авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 34 ] --

Затем должен Вам сказать, что от последней нашей беседы мое мета ние, неопределенность, мои опасения – нисколько не успокоились. И чем энергичнее мои мысли, тем больше тыкаются они то об одну стену, то о другую. Шесть дней в Москве (24–29) я опять все писал и писал и все спорил с Вами и с другими. Я испытываю самую настоящую боль «обрезанных крыльев». А ведь Вы уже знаете, что я с обрезанными крыльями, я вялый – это хуже, чем если бы меня вовсе не было. Я часто впадаю в такое настроение, когда мне противно, стыдно, я чувствую, что самое лучшее, что есть в моей душе, топчется, пренебрежительно не понимается. Ну, и так далее. Дело сейчас не в этом.

Быть окрыленным это для меня значит: ясно, идейно, программно знать, куда вести театр, и туда его вести. Но вести без запятых и много точий. А я весь окружен запятыми и многоточиями.

Когда Вы говорите: «Планов не надо, потому что они все равно раз рушаются», – то я готов кричать! Да оттого и нарушаются, что с ними не считаются. И оттого-то дело и качается во все стороны, что каждая неделя приносит по новой мысли и за нее хватаются, забывая все важнейшие задачи, установленные раньше и еще не выполненные. Вы говорите: «Доведите до конца начатую программу». Превосходно! Я только этого и хочу! 14 месяцев я вынашиваю в мыслях эту программу.

Но я как раз этого и боюсь, что мне выполнить ее не дадут и – это самое важное – что Вы, сами того не замечая, будете играть в руку многому тому, что будет мешать выполнению установленной программы. Уже не раз сыграли. Вот почему мне так настоятельно надо договориться с Вами. До конца. Хоть на время, хоть на один год.

Вам надо относительно меня крепко знать:

1. Я не хочу работать без полного соглашения с Вами. Я всегда считал и считаю Вас одним из благороднейших людей, с какими сталкивался в жизни. Но благодаря некоторым, мучительным, чертам Вашего харак тера, Вы сами знаете, как бывает с Вами трудно. – другой стороны, давно известно, что чем больше мы с Вами расходимся, тем это удобнее для «ловцов рыбы в мутной воде». Мне это надоело, опротивело, осто чертело. Не хочу больше. Противно. Дурно пахнет.

2. Все, что Вы говорили, я прекрасно помню, по 100 раз передумывал, и если бы меньше ценил Вас, мне было бы легче управлять делом: я про сто считался бы не со всем, что слышу от Вас. А когда считаешься со всем и когда Вы сами не замечаете вопиющих противоречий в Ваших высказываемых намерениях, тогда опускаются крылья, становишься вялым, как вобла. И тогда тоже противно, потому что стыдно быть только исполнителем чужой воли.

3. Когда-то я рассчитывал на Ваше широкое доверие, но Вы на него, очевидно, совсем не способны. Стало быть, нам надо договориться до дна. Я этого не боюсь. Я готов к самым радикальным решениям – вплоть до того, чтобы совсем оставить театр.

Ведь все дело в том, чтобы между нами установились какие-то обо юдные уступки. Но ясные, твердо поставленные. Пусть нам трудно договориться, пусть мы такие разные и по характерам, и по темпера ментам, и по театральным вкусам, пусть мы во многом идем врозь, – но нападаем вместе.

Или договоримся до того, что между нами невозможно полное соглаше ние, даже на компромиссах? Может быть, между нами такая пропасть, через которую не перекинешь никаких мостов? Ну, и что же поделаешь!

Попробуем огородиться. Только бы не действовать со связанными руками. Может быть, при всей моей мудрости я вообще чего-то, важ нейшего в наших взаимоотношениях, не понимаю. Мне, например, при ходит сейчас в голову: вот я столько раз добиваюсь сговориться с Вами, так часто хочу знать Ваше мнение, а был ли хоть один раз случай, когда бы Вы сказали: «Мне, Вл. Ив., надо бы с Вами столковаться». Хоть один раз за 10–12 лет! Вы, пожалуй, довольствовались тем, что Вам обо мне говорили или что Вы во мне подозревали. И вот мы пришли к положению, когда я-то знаю решительно все Ваши, художественные и административные, намерения или желания, знаю Ваши художествен ные приемы и задачи, а Вы меня – можно безошибочно сказать – совсем не знаете. Я часто убеждаюсь в этом по тому, что Вы мне приписывае те. Ну ладно. Не буду останавливаться на этой теме.

Практически.

Больше года назад мы решили сделать «остановку», чтобы пересмо треть все наше дело и в смысле искусства и в смысле организации.

Теперь пришло время подвести итоги и на этом основании проводить программу. Надо, чтобы вся труппа шла не ощупью, а с ясным «сквоз ным действием». Но прежде чем созывать ее и сообщать ей программу, я должен столковаться с Вами. Пусть принимают так, что программа выработана нами совместно. Тогда будет толк.

Для того чтобы мне познакомить Вас с планом и чтобы наладить его в соответствии с «компромиссами», которые могут понадобиться, нужно много времени. Не только не час и не два, а, пожалуй, и не день – не два, а больше. Я уж постараюсь захватить все вопросы, чтобы потом мы с полуслова понимали друг друга. Но говорить мы должны о практиче ской программе, а не идеальной.

Мне никто третий не нужен, но если Вам нужен, я ни против кого ничего не имею. Только бы не было ненужных споров и бесед «все о том же».

8-го я буду уже в Москве.

Вот написал все, а разные сомнения в возможности договориться снова заползли в голову. Поэтому следует еще сказать так.

Может быть, Вы с полным убеждением находите, что, ей-Богу, мол, не о чем нам говорить, и причина Вашей, Владимир Иванович, неопреде ленности просто в Вашей слабости. Я приму и это: не будем договари ваться. Тогда имеется два выхода:

1. В последней беседе Вы обмолвились, что «с удовольствием» взяли бы в руки все управление делом (на диктаторских началах). Я не уяс няю себе, как сочетать это с Вашей безответственностью формальной, из-за которой 6 лет столько разговоров. Но это уже дело Ваше. Первый выход из моей неопределенности – Вы берете все в руки, и уже тогда Вы мне скажете, что я должен делать. Идеал для меня – если бы я мог получить продолжительный отпуск, я бы сделал то, что мне надо выполнить по литературной части. И потом стал бы опять свободен для театра.

2. Второй выход диаметрально противоположный. Я поведу програм му, как нахожу, и скажу Вам, на что рассчитываю от Вас. Если же, не позднее 15–20 января, я увижу, что не в силах, – скажу Вам, что я не могу оставаться управляющим делом.

Кажется, я очень добросовестно перебрал все возможности. Только бы честно осуществить то, ради чего мы «сделали остановку», и избавить ся от двусмысленной неопределенности. До скорого свидания!

Ваш Вл.Немирович-Данченко 938. И.М.Москвину 20 января 1917 г.

[20 января 1917 г. Москва] Дорогой Иван Михайлович!

Постановки, создавшие нашему театру славу, проходят одна за другой через 200-е представление. Сегодня очередь одной из пьес, составив ших особенно яркую полосу в жизни театра1. И в этой пьесе опять у Вас одна из главных ролей, едва ли не лучшая в Вашем репертуаре. С убеждением, что высказываю мнение всего театра, приношу Вам сер дечную благодарность не только за высокие услуги, оказанные испол нением этой роли театру, но и за обаяние, ту художественную радость, какую мы все от этого исполнения переживали.

Вместе с тем по обычаю, установившемуся за годы войны, препрово ждаю в Ваше распоряжение 200 р. на нужды войны.

Преданный Вам Директор-распорядитель [В.Немирович-Данченко] 939. А.Л.Вишневскому Января 20 дня 1917 г.

[20 января 1917 г. Москва] Дорогой Александр Леонидович!

Сегодня еще одна пьеса, в которой Вы выступаете в 200-й раз1. Помимо того, что все это – пьесы, создавшие славу театру, и помимо того, что роль Татарина, в драме Горького хотя и второстепенная, может считать ся одной из лучших в Вашем репертуаре, – невольно делаешь вывод о той добросовестности, с какой Вы не расстаетесь с раз исполненной ролью, о той преданности пьесе, где Вы заняты, благодаря которой Вы почти всегда являетесь одним из немногих юбиляров.

Относясь к этому качеству с особенным почтением, прошу Вас от всего театра принять наш привет.

Вместе с тем по обычаю, установившемуся в годы войны, препрово ждаю в Ваше распоряжение 200 р. на нужды войны.

Преданный Вам Директор-распорядитель Вл.Немирович-Данченко 940. В.В.Лужскому 28 янв. [28 января 1917 г. Москва] Прошу Вас сообщить Л.И.Дейкун1, чтобы А.К.Тарасову не зани мали на выход нигде, кроме «Царя Федора»2.

В.Немирович-Данченко 941. В.В.Лужскому [Февраль до 7-го, 1917 г. Москва] Калитинский телефонировал мне, что доктор (Добров, лечивший Бутову) нашел, что Марья Никол. неработоспособна на две недели. Я думаю, вернее будет обойтись без нее вплоть до 5-й недели.

Вероятно, во вторник я буду говорить с Саниным о его ближайших работах. До того хотел бы об этом поговорить с Вами. Когда? Я Вас не задержу. С Саниным я могу во вторник вечером. Получив от Вас ответ, когда – с Вами, назначу ему время. М.б., с Вами – в воскресенье или понедельник?

Репетиции «Розы и Креста» в среду, четверг, пятницу и субботу. Днем.

В воскресенье я должен быть на юбилее Сытина. (Надо адрес.) С поне дельника уйду в «Село Степанчиково».

На первой неделе мне надо: 1) заняться с Пыжовой и Зеландом1, 2) видеться с Рахманиновым;

3) назначить собрание учредителей Общества порайонных театров;

Рахманинова, может быть, попрошу на одну из репетиций (с Качаловым).

Я хотел приготовить для запаса Пушкинский спектакль, но, очевидно, до 5-й недели не к чему.

На Бол. сцене на 1-й неделе окончательно устанавливается «Село Степанчиково».

Шарбе (не без основания) спрашивает за «Чайную» вторичный гонорар, так как для него это новая декорация2. Надо Румянцеву вступить с ним в переговоры. (К моему разговору с Румянц.) Румянцеву необходимо вступить в переговоры с Добужинским насчет работ по «Розе и Кресту». Желательно, чтоб этим занялись совместно он, Вы и Вишневский. (К моему разговору с Рум.) С Вами надо условиться о вознаграждении за труд по «Розе и Кресту», включая сюда и Вашу выдумку техническую и будущие занятия. (К разговору с Рум.) Москвин за «Село Степанчиково» будет иметь получение как режиссер.

(К разговору с Рум.) Я должен дать ответ Сологубу, – какие у нас планы на «Барышню Лизу»3.

Не поможете ли навести справки, что за личность А.Д.Семеновский? Он сейчас сопайщик Незлобина в Петрограде. Инженер. Рвется в Худож. т.

Состоятельный человек. Румянцев может учуять в нем конкурента по хозяйств. части, но это напрасно. Пока что он хочет быть пайщиком.

По бухгалтерии. Когда посылают счет автору, – отмечают ли «утренни ки» от вечерних спектаклей? (К разгов. с Рум.) Если в понедельник в театре будет собрание Союза, – то сцена и теа тральный зал должны быть совершенно закрыты – даже для своих (потому что свои не удержатся повести чужих хотя бы в уборные за кулисы). Вход с переулка – вход в бельэтаж. Средний (кассовый) вход заперт. Не через контору, тут только свои. Раздеваться только здесь, где контора. Для собравшихся открыты – большое фойе, буфет и убор ные – внизу дамская и наверху мужская. Верхнее фойе не нужно. Как устроить столы, чай, – дело Бурджалова. Раз все входы в зал, на сцену и в верхнее фойе будут закрыты, курить могут и в бол. фойе и в буфете...

(Полковнику, Румянцеву, старосте, сторожам.) В Петербурге застрелился помреж Малого театра А.Я.Гусев. Пишут, что он из школы Худож. театра – ? – Вы не помните?

«Милые призраки» Андреева имели в Пбурге большой успех.

Не помню, с какого числа вступает Неронов. И не решен вопрос о его окладе – 5 или 6 тысяч? (Совет.) Санин вступает с 15 февр.

Об Крестове. Перекиньтесь несколькими словами со Станиславским, сказав, что в личной беседе я о нем лучшего мнения, чем было по дебю ту. А все-таки на 100 р.

Совету: о Певцове и Леонтьеве.

К Общему Собранию Т-ва надо подготовить вопрос о Правлении и Совете. (К разговору с Рум.) Сашеньку в «Селе Степ.» будет играть (или дублировать) ученица 2-й Студии. Станиславский спросил, как, на каких основаниях ее вызывать (она уже репетировала). Я сказал, что ей будет назначено жалованье рб. с того числа, когда она была вызвана на 1-ю репетицию.

Забыл ее фамилию. Кашкарова? Кропачева? Та, что прелестно говорит в «Зеленом кольце» о самоубийстве...4.

Если Вы решили на понедельник и вторник совсем отойти от дел, то не ломайте своего плана ради беседы со мной. Я могу разговор с Саниным оттянуть.

942. З.Н.Гиппиус 9 февр. [9 февраля 1917 г. Москва] Глубокоуважаемая Зинаида Николаевна! Я виноват: Стахович уже давно сказал мне, что Вы хотели бы иметь от меня письмо о «Зеленом кольце»...1.

Мне пришлось много думать об этом спектакле – по существенней шему вопросу Художественного театра о «студиях».

Вряд ли я даже могу говорить о спектаклях «студий» независимо от таких задач, какие связывают их с «метрополией». Если еще принять во внимание, что в постановке «Зеленого кольца» я не принимал ни малейшего участия, только-только не мешал, то для Вас я ни критик, ни участник, ни даже простой зритель. Руководитель театра, рассматривающий спектакль с точки зрения его полезности главным задачам театра. А в этом круге множество вопросов. План Станиславского обеспечить существование Художественного театра путем так называемых студий – не одной, не двух, а десятка – проводится вот уже пять лет. Можно делать выво ды – о целесообразности плана или частных ошибках... 2-я студия с «Зеленым кольцом» может облегчать выводы. Становится, на деле, на практике, яснее, – чего может Художественный театр ожидать от студий? Кто прав: Станиславский, видящий в них единственный насто ящий путь, или те, кто отводят студии очень скромное место в судьбе Художественного театра? А может быть, идея верна, но неверно прово дится в жизнь? В чем положительные, а в чем отрицательные стороны студий соответственно с главными целями театра? Почему в одних частях студии даже превзошли всякие надежды, а в других совсем не оправдали их? Как ими пользоваться в дальнейшем? Как широка долж на быть автономия студий, особливо в репертуаре их? Управлять – зна чит, угадать. А не случится ли нечто неожиданное: не влияют ли студии даже на изменение основных задач театра? И если это так, то что надо, чтоб сказать: и пусть! Будущее за ними, а не за «метрополией»!

Достаточно ли в них закладывается творчество будущего, чтобы они осуществили такую огромную задачу? Сейчас они имеют очень большой успех, но что такое этот успех? По скольку здесь обаяние Художественного театра? Или по скольку некоторый скрытый от пони мания публики «трюк»? Что нового в исканиях или успехе покоится на знакомых и любимых мелодиях? Намечают они новое будущее или реакционными путями дают публике отдохнуть от необходимости уча ствовать в преодолении трудных задач? Я мог бы заполнить вопросами несколько страниц – порядка художественного, общественного, мате риального, педагогического... И испещрить эти страницы нотабенами, что идет от настоящего, подлинного, что от обмана оптического, что от случайностей, от привычек, от юности, от старчества... И при всех вопросах спектакль «Зеленого кольца» давал бы ту или другую справ ку. Не все это может Вас интересовать, да и невозможно – в письме.

А выделить из всех моих впечатлений что-то – мне трудно. Поэтому не взыщите за беспорядочность письма. Я попал на «Зеленое кольцо»

в его 4-е или 5-е представление – до того был долго болен. Газеты расхвалили спектакль, но пьесу не одобряли. Я шел, не настроенный против пьесы, но и не склонный защищать ее от нападок. Смотрел я два полных представления и в третий раз еще сценами (для проверки инте ресовавших меня частностей). Я застал в студии атмосферу повышен ную, радостную, но в первое мое присутствие несколько тревожную.

Впрочем, к концу спектакля студия уже не стеснялась меня.

Общее впечатление было таково, что оба вечера я провел с большим удовольствием. А я в редком театре не жалею среди вечера о пропав шем даром времени. Что исполнение нравится всей публике – слишком ясно, но почему уклончиво отношение к пьесе, я и сейчас недоумеваю.

На всем спектакле печать – позвольте так выразиться – искренности и здравого смысла. У этого спектакля хороший, здоровый цвет лица и ясный, спокойный взгляд. (Извините за этакую фигуральность.) И идет это впечатление не только от исполнителей. Мне даже кажется, что исполнение потому и хорошо – свежо, здорово и искренно, что оно доверчиво отдалось автору. При этом определенное впечатление сценичности пьесы. Она развертывается с уверенностью, без задержек, но и без комканья, с ясностью конечных задач. Весь рисунок сделан твердо и легко. В первый же раз, когда я был, я встретил там одного критика (из лучших в Москве), он смотрел уже вторично, – так ему нравится спектакль, а к пьесе все-таки относится отрицательно. После 3-го действия я решительно сказал, что и пьеса мне нравится. Он начал опровергать меня рядом разных формул, но не разубедил. И после второго раза я утверждал, что пьеса никак не может заслуживать пори цаний. Нет, тут есть какая-то предвзятость. Пусть пьеса не восхищает, потому что в ней мало красочно-художественного блеска или даже потому, что сама антитеза – не от горения сердца, не пылкий призыв горячо верующего автора. Но она сценически – стройная, написана искренно, с отлично очерченными простыми, жизненными фигурами.

Отношение к антитезе у автора добросердечное, наблюдательное, не больше. Это дает пьесе, выражаясь на театральном жаргоне, легко-ко медийный тон, этот тон крепко схвачен и общим исполнением. И это не мешает настоящему драматизму – и по всей главной роли, и в третьем действии. В этой общей тональности отлично уловлен на сцене ритм пьесы и (знакомое Вам) «сквозное действие». Может быть, когда Вы увидите, Вы найдете, что кое-что в пьесе излишне опрощено. Может быть, Вы пожалеете, что за почти стихийной жизненностью событий, как они развертываются в этом спектакле, не звенит, не кричит постав ленная Вами антитеза, С тогда между Вами и режиссерами завязался бы, вероятно, такой же спор, как между мною и Дмитрием Сергеевичем по поводу «Будет радость». И я, конечно, буду на стороне студийцев.

Основная мысль пьесы была и в их работе руководящей, без всякого уклона, но деятели сцены этого направления не хотят быть мертвым орудием проповедника.

Впрочем, так как я был далек от работы и пьесу забыл, может быть, и я нашел бы, что молодежь могла бы найти тон столь же искренний, но более «боевой»... Не знаю, не буду останавливаться на этом. Мне пока залось, что сделаны какие-то купюры во втором действии, которые при «боевом» тоне пьесы нельзя было бы делать.

Факт тот, что 2-я студия пошла без всякой критики по стопам своей метрополии. Еще определеннее в сторону актерского «искус ства переживаний», свежее и вооруженнее в приемах простоты, еще не обремененная нажитыми «штампами» и трафаретами, но зато и не позволяющая себе роскошь витать со всеми своими переживаниями над землею... В этом отношении 2-я студия в моих глазах развивает искусство Художественного театра количественно, но не качественно.

И место для какой-то студии, в настоящем значении этого слова, оста ется все еще не занятым. Может быть, оно займется не молодежью, а частью артистического персонала. По крайней мере, сейчас в театре производится энергичная, групповая работа. Скоро увидим, что из этого выходит.

Возвращаюсь к «Зеленому кольцу». Спектаклю помогло решительно талантливое исполнение главной роли, скажу даже – исключитель но талантливое, очень приятный Стахович, хорошая, нервная игра Качаловой-Литовцевой и – больше всего – счастливая случайность, что спектакль рос в атмосфере юности, полной надежд, на пороге того царства, куда несет ее мечта2. Это – то же, что сверкало в первых спектаклях Студии первой, то же, что заливало светом первый год Художественного театра, то, что не заменимо никаким «искусством», техникой, что не повторяется. Своего рода аромат первой любви. Тут все – вера в «лучезарное» будущее, все на высоте настоящей, чистой этики, все облагорожено, все не тронуто рукой закулисной действи тельности. Охлаждать этот их общий порыв было бы преступно, но разделять их веру, что так будет и всегда, – глупо. Не хочется даже рассеивать их заблуждения относительно настоящего.

Все они, даже в Первой студии, все-таки стремятся в театр. Маленькую роль в театре предпочтут большой в студии. Спрашиваешь их – зачем?

И понимаешь, что в честолюбивой мечте о более широкой аудито рии нет ничего худого. Она – не от каботинства, а от артистичности.

Но попробуйте перенести этот пленительный спектакль на сцену Художественного театра. Успех «Зеленого кольца» очень большой.

Такой же, как «Сверчка» в Первой студии. «Сверчок» сыгран уже около 175 раз и может быть сыгран еще [не] раз. Неполных сборов не бывает никогда, ни на одной пьесе. «Зеленое кольцо» сыграли уже, должно быть, раз 25, а ведь еще не было ни одного анонса, ни одной афиши.

Если бы перенести в Художественный театр и объявить продажу билетов сразу, скажем, на 10–15 спектаклей, то в несколько дней все билеты были бы проданы. Но впечатление едва ли было бы тенью того, какое получается сейчас в «студии». И это не мое мнение только, а и Станиславского. Первая студия работает уже 5-й год, и вряд ли среди ее руководителей остался кто-нибудь, кто еще верил бы в возможность перенести любой из их спектаклей с одинаковым успехом из студии в театр. Почему же это?

Вот тут-то и начинается сложность загадок и разгадок. Тут и гипноз интимной обстановки – и не только то, что это маленький театр, а имен но – что это частная небольшая квартира. И что исполнители могут не форсировать ни голосов, ни переживаний, а, стало быть, сохранять в полнейшей чистоте искренность и индивидуальности. И что им на подмостках надо делать не более 5–6 шагов, как привычно в комнате, и потому можно не рисковать обнаружить угловатость движений. И что при наличности какого-нибудь темперамента его хватит на 8–10 рядов стульев. И что ни одна удачная подробность не пропадет, а неудачи легко затушуются. Трудно перечислить все выгодные особенности этой интимной атмосферы. Публика не понимает. Перенесите спектакль на большую сцену, и у публики сразу раскроются глаза. И не надо. Не потому не надо ей раскрывать глаза, что это помешает кому-то эксплу атировать ее, а потому, что публика с раскрытыми глазами видит еще меньше, чем с закрытыми. Поняв кое-что, она свалит в одну кучу и то, что было скрыто от нее «трюком», и те драгоценности студийного спек такля, которые не были кажущимися, а исчезли только потому, что не успели созреть настолько, чтоб преодолеть грубую акустику большой аудитории.

Нужен исключительный опыт и еще какие-то качества, чтобы, следя за спектаклем студии, различить: 1) что по существу ординарно, а кажется неординарным благодаря интимной атмосфере;

2) что хорошо здесь и останется хорошим на большой сцене, хотя бы после некоторых технических работ;

3) что здесь совсем не замечается, а на большой сцене окажется гибельным и – самое интересное – 4) что чудесно и имеет полную самодовлеющую ценность, но только в интимной обста новке, здесь, в студии, непременно в интимной. И вот это последнее может спутать все соображения, все расчеты. Как самое дорогое оно и привлекает наибольшее внимание, и расстаться с этим, ради широкой аудитории и каких бы то ни было общественных задач, для эстетизма, мучительно. Что выйдет из этой молодой актрисы, играющей в Вашей пьесе героиню, можно едва угадывать. Пустите ее сейчас на большую сцену, она не произведет и ничтожной доли такого впечатления, как [и] Зуева3. А через 3–4 года, когда станет актрисой большой сцены, веро ятно, что-то важнейшее в ней переродится в иное. Теперь же... Рощина Инсарова очаровательная актриса, но кто бы и как бы ни убеждал меня, я не могу себе представить, чтоб предпочел ее Тарасовой4. Это даже не сравнимые величины. В другой плоскости. И никогда актрисе какого угодно таланта не дать такую убедительность самой высокой чистоты...

Что это, искусство? И я часто думаю, что маленькая сцена студии обусловливает вовсе не пониженность требований, это просто другое сценическое искусство. И чем оно идеальнее, тем тоньше, – тоньше и в духовном смысле и в смысле разрыва, – связь его с искусством боль шого театра, каково оно есть.

Для всех этих соображений не мало материала дает и «Зеленое кольцо».

Можно точно указывать примеры...

Вот первое действие. Обстановка? Я ее едва помню: ее роль сведена к нулю. Художник по ней не прошел5. Сейчас это хорошо, но при усло вии иных требований было бы плохо. Вот первые сцены, до выхода молодой героини. Молодая актриса, играющая даму, не хороша, и не то6. На театре это было бы смертоносно, здесь же пройдет мало заме ченным. Вот какие-то не те интонации, чувствуется несоответствие с текстом. Но какая удивительная интимность! На большой сцене такой нельзя добиться. А вот и героиня. Через 5–6 реплик у Вас щекочет в горле, а еще немного, и вам уже неловко перед соседями. Впрочем, и они украдкой достают платки. Какими средствами это достигнуто?

Настоящей духовной чистотой прежде всего. На большой сцене этого было бы мало и пришлось бы прибегать к искусству. Здесь искусства нет. Но зерно его – в чистейшем виде.

Вот второе действие. Молодежь. Ни одного актера – сама молодежь.

Фотография? Нет, не совсем! Но если кое-где мелькает желание стать выше ученика студии, сыграть, – это сразу портит дело, сразу чувствуется. Выразительнейшая сценическая простота. А вот милый актер Асланов7. И тоже простой. Но это простота, к которой Вы и там, в театрах, привыкли, особенная, условная. Здесь она не мешает, но не сверкает. У Стаховича прекрасная дикция – однако и он начал, как говорится, мазать... Не все разберешь, что сказал: избалованность интимной сцены.

Интересные наблюдения в 3-м действии над Литовцевой. Она была всегда актрисой хорошей, умной, с нервом, но лишенной обаяния. Эту роль играет отлично, можно сказать, великолепно. А ставили бы пьесу в театре – ей бы не дали этой роли... И т.д. и т.д. Нет возможности написать все, что приходит в голову из воспоминаний о спектакле. И – простите – устал я. Что Вы получите от моего письма, – не разберусь...

Когда Дмитрий Сергеевич приедет в Москву, пусть даст мне знать о себе.

Что же это с Дмитрием Владимировичем? Вот и Кавказские воды! Я эту зиму тоже все болею. Впрочем, Кавказ тут ни при чем.

Стахович спрашивал меня об авторском вознаграждении по поводу «Зеленого кольца». Я объяснил ему.

Крепко жму Вашу руку. Привет Вашим.

Вл.Немирович-Данченко 943. М.В.Родзянко Телеграмма [9 марта 1917 г. Москва] Высокоуважаемый Михаил Владимирович!

Московский Художественный театр считает своим гражданским дол гом выразить Вам, председателю народных представителей, чувство святого восторга и благодарного преклонения перед совершившимся.

Великий подвиг народного представительства, созидая на Руси царство справедливости, расчищает пути для утверждения высшей духовной красоты, которой мы, скромные художники, призваны служить.

Большое искусство по существу своему всегда революционно, и такое одоление правды над ложью наполняет сердца вольных худож ников светлой радостью, рассеивает подрывавшее их дух уныние и укрепляет их силы новыми надеждами.

944. А.И.Сумбатову (Южину) 23 марта [23 марта 1917 г. Москва] Дорогой Саша!

Сейчас прочел об избрании тебя академиком, о чем слышал предполо жительно еще с месяц назад. Забыл сказать тебе.

Поздравляю. Бунина такое избрание немного подпортило, связало. Тебя не испортит: ты уже привык к почету, не накрахмалишься от этого.

Думаю, что теперь это избрание тебе нужнее, чем было бы месяц назад.

Ввиду переходного состояния Малого театра.

Обнимаю.

Твой Вл.Немирович-Данченко.

945. А.А.Блоку Телеграмма [24 марта 1917 г. Москва] Половине Фоминой недели желательно Ваше присутствие.

Немирович-Данченко 946. В.В.Лужскому Срочная телеграмма [8 апреля 1917 г. Петроград] Убеждения гражданского долга так настойчивы, полномочия так широки, что теряю все поводы отказаться. Соберитесь пока обсудить, как театр мог бы обойтись без меня один сезон. Немирович-Данченко.

947. Л.М.Леонидову [22 апреля 1917 г. Москва] Ну, вот, Леонид Миронович, как же мне относиться к этому?

Н.С.Бутова переслала мне Вашу записку.

Сами Вы говорили, что, пока состоите на службе, считаете себя обя занным готовить роль, которую Вам назначают. Да иначе, думаю, и невозможно.

Только что я сказал Вам, что подойду к репетициям «Короля темного чертога» вплотную, чтоб разобраться, отчего там не все ладно. И что вопрос о Вашем участии в этой пьесе зависит и от тех условий, на каких Вы будете в дальнейшем времени в Худож. театре, а это тоже не решено.

Только что мы все это переговорили. Казалось бы, так просто: мне надо выяснить дело с «Королем темного чертога», а Вам выждать этого выяснения.

Что касается меня, я на другой же день после нашего разговора пришел на репетицию (Вы тогда уже ушли), дослушал ее, поговорил и заявил решительно, что придаю этой пьесе в репертуаре будущего года перво степенное значение и потому в ближайшие дни беру пьесу целиком в свои руки. И сговорился с Н.С., как мне прослушать сцены Канги.

Что же делаете Вы? Ничего не дожидаясь, посылаете эту записку Надежде Сергеевне1. Точно все Ваше участие было только большой любезностью по ее адресу. А передо мною и Театром у Вас нет ни малейших обязательств.

Ведь даже если бы Вы не играли Канги, то чтобы мне принять пьесу, понадобятся какие-то беседы или даже репетиции для других испол нителей, связанных с ролью Канги. Пока в роль будет входить другой исполнитель. А Вам до этого нет никакого дела? А если бы мы сгово рились с Вами так, что Вы остаетесь в Театре по-прежнему, но играть будете только в студиях, – и Канги остался бы за Вами?

Выходит, что нам разговаривать не о чем: как Вам захочется, так Вы и будете действовать?

Неужели с какой-нибудь точки зрения это все правильно? И для меня – не оскорбительно?

Вл.Немирович-Данченко 948. К.С.Станиславскому 23 апр. Утро.

[23 апреля 1917 г. Москва] К сведению Конст. Сергеича. В последнее время до меня доходи ло, что в репетициях «Короля темного чертога» не все ладно. Многие мужчины тяготятся приемами Бутовой.

Так как было решено, что постановка Тагора имеет большое значе ние, то я поспешил разузнавать, в чем дело. С первым мне пришлось говорить – с Леонидовым. Это было 20-го вечером. Он репетирует уже несколько месяцев. Он сказал, что ни пьеса, ни роль его не увлекают и что он не прочь был бы уйти из нее. Раньше он говорил, что, считаясь на службе, считает себя обязанным репетировать, что ему назначают.

Расспрашивая других участвующих, я понял, что к репетициям Бутовой не все относятся одинаково, но что, по-видимому, она пришла к такому времени, когда ей не справиться одной. Не имея никаких режиссеров, способных взять на себя такую трудную ответственность, я решил взять пьесу в свои руки.

21-го же я пришел на репетицию. Прослушав, я довольно быстро начал понимать, в чем дело, причем нашел положение не только не безнадеж ным, но совершенно нормальным. Бутова в таком положении, которое способны понять как режиссеры во всем театре только два человека – Вы и я.

После репетиции я сказал, что театр считает провести Тагора чрезвы чайно важным, поэтому я беру пьесу в свои руки и вместе с Бутовой буду вести ее до конца. За весну же должен утвердить все роли.

Для роли Канги нет никого, кроме Леонидова. Но еще не ясно, при каких условиях он будет в театре. Самая большая забота – кто Канги.

Это главная мужская роль.

Пока, однако, выяснилось бы положение Леонидова, я прослушаю все сцены его и других (Неронова, Берсенева, Попова и многих других). А там стало бы ясно: или Леонидов остается в театре на прежних усло виях, хотя бы и играл в Студии, но мог бы готовить и Канги, или роль надо было бы передать другому.

Так стояло дело еще вчера, 22-го.

Для ясности дальнейшего привожу копии следующих писем:

1. Леонидов – Бутовой.

«Многоуважаемая Надежда Сергеевна! От роли Канги я отказываюсь.

Решение мое бесповоротно. Причин к этому много. Очень жалею, если своим отказом Вас огорчу. Примите уверения...».

2. Мое к Леонидову [...]1.

3. Мое – Хмаре:

«Мног[оуважаемый] Г.М.! Я придаю постановке «Короля темного чер тога» в будущем сезоне значение первостепенной важности. Я много говорил в течение года, что без «сдвига» репертуара от натурализма в сторону «Розы и Креста» и Тагора считаю Худож. театр в опасности.

Но так как горячо и убежденно говорю об этом из режиссеров чуть не я один, то я решил именно эти две пьесы взять в свои руки и во что бы то ни стало довести их до конца. Сейчас я получил известие, что Леонидов после нескольких месяцев репетиций отказался от главной мужской роли (Канги). Прошу Вас взять ее на себя. В ближайшие дни я принимаю пьесу и в течение весны должен заладить ее. За подробно стями обратитесь к Н.С.Бутовой».

Вл.Немирович-Данченко 949. Л.М.Леонидову [Апрель до 25-го, 1917 г. Москва] Уважаемый Леонид Миронович!

Извещаю Вас, что роль Канги я передал, так что Вы можете считать себя свободным от этой роли. Но может быть, – может быть – пона добится Вам принять участие в нескольких репетициях, чтобы мне принять пьесу. Надеюсь, Вы в этом не откажете?

Вл. Немирович-Данченко 950. Л.М.Леонидову 25 апр.

[25 апреля 1917 г. Москва] Много раз мы с Вами ссорились, Леонид Миронович, и много раз Вы делали моей душе больно Вашей опрометчивостью. Особенно досадно, что чем мягче и деликатнее вел я себя с Вами, тем грубее бывало Ваше поведение со мной. И теперь так же. Не можете Вы назвать мое письмо к Вам ни официальным, ни сухим. А чем Вы мне ответили? Меня не Тагор увлекает, а горение Бутовой и Германовой. А Константина Сергеевича увлекают в Тагоре тоже горение Бутовой и Германовой...2.

«Конечно, я знал, что поврежу себе, отказываясь от Канги» и т.д.

Это что такое? Подумали Вы, когда писали эти строки, что пишете их человеку, имеющему право хотя бы на minimum доверия в смысле справедливости?.. Но Бог Вас простит. Я не хочу считаться, а тем более – таить вражду...

Спешу избавить Вас от неопределенного положения в театре. Если я тянул дело, то рассчитывал на то, чтобы сделать как можно лучше и для Вас и для театра. Т.к. Вы торопите, то передаю Вам постановление Совета.

Наше убеждение, что в течение двух лет театр вел себя по отношению к Вам безупречно, и фразу Вашу «Я перестал обижаться и привык гло тать горькие пилюли» мы считаем несправедливою. Мы продолжаем верить, что Вы еще вернетесь на большую сцену, и идем навстречу тому, чтобы Вы делали пробы для полного выздоровления, как найдете нужным сами.

Принимаем Ваше заявление, что старых ролей Вы играть не будете, новые же зависят от Вашего самочувствия в будущем, – о котором Вы решительно отказываетесь сказать что-нибудь определенное.

Конст. Серг. говорит, что раз Вы будете играть в Студии, – что для Вас по Вашему самочувствию, несомненно, возможно, – Студия возьмет на себя платить за Ваше участие. В конце концов можно надеяться, что еще через год все станет ясно. А потому на этот год (15 июня 1917 – июня 1918) Вам предлагается получать от театра, как известную под держку, 3000 рб. (три тысячи). Раньше мы с Вами говорили, – и это как будто Вас привлекало, – что Вы возьмете на себя труд по администра ции в театре. Но если это Вас стесняет, то не надо и этого.

Буде Вы найдете нужным в течение года пробовать себя на Большой сцене в старых ролях, от которых Вы принципиально отказались, – и буде по репертуару это окажется возможным, – Вы будете получать особые разовые. Какие? – Об этом тогда легко будет сговориться.

Прошу Вас ответить, когда найдете нужным.

Вл.Немирович-Данченко 951. Л.М.Леонидову [Апрель после 25-го, 1917 г. Москва] Очень рад, что не так понял Ваше письмо, Леонид Миронович!

Извините, если своим непониманием причинил Вам несколько тяжелых минут.

Жалею, что Вы вчера скоро ушли из Студии и я не успел перекинуться с Вами по поводу «Калхаса»1. Я вышел из комнаты, чтоб не мешать Вам говорить по телефону, а не потому, что не хотел высказать свое мнение.

В.Немирович-Данченко 952. Л.М.Леонидову [Конец апреля 1917 г. Москва] Леонид Миронович!

Можете Вы поверить, что я берусь писать Вам, побуждаемый самыми добрыми чувствами? Что мне жаль Вас и как актера и еще больше как человека. Что это сочувствие к Вам, в особенности в последние дни, не перестает меня волновать.

Если не можете этому поверить, если немного подозреваете в каких-ни будь, самых отдаленных, задних мыслях или дипломатических при емах, то не читайте этого письма. Решительно не читайте, даже не соблазняйтесь.

Итак, сначала спросите себя, не торопясь, верите или не верите, сначала представьте себе меня: я ведь бываю разный в Вашем представлении, иногда заслуживающий огромного доверия, уважения и даже обаяния, иногда Вас сильно влечет ко мне, а иногда – «генерал», директор и т.д.

и т.д.

Итак. Я давно, давно подозреваю, где корень Вашей болезни, Вашей неврастении, Вашей растрепанной воли. Давно мне кажется, что я нащупываю верно Вашу психологию. Но никогда и никому не говорил этого. Вам говорю первому. Потому говорю, что чем дальше, тем боль ше чувствую, что прав. Чем больше я перебираю факты, последователь ность их, тем более убеждаюсь.

Так как я высказываю это впервые, никогда еще ни перед кем словами не выражал мою мысль, то, может быть, сейчас буду еще не находить настоящих слов. Вы постарайтесь понять, постарайтесь быть объектив ным, хоть по возможности.

Нет! Боюсь запутать Вашу мысль. Лучше сделать это на словах.

Предлагаю Вам прослушать меня только как еще одного врача-консуль танта по психиатрии. Предлагаю Вам медицинский визит. Прослушав меня, Вы, может быть, просто отвергнете новый диагноз. Вы совершен но здоровы, но...

Все дело в этом «но».

В.Немирович-Данченко 953. К.С.Станиславскому [Апрель 1917 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! Я – об Леонидове.

Кажется, Вы серьезно взялись за то, чтобы помочь ему «выздороветь».

Так вот, может быть, моя мысль будет полезна. На словах я лучше выразил бы ее, но... Вы не очень любите со мной беседовать... Я уже давно, когда думал о Леонидове, как-то нащупывал, в чем, в сущно сти, заключается его болезнь. Но это нащупывание все не получало определенной ясности. Только недавно мне вдруг показалось, что я все понял. И вот в последнее время, когда думаю об этом, то все больше убеждаюсь, что мой диагноз правильный. Я бы, впрочем, и держал его при себе. Но раз Вы этим вопросом так занялись, я должен (перед Вами) высказать свои предположения. Как врач, хотя бы и заблуждающийся.

И потому, в особенности, должен, что Леонидов, если мой диагноз верен, не только не находится на пути к выздоровлению, но совсем наоборот: все дальше и дальше от выздоровления. Он на ложном пути.

На том пути, где болезнь его будет только развиваться.

Вот как я объясняю.

Судьба дала ему организм не совсем здоровый. То ли в его нервной системе, то ли в функциях, определяющих его волю, имеются какие-то дефекты. Таков уж организм от рождения. Ведь почти не существует организмов идеально здоровых, очень мало – идеально нормальных.

У одного одни дефекты, у другого – другие. Ничего исключительно ненормального нет в дефектах организма Леонидова. Насколько они могут проявляться или болезненно развиваться, зависит уже не от самого организма как такового, а от той жизни, которую будет вести человек, и в особенности от той профессии, какой он посвятит свою жизнь. Если, например, у человека фиброзные ткани несколько пора жены наследственным сифилисом. А за его веселый нрав и остроумие он выбран устроителем всех попоек, пирушек и должен для успеха ком мерческого предприятия напаивать и напиваться с клиентами. Конечно, наследственная болезнь разыграется во всю силу, и организм быстро исчахнет. А если бы, скажем, он был убежденным членом общества трезвости и по должности жил в здоровых условиях, то фиброзные ткани служили бы его организму до 70 лет. Я не медик и не знаю, в чем именно заключаются дефекты в организме Леонидова. Да и не думаю, чтобы невропатология была сейчас на такой совершенной высоте, чтобы могла точно установить, какие функции его организма несколько поражены. Но я знаю – и знаю, может быть, даже лучше многих завзя тых невропатологов, – что в профессии, какую он избрал, эти поражен ные функции могут призываться к большой активности, а, стало быть, при злоупотреблении приводить к разрушению и какие-то смежные, соседние функции. Положим, что это какие-то нервы или что-то в спин ном мозгу. Предположим. Есть какие-то действия, которые нельзя про изводить без участия именно этих нервов. Между прочим, без участия именно этих нервов нельзя играть на сцене. Поэтому профессия актера сама по себе уже может быть вредна для организма с этим дефектом.

Но у Леонидова главная беда не в этом. Для него эта профессия только немного вреднее, чем для Вас, для Качалова, для Москвина, для всякого актера. Мало того, актер может даже так тренировать себя или, что еще важнее, так ограничивать участие своих нервов или спинного мозга в своей работе, что научится даже сводить до minimum’а наносимый вред. Вернее даже, что леонидовский организм как актерский аппарат был здоровее качаловского или москвинского. Но у Леонидова есть еще одна болезнь, какой нет ни у Вас, ни у Качалова, ни у Москвина, а эта болезнь действует на дефекты организма, как алкоголь на сифилис. Вот с этой-то, другой, болезнью Леонидов не только не борется, а наоборот, развивает ее. Это болезнь не наследственная, а благоприобретенная.

Сделаю даже поправку в том, что я говорил. Эта болезнь есть и у Вас, и у Качалова, и у Москвина, потому что она – специфическая. Это болезнь актерская, писательская, больше всего актерская. Но против нее имеются сильные, действительные средства. И вот Вы, Качалов, Москвин приучили себя не обходиться без этих средств. Вы их носите с собой всегда, повсюду, и приучили себя принимать это лекарство, как только чувствуете потребность. А Леонидов даже не задумывался над этим, и потому его болезнь растет и грозит перейти в манию.

Что же это за болезнь? Я стараюсь назвать ее по возможности точно:

переоценка своих артистических возможностей.

Болезнь прилипчивая. Болезнь всяких артистических сфер по преи муществу. Болезнь легко схватывающаяся, легко развивающаяся и, не остановленная вовремя, трудно излечимая. Болезнь, если с нею не бороться, переходящая в манию. Болезнь, порождающая враждебные чувства, ложные представления и, как результат, приводящая к печаль ному одиночеству.

Судьба дала Леонидову организм, в котором рядом с вышеуказанны ми дефекатами дьявольски – именно дьявольски, коварно – заложен и стихийный дар актерского нерва. Благодаря этому дару Леонидов может изумительно сыграть две сцены «Карамазовых», две-три сцены «Мысли», ряд сцен «Гамлета» или «Отелло». Это – от дара актерского нерва. Он может сыграть необыкновенно, вдохновенно, – я готов упо требить десяток эпитетов в честь этого дара и не хочу вносить критику.

Разумное пользование этим даром, т.е. пользование им в соответствии с общим организмом, в котором имеются дефекты, – было бы счастьем.

Но постепенно охватывает болезнь, переоценка, – и разумность исчеза ет. По тому, что актер иногда играет изумительно, он начинает верить, самообольщаться, что он всегда может играть изумительно. Из того, что ему прекрасно удалось то или другое из области сильных ролей, он начинает сживаться с убеждением, что он актер сильного репертуара.

Имея все данные, чтобы иногда возвышаться до Барная, Леонидов решает, что его карьера – карьера Барная. Но он этого не может! Какие то его нервы или что-то в спинном мозгу поражают его волю, мешают той дисциплине, той тренировке, без которой нельзя быть репертуар ным трагиком, нельзя быть Барнаем. Леонидов не может играть даже самые любимые свои роли, он может только иногда сыграть их. Уже с третьего спектакля он тяготится ими. Ведь это факты, я ничего не предполагаю и не выдумываю, это факты, проверенные целым рядом лет. Уже с третьего представления Леонидов тяготится тем, в чем видит свое единственное призвание, а с четвертого он начинает «болтать»

роль. От Барная он опускается до несносного ремесленника.

Скажу больше. Благодаря тем же дефектам организма, разрушаю щим дисциплину воли, он не может даже приготовить ни одной роли законченно. Его не хватает на всю роль в целом, он овладевает только частями.

Нельзя рассматривать явление под углом одного оптимизма или по отдельным случаям. Нельзя говорить о Леонидове-актере по несколь ким, изумительно сыгранным, сценам или даже ролям. Это значит только говорить о том, до чего он может возвышаться. Надо перебрать весь опыт. Надо вспомнить не те 4, 5, 8 спектаклей «Карамазовых», а все 50, не 2, 3 представления «Мысли», а все 16, не только «Пер Гюнта»

в Москве, когда ему не удавалась роль, а и в Петербурге, когда ему уда лась она. И вот (надо же было именно мне, врачу-психиатру, попасть на этот спектакль!) не первые три раза «Калхаса», а и тот, когда я был в Студии и когда Леонидов, казалось бы, только что вполне выздоро вевший, весь живущий радостью обновления, уже «болтал» роль1. И нельзя, вспоминая Митю Карамазова, думать только о «Мокром» и сцене у Петра Ильича2, а надо не забывать и первые картины, которые так никогда и не вышли. Или помнить только начало и конец «Мысли», – надо не забыть и другие, так и не удавшиеся сцены. А между тем – и вот в этом-то и главная беда – Леонидов наладил всю свою психику, и всю свою жизнь, и все свое отношение к сцене, и все свои взаимоотно шения не просто, не скромно, а с высоты своего самообольщения. Все, что ниже того, до чего он иногда возвышался, он стал презирать, а про тив тех, кто мудро понимал разницу между «иногда» и «всегда», между отдельными явлениями и постоянными возможностями, – против тех он питал в себе ожесточение. И стал одинок. И оторвался от сцены.

Что было бы с Вами, если бы, судя по Штокману, которого Вы сыграли не ниже, чем Сальвини Отелло, Вы решили, что призваны только для таких сильных ролей? Разве Качалов имел мало данных переоценить свои возможности после всех его триумфов и разве не обратился бы он тогда в какого-нибудь гастролера Мамонта Дальского? Разве Москвину не жужжали в уши, что после «Царя Федора» ему непременно надо идти по пути только крупных и сильных ролей, трагических ролей его диапазона? А что было бы с ним, если бы у него в нервах или в спин ном мозгу было заложено нечто, убивающее волю? