревич и «Новое время»2) и, стало быть, не почувствовал и даже не заметил травлю. Я так крепко и прочно знаю, что в нашем деле хорошего и что слабого, и так знаю, что газетные хулиганы не поймут, – что даже не полюбопытствовал. Если я на Вас произвел впечатление смущенности, то, должно быть, от каких-нибудь других причин. У меня очень много работы, я озабочен, найду ли сил и времени. Может быть, это кладет на мне печать задумчивости.

Все-таки большое спасибо.

Ваш В.Немирович-Данченко 825. И.М.Москвину [Между 1 и 13 мая 1914 г. Петербург] Дорогой Иван Михайлович!

Очень рады за тебя, что ты и отдохнул и действительно «свет пови дал». Мы ждем тебя в Киеве. Репертуар там «весенний». Начинаем «Мудрецом». Дальше – «Тургеневский спектакль», потом «У жизни в лапах», Мольер (без апофеоза1) и «Вишневый сад». У тебя всего две – неутомительных – роли: Голутвина и Епиходова.

Играть будем в Городском театре. Там можно делать при меньших ценах больше сбор.

Первый спектакль 17 мая. 15-го сделаем репетицию «Мудреца».

Увы, ни Самаровой, ни Артема. Оба неспособны работать. За Самарову будет Павлова2. Уже занимаюсь с нею.

Кончили мы сезон, сделав 175 спектаклей, 445042 р. 10 коп.

«Ставрогин» 31 [раз] – 79976, «Хозяйка гостиницы» 23 – «У жизни в лапах» 22 – Тургенев 20 – 56275, Мольер 18 – «Мысль» 8 – «Вишневый сад» 16 – 34653, «У царских врат» 9 – 20379, «Синяя птица» 12 – 20320, «Три сестры» 9 – 20207, «Гамлет» 6 – 14716, Сборный 1 – 2634,70 (благотворительный).

«Хозяйку» играли два раза в будни днем и сделали полные сборы по вечерним ценам. На круг больше 2500 р.! В Петербурге объявили абонементов и цены повысили.

Все абонементы были покрыты. Внеабонементные вечерние тоже все полны. Один Мольер и здесь надул.

Однако здесь Станиславский прихворнул животиком, и два спектакля сорвались. На одном потеряли 1600 р., на другом 700.

Все-таки надеемся, наперекор всем стихиям, взять что надо, то есть треть паевого капитала. Авось доберем.

«Мысль», конечно, изругали. Как пьесу, наполовину заслуженно. Не очень-то я ведь ее хотел. Да очень уж было удобно. Заняты Леонидов, Барановская и Берсенев, да в крохотной роли Лужский. А то все сотруд ники.

Леонидов имел громадный успех. В особенности в самом театре.

Здесь нас, как водится, ругают. Говорят, больше, чем когда-нибудь. Я мало читал.

Будущий сезон решили открывать «Горем от ума». Потом «Смерть Пазухина» и «Коварство и любовь». К концу сезона, может быть, успе ем еще пьесу Сургучева «Осенние скрипки».

Сезон короткий. До свидания в Киеве.

Обнимаю тебя и Любовь Васильевну.

Твой В.Heм.-Дан.

826. А.М.Горькому Телеграмма [1 июня 1914 г. Москва ] Вашу телеграмму передам театру1. Спешу поблагодарить Вас и Марию Федоровну от театра, с убеждением в самых искренних его желаниях Вам здоровья и спокойствия и неразрывности нашей духов ной связи. Немирович-Данченко 827. Л.Н.Андрееву [Июнь до 13-го, 1914 г. Ялта] Дорогой Леонид Николаевич! За мною письмо. Только потому и пишу. А вообще нахожусь в первых днях отдыха, и трудно мне собрать мысли по поводу Вашего письма1.

