авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 31 ] --

Долго распространяться об этом... Я буду стараться изо всех сил избе жать компромисса, но все возможно!.. Поэтому надо так вести репетиции «Осенних скрипок», чтобы пьесу можно было поставить 2 марта. В конце первой недели2 будет, надеюсь, все ясно. Однако после первой недели останется всего 12 репетици онных дней, да еще с «Тремя сестрами», «Федором» по вечерам (для Книппер). Стало быть, на первой неделе работа должна быть насто ящая. Я не сомневаюсь, что она и сейчас не пустая. Но, Вы знаете, у меня есть «призраки», и я решил поделиться с Вами, в полной вере, что Вы не обидитесь: ведь Вы чуть ли не единственный делец в театре и понимаете, как следует.

Мой призрак: не слишком ли Вы увлекаетесь мелочами 3-го д., так называемой народной сценой? Ведь она играет совершенно второсте пенную роль, будет даже нехорошо для пьесы, если эта сцена займет слишком много места. Я ничего не знаю, я только побаиваюсь. Если 3-е действие, как и первые два, распланированы, то пусть почаще репе тируют акты целиком. Главное все-таки – в двух дуэтах 3-го действия, и особенно в последнем, а не в гостях. Надо, чтобы у четверых главных исполнителей три действия к концу первой недели были совершенно готовы, – только тогда пьеса 2 марта может пойти. Я еще не потерял веры, что 2 марта пойдет Пушкин, но...!

Если мой «призрак» не имеет никаких оснований, – не сердитесь, пожа луйста, за то, что я его высказываю.

Ваш В.Немирович-Данченко 854. А.А.Блоку Телеграмма [7 марта 1915 г. Москва] Буду два дня в Петрограде, остановлюсь квартире брата, потеле фонируйте мне, когда повидаться. Немирович-Данченко 855. А.Н.Бенуа [14 марта 1915 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Всякий посторонний, спокойный свидетель скажет, что уж если кому обижаться, то, скорее, мне на Вас. Но спокойных даже свидетелей в такую пору в театре не бывает. А я тем паче умею объяснить Вашу вспышку не только усталостью, но и более значительной психологией – скоплением художественных и практических противоречий. Хорошо знаю, как это мучительно. Притом я с полной верой отношусь к Вашему желанию работать в нашем театре с любовью и благороднейшими зада чами. Так и Вы не вправе сомневаться, что я искренно стараюсь создать для Вашей работы хорошие условия. Я не вижу серьезных поводов к тому, чтобы нам отказаться от нашего «содружества». Особенно не дает к этому ни малейшего повода вчерашний случай. Поэтому предлагаю Вам вычеркнуть его из памяти и приехать на репетицию1.

Жму Вашу руку Вл.Нем.-Дан.

856. Л.Н.Андрееву [После 16 марта 1915 г.] Дорогой Леонид Николаевич!

Право же, все Ваши мысли о том, что в Худ. театре что-то очень нелад ное, не верны. Или верны, но совсем не в том смысле, что Вам кажет ся... А я собирался на Пасхе приехать в Петроград...

Еще раз говорю, что я Качалову не давал читать «Самсона». И нико му не давал. Я вовсе не увертывался, когда телеграфировал Вам, что исполнителя на Самсона нету.

Что же касается вопроса о будущем, то я его еще не поднимал, т.к. у нас не решен вопрос о ближайшем. Да и зачем Вам так заблаговремен но связывать себя «Самсоном»? Аванс? От 2 до 3 т. (цифра, указанная Вами в одном из писем) театр с удовольствием даст Вам, несмотря на то, что ввиду полной неизвестности будущего года в смысле войны, нам приходится быть отчаянно бережливыми. И ведь все же мы никем не субсидируемы и очень ограничены в своих капиталах. От – до 3 т.

постановлено Вам выдать, как только Вам понадобится, даже неза висимо от того, будем ли мы играть в будущем сезоне «Екатерину Ивановну» или «Мысль». Наконец, этот последний вопрос тоже сейчас нельзя решить, т.к. прежде чем составлять репертуар старых пьес, надо составить и распределить по ролям новые постановки. К тому же Леонидов действительно же болен. Т.е. не может долго играть сильных ролей.

Может быть, Вы пока используете с этими пьесами Петроград? А Москву пока оставите за нами?

Итак, деловая часть:

1. Я прочту нашим «Самсона», когда увижу, что есть возможность ста вить его. А знакомить с пьесой без этой возможности не стоит.

2. Когда и куда Вам выслать деньги? И сколько?

3. «Екат. Ив.» и «Мысль» устраивайте в Петрограде.

Только в мае буду знать, пойдет ли одна из этих пьес в будущем сезоне.

«Самсона» я давно уже прочел и второй раз. Это насчет моего личного мнения. Но об этом ни в какой форме не могу говорить кратко. Не знаю даже, сумею ли написать.

Пушкин задержался, во-первых, из-за болезни Леонидова, которого пришлось заменить1, а главное, Пушкин оказался труден в самой эскиз ности и гениальности.

Как можно говорить что-нибудь против театра, если он задерживает премьеру, потому что постановка недостаточно созрела?! Кажется, где то в газетах было, что потребовал отложить премьеру Станиславский, а другие были против. Это совершенный вздор. Была пробная генераль ная, на которой просто всем стало ясно, что спектакль не готов2.

Что касается «трагического», то – увы – Вы 100 раз правы. Но при этом еще 120 раз неправы. Оттого это меня так и волнует. То, что Вы писали мне, я с воплем говорил в сентябре и октябре и опять в январе и февра ле. Да, с воплем. Но многое ведь, в чем Вы и не правы.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Привет Анне Ильиничне.

857. А.Н.Бенуа [Март до 26-го, 1915 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич! В субботу я никак не могу не только назначить репетиции, но даже разрешить их. – пятницы вечера театр должен быть свободен от всяких занятий, все рабочие, сторожа все должны быть свободны. Но Вы, вероятно, забыли, что по репер туару в пятницу утром назначена повторная репетиция (за столом) Пушкинского спектакля? И допустимы-то только «повторные» репе тиции. Всякие новости неминуемо испортят те места, куда они будут внесены. Можно кое-что исправлять, но только там, где артисты живут уже совершенно вольно, и причем не отнимая у них их психические опорные пункты.

Поэтому же я решительно не советовал бы репетировать «Пир».

Режиссер должен растаять в душах исполнителей, а тут он опять нава лится на них, и они опять будут связаны памятью о его требованиях. И потому же нельзя менять mise en scne обморока. Что касается «молит венника», то – право – в течение всего спектакля я Вам насчитаю таких «молитвенников» штук тридцать.

Стоит заговорить о них, чтобы внести в настроение артистов легкое раздражение, а стало быть, хоть немножко испортить их самочувствие.

А оно сейчас драгоценнее всего.

Ваш В.Нем.-Дан.

858. М.А.Дурасовой [Между 7 и 26 марта 1915 г. Москва] Многоуважаемая Марья Александровна!

Как ни грустно, а должен просить все-таки сократить песню Мери. То есть петь только раз, до «Если ранняя могила» – это уже будет короче, чем хотелось бы, но зато цельно1.

Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Недавно опять смотрел «Синюю птицу» – вторую половину – и очень, очень порадовался, как Вы играете, о чем и говорил в Совете2.

ВНД 859. А.Н.Бенуа 1 апр.

[1 апреля 1915 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Нет, я выступать не только с какими-нибудь возражениями, но и объ яснениями не буду1. За эти дни были такие получасы или часы, когда я, маршируя по своему кабинету, мысленно объяснялся, публично, на каком-нибудь вторнике Литературно-художественного кружка, со всеми рецензентами. Как бы апеллировал к публике. И материала для такого объяснения, очень убедительного, у меня много. Но та же фан тазия рисовала обычную картину: непонимания, передержек, умыш ленных и неумышленных искажений, в конце концов такие дебри, что пожалеешь о своем выступлении. И еще. Вера в победу правды меня не покидала никогда, никогда на протяжении всей моей жизни. Как бы правда ни была загромождена всевозможным мусором недоразумений, злостности, узкого непонимания, тупоумия и т.п. – если только ее зерно сильно, оно поборет все ей враждебное. Если же это была не правда, а только какая-то полуправда или, в самом деле, правда сомнительная, то стоит ли расчищать весь мусор для того, чтобы в этом убедиться?

Что наша неудача является результатом огромного недоразумения, курьезного, главным образом являющегося вследствие разных техниче ских несчастий театра, в особенности заложенных в генеральной репе тиции, – в этом для меня нет ни малейших сомнений. Я остаюсь при убеждении, что не только спектакли гораздо худшие приобрели гораздо лучшую репутацию, но что и вообще у нас не много было спектаклей таких достоинств, как Пушкинский. И все-таки я считаю более полез ным для Художественного театра принять эту неудачу, как она есть.

Что Художественный театр болен, и очень сильно, в этом нет ни малейшего сомнения. Если сейчас вступить в пререкания, может быть, даже достигнуть каких-нибудь приятных результатов, то в конце кон цов они будут просто валериановыми каплями, мелким успокоением, отдаляющим настоящий серьезный диагноз болезни. Поступать так я считаю не мужественным и для дальнейшей судьбы театра – вредным.

Надо, напротив, воспользоваться этой неудачей, надо смело посмотреть болезни прямо в глаза. Если и после этого мы начнем купаться в соб ственном зараженном соку и театр пойдет по решительному уклону, то, стало быть, туда нам и дорога.

Между прочим, Ваше подозрение, что на рецензии повлиял и «сор, вынесенный из избы», то я почти уверен, что Вы ошибаетесь. Даже без этого достаточно поводов для объяснения всего происшедшего. Из этих нескольких строк Вы, может быть, чуть-чуть угадаете вообще мои настроения, о которых Вы спрашиваете. Если к этому прибавить, что я сейчас занят известной Вам работой, которая не только не доставляет мне никакой радости, но еще задерживает необходимые решения и поступки для будущих планов, то Вам, может быть, и все станет ясным2.

Ваш личный вопрос я уже отдал на обсуждение, но пока только неофи циально: заседания по этому поводу не было3.

Пока до свидания.

Ваш В.Немирович-Данченко 860. Л.Н.Андрееву [Между 26 марта и 6 апреля 1915 г.] Дорогой Леонид Николаевич!

Раз мне не удалось приехать на пасхальной неделе, сомневаюсь, что удастся теперь до 20-х чисел апреля, к самому приезду театра в Петербург. Сейчас я не могу оставить театр без себя. То, чем я сейчас занимаюсь, – резко наперекор моим желаниям, как никогда резко.

Однако приходится испить чашу до дна. На это тоже нужно мужество1.

Когда я Вам писал, что читал Ваше письмо с большим волнением, то в этом отражались все мои настроения этой зимы. Если бы Вы слышали каким-нибудь чудом мою трехдневную беседу, еще в начале сентября, с главными членами нашего театра и в особенности с Бенуа, Вы легко уловили бы и поняли бы глубоко пессимистическое отношение мое ко многим вопросам, которые Вы так тревожно ставили в Ваших пись мах. Выводы, к которым я подходил с разных концов, сначала просто сплошным мраком легли на мою душу и возбудили во мне желание вроде того, чтобы уйти в деятельность какого-нибудь уездного земства, а потом так измотали меня, что на протяжении нескольких месяцев я был так вял, как много, много лет не помню себя. В последнее время я хотел написать обещанное длинное письмо, но это совершенно невоз можно. Тут такие2 и всевозможные нотабены, оговорки и примечания, разборка в противоречиях, то явных, то кажущихся, что письмо мое вышло бы просто целым большим литературным трудом о Худ. т., войне, трагедии, членах совета, Леониде Андрееве, Бенуа, Пушкине, Чехове и пр. и пр. Вероятно даже, главный мой недостаток в настоящее время как директора заключается именно в том, что, слишком хорошо зная каждое дерево и куст, зацепляясь за них, я теряю значение, красоту и ценность всего леса. И в настоящее время я, пожалуй, больше всего занят именно расчищением моего до последней степени засоренного настроения для того, чтобы найти энергию для какой-нибудь, какой бы то ни было, но ясной программы.

Пока неудача не ослабляет духа, а только подхлестывает его, до тех пор он еще жив. Одна из крупнейших неудач, последняя, возбуждает во мне очень большую энергию3. Может быть, потому что я ее предвидел и только по вялости, о которой говорил выше, допустил. А может быть, и хорошо, что я ее допустил. Что Худ. т. болен, в этом нет ни малейшего сомнения. И это бы еще ничего, потому что болезнь не смертельная, но что он в недрах своих не хочет ясно понять, в чем его болезнь, это уже пахнет катастрофой. Неудача, о которой Вы, конечно, уже осведомле ны газетным гулом, настолько шумным, что даже кажется странным, как могли люди уделять столько внимания театральному событию в разгар такого колоссального события, как война, – эта неудача, скажу без преувеличения, наполовину является недоразумением. Не только множество спектаклей гораздо худшей ценности имели неизмеримо больший успех, но даже вообще в нашем театре было не так уж много спектаклей таких достоинств, как Пушкинский. В этом я совершенно убежден и ясно вижу, в чем заключается это громадное недоразумение.

И однако не проявляю охоты бороться с ним, потому что благодаря ему яснее и категоричнее производится диагноз болезни. И как она сложна!

Я думаю, и Вы, как большинство театральных людей, стоящих в сторо не от внутренней жизни театра и поэтому ищущих яд болезни только в самом театре, а не в отношении к нему общества вообще и специально – театральной публики в частности, – я думаю, и Вы не представляете себе эту болезнь во всей ее полноте.

Так вот, и рядом со спешной текущей работой для испития чаши до дна, я опять обуреваем всеми этими мыслями. Кто мне поможет?! Увы, я пришел к убеждению, что никто мне не поможет. Либо я это сделаю сам, либо все пойдет по уклону, то пологому, то крутому, без проблеска надежды на новый подъем.

Раз Вы не приехали во Львов, может быть, я Вас увижу в конце апреля4.

К тому времени, надеюсь, горизонт расчистится, и мы с Вами пере говорим обо всем вплотную. Я говорю уже о Ваших личных делах с театром.

Обнимаю Вас. Привет А.И.

В.Немирович-Данченко 861. Л.М.Леонидову 4 апреля 1915 г.

[4 апреля 1915 г. Москва] Многоуважаемый Леонид Миронович!

Боюсь, что Вы без достаточного внимания приняли мои слова о том, что Вам надо играть Пазухина в Петербурге. К сожалению, должен сказать Вам, что это решительно необходимо. Говорю Вам заранее, чтобы Вы наладили свой отдых соответственно с этой неизбежностью1.

Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 862. Л.М.Леонидову [Апрель после 4-го, 1915 г. Москва] Многоуважаемый Леонид Миронович!

Кажется, я мог рассчитывать, что в Вашем ответе ко мне по поводу моего официального извещения встречу если не известную чуткость, то, по крайней мере, то уважение, при котором нет надобности объ яснять мне, что называется порядочным отношением директора к артистам, а что не порядочным. Вы могли бы не указывать мне ни на поступок Корша со Светловым, ни на то, что заболели Вы от работы в театре. И уверять Вас в том, что мне не легко призывать Вас к работе, я не буду.

Самый факт, что Вы легко можете назвать 7–8 артистов, которым театр давал возможность лечиться, достаточно рекомендует отношение дирекции к артистам. Нет никакого повода изменять такое поведение и по отношению к Вам. Если же я все-таки настаиваю на том, чтобы Вы поберегли себя для исполнения Пазухина в Петербурге, хотя бы не на все спектакли, – то очевидно, во-первых, что меня побуждают к этому мотивы серьезные, и во-вторых, что я считаюсь с этим при рас пределении Ваших работ в следующем сезоне. К сожалению, я не имею возможности объяснять все это подробнее.

Уважающий Вас Вл.Немирович-Данченко 863. А.Н.Бенуа [Апрель до 7-го, 1915 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Получил Ваше письмо и фельетон1. По-моему, написано с нервом, широтой взгляда, очень убедительно и с большим тактом, в особен ности, если принять во внимание Вашу роль в этом спектакле. В этом смысле следующий фельетон Ваш может быть еще рискованнее, но, разумеется, у меня нет никаких опасений насчет Вас.

Как Вам объяснить поточнее мою психологию насчет всего этого.

Вообще я всегда стесняюсь подобных выступлений, но в данном слу чае я, ни до чтения Вашей статьи, ни после, не испытал ни малейшего чувства стеснения или какой-нибудь тревоги;

очевидно, так крепка моя вера в Ваше перо и в Вашу мысль. Вообще я считаю лишними подобные выступления, но данное мне кажется очень небесполезным.

Я думаю, что Вы лучше меня знаете психологию публики, делающей репутации художественных произведений. Я на этот счет скромен до суровости, до того, что произвожу впечатление гордеца, презирающего общественное мнение, чего я вовсе не желаю, но так выходит. Может быть, это даже не скромность, а вялое равнодушие.

Эфросу запиской я передал текстуально Ваши от него ожидания.

Присланные Вами экземпляры роздал кому следует. У нас в театре, я думаю, Ваш фельетон произведет очень хорошее впечатление. Может быть, и подбодрит дух, не то чтобы упавший, а несколько увядший.

О корректуре «Пира во время чумы» я и сам решил. Как только сдам «Осенние скрипки», так пересмотрю и займусь. Но удастся ли мне что-нибудь с Бакшеевым, очень сомневаюсь2. Что он чрезвычайно не подходит к роли, в этом я еще более убедился. Настолько не подхо дит, что, думая о «Пире» в Петербурге, я представляю себе на месте Бакшеева кого угодно, самого малодаровитого исполнителя, только бы без такого грузного голоса и без такого нудно-трафаретно-quasi тра гического переживания. Все равно я не верю в то, что из него выйдет настоящий трагический актер, сколько бы меня ни убеждал в этом К.С.;

я так хорошо знаю эти бесконечные увлечения К.С., почти никогда не оправдывавшиеся.

Хочу посмотреть, конечно, и «Моцарта». Слышал, что в последний раз К.С. в первой картине добился даже некоторого заметного успеха в публике, но путем ему самому глубоко несимпатичным, т.е. тем тра фаретом, которым он пользовался когда-то, еще до Художественного театра, в трагических ролях.

Ох, Александр Николаевич! Вот где настоящий яд театра. Вы это, кажется, давно почувствовали. А у меня все больше и больше нарас тает возмущение против того направления – приземлистого, все принижающего, обуднивающего и в то же время разнуздывающего актерские самочувствия, – какое царит в театре. Я вот сейчас имею дело с несколькими, на этом воспитанными. Просто поражаешься, до какой степени они ни чувствами, ни головой не считаются с задачами, заложенными в пьесе, с автором, с его психологическим рисунком. «Я чувствую иначе» – и это для них закон. Ну, и так далее, и так далее...

А потом, когда самочувствие актера попадает в тупик, то для спасения не то что останавливаются и стараются разобраться в противоречиях, а просто-напросто швыряются на 25 лет назад и прибегают к таким при емам, которые совершенно недопустимы.

И, увы, он, наш «Орел», совершенно не видит этого, т.е. так-таки совсем не видит, не хочет видеть. Мне кажется, уже безнадежно убеж дать. Буду действовать сам в своих постановках, как понимаю, и, может быть, мне удастся на деле скорее натолкнуть на размышления, чем путем теоретических убеждений. А самый страшный для меня вопрос сейчас – на каких пьесах можно что-нибудь доказывать, во-первых, и какие пьесы нужны сейчас театру, во-вторых. Я чувствую, что по есте ственному малодушию у нас сейчас шарахнутся от Пушкина к задачам до крайности маленьким и узким.

Ну, и опять-таки, и т.д. и т.д.... Всего не перескажешь. Между прочим, еще раз (уже в 3-й) с большим вниманием прочел пьесу Мережковского, и опять она меня чем-то очень заманила.

Кроме того, говорил с Леонидовым об Отелло. На днях, вероятно, напи шу что-нибудь определенное.

Жму Вашу руку. Привет Анне Карловне.

В. Нем.-Дан.

Когда я думаю о «Пире», то мне хочется убрать «надрыв», на месте Председателя хочется видеть человека, на 95% пирующего и только на 5% придавленного – вплоть до последних реплик3. Даже истери ческие ноты Берсенева мне мешают4. Только с приходом Священника Председатель вскидывается на высоту отчаяния. Не знаю, может быть, и Бакшеев может это... Может быть, он не так направлен Леонидовым.

Потому что в конце концов основной тон дан Леонидовым не тонко, не вкусно. А вот еще что важно, это то, что все-таки это не богема, а бон дари, ремесленники. Гримами! Бондырев, Чебан, Колин...5.

864. Л.Я.Гуревич 8 апр. [8 апреля 1915 г. Москва] Многоуважаемая Любовь Яковлевна!

Благодарю Вас за Ваше письмо, советы и прежде всего, конечно, за то отношение к Театру, которое заставляет Вас так волноваться! Пушкинский спектакль в конце концов, конечно, является неудачей театра, что бы ни писали защитники. Но, по моему личному убежде нию, в нем есть так много прекрасных достижений, что показывать его Петербургу не только не совестно, но даже приятно. Это особенно относится к «Каменному гостю». – «Пиром во время чумы» вышла незадача, но и эта трагедия ни в каком случае не может скомпрометиро вать театр. Самое опасное место спектакля – «Моцарт и Сальери», где роль Моцарта в руках слишком юного актера2, а Сальери Константину Сергеевичу решительно не удался. Я даже сомневаюсь, что удастся впо следствии. Можно было бы играть спектакль без «Моцарта и Сальери», но, во-первых, он выйдет слишком коротким – сейчас он всего идет часа, а во-вторых, я не считаю себя вправе обезнадеживать Константина Сергеевича добиться в этой роли удачи.

Насчет «Пазухина» я во многом с Вами согласен3. Для того чтобы мне с Вами совсем согласиться, мне надо подавить в себе ту злобу, дохо дящую в моей душе до бунтарского настроения, которое вызывают во мне мысли о нашем обществе, о его малодушии, снобизме, мелком, дешевом скептицизме, склонности интересоваться вздорными сплетня ми, отсутствии истинного, широкого патриотизма, вообще о всей той душевной гнили и дряни, которая так свойственна рабски налаженным буржуазным душам. Когда я об этом думаю, то мне не только хочется наперекор их требованию от театра ставить такие пьесы, которые могут их только злить, но мне даже становится противным Художественный театр с такими прекрасными спектаклями, как тургеневский, гольдо ниевский, и т.д. и т.д. Мне становится противно, что эти прекрасные спектакли дают законный, необходимый художественный отдых не тем, кто весь свой день отдает благородным трудам и благородным волнениям настоящей войны, а просто-напросто тем, кто от этих тру дов и волнений бежит. Повторяю, при этих мыслях меня охватывает такая злоба, что я считал бы для себя высшим счастьем быть сейчас вне Художественного театра и работать хотя бы в самой скромной роли какого-нибудь гласного уездного земства.

Увы, по этому же самому я не могу с Вами согласиться, что «Горе от ума», наше «Горе от ума», было бы сейчас подходящим спектаклем4.

Потому что наше «Горе от ума» в конце концов все-таки сведено к кра сивому зрелищу, лишенному самого главного нерва – протеста, лишен ному того, что могло бы лишний раз дразнить и беспокоить буржуазно налаженные души. В настоящий момент особенно ярко чувствуется, до какой степени красота есть палка о двух концах, как она может поддер живать и поднимать бодрые души и как она, в то же время, может усы плять совесть. Если же красота лишена того революционного духа, без которого не может быть никакого великого произведения, то она пре имущественно только ласкает бессовестных. Относительно «Горя от ума» все мои мечты, какими я так горел весной, рухнули. Сейчас, если не считать очень большого успеха в роли Фамусова Станиславского, все остальное в постановке хуже, чем было 8 лет назад. Если еще принять во внимание, что везти «Горе от ума» в Петербург гораздо сложнее, чем «Хозяйку гостиницы», то Вы поймете, почему я остано вился на последней. О драме Сургучева позвольте мне умолчать. Пьеса эта ставится против моего желания, и потому мне распространяться об этом неудобно. Во всяком случае, заменить «Пазухина» или «Осенние скрипки» «Тремя сестрами» входит и в мой план. Я считаю так: пер вому абонементу мы обязаны показать нашу новую работу, каким бы успехом или неуспехом ни сопровождалась она в Москве. Я просто счи таю это долгом перед Петербургом, интересующимся нашими трудами.

Удача – хорошо, неудача – что же делать! Но делать перед абонентами первого абонемента отбор на основании московских впечатлений я не считаю себя вправе. Другое дело, остальные абонементы. И мне кажет ся, что для них руководством будет успех или неуспех того или другого спектакля уже в Петербурге. Предрешить ничего нельзя.

Ну, насчет «Синей птицы» Вы решительно ошибаетесь. Один раз мы уже пробовали везти ее в Петербург. Вы, вероятно, забыли это.

Пришлось снять с афиши, до такой степени билеты на «Синюю птицу»

не продавались.

Что Вам сообщить для газет, право, не знаю. Если что-нибудь найдется, я попрошу Ликиардопуло написать Вам.

Крепко жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 865. Л.А.Косминской 17 апр. 1915 г.

[7 апреля 1915 г. Москва] Дорогая Любовь Александровна! Я остаюсь при прежнем мне нии: Вы непременно будете нужны в Художественном театре. Я не без основания считаю себя прозорливее других в том, кому найдется работа, кому нет. И относительно Вас повторяю свое мнение с полной убежденностью. Придет время, и – если бы Вас не было – мы будем искать такую, как Вы, на стороне и не найдем.

Таким образом, если бы Вы не прислали Вашего последнего письма1, а просто заявили об уходе, то я все равно сам ответил бы Вам просьбой не разрывать с театром, а оставаться около него в ожидании работы. Тогда само собой восстановится и вознаграждение.

Члены Совета держатся, сколько я знаю, такого же взгляда.

Крепко жму Вашу руку и от души желаю благополучия.

866. Л.Н.Андрееву [Апрель до 26-го, 1915 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич!

Сегодня ночью среди бессонницы, я вдруг прозрел и увидел то «самое внутреннее» зерно, что ли, – в «Самсоне», чего не улавливал, несмотря на чтение два раза и долгие размышления. Увидел, почувствовал тот «аромат» духовный, без которого произведение всегда оставляет меня равнодушным.

Это случилось сегодня ночью, и я еще не ответил себе на естественный вопрос: почему же главное было так долго скрыто от меня? Или: что же есть в пьесе такого, что – ненужное – прикрыло главное?.. Я буду в Петрограде в субботу. (Невский, 11.) Вы получили 3 т. р.?

Ваш В.Немирович-Данченко 867. Л.Н.Андрееву [28 апреля 1915 г. Петроград] Дорогой Леонид Николаевич!

Очень часто бывают причины кажущиеся. Я помню, как-то давно зани мался в классе и все добивался от одной ученицы каких-то эффектов.

И ничего не выходило. Я бился, я знал, что она может, и то думал, что капризничает, то старался заразить темпераментом, – наконец начал допрашивать, отчего она отупела. Она вдруг заплакала и сказала: «Мне уже час, как страшно есть хочется»...

Осадок горечи, который у Вас остался от беседы – от чего-нибудь в этом роде. Во 1-х, я был очень утомленный. В таких случаях мне совсем не надо ни с кем говорить. Слова у меня цепляются, существительные и прилагательные разных родов, а то сплетаются в такие слова, слов но я подражаю Игорю Северянину. А главное, – желания! Из состава самого наинапряженного, какой подобает желаниям, они становятся студнеобразными.

Вот, однако, главное. Не допускайте в Ваши отношения ко мне подо зрительности. Тогда весь наш медленно, но прочно складывающийся союз просочится тем, что мне портит самочувствие с громадным боль шинством. Ваши комплименты моей дипломатичности очень обоюдо остры. На тех же основаниях многие считают меня хитрым, С необык новенная близорукость и узкомыслие. (Вот и готов Игорь Северянин!) Сегодня я уже много раз думал о «Самсоне». И начинаю «вживаться».

Просто – это трудная вещь...

Между прочим, надеюсь, Вы доверяете, что я понимаю, так сказать, свой какой-то долг по отношению к «Самсону», какие-то обязательства.

Разумеется, только понимая это, я могу позволять себе так тянуть вопрос.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Вот видите, в каком я состоянии. «Во 1-х», написал а «во 2-х,»

забыл. А во 2-х, я когда и слушал Вас, примерно часов с 91/2, не пере ставал немного беспокоиться по поводу предстоявшего мне после Вас свидания.

868. Б.М.Кустодиеву 9 мая [9 мая 1915 г. Петроград] Многоуважаемый Борис Михайлович!

Решено просить вас заняться «Волками и овцами». 13-го, в среду, пер вая режиссерская беседа, на которую Василий Васильевич Лужский и просит Вас пожаловать. В театре, в фойе.

Жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 869. Л.Н.Андрееву [Май после 26-го, 1915 г.] Дорогой Леонид Николаевич!

«Самсона» я Вам не возвращу!1 Ссорьтесь со мной, сколько хотите. Я уже ссорюсь с Вами. Я слишком уважаю Вас, чтобы не понимать, что унизит Ваше достоинство в театре, а что не унизит. И Вы не имеете никаких оснований мне не верить.

Если Вам показалось, что я собираюсь поставить «Самсона» на такую же позицию, как «Осенние скрипки», – то да будет Вам стыдно. У нас третьей постановкой шли «Осенние скрипки», но третьей же поста новкой шел и Мольер, и Гольдони, и «Три сестры», и «Вишневый сад», – некогда припоминать, а то бы нашел еще2. Да ведь я и не решил еще, когда именно удастся поставить «Самсона». Может быть, первой постановкой будущего года, – но готовить-то надо весьма заблаговре менно. Да нет, что тут! Мне даже обидно за себя, что приходится еще доказывать что-то, в чем-то убеждать Вас, – до такой степени это не соответствует моему крепкому и прочному отношению к Вашим тру дам и Вашему писательскому достоинству.

Ах, как Вы меня обидели!

Ваш В.Немирович-Данченко 870. Л.А.Сулержицкому 8 июля Ялта, гостиница «Россия»

[8 июля 1915 г. Ялта] Дорогой Леопольд Антонович! Я ждал из Москвы Вашего адреса, а пока записывал на листках карандашом. Так, пожалуй, Вам и легче разобраться.

Ответа буду ждать от Вас не очень скоро – не торопитесь. Скажем, через 2 недели.

Крепко жму Вашу руку.

Вл. Немирович-Данченко.

Сезон предполагаем начать рано: 23 сентября, «Гамлетом» для 1-го абонемента или «Карамазовыми»1.

Видите ли, новую постановку не успеем хорошо приготовить даже к половине октября. Может быть, успели бы новый Тургеневский («Завтрак», «Безденежье», «Вечер в Сорренте»), но это слишком жидко... Предпочтительно начать сильной старой. А так как дать раз «Гамлета» в начале сезона или 10 раз «Карамазовых» невозможно для Качалова или для Леонидова и Германовой и остановит другие работы, то мы будем давать так: 1-й, 3-й, 5-й и т.д., словом, нечетные абонементы – «Гамлета» – а 2-й, 4-й, 6-й и т.д. четные – «Карамазовых».

А во второй половине сезона, уже в январе, наоборот. Таким образом, мы в начале сезона сдадим один полный абонемент, не утомив актеров.

Понятно?

При этом мы могли бы сыграть необходимые 200 спектаклей сезона, начав и позднее, чем 23 сентября, но предпочли начать раньше, зато делать в первое время перерывы, т.е. в течение 6 недель не играть спектаклей по понедельникам и вторникам. Пока не вступит новая постановка. Это даст возможность и сэкономить силы, и ввести старый репертуар, и не останавливать репетиций новых пьес.

Между прочим, я думаю, что Студия могла бы воспользоваться этими понедельниками и вторниками для своих спектаклей независимо от театра.

В первое же воскресенье (27 сентября) утром – 200-е представление «Синей птицы».

Ничего особенного тут не сделаешь. Я просил наших художников как можно лучше проремонтировать декорации...

Вам придется только бросить свой глаз.

Гамлет – Качалов.

Король – Массалитинов. Желательно вернуть сцену молитвы короля.

Королева – Бутова.

Лаэрт – Берсенев. Перед отъездом я его предупредил, чтобы к августу он был совсем готов показаться Вам.

Полоний – Лужский. Так как он будет одновременно с репетициями «Гамлета» занят и на других репетициях, то для удобства можно про сить репетировать Стаховича. Он мог бы и играть. Лужский уступает.

Офелия – Барановская и Гзовская. Справедливость требует в первое представление показать Барановскую. Но, во 1-х, первое представ ление, может быть, состоится во втором абонементе, а кроме того, Барановская будет играть в «Карамазовых». Этот вопрос пока оставим открытым.

Розенкранц – Гейрот? Базилевский? Ввести кого-либо из них может помочь Вам Сушкевич (Гильденштерн).

Кто по-Вашему? Гейрот и по манерам и по дикции более подходящий.

Но, может быть, он Фортинбрас?

Фортинбрас – Рустейкис? Гейрот? Морозов?

1-й актер – Вишневский.

Могильщики – Грибунин (Александров), Павлов.

Озрик – Тезавровский.

Актер-злодей. – Чебан.

Актриса – Савицкий? Церетелли? Пантомиму не выкинуть ли? Вахтангова не надо отрывать от Студии.

Священник – Лазарев.

Дух Короля – вот в чем заковырка! Бакшеев? Хмара? Подгорный?

Хохлов? За Подгорного очень стоит Качалов. Я и Константин Сергеевич не верим. Вспоминают Тю – это совсем из другой оперы3.

Для идеала требуется: 1) такая раздирающая душу и ледянящая ум скорбь, которая заразила бы Гамлета.

Для меня это – самое важное. 2) Благородство дикции, 3) импозант ность короля. Я не очень люблю «пробы», но на этот случай иду на это.

Я уже распорядился, чтобы Бакшееву и Хмаре послали роль. В августе надо прослушать всех. От решения, кто «Дух», зависит распределение ролей Горацио, Марцелло, Бернардо.

Репетиции по всему театру начнутся 11 августа. 10-го августа должно раздаваться съезжающимся распределение репетиций. 8-го августа режиссерам надо быть в Москве, я в этот день (хоть бы вечером) устрою заседание для распределения параллельных работ.

Одновременно будут репетироваться: «Братья Карамазовы» (в один вечер), «Будет радость» Мережковского, «Волки и овцы» и, может быть (я еще не решил), новый Тургеневский спектакль. Из участвующих в «Гамлете» заняты параллельно: Качалов – в пьесе Мережковского и немного в «Карамазовых» (новый Смердяков – А.Попов). Я было решил ставить из «Карамазовых» только Митю и Грушеньку. Тогда Качалов совсем освобождается. Но сейчас колеблюсь... Однако все-та ки – в один вечер.

Массалитинов – в пьесе Мережковского. В «Мокром».

Бутова – Мурзавецкая! Большая задержка.

Берсенев – у Мережковского. В «Суде».

Лужский – режиссировать «Мокрое» (немного), в «Волках» – только в первом действии. Монтировочное режиссирование всех пьес, кроме «Гамлета». Гзовская – Глафира.

(Книппер – Купавина).

Рустейкиса думаю пробовать в Алеше Карамазове.

Остальные могут попасть только в Тургеневский спектакль – Стахович в «Завтрак», Гейрот в «Безденежье» – пожалуй, и все.

Пока Вы будете подготовлять отдельных исполнителей, я залажу «Будет радость» и «Волки и овцы», потом начну собирать «Гамлета»...

Между прочим, буду вести беседы с Качаловым (Гамлет) и некоторые сцены «Карамазовых», где мне будут помогать сами прежние исполни тели. Я бы просил Вас составить такой план.

Приняв во внимание minimum того, что мне от Вас необходимо полу чить. Разбить репетиции «Гамлета» на отдельные куски, чтоб можно было вести параллельно репетиции других пьес...

(Качалов с А.Поповым – сцены Смердякова, Качалов в «Будет радость», Качалов со мной вдвоем «Гамлет»... Бутова в «Волках и овцах»... Бакшеев, Хохлов, Сушкевич в «Мокром»... Рустейкис в «Карамазовых»... Лужский готовит «Мокрое», участвует в «Волках»...

И т.д. Для Вас этот перечень не так важен. Вам нужно такие куски «Гамлета», которые Вы могли бы репетировать без помехи.) 1) Готовить отдельные роли: Духа, Лаэрта, Розенкранца, Фортинбраса, С а. когда не нужен Качалов, б. когда он уже нужен Вам, в. когда Вы сдаете сцены мне.

2) Просмотр по нескольку сцен или актов сразу, С а. без Качалова и, по возможности, считаясь с тем, что некоторые исполнители заняты на других репетициях, б. со всеми исполнителями в фойе, в. со всеми исполнителями на сцене.

3) Отдельные занятия по монтировочной части и мизансцене:

а. с Константином Сергеевичем – более домашние беседы и показать ему, б. с монтировочной частью через помощников и непосредственно.

Около Вас будет Мчеделов или его заместитель (Бебутов?) всегда.

Может быть, возможно так составить куски репетиций, что когда я уже получу от Вас тот или другой, то, пока Вы будете заняты остальными, я уже буду репетировать принятые от Вас.

Мое участие должно свестись к следующему:

1. Прежде всего Качалов. Конечно, и Константин Сергеевич, и Вы, и Крэг помогли Качалову в полной мере. Может быть, вы трое сделали уже все, что только нужно Качалову. Но если принять во внимание, что я жил ролью Гамлета с юных лет, что и образ его и сама роль росли в моей душе непрерывно до последнего времени, что, кроме того, у меня есть свои приемы воздействия на актера и что я, наконец, так же знаю возможности Качалова, как вы и К.С., то странно было бы не исполь зовать этого всего.

Даже в то время, когда «Гамлет» ставился, отстранение меня нельзя было оправдать той художественной рознью, которая окрепла тогда, после «Живого трупа», между мною и К.С. И если бы история вздумала взглянуть на это обстоятельство, то она обвинила бы меня же за мою крайнюю уступчивость. Теперь же, при повторении подобного чуда чества, история бы сказала, что этот театр был просто глупый, дикий или ленивый.

2. Устранение некоторого сора, который еще, может быть, остается в исполнении пьесы. Я уверен, что от спектакля правда, заложенная в пьесе, сама постепенно преодолевала те искажения, которых было много в начале постановки. Сейчас остается только утвердить эту правду.

Для всего этого мне надо будет сначала, конечно, две-три общих бесе ды. (Подготовка отдельных ролей вчерне может происходить и до этих бесед.) Не подумайте, что я собираюсь производить переворот в пьесе – только кое-что расчистить и установить главнейшие психологические и театральные линии. Все это сделается гораздо быстрее, чем может казаться. И Вами и К.С. было слишком много уже сделано крепкого и настоящего.

871. В.В.Лужскому [Между 8 и 21 июля 1915 г. Ялта] Я сейчас в непрерывном, до устали, размышлении и затруднении.

Узнал, что Конст. Серг. в Евпатории, – значит, Вы видаетесь.

Позвольте просить Вас обсудить вместе с ним и дать мне совет.

Бывают вопросы, которые нет возможности решить одному.

Как пойдет наше дело в виду всего происходящего, – пока не решаю.

Предполагаю пока, что искусство направит свою силу на поддержание бодрости и отдыха общества. Особенно будет заботиться об удовлетво рении этой задачи.

Бодрить искусство может прежде всего, когда оно талантливо. Бодрость – в самом таланте.

Талант и благородная мысль – вот лучшее, что может дать искусство в такое время. В этом отношении во всем нашем репертуаре я не вижу ничего лучше Чехова и «Карамазовых». «Карамазовых», не только несмотря на сильные впечатления, но даже именно поэтому: так как вся сила их С в огромной бодрости.

Есть там особенно замечательная глава «Гимн и секрет», – Вы помните?

Когда Митя в остроге, когда к нему приходит Алеша, накануне суда, и когда Митя нисколько не заботится, даже не думает о завтрашнем при говоре, а весь «поет гимн» о правде в Боге. Я давно хочу дать эту главу.

Никогда она не была бы до такой степени современна по необычайной бодрящей энергии, как теперь. Это – русская вера. Диаметральная про тивоположность ницшеанскому «все дозволено», что так наказывается в Иване Карамазове и его черте, Смердякове.

Разбираясь в «Карамазовых» для возобновления, я все больше убе ждаюсь в том, что «обчекрыжить» их так, как я предполагал весной, нет возможности. Боюсь, что это будет первый шаг к отступлению от бодрящей задачи искусства. Самый факт такого «окуцывания»

«Карамазовых» уже носит печать размена крупного на мелкую монету, а, стало быть, унылости.

Митя без Ивана – свет без тени, Бог без идеи, «гром победы раздавайся»

без объекта, русский без немца.

Вот разные варианты «Карамазовых» в один вечер. Обсудив их со всех сторон, – посоветуйте, какой лучше.

(Я называю их буквами, как они записаны у меня. Вы в ответе можете прямо называть варианты буквами.) Б.1. «Контроверза». У отца, за коньячком, припадок Алеши, появление Мити, драка и т.д.

2. «Обе вместе». У Екат. Ив., Грушенька, Алеша. Истерика Екат. Ив.

5. «Еще не совсем ясная». Иван и Смердяков. У ворот.

9. У Петра Иваныча. Митя, револьверы, деньги.

10. В Мокром (без поляков, как играли в Варшаве).

15. У Смердякова. Иван и Смердяков, больной, рассказывающий об убийстве.

16. Кошмар.

17. Суд.

а) Показания Грушеньки, Алеши, Ивана, Екат. Ив.

б) Речь Фетюковича в) Приговор Идет 4 часа 50 м.

Г. 1. Контроверза 5. Еще не совсем ясная 9. У Петра Иваныча 10. Мокрое 11. У Грушеньки. Новая, небольшая глава, необходимая для следую щей.

12. «Гимн и секрет»

15. У Смердякова 16. Кошмар Идет 4 ч. 10 м.

К. 1-я, 5-я, – 10-я, – 11-я, 12-я – 15-я, 16-я. То же, сокращенное.

Идет 3 ч. 50 м.

Д. 10. В Мокром.

11. У Грушеньки 12. Гимн и секрет 13. «Не ты». – Короткая сцена, 3 минуты, у Екат. Ив., когда приходят к ней Алеша и уже больной Иван.

14. «...Не ты». – У фонаря – Алеша и Иван 15. У Смердякова 16. Кошмар 17. Суд Идет 4 ч. 15 м.

И. 1. Контроверза 2. Обе вместе 10. В Мокром 13. «Не ты 14....не ты!»

15. У Смердякова 16. Кошмар 17. Суд Идет 4 ч. 22 м.

О. 1. Контроверза 2. Обе вместе 5. Еще не совсем ясная 10. В Мокром 11. У Грушеньки 12. Гимн и секрет 13. «Не ты 14....не ты!»

15. У Смердякова 16. Кошмар Ж. (Предлагавшаяся мною весной) 1. Контроверза 2. Обе вместе 3. У ракиты. Митя и Алеша 4. У отца. Отец и Алеша 6. Луковка 7. В темноте (новая, скорее пантомимная) 8. У Фени 9. У Петра Иваныча 10. Мокрое Идет 3 ч. 30 м.

Разбираясь во всех вариантах, Вы наткнетесь на следующие черты.

Вариант, наиболее исчерпывающий сюжет (Б). Пьеса. Заключающий в себе наибольшие сценические эффекты. Не слишком ли крикливый?

Утверждающий впереди всего этот контраст между Богом Мити и без божием Ивана.

Заключающий в себе наиболее удачные по исполнению сцены.

Сохранение связи. Например, если играть «Мокрое» без поляков, то «Луковка» наполовину теряет в содержании, а с поляками играть сей час совсем не хочется, нетактично.

Вам будет очень трудно. Надо представить себе весь спектакль, то один, то другой. Но какой Константину Сергеевичу и Вам кажется интереснее?..

Практически, все эти комбинации несколько изменяют мой весенний план. Однако немного. Качалову играть «Кошмар» – все равно он читал бы его в свободные вечера в концертах. Леонидову приготовить одну сцену. Студийцы будут заняты в «Суде». Но у меня другая мысль.

Когда я начал разбираться по дням в распределении занятий, я испу гался «Гамлета». Мне он показался очень сложным. Новые Дух (!), Розенкранц, Фортинбрас, Лаэрт (нельзя же оставлять Болеславского!), а может быть и Бернардо и Марцелло! И перемена некоторых мизансцен!

И Бутова отрывается от репетиций «Волков и овец», и Качалов отрыва ется от репетиций «Будет радость». Очень сложно. И мне хочется найти modus vivendi без «Гамлета». Я и ищу, крутя репертуар на все лады.

Ваш В.Немирович-Данченко 872. Л.А.Сулержицкому 24 июля Ялта [24 июля 1915 г. Ялта] Глупости! Нисколько не сержусь, даже заседая за зеленым сто лом, в мундире1. Из Вашего письма я вижу, что предвидение мое меня не обмануло2: «Гамлет» потребует больше, чем театр сможет дать вре мени в начале сезона.

Кроме того, Качалов вряд ли летом занимается, как мы уговорились.

Вернее всего, я «Гамлета» оттяну, – если уж нельзя будет совсем обой тись без него, – до лучших времен3.

План мой этого сезона – вести дело по двум параллелям:

1) minimum того, что надо – для художественного и материального обе спечения дела. Театр должен бодрить в тылу.

Бодрость от искусства – только в таланте и правде. Будем играть только то, что в Худ. т. талантливо и правдиво. Хотя бы сплошь старое (Чехов, Достоевский, Тургенев).

Новости давать лишь постольку, поскольку это надо для материальной обеспеченности. Художественную силу возложить на актеров.

2) Maximum того, что может выделить из себя театр для снаряжения армии или вообще для войны, ее тыла.

Устроить мастерскую, как мы устроили лазарет. Сократить до крайне необходимого физический труд на сцене (декорационно-бутафорская часть) для того, чтобы все здоровые руки и глаза – и рабочих и актеров, остающихся свободными, – были употреблены в мастерской и для дру гих «задач победы».

При таких двух параллелях – «Гамлет» большой тормоз.

Подробнее писать трудно.

Крепко жму Вашу руку.

Написал бы Константину Сергеевичу, но не знаю, где он.

Ваш ВНД 873. В.В.Лужскому [31 июля 1915 г. Ялта] Дорогой Василий Васильевич!

Предложение о помощи нашим польским товарищам я имею в виду взнести в общее собрание1. И тоже так думал: предоставить им играть понедельники и вторники (однако не весь сезон). Это их не очень устро ит, но все-таки! Я думаю, что они снимут какой-нибудь театр. Надо им в этом помочь.

Играть у нас они могут только на фоне. Наши декорации немыслимо вырывать из пьес. М.б., для них надо дать ряд спектаклей с участием всех сил московских театров – Малого, Большого. Я уже написал об этом Теляковскому.

Все это надо сделать очень ловко. Поручите это К.С-у, и кончится тем, что мы не поставим у себя ни одной новинки, а «Волки и овцы» уйдут на будущий год! Я все еще покашливаю. Вот привязался ко мне брон хитик! Хотя и очень берегусь. А надо его до отъезда ликвидировать.

Привет всем.

Ваш В.Нем.-Дан.

Между прочим, Вы спрашивали об экзаменах. Я предложу в этом году не делать экзаменов. Смысла нет. Все юношество мужское, здо ровое, должно быть на войне, к нам на экзамен придут только калеки.

А женщин у нас довольно. Если понадобится десяток мужчин, то мы лучше возьмем польских актеров в статисты...

874. В.В.Лужскому [1 августа 1915 г. Ялта] Дорогой Василий Васильевич!

Путем переписки трудно сговариваться, – столько неясностей! Я не буду защищать прием поляков1. Вы правы в своих соображениях. Тем более что нам может понадобиться каких-нибудь 10 человек, а если мы заявим, что берем в статисты, то их явится 110, 210, 310 – и нас заставят брать всех!

Ничего не буду иметь и против просмотра знакомых Вам по школе.

Но... Но 1) я против экзамена в обычном порядке. Нахожу его по суще ству шатким. Прием в художественные школы никак нельзя приравни вать к приему, например, в гимназии и университеты. Поступление на драматические курсы в основе есть проба: нет ли у такого-то сцениче ского дара? Такая проба в высокой степени несвоевременна, принадле жит глубоко мирному времени. Это – принципиально, но и практически – повторяю – предполагается, что не пошли на войну из юношества или больные, или занятые прокормлением своих родителей. На всякого крепкого, здорового юношу, пришедшего на экзамен, невольно посмо тришь с вопросом: отчего Вы не на войне? Или не в заводе снаряжений?

А если экзамен покажет, что он и вовсе бездарен для сцены, то его при сутствие может даже вызвать негодование: шли бы Вы, дружок, лучше в мастерскую снаряжений!

Таким образом, приемные испытания становятся какими-то неловкими.

Если это надо Ухову, Халютиной2, то театру Художественному как будто даже и стыдно. А 2) – необходима экономия особенная, исклю чительная. Никого лишних не должно быть!

Самое печальное в делах, подобных театральному, когда там перестают считаться с такими, совершенно исключительными, обстоятельствами, как эта война, и, наговорив много горячих, патриотических слов в фойе и в буфете, затем, переходя на сцену, не желают делать никаких уступок обычному, мирному порядку. Если я встречу такое отношение со стороны свободных актеров, я постараюсь действовать не убежде ниями. Я хочу установить, узаконить на этот сезон такой порядок, при котором от военных условий никто не будет иметь права уклониться.

Это облегчит и Вас как главу всех народных сцен.

Меня занимает не столько экономия денег в этом вопросе, сколько эко номия здоровых рук и глаз.

Вопрос надо будет ставить не так: нельзя ли при настоящих услови ях нам помочь войне? а так: нельзя ли, когда все наши силы нужны для войны, найти возможность играть наши спектакли? 1, чтоб нам существовать, 2, чтоб оправдать наши спектакли той бодростью, которую они должны вливать в тыл. Давая талантливое и правдивое, мы поможем быть бодрыми в тылу. Это же даст нам и возможность существовать. Но никаких излишеств! Так как излишества отнимут что-то от войны.

Вот моя точка зрения. Установив ее как исходную, я найду форму для всех подробностей дела. До свидания!

Обнимаю Вас. Целую ручки Пер. Ал.

Ваш В.Нем.-Дан.

875. А.А.Стаховичу [Август после 9-го, 1915 г. Москва] Как это ни противоречит всему моему характеру – подчеркивать свои хорошие качества, но что-то во мне иногда бунтует, становится обидно.

Сейчас я, впрочем, даже без всякой обиды, без всякой... а как бы возра жаю, ну взываю к твоей справедливости, что ли. Добросовестно, хотя бы немного поскучав, вдумайся... Ведь мог же я выслушивать так прямо высказанные тобою мнения, не закинулся же я в обидчивости, – так послушай хоть возражения.

Что такое Художественный театр? В чем его сложившаяся сила?


Вот мой ответ: в трех элементах.

1) Репертуар. 2) Форма. 3) Организация.

Что сделало в репертуаре Художественный театр славным?

а) Чехов. Кто его принес, растолковал, культивировал?

б) Горький. Я могу показать экземпляр «На дне» в переплете от Хлебникова, за который заплачено 200 рублей, с надписью Горького1.

Я припоминаю, как после спектакля Морозов жал мне руку (он тогда уже охладевал ко мне) и говорил: «Вы спасли Горького, театр и сезон».

Еще недавно на репетиции Станиславский вспоминал, что я нашел тон Горького на сцене.

в) Ибсен. Надо ли распространяться об этом? Это уж каждый журна лист знает, что я прививал в России Ибсена.

г) Достоевский. Надо говорить о «Карамазовых» и «Ставрогине»?

Вот, в сущности, киты, на коих покоится слава репертуара Художественного театра. Найди тут не только Бенуа, а кого-нибудь, кого бы то ни было, кроме меня.

Чтобы исчерпать успехи репертуара, надо еще указать: д) Тургенева.

Тут я готов большую часть отдать Станиславскому. Я только принес мечту моей юности «Месяц в деревне» и «Где тонко» – в осущест влении их участвовал очень мало. Это – к заслугам Станиславского (с Добужинским). Без тени Бенуа. е) «Царь Федор». Частность. Скучно было бы повторять, что пьеса вытащена мною, разрешена к пред ставлению мне лично, что Москвин мое создание в этой роли. Я и не подчеркиваю заслуг своих. Потому что тут громадная часть заслуги и Станиславского. ж) Новые пьесы. Они не составляют фундамента теа тра. Но они непрерывно притягивали к театру новую литературу. Здесь мои заслуги вышучиваются в театре цитатой: «Мастер собак в еноты перекрашивать». з) «Горе от ума». Хотя и существует тетрадь моей мизансцены и толкования, но большая часть заслуги – Станиславского.

Это все уже пошли частности, не киты театра. Сюда отнесется и электротехническое толкование поэзии Метерлинка («Слепые»), и «Мудрец», и «Живой труп», и Кнут Гамсун, и т.д.

Спрашивается, на основании каких данных я получил от тебя в глаза мнение, что Бенуа как глава репертуара театра предпочтительнее меня?

В чем это он проявил? Он предложил Мольера и «Хозяйку гостиницы».

Потом, кроме Лабиша, я от него не слыхал предложений. Пушкина решили мы сами, а с ним, если тебе не изменяет память, я спорил о дон Карлосе и воевал о сценах дон Жуана с доной Анной. Я все спрашиваю:

где те данные, на основании коих в вопросах репертуара я, по твоему плану, maximum буду иметь одинаковый с Бенуа голос? При этом реша ющий голос будет твой, а уж никак не мой.

Бенуа знает языки, а я их не знаю. Допустим даже, что он читает и знает все пьесы. И этого достаточно для заведующего репертуаром?

Ей-ей, я не хочу умалять высоких качеств Бенуа и всегда с огромным интересом прислушиваюсь к его мнениям в литературе. Но ты мало ценишь тот какой-то критический нюх, какие-то интуитивные способ ности, которые помогают одному заведующему репертуаром схватить важное и значительное, а другому скользнуть по важному и зацепиться на незначительном. Ты просто как будто даже и не подозреваешь о существовании или о необходимости таких способностей. Можно бы драматический репертуар выложить на полках шкафа, – лучшее, что дала литература человечества. И ты ее знаешь, и Бенуа ее знает, и я ее знаю. Как будто этого и довольно? Надо только уметь прочесть в оригинале? А ведь и 20 лет назад эти полки уже были. Но ты ни Чехова не знал, ни Горького, ни Ибсена и не подозревал, что и Достоевский может быть на этой полке. А на них вырос Художественный театр.

А ни на Мольере, ни на Гольдони не вырастет русский театр, ни на Лабише. Это – все для легкой забавы людей, флиртующих с жизнью, а не венчающихся с нею в храме. А я-то думал, что по заслугам слыву за исключительного толкователя артистам автора! Оказывается, по-твое му, и это мое качество будет подчинено. Охотно. Но кому? Лучшему толкователю?

Разумеется, и я делаю ошибки. И множество ошибок. Но я привожу формуляр, и для того чтобы признать над собой право другого, я прошу показать мне тоже формуляр.

Понимаю тот театр, где я должен уступить в вопросах репертуара пер венствующий голос. Таким театром может быть, так сказать, декадент ский, что ли. Если бы во главу репертуара поставили так называемые символические пьесы. В этом деле я окажусь слабее многих, потому что меньше люблю его. Или щегольской, модный, в котором бы считалось не важным, что играют, а привлекали бы какие-то новые сценические штуки. Какой-нибудь театр вроде Дягилевского. Тут Дягилев или Бенуа были бы сильнее меня. Наконец, яркий новый народный репертуар, эсдековский, что ли. Тут тоже надо было бы поискать заведующего поострее меня, пореволюционнее... Но наш – ни тот, ни другой и ни третий. В основе. Хотя он и может отражать в себе и тот, и другой, и третий. И потому ведать репертуар нашего театра должно лицо (т.е.

главный голос), наиболее способное угадать и охватить широту замыслов. Твой Комитет не улучшает настоящее положение в этом смысле, или очень мало, в частностях. Я предвидел бы только, что все, что я теперь передумываю и перебираю, стараясь глядеть вдаль и вглубь, стараясь угадать, что-то нащупывая, чему-то доверяясь, – сло вом, все, что проходит в моем круге мышления, я должен буду объяс нять, вскрывать, убеждать в Комитете. Почему я думаю, что такой-то – Шмелев или Никандров – могут дать пьесу, и на основании этого я исподволь завязываю с ними сношения и часами беседую и к чему-то подвожу, – все это я должен буду еще разъяснять и на все испрашивать разрешения2. Да что же тут будет хорошего? Двойной и вредный труд.

Нет, по части репертуара твой Комитет, во всяком случае, требует поправок, добавлений...

Пойдем дальше. Форма.

Все, что я говорил за себя по поводу репертуара, я должен говорить за Станиславского и лишь отчасти за себя по поводу формы.

Своей славой Худ. т. в этой области обязан на две трети Станиславскому, на треть мне.

Теперь в этой области театр ушел в другую сторону или, вернее, сошел с прежнего пути, ища новых...

Искать – всегда было заслугой Художественного театра.

Сейчас мы все еще у столба с надписями: «Пойдешь направо – иска зишь автора», «пойдешь налево – потеряешь дар Станиславского», «пойдешь прямо – покроешься плесенью»... У нас бывали славные победы, когда Станиславский и я сливались. Но это было трудно, и со временем у нас не хватало сил на эти подвиги. Мы пошли врозь. Он старался обходиться без меня, я без него.

Мне трудно убедить его, что такой-то или такой-то план его работы искажает психологию или литературность. Ему трудно убедить меня, что такая-то или другая мизансцена или игра – шаблонна и антихудо жественна.

Что же будет по твоему плану? К нам двоим примешается третий. От этого будет легче? А не еще труднее? Я думаю, что ты недостаточно подумал, как это будет практически, т.е. на работе театра, на поста новке пьесы: я – режиссер en chef, Станиславский – директор сцены, бродило, Бенуа – директор художественной стороны.

Просто драка будет.

Потому что нельзя разложить на самостоятельные элементы постанов ку. Станиславский не примет декорацию или планировку Бенуа, Бенуа не примет требований Станиславского, я не приму прорвавшегося в эти планировки и мизансцены толкования пьесы. Будет повторение работы с Пушкинским спектаклем. Или вообще чепуха какая-то.

Очевидно, ставить пьесу будет все-таки кто-либо один.

Сила Художественного театра всегда была в том, что ставящий пьесу режиссер – первое лицо в постановке.

Это невольно останется. Но тогда при чем же будет директор такой-то или такой-то области? Или опять каждая подробность будет подвер гаться обсуждению? А не образуется от этого то, что загубило и держит в гибельных тисках императорские театры: самостоятельная власть Конторы с монтировочной частью?

Думаю, что это неминуемо. Там Теляковский решает спор, тут ты будешь решать спор. А по существу это будет то же самое. То, против чего боролись все: и я, и Ленский, и Южин, словом, все, кто видел в постановке пьесы живой дух, единый, властный...

Такие режиссеры, как Станиславский, а большей частью и как я, не терпят самостоятельной власти художника. Он должен подчиняться общему замыслу. А Бенуа не пойдет подчиняться, да еще облеченный властью директора.

876. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник, 10 авг.

[10 августа 1915 г. Москва]... Второй день в Москве прошел тихо. Занятий днем было в театре мало, обедал дома, а вечером ко мне пришел Стахович и сидел до 101/ часов. Потом я прошелся по Новинскому бульвару и С спать. В театре только администрация, актеров еще нет. Настроение наиобычнейшее.

Всё как ни в чем не бывало.

Алексей Александрович во всем верен себе. Очень хорошо ко мне относится, старается даже понять мои духовные запросы, но пока отно шения находятся в области поверхностной театральной, связь между нами возможна, когда же вопросы заходят поглубже, – связь остается только внешнею. Он, впрочем, и не скрывает уже, что не только не склонен жить и мыслить глубоко, но даже решительно хочет прожить последние годы веселее и легче. Что же тут поделаешь! Надо брать его, каков он есть.

Беседа с ним вчера вечером меня немного отрезвила. Я хоть и говорю часто, что уже не юноша и не могу увлекаться, а на самом деле, вероятно, и умру с увлечениями, не свойственными моему возрасту. Я говорю об идеализации и событий и людей, от чего я не отделываюсь.

На все происходящее я внутренне реагирую, как будто мне не 56 лет, а кругом все, все смотрят трезвее. И мне надо – как бы это тебе сказать – не отказываться от своих идеальных настроений, а сначала пережить их и потом уже поступать, чтобы поступки мои, реальные, были про питаны переживаемым идеализмом....

877. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Четверг, 13-го.

[13 августа 1915 г. Москва]... Даже хорошо, что тебя нет в Москве. В вопросе о том, как направить деятельность театра в это острое время, столько неясного, возбуждающего споры, что, придя домой, я не мог бы делиться с тобой, – уже хочется молчать, скорее лечь спать.


Как в июле я говорил и мучился тем, что не знаю, как быть театру, так и теперь. Вернее всего, это происходит просто оттого, что театр в серьезном смысле – пустое дело. Нужное только кое-кому, для успоко ения небольшой части общества. А я не могу отделаться от привычки всей жизни смотреть на театр как на важное дело. Вот и разлад во мне.

Может быть, Стахович и прав. Отдавая должное моим побуждениям и переживаниям, относя меня к числу высшей части людей в духовном отношении, он находит – и очень горячо, – что надо просто-напросто думать о материальном обеспечении всех нас. И сейчас больше ни о чем. По-видимому, он совершенно прав, а я не могу так повести театр, потому что никогда не мог действовать без идейных побуждений. И не могу представить себя в роли простого лавочника художественного товара. Сделать же театр таким, чтоб в настоящее время он мог с пра вом привлечь серьезное внимание, чтоб он мог своими задачами хотя бы отдаленно стать наряду с важнейшими делами жизни – невозможно.

Отсюда двойственность моих переживаний. Отсюда напрашиваются три вывода: 1) так как жить-то нам всем надо и денег надо, надо, кроме того, запасаться, потому что очень легко может случиться, что театр совсем перестанет функционировать, – то спектакли давать надо, и чем больше они будут давать сборов, тем лучше;

2) так как художествен ные, важнейшие, задачи театра сейчас не могут найти себе места, да и нельзя найти того свободного духа, без которого нельзя исполнять настоящие художественные задачи, не тем занята душа, – то надо тако вые отложить до лучших времен;

и 3) так как я лично без идейности в своих поступках рискую стать в такое положение, при котором пере стану уважать себя, то мне надо уступить свое место. Пусть Стаховичи, Румянцевы, Вишневские ведут театр в такое время, а я буду готовить лучшее для будущего.

Как ни крути, всякие остальные выводы или натяжка, или надорвут меня вконец.

Хорошо, что я начал тебе писать обо всем этом, потому что когда пишешь, то становится дело яснее.

Пройдет еще недели две, пока надо будет сделать решительный шаг хотя бы даже для моего самолюбия и имени в глазах общества. Я не волнуюсь именно потому, что еще есть время. И ты читай это письмо без волнения. Подождем – увидим. Пока все идет обычным путем, начинаем репетировать и налаживать театр....

Вот как это сложно!

Уже запечатал письмо, пошел умываться и все думал. Прошло всего 1/ часа, а мне кажется, что и эти выводы неверны.

Так что читай мое письмо просто как то, что я делюсь с тобой своими мыслями, а не как что-то решительное.

Понимаешь?

Вот 15-го и 16-го отдохну, уеду, тогда решу.

878. Из письма Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник, 17-го авг.

[17 августа 1915 г. Москва]... Политическая жизнь в Петрограде кипит. Трудно угадать, что предвещает. Слухи летят с фейерверочной быстротой. Общество, то, которое пока в поле моих наблюдений, хоть как бы и волнуется, а в сущности, спокойно. Театральные мои перспективы?.. Как бы это тебе объяснить? Чувствую, что чем больше я буду волноваться, тем больше тратить заряды совершенно даром. Роль руководителя театра в насто ящее время в высокой степени неблагодарная. И в то же время очень хлопотная. Как бы ни вел театр руководитель, – всякую его систему, всякий план легко раскритиковать. Будет он на высоте художествен ности и литературности, она 1) может понизить материальный исход сезона, т.к. придется позднее начинать, не каждый день играть и т.д. 2) все равно не добьется настоящей художественности, потому что актеры слишком живут событиями и нельзя их отвлечь в сторону настоящего искусства и 3) наконец: сама «лучшая» публика не найдет в себе внима ния для настоящего искусства. В конце концов все успехи руководителя в этом направления потонут и забудутся.

Если же руководитель станет прежде всего на материальную почву, то, с одной стороны, его тоже можно одобрить, т.к. он спасет театр от краха, зато, с другой, можно критиковать, т.к. он понизит достоинство такого учреждения, как театр. Даже такой просвещенный человек, как Вас. Маклаков, в своей речи назвал театр в числе роскоши, не заслу живающей теперь внимания. А новый обер-прокурор Синода, твой знакомый через Оболонскую – Самарин, призывает общество молиться, поститься и не ходить в театры. Я лично, по глубокому убеждению, считаю, что театр может функционировать, но урывками, случайно, больше с благотворительными целями, отнюдь не для самоценного и самодовлеющего искусства. А между тем всем нам надо, что называ ется, кормиться.

Истрепать свои силы в этом году на таком наинеблагодарнейшем посту мне совсем не улыбается.

Надо присматриваться к честолюбцам: Станиславский и тут устроится великолепно. Он совсем отойдет от дела, будет только играть старые роли, да и то, думаю я, не всегда. Не станет он готовить ни одной новой роли и ставить ни одной пьесы, вообще спрячет подальше заботы об искусстве. А я буду ломать копья, требовать, штрафовать, и меня же за всё и все будут подбранивать! И когда Вишневскому кто-нибудь будет говорить: как не стыдно Худож. театру в такое время понижать искусство или играть при средних сборах, то даже Вишневский, наи больший защитник материальной стороны, скажет: да я не понимаю нашего Влад. Ивановича. Или Книппер скажут: охота вашему театру в такое время заниматься глубоким искусством, – она скажет: Владимир Иванович не угадал момента. Поставлю я «Братьев Карамазовых», ска жут: зачем давать такие тяжелые вещи? Откажусь от «Карамазовых», скажут: Худож. театр не должен считаться с малодушием публики.

Словом, всякому, кому не лень, легко критиковать. И никому не будет охоты защищать. Потому что руководитель сидит между двумя сту льями.

Начну требовать от актеров напряжения силы – всякий Кугульский заступится, скажет: дирекция не считается с артистами как с граж данами. А начну я смотреть на них как на граждан, пьеса будет вяло репетироваться и пойдет или плохо, или поздно, т.е. или уронит театр, или приведет к убыткам. И за то и за другое будут ругать руководителя.

Вот в чем дело! Понимаешь?.....

879. А.Н.Чеботаревской 19 сент. 1915.

[19 сентября 1915 г. Москва] Многоуважаемая Анастасия Николаевна! Не успел Вам ответить по Вашему деревенскому адресу. С грустью прочел в Вашем первом письме, что Федор Кузьмич как бы предрешил не обращаться более со своими трудами в наш театр1. А помнится, я вполне искренно изложил ему в прошлый раз мотивы, почему я не считал его пьесу подходящею для Художественного театра2. Было бы незаслуженной обидой, если он заподозрит меня в лицемерии. Ведь и в том, что я говорил в Петербурге у Дризена, Федор Кузьмич мог уловить внутреннюю связь с тем, что я ему писал. Я бы хотел, чтобы он доверчиво понял мое положение между большим желанием привлечь его к нашему театру и возможно стями сделать это с хорошим успехом. Когда дело касается авторов с иными литературными репутациями, пьесы которых иногда, – может быть, против моего желания, – все-таки попадают к нам в театр, тогда я не чувствую себя в такой степени ответственным. Там всегда все-таки что-то временное, скоропроходящее. И как бы публика ни относилась ко мне за постановки тех пьес, она не припишет их руководящим прин ципам нашего театра.

Вот и сейчас относительно «Семьи Воронцовых», я не скрою, нахожусь в большом затруднении. Пьеса красивая, умная (простите за выска зываемое суждение), мне кажется, сценичная, захватывающая если не драматическими ситуациями, то, во всяком случае, благородством современных идей, – но как управляющему театром, для настоящего времени, мне кажется под очень большим сомнением все настроение 4-го действия. Чем лучше оно будет выполнено, тем больше, извините за грубое выражение, раздирательнее произведет впечатление. Может быть, до истерики.

Сколько бы ни говорилось сейчас о необходимости в данное время теа тральных представлений, нельзя не признать в этом большой натяжки:

с идеально-гражданственной точки зрения они сейчас не нужны. А уж если мириться с ними, то можно ли ставить их на пути таких впечат лений, какое должна произвести «Семья Воронцовых»? Этот вопрос я, во всяком случае, не берусь решать сам. Я должен передать его на обсуждение Совета Театра. Знаете ли, что под давлением даже лучшей части нашей публики мне приходится отказываться в настоящее время от «Братьев Карамазовых»? И еще раз скажу: если бы мы ставили еже годно 6–7–8 пьес, я бы не боялся ошибок в этом смысле.

Однако для представления пьесы в Совет Вы мне не дали права. О том, что Вы мне прислали пьесу, до сих пор ни один человек в театре не знает. Если Вы мне дадите одну, самое большое 2 недели, я решу затрудняющий меня вопрос, избегая огласки. Может быть, я посовету юсь только со Станиславским.

Примите уверения в моем самом искреннем уважении.

Вл.Немирович-Данченко 880. Л.Н.Андрееву [Сентябрь после 2-го, 1915 г. Москва] Дорогой Леонид Николаевич! Я нездоров, 12-й день не выхожу из дому.

Сейчас мне принесли Ваше письмо. Хочется скорее ответить.

Нет, я не о «Самсоне» писал, не о том, что он может «выскочить нео жиданно из темницы». А именно о новых Ваших пьесах. Т.е. писал, что новый репертуар не прочен и какая-то новая пьеса могла бы вытеснить какую-то из намеченных. Но уж никак не «Самсон». Он не только сложен, он требует много народа, а его у нас все убывает. Скоро на сцене самый молодой влюбленный будет не моложе 56 лет. Остальные должны воевать. И рабочих для сложных постановок сейчас грешно эксплуатировать.

Что значит «заказать» комедию?

Мне, по правде, очень хотелось бы умную, правдивую, веселую пьесу (водевиль Лабиша), – разумеется, очень талантливую и очень правди вую... Не сложную по постановке... А вот в каком положении дело у нас.

Играем пока только старый репертуар. Сборы сплошь переполненные.

Спектакли хорошие: «Месяц в деревне», «Вишневый сад», «Царь Федор», «Мудрец», «Хозяйка гостиницы», и в особенности «Каменный гость» – это все хорошие спектакли. Мне не стыдно. Сейчас Гзовская выступает в «Горе от ума» (Софья) и Жданова в «Трех сестрах»1. Это окончится в половине октября. Только тогда я перейду к репетициям пьесы Мережковского, и пойдет она не раньше 20-х чисел ноября2.

После этого я просмотрю, что готово для следующей «дежурной»

новинки. Из трех намечаемых: «Волки и овцы», «Чайка» и «Иванов»3.

Вот тут уже я уверен, что наиболее необходимая – «Волки и овцы»

– совсем не будет готова для того, чтобы переходить в мои руки.

А «Чайку» еще и не начнут. Вернее всего, что я просто начну или «Иванова» или «Чайку».

Допустим, что сдам эту вторую в конце января. К тому времени долж на быть подготовлена следующая «дежурная», т.е. уже достаточно зарепетированная. И я уверен, что «Волки и овцы» все еще не будут настолько готовы...

Когда Вы могли бы представить пьесу? Через 2 месяца? Кажется, поздновато... А поторопитесь, – хорошо ли будет?.. Не знаю, что Вам ответить на вопрос о заказе. Боюсь скороспелости... А о «Самсоне»

надо будет сговариваться... Для нынешнего сезона я на месте автора ни за что не отдал бы.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Не могу похвастать, чтобы голова моя была ясна для планов, плохой я сейчас театральный директор. Всякий спекулянт был бы лучше меня.

Простите, что пишу карандашом.

881. А.М.Горькому 12 окт. [12 октября 1915 г. Москва] Дорогой Алексей Максимович!

Разумеется, я решительно, нисколько не обижен. Но мне до крайности досадно: я не понял Ивана Дмитриевича1. Я думал, что он хочет только познакомиться с характером произведения, что это – мемуары, моно графия, беллетристика? А если бы я понял, что Вы будете читать ее, да еще «с большим вниманием», – я не дал бы.

Ведь это же буквально, что называется, черновик, даже просто матери ал. И Вы понимаете, что досада моя от самолюбия, чисто художествен ного, а не «генеральского». Ну, как бывает досадно, когда человек, мнением коего дорожишь, увидит пьесу на репетиции, еще не слажен ную... Она может показаться не только длинной, но и просто скучной.

Вы мне обещаете впоследствии, когда эта книжка выйдет, прочесть ее.

Я так уверен в ее значительном для театральной литературы интересе, что смело прошу Вас об этом. А я, право же, не отличаюсь излишней самоуверенностью. В конце концов, однако, я не жалею о происшед шем, потому что оно привело к Вашему письму в его последней части2.

Как у Вас могло мелькнуть подозрение, что я засмеюсь над Вашими прекрасными строками!

Как Вы мало меня знаете!

Мне даже неловко уверять Вас, что последние строки Вашего письма глубоко тронули меня и – в который раз уже! – взволновали во мне воспоминания о лучших переживаниях моей жизни. Никакие несо гласия, ни частные, ни общие, не могут не только стереть, но даже временно поколебать тех больших чувств, которые укрепились во мне по отношению к Вашей личности и деятельности. Не знаю, чего больше в этих чувствах – уважения или умиления, граничащего с сентимен тальностью. Да и так ли глубоки несогласия? Кто знает, может быть, в последние оставшиеся мне годы моей работы мне удастся осуществить то, о чем только непрерывно мечталось. Может быть, дело, как Вы выражаетесь, «творимое» мною, получит окончательное, рельефное выражение чистой идеи, и тогда рассеются разделявшие нас принципи альные несогласия...

Когда люди живут далеко друг от друга, им трудно удержаться от непо нимания друг друга во многом.

Крепко жму Вашу руку и благодарю за письмо.

Вл.Немирович-Данченко 882. К.С.Станиславскому [Октябрь до 14-го, 1915 г. Москва] Конечно, мы не должны мешать друг другу в художественных наших намерениях, Вы – мне, я – Вам. Но избавляет ли это нас от обязанности высказывать наши сомнения? Если мне кажется, что Вы делаете важную художественную ошибку, должен я молчать или обязан высказать Вам? Я бы не поднимал в тысяча первый раз этого вопроса, если бы данный случай считал совсем второстепенным.

Мне искренно хочется, чтобы Ольга Владим. сыграла Софью хорошо.

Не с первого раза, это трудно сыграть сразу хорошо. Но чтоб направ ление было правильное. Потом, от спектакля к спектаклю, будет расти.

Главное, чтоб в основу роли был положен достойный замысел.

Между прочим, она мне передала замысел. Я ей не высказал ни кри тики, ни сомнений. Но от Вас не хочу скрыть свои опасения. Не прои зошло бы ошибки, подобной Офелии, где Гзовскую заставляли играть дурочку только потому, что она дочь Полония и не может избавить Гамлета от одиночества.

Ол. Влад. говорит, что ее Софья должна быть смешна, что надо играть Софью в тоне комедии, то есть смешного или сатирического. Поэтому даже «Молчалин! Как во мне рассудок цел остался» и т. д. произносится в переживании больше всего крепостницы, для которой любовник – холоп («Муж – мальчик, муж – слуга...»).

Вот я и боюсь, что второстепенная, даже третьестепенная черта образа возводится в первостепенную.

Если я ошибаюсь, тем лучше. Тогда не обращайте внимания на мое замечание. Если же не ошибаюсь, – подумайте.

Смотреть на «Горе от ума» как на комедию, в смысле сатиры чистой воды, – огромная ошибка. Это не «Ревизор». В «Ревизоре» действитель но полное отсутствие лиризма. Но в «Горе от ума» лирическое течение так же сильно и властно, как и сатирическое.

Конечно, Софья плоть от плоти и кровь от крови фамусовщины. И хорошо, если у актрисы будет этот «ящик». Но она – молода, юна, кра сиво темпераментна, и если она не может быть подругой Чацкого, то, во всяком случае, имеет какие-то права на иллюзии Чацкого. Надо, чтоб она оправдала знаменитый монолог Чацкого: «Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый», этот лирический перл русской литературы.

Конечно, Чацкий жестоко заблуждается насчет Софьи, но есть же в ней, несомненно, что-то, что вызывает такое заблуждение, что может обмануть. Она умеет сильно чувствовать. Ведь – шутка ли – она пада ет в обморок от испуга за любимого человека. Если она не отдалась совсем Молчалину, забыв девическую честь, то это произошло только оттого, что сам Молчалин «при свиданиях в ночной тиши» был более робок, чем даже днем. Эта способность чувствовать и сильно пережи вать впоследствии, верно, и окрасится в настоящую фамусовщину, и у генеральши Скалозуб будут любовные и пылкие связи, но пока, в 17 лет, эти чувства окрашиваются той красивой юностью, в которой всегда есть элементы поэзии и которая привлекает, дразнит и волнует ревностью Чацкого.

883. Л.Н.Андрееву 11 ноября 15 года.

[11 ноября 1915 г. Москва] Здравствуйте, дорогой Леонид Николаевич! А я все эти дни соби рался спросить телеграммой кого-нибудь, куда Вам писать, так как в последнем письме Анны Ильинишны было что-то такое, что меня заставило думать, будто Вы не будете жить зиму у себя в Ваммельсуу.

Пишу сейчас коротко, чтобы не оставить Ваше письмо без ответа1. Вы думаете, что я киплю в работе? Нет. Да, работаю, целый день занят, но настроение мое ни в коем случае нельзя назвать кипением. Работаю холодно, сухо, скучно. И ничего в моей речи не было хорошего. Это Вы пишете неправду, что она Вам понравилась.

Как было бы хорошо, если бы Вы приехали в Москву. Но сомневаюсь, чтобы Вам удалось найти готовую квартиру «с мебелем». В Москве скоро не останется ни одного чулана не занятым. А ведь согласитесь, что Москва великолепна. И история ее так же свежа, как много веков назад. Москва сильна и юна духом, а Ваш Петроград протух, прокис, и пора его на помойку.

Наш репертуар этого года, абонементный: «Месяц в деревне», «Будет радость», «Волки и овцы», «Чайка», «Иванов». В чем тут для меня будет радость, – не могу еще почуять. Имейте, однако, в виду, что ни к «Чайке», ни к «Иванову» мы еще совершенно не приступали. Да и «Волки и овцы» хоть и репетируются, но в таком темпе, как будто все исполнители ждут, что не сегодня – завтра пьеса будет снята с репер туара.

Это имейте в виду.

Пока вот и все. Ждите от меня еще длинного, большого обстоятельного и более близкого к Вашим интересам письма.

Обнимаю Вас и крепко жму руку Анне Ильинишне.

Ваш В.Немирович 884. Л.М.Леонидову [Ноябрь после 29-го, 1915 г.] Многоуважаемый Леонид Миронович! Вы спрашиваете «совета».

Я плохо понимаю, что это значит – совет в данном случае1. Очевидно, это дело доктора.

Если же Вас интересует, какое впечатление произведет Ваше высту пление в синематографе, да еще в пьесе, от которой будто бы особенно произошла катастрофа с Вами и которую Вы так мучительно избегали играть после 8 спектаклей в Москве, – то должен Вам сказать, что впе чатление это будет совершенно и во всех отношениях отрицательное.

Настолько отрицательное, что Ваш вопрос о «разрешении» с моей стороны – кажется мне каким-то недоразумением, какой-то странной наивностью, – не могу даже понять, чем она может быть оправдана, эта наивность.

Вл.Немирович-Данченко.

Я, разумеется, не хотел бы, чтобы мое письмо взволновало Вас так, как весной взволновало какое-то другое мое письмо2. Но думаю, что этого не случится. Раз доктор допускает возможность волнений, какие прине сут Вам сеансы «Мысли», – то что перед этим мое письмо?

ВНД 885. Труппе МХТ [1915–1917 гг.] Участие в синематографических снимках перешло среди наших в какую-то вакханалию.

Синематографические рекламы с участием «артистов Московского Художественного театра» пестрят на стенах всех городов России.

Причем среди этих артистов часто попадаются имена, еще мало извест ные даже в стенах нашего Театра.

Это, разумеется, заставляет искать средства, как оградить имя «артиста МХТ» от бесправного пользования им. Но не в этом главная забота руководителей нашего Театра.



Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.