Прежде всего большое Вам спасибо. Ваше письмо я читал всему наше му Совету. Тут были, кроме Станиславского, и Москвин, и Леонидов, Лужский, Вишневский, Качалов, Стахович. Все были очень тронуты выраженными Вами чувствами к театру.

Ваше письмо убедительно, потому что талантливо, но не потому, что оно было правильно. Сначала-то оно кажется правильным, но потом, когда я пораздумал, я не нашел этого.

Надо Вам сказать, что в бытность в Петербурге я мало думал о поло жении театра, об угрожающем его положении. Вовсе не думал. Потом, отдохнув дней 5, вник. И вот теперь хочется написать Вам много по этому поводу. Даже, видите, начал на странице наверху, чтобы места хватило, а чувствую, что еще не в силах. В Киеве, в собраниях, я много говорил. Дело мне ясно, кажется, со всех сторон. И что положение угро жающее – несомненно. Но причины его поглубже, чем Вам кажутся.

Не только в репертуаре, а и в самом театре. И вот в чем штука: и еще опаснее, и утешительно то, что в этих коренных явлениях – и причины настоящего качания и залог возрождения. Надо так осторожно пойти дальше, чтобы пока эти явления окрепнут и возродят дело – они не разрушили его. Театр болен, это факт. Но в его болезни есть элементы будущего цветущего здоровья. А те из них, которые угрожают распа дом, отлично сознаются. То же, что произошло этой весной, – хотя это не что иное, как малодушие одной части публики и злонамеренность другой, – разумеется, нельзя оставить в пренебрежении2. И может быть, к лучшему. – одной стороны, это заставляет нас внимательнее относиться к болезни, с другой – не слишком надеяться на благодушие публики. И это может быть хорошо.

Ваше письмо пришло, когда намеченный репертуар был уже подвер гнут критике. А тут пришла пьеса Мережковского, во всяком случае, очень интересная3.

Нет, дорогой Леонид Николаевич, не могу писать так, как того требует Ваше письмо. Я в Ялте, жарко, и думать трудно.

Вот приеду в Карлсбад, там наберусь сил и напишу Вам подробно все, что думаю по этому поводу. А Вы? Где? Отдохнули?

Мой адрес: Карлсбад, Рудольфсхоф.

Там я останусь до 2-го июля.

Потом Екатериносл. губ., Больше-Янисоль.

Обнимаю Вас.

Низко кланяюсь Анне Ильинишне.

Ваш В.Немирович-Данченко 828. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 14 июня, суббота [14 июня 1914 г. Карлсбад]... Съезд пока не из важных. Всё больше русская провинция. А впрочем, может быть, и разных министров много, – разве их узнаешь?

Во всяком случае, публика сравнительно с июлем довольно скромная.

Даже в Imperial’e, где я вчера пил 5-часовой чай, публика скромная. И «этих самых дам» не много, и из них большинство – старая сволочь, извините за выражение. Другого названия старые кокотки не заслужи вают. И у Pupp’a, где всегда народ кишмя кишит, слишком свободно.

Говорят, вообще съезд не большой. Можно этому поверить, судя по той жадности, с какой смотрят на тебя приказчики магазинов. Видно, что торговля не разошлась.

Приглядываюсь к дамским туалетам, специально для тебя, милая моя модняшка.

Дамы ходят с хвостами, буквально с хвостиками. Нехорошо! Идет, например, этакий тальер1, сзади пуговицы, а из него вылезает черный хвостик и болтается. Или узкий пояс завязывается сзади и падает длин ным хвостом, да еще с круглой вышивкой внизу, вроде печати. А то хвост большим бантом немного ниже «штучки». Совсем некрасиво1.

Впрочем, это, кажется, не слишком ново. Ты это уже знаешь.

Есть маленькая новость в таком джерсе, как я тебе привез. Думаю, привезу – увидишь....

Знакомых, конечно, встретил.

Первый был – посмейся – Рабинович!

Потом супруги, фамилии не знаю, из Екатеринодара, живущие в этом Екатеринодаре, однако, всего месяца два, а то всё – Москва, Ницца и т.д.

Потом Тираспольскую с мужем. Замужем! За полковником Генерального штаба, excusez du peu2. Каков он полковником – не знаю, а в штатском совсем не военного вида.

Сегодня встретил Яблочкину. Я думал – сделает вид, что не узнает.

Оказывается, нет – улыбалась еще издали. Должно быть, решила не показывать виду, что таит обиду2. И разговаривала довольно друже любно. Она была с «Маней Шелапутиной», т.е. Марией Васильевной Шелапутиной, а по-твоему, все еще Медведевой. Эту тоже встретил, раскланялись – она ехала, я шел.

Больше никого. Damen aus Bristol не видал. Впрочем, они говори ли в Петербурге, что приедут только в половине июля....

1 От tailleur (франц.) – женский костюм особого покроя.

2 Ни много ни мало;

только и всего (франц.).

829. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Вторник, 17 июня [17 июня 1914 г. Карлсбад]... Пока все идет прекрасно.

Как я проскочил море, – удивительно.

Еще удивительнее погода здесь. Ни разу за все годы такой не бывало.

Совсем изумительная....

Ты, конечно, уже знаешь о громадном событии в стране, где я живу.

Это было в воскресенье. Когда я пришел и швейцар провожал меня в лифте, он начал мне что-то рассказывать. Так как он всегда мне что-то рассказывает, несмотря на то, что совершенно знает, что я все равно ничего не понимаю, – то я и не очень обратил внимание. Но он при стал, чтоб я понял. Я немножко догадался, что с каким-то из великих князей австрийских что-то случилось. Кто-то кого-то убил. Однако и жену его... Через полчаса фрау Валента, поливавшая цветы на верхней террасе дворика перед моими окнами, рассказала мне уже по-француз ски, что какой-то студент-серб убил Франца-Фердинанда, наследника австрийского престола, 50 лет с лишком, и его жену. Австрийский наследник открытый противник России. Всегда говорили, что как толь ко умрет Франц-Иосиф, так новый император тотчас же объявит России войну. Сдерживал только старик.


Убийство произошло в Сараеве, городе в Боснии, которую вместе с Герцеговиной Австрия отпорола от Сербии под свой протекторат лет 6–7 назад. За последнее время Австрия сильно влияла на то, чтобы Сербия перетянулась от России к Австрии, и даже как-то участвовала в разжигании второй (братоубийственной) болгаро-сербской войны. В автомобиль сначала была направлена бомба. Но Фердинанд оттолкнул ее рукой, и она разорвалась на улице. Покушение не удалось. А когда, спустя некоторое время, он с женой снова ехали, то другой убийца вскочил к ним в автомобиль и выстрелами убил наследника в голову, а его жену в живот. Оба тотчас же умерли. В Карлсбаде прекратилась везде музыка. Вывесили кое-где черные стяги.

Сегодня, кажется, утром музыка уже играла. У Франца-Иосифа, всеоб щего любимца за свой мирный нрав и за почтенный возраст (кажется, ему 76), это уже 4-й случай в семье. Один из сыновей – двойное самоу бийство с Марией Вечера, другой, кажется, был убит, жена или дочь с ума сошла... Что-то в этом роде.

830. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 27-е, пятница [27 июня 1914 г. Карлсбад] Сижу за кофе (дома – т.к. погода хмурая) и думаю: чи iхаты до Marienbad’а, чи ни?

Вчера заходил ко мне приезжавший оттуда Леонидов, не застал меня, потом я его искал по Карлсбаду, не нашел. Сегодня навел справку, узнал адрес только Качалова, а об Alexeeff-Stanislawsky не слышно1.

Мабуть, поiду2.

Вчера, проглядывая Kur List, увидел, что приехал Boris Sokolowsky, т.е.

супруг Dame aus Bristol, спросил по телефону, будут ли они дома nach Mittag, ответили – ждут к 3 часам, пошел к ним, потом с ними поехали в Imperial пить чай. Там Tango-The. Ужасное Tango, ниже всякой кри тики: какой-то аптекарский подмастерье с какой-то незначительной фифишкой ремесленно, без всякой жизни проделывает всякие pas. И ужасная публика, черт ее знает, откуда съехавшаяся. Кажется, этот Imperial, собиравшийся стать блестящим, падает и прогорает, чему нельзя не порадоваться. Karlsbad, может быть, единственный серьезный курорт на свете, для настоящих серьезно больных. И противно, что тут для привлечения публики прибегают к приемам заурядных, наживных курортов. А вечером с теми же Соколовскими и их племянником, моло дым человеком, не спускавшим с меня восхищенных взоров, поехали в «Орфеум». Программа была та же, что я уже видел. До конца не доси дели, дабы не нарушать режима.... А я тебе много мелочей в подарочек накупил!.. Не скажу каких!

Получил от мамы письмецо. Очень тронута, что я ей написал. А про театр и его заботы я и не думал – к твоему полному удовольствию.

Ну, сироточка моя, крепенько тебя целую и крещу.

Твой В.

831. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко 28 июня. Суббота [28 июня 1914 г. Карлсбад] Вчера Марья Петровна говорит: С Завтра вы начнете свое письмо Екатерине Николаевне... Вы каждый день пишете? С Каждый день. С Так завтра вы начнете так: «Вчера я был в Каретном ряду».

Ну, вот. Так вчера я был в Каретном ряду. Поехал в Marienbad хорошим поездом в 121/2. Последний вагон I класса кругом в окнах, сзади боль шое, широкое, во весь вагон, окно – открытое. И я – один. Так что ехал, любовался видами. (Впрочем, признаться, и прилег, и подремал). 11/ часа езды! Имел адрес только Качалова, дома не застал, но указали, где они обедают: в двух шагах, на воздухе. И там застал всех: Конст. Серг., Мар. Петр., Смирнова, Эфрос, Гуревич, Качаловы, Дима, Леонидов – чем не Каретный ряд. С ними поел, потом читал им пьесу Толстого1, потом выпил с ними воды, потом ужинали у них же в садике отеля. В 83/4 уехал, они все меня торжественно проводили до экипажа. Все вста ли со стола провожать. Конст. Серг. сказал: С Так надо, пусть немцы смотрят, как артисты русские провожают своего директора.

Все они живут недалеко друг от друга не в центре, в очень чистых оте лях у самого леса. Приятно, точно в изящной деревне.

Мариенбад имеет много места, широко может раскинуться. Не то, что Карлсбад, город весь теснится в ущелье.

Настроение у всех порядочное. Только Смирнова еле двигается, потому что ей только что делали какую-то операцию.

Очень оценили, что я приехал и что я читал им пьесу (не одобрили). С Марьей Петровной говорил о тебе, о модах, о подарочках, которые я тебе везу...

Дома был только около 11. Назад ехал, тоже был один в первом классе. И долго. Это был последний поезд....

832. Л.М.Леонидову 29/12. Воскресенье [29 июня 1914 г. Карлсбад] Многоуважаемый Леонид Миронович!

Благодарю Вас за приятное известие. Конечно, тут могут быть еще ошибки. Именно в московском расходе: часто забывают занести в рас ход этого года и переносят на будущий. Но, во всяком случае, хороший дивиденд похож на правду. Я, затеявший новую форму Товарищества, буду очень рад, что не обманул надежд вновь вступивших пайщиков.

Как я отношусь к проекту Стаховича? Я его еще не знаю. Он мне вскользь, на ходу, что-то сказал. Не понимаю еще, зачем ему это нужно, и не понимаю, какая выгода пайщикам. Но понимаю, что последние все-таки будут ограничены в своих правах, хотя бы даже морально. Это заставляет меня пока думать о проекте Стаховича тоже отрицательно.

Пожалуйста, скажите Гуревич, что единственный день, когда я могу с нею видеться, – вторник1. Я буду дома ждать ее от 11/2 часов (половина второго).

Жму Вашу руку. Желаю совсем отдохнуть.

Привет всем.

В.Немирович-Данченко.

Чем больше я думаю о пьесе Толстого, тем больше вижу, что ее мало оценили! 833. А.Н.Бенуа 25 июля Екатериносл. гб. Больше-Янисоль (так и для телеграмм) [25 июля 1914 г. Нескучное] Дорогой Александр Николаевич!

Мне пишут одновременно с двух сторон (Лужский и Станиславский), что будто бы Вы обижены, – очевидно, мною. Затем идут поводы, несколько путанные. Решение постановки пьесы Мережковского без Вашего ведома, невысылка Вам экземпляра и даже неизвещение Вас о том, что сезон открывается не «Коварством»...1. Я думаю, что не ошибусь, если припишу эти слухи каким-то (несущественным) чертам характера и Лужского и Станиславского, – склонностью к преуве личениям, подозрительностью, кое-чем в отношениях ко мне и т.д.

Иначе как можно было приписать Вам обиженность даже за то, что «Коварством» не начинается сезон, когда Вы этого не предполагали.

При Вас было решено начинать сезон «Горем от ума», а потом парал лельно готовить «Смерть Пазухина» и «Коварство».

Затем, Вы, конечно, и не могли рассчитывать, что решение открывать сезон пьесой Мережковского будет отложено до знакомства Вашего с пьесой. Ясно, что это решение состоялось неожиданно, внезапно. И точно, это произошло, если не ошибаюсь, 25-го мая. Через несколько дней все (т.е. Совет) разъехались кто куда.

Травля газет в Петербурге произвела решительный поворот в отно шении к будущему сезону. Самый ярый в марте, при Вас, защитник медленных подготовок пьес, – Конст. Серг. стал самым горячим защит ником необходимости открывать сезон новой пьесой.

Другие пошли на это, даже рискуя начать этот короткий сезон после половины октября.

При этом решении отодвинулось только «Горе от ума». «Коварство»

осталось на месте или с небольшим сдвигом к концу сезона.

Самая же важная причина того, что я не писал Вам, как Вы знаете, идет от Вас: я очень долго не имел Вашего адреса. На мою телеграмму я получил (не скоро) письмо, где Вы писали, чтобы я ждал Вашего адреса, когда Вы окончите Лондон. Уезжая из Ялты в Карлсбад, я рас порядился, чтобы мне прислали Ваш адрес до известного срока (моего пребывания в Карлсбаде). Вышло так, что когда наконец Ваш адрес был получен, я уже двинулся из Карлсбада. По возвращению в Ялту, найдя Ваш адрес, – первое, что я сделал, – телеграфировал Ваш адрес Станиславскому. А через несколько дней «политические горизонты»

спутали все. Было уже не только не до длинных писем, спокойных соображений, а даже представления о предстоящем сезоне пошли вверх тормашками.

Добавлю к этому, что по моим соображениям Добужинский должен был видеться с Вами, имея к тому же экземпляр пьесы. Я мог быть уверен, что Вы в течение двух часов познакомитесь с нею.

Это письмо пишу без всякой уверенности, что оно дойдет до Вас.

Остались ли Вы в Сен Жак де Люз, проскочили ли Вы в Россию, – не знаю. Я телеграфировал им еще 14-го июля, чтобы они подумали о воз вращении в Россию, а они из Мариенбада поздравляли меня с именина ми, – на конверте был штемпель 28-го июля (15-е)2. Т.е. война Австрии с Сербией была уже объявлена, а они оставались в австрийском курорте и, по-видимому, не представляли себе, во что это разгорится.

Где другие наши, разбросавшиеся за границей, – ничего не знаю. Я пока в деревне, имею из Москвы ежедневные телеграммы – и все думаю.

Пока не вижу надобности ехать в Москву, но возможно, что сорвусь с места внезапно.

Простите, что не пишу ничего подробнее, т.к. самому мне все не ясно.

Во всяком случае, надо думать, что к 15 августа все сойдутся в Москве и тогда будем решать, как и что: что должен делать театр, служащий искусству. в то время, когда никому до искусства нет дела?

Разумеется, было бы хорошо, если бы Вы были к этому времени в Москве, но возможно ли это?

Крепко жму Вашу руку и шлю привел Анне Карловне.

Ваш В.Немирович-Данченко 834. М.П.Чеховой 26 июля Больше-Янисоль Екатеринославской [26 июля 1914 г. Нескучное] Дорогая Мария Павловна!

Перечитывая письма Антона Павловича, я наткнулся на один его пор трет, который нахожу изумительным по сходству с тем А.П., какой у меня сохранился в памяти. Это из IV тома, на 82-й странице в библио теке. Я хочу его увеличить. Легче будет, вероятно, с самой фотографии.

Вы дадите мне в Москве?

Очень недурной еще на 309-й стр. того же тома. Но и в нем нет этой прямоты, простоты и ума глаз и интереса к тому, что говорит собесед ник.

Правда, эти портреты из прошлого. Это, может быть, не тот А.П., какого знал уже Художественный театр, когда он был и строже, и сдержаннее, и болезненнее. Но для самого творческого периода Чехова писателя, самого богатого красками, этот, что в библиотеке, незаменим.

Я не ошибаюсь?

Есть несколько крохотных мелочей в письмах, которые следовало бы исправить. Когда Вы будете печатать новые издания, я Вам их укажу, – хорошо?

Недавно я вдруг вспомнил, что у меня в Москве есть ящик с бумагами, в которые я не заглядывал 13 лет. А вдруг там имеются письма А.П.?

По возвращении в Москву пороюсь.

Скажите Ольге Леонардовне, что война перепутала все мои планы сезона, и я еще не могу найти настоящей ноты для предстоящих работ.

Может быть, мне придется уехать в Москву очень скоро. Не знаю, как возвратятся в Россию наши, разбросавшиеся за границей. Начиная со Станиславских. 14-го июля утром я послал им телеграмму, где убе ждал серьезно подумать о возвращении в Россию. Но, кажется, они легкомысленно не поверили. Еще 15 июля Конст. Серг. писал мне из Мариенбада, совсем, по-видимому, не собираясь бежать из австрийско го курорта. Куда они потом девались – не знаю до сих пор.

Привет всем вам.

Вл.Немирович-Данченко 835. З.Н.Гиппиус 22 авг. 1914 г.

[22 августа 1914 г. Москва] Многоуважаемая Зинаида Николаевна!

К.С.Станиславского ждем в Москву около половины сентября. Тем не менее я, вероятно, начну репетиции «Зеленого кольца». Как раз сегодня собираю для этого участвующих. Соответственно с этим я вскоре изве щу Вас, когда нам понадобится Ваше участие. Из письма к Дмитрию Сергеевичу узнаете, что несколько позднее мы приступим к репети циям его пьесы1. В течение полтора месяца мы думаем настолько при готовить эту пьесу, чтобы, когда представится хорошая возможность играть, для их генеральной репетиции оставалась только постановочная часть. Может быть, мы начнем сезон старым репертуаром, может быть, новой постановкой, – это все еще пока не решено. О ходе работ буду Вам писать.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 836. Л.М.Леонидову Телеграмма [Август до 28-го, 1914 г. Москва] Leonidoff Hotel Hungaria Rimini Forli (Italia).

Trиs йtonnй que vous ne tachiez pas revenir. Berseneff Efros sont arrives.

Catchaloffs Raevskaya en route. Nemirovitch-Dantchenko. Б.Никитская, д.

Немчинова.

Леонидову. Отель Унгария. Римини Форли (Италия).

Очень удивлен, что Вы не стараетесь вернуться. Берсенев, Эфрос прибыли. Качаловы, Раевская в пути. Немирович-Данченко (франц.).

837. А.Н.Бенуа Телеграмма [28 августа 1914 г. Москва] Алексеевы, Качаловы, Массалитинов, Подгорный выезжают 30 августа пароходом Марсель – Одесса. Леонидов уже выехал из Бриндизи, едет Салоники1. [Нрзб.] Григорьева ждет возможности ехать из Берлина. От Хохлова имел письмо из Парижа от 8 августа, остальные все возвратились. Репетируем «Смерть Пазухина», «Осенние скрипки», заняты своим лазаретом2. Сегодня приехал Кустодиев3. Если отдохну ли, приезжайте сейчас, ближайшее время. Ваша помощь была бы чрез вычайно своевременна. Привет. Немирович-Данченко 838. А.Н.Бенуа 12. IХ [12 сентября 1914 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич! Я получил письмо от Мстислава Валериановича. Слава Богу, и он вернулся! В его письме, при просьбе об авансе, есть непонятное. Т.к. он, может быть, уже уехал в Вильно, а Вы, вероятно, посвящены в эту просьбу, то позвольте написать Вам в ответ на его письмо.

Вот как он пишет: «Коварство», конечно, отложено ad calendas graecas1, но нельзя же (или – ли?) было (бы?) устроить получение денег за счет именно этой пьесы. Я получить за пьесу по Вашему расчету должен был бы 4000, получил уже 1000. Теперь же, пока я бы очень просил выслать 1500, но если нельзя – то 1000». Я и не понимаю – просит он за «Коварство», хотя оно отложено ad calendas graecas и хотя он «уже»

получил 1000, или не находит возможным просить за «Коварство» и просит вообще. А потому и не знаю, согласен ли он взять аванс вообще, а не под «Коварство». Должен сказать, что войти в Совет с просьбой о выдаче под «Коварство» я решительно не могу. Если пьеса не пой дет совсем, то труд М.В. все-таки должен быть оплачен и надо будет заняться его оценкой. Но, как мне кажется, если 4 тысячи стоит вся работа, то вряд ли то, что сделано, стоит дороже, скажем даже, этих 1000 р. Во всяком случае, если я ошибаюсь, об этом надо сговориться.

И взять на себя увеличение стоимости этюдов и эскизов я не берусь.

Вообще же, выслать 1000 р., по-моему, можно, – а раз Добужинскому нужны деньги, то необходимо. Я ничего не буду иметь и против высыл ки 1500, как он просил. Я даже думаю выслать хоть 1000 р. не дожи даясь разъяснений, надеясь, что М.В. не будет настаивать на том, что сейчас эти деньги именно за «Коварство».

1 Буквально: “до греческих календ” (латин.);

т.е. никогда.

Теперь второе. Он уехал в Вильно и пишет, что может там задержаться, т.к. «Горе от ума» не пойдет вскоре1. Я так и всколыхнулся, – потому что последние дни думаю, что придется открывать именно «Горем от ума». И тогда потребуется немедленная работа, которую я остановил, боясь тратиться на то, что идет не наверное.

Чтобы порешить все эти вопросы, я жду Станиславского. Они приедут не позднее 15-го (он уже в Одессе)2. К 20-му вопрос будет решен. И уж конечно, я вправе буду рассчитывать, что через 3, 31/2, 4 недели можно сдавать «Горе от ума». Там занимались всю весну и все лето.

Вернулся я к «Горю от ума» потому, что вижу, что «Юлиан» ли, «Женитьба ли Фигаро» никак не может быть готова раньше Великого поста!3 А из всего, что у нас готовится, все-таки самое почтенное имен но «Горе от ума». И открывать сезон им вполне возможно. А недели через две после того – «Смерть Пазухина».

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 839. В.В.Лужскому 27 октября 1914 года [27 октября 1914 г. Москва] Глубокоуважаемый Василий Васильевич! Я считаю своей обя занностью отметить перед всем Театром то высоко-добросовестное отношение к делу, какое Вы проявили в последние дни. Как раз в пору тяжелых семейным переживаний Вам пришлось внезапно, почти без репетиций вернуться к забытой, трудной роли Репетилова1 и вместе вести репетиции «Царя Федора». Все это Вы исполняете без малейшего ропота и нарушения театральной дисциплины, с такой скромностью, которая усугубляет Вашу всегдашнюю добросовестность.

Примите мою искреннюю благодарность от Театра.

Директор-распорядитель Вл.Немирович-Данченко 840. Н.Г.Александрову 5 ноября 1914 г.

[5 ноября 1914 г. Москва] Многоуважаемый Николай Григорьевич! Я втройне сожалею о случившемся. Во-первых, так выходить из себя вообще скверно – в этом моя вина перед самим собой. Во-вторых, я во все минуты негодо вания считал Вас и по Вашему таланту и по добросовестности Вашей – в первом ряду деятелей театра. А вместе с тем привык глубоко уважать Вас. Тем непростительнее для меня, что я не сдержал своих истрепан ных нервов. И наконец, в такое время, как переживаемое всеми нами, следует особенно дорожить связью с людьми, достойными уважения, и беречь эту связь... И хотя я продолжаю считать, что был вызван на вспышку негодования, тем не менее охотно и чистосердечно извиняюсь перед Вами.

Если Вам нужно, я могу повторить извинение в присутствии тех лиц, которые были вчера.

Вл.Немирович-Данченко 841. К.С.Станиславскому 7 ноября [7 ноября 1914 г. Москва] Многоуважаемый Константин Сергеевич!

Конечно, я постараюсь как можно скорее изгладить из памяти этот ужас1. Я совершенно верю, что Вам самому мучительно вспоминать про него. Вы человек добрый, не можете оставаться равнодушным к удрученному состоянию другого. В моей жизни никто никогда не возвышал так тон надо мной. Ни в драку я не вступал, ни начальников надо мной не бывало. Ведь я с 13 лет зарабатывал каждый день своего существования и оставался независим. Поэтому теперь мне не легко.

Однако не на дуэль же Вас вызывать.

Притом, я ведь тоже виноват. Я не должен был проронить ни слова, хоть бы у меня сердце лопнуло, – потому что Вы шли на сцену. И нервы наши! Мы сами не отдаем себе отчета, чего нам стоит война. А что еще предстоит? Даже когда она окончится победой. Только тогда мы начнем расплачиваться нашим здоровьем за потрясения, переживаемые теперь, и за то, что теперь мы не смеем распускаться.

Это все – по части наших личных отношений. Но не хочу скрывать от Вас, что чувствую по части нашего общего дела. Тут я считаю наши отношения безнадежными. Настолько безнадежными, что мне уже не хочется и перебирать их. Мы только залатываем их то там, то сям. Вы в Вашей избалованности дошли до такой нетерпимости, которая ста новится тем более оскорбительна, что часто она не имеет за собой ни моральных, ни художественных прав, а я устал убеждать Вас, – хотя бы ради проведения в жизнь того лучшего, что подсказывает Вам Ваш дар.

Вы слишком дорого берете за то, что даете, – мне не по силам платить.

И я так думаю. что из уважения к самим себе и к прошлому нам боль ше всего надо теперь позаботиться о том, как расстаться или как идти вместе, устранив всякую возможность столкновений – если есть хоть какая-нибудь возможность.

Извините, что поздно отвечаю на письмо2. Весь вечер не мог собраться.

Вл.Немирович-Данченко 842. К.С.Станиславскому [10 ноября 1914г. Москва] Многоуважаемый Константин Сергеевич! Я вчера вечером зани мался с Москвиным1 и потому мог посмотреть только 3-е и 4-е действия «Трех сестер».



Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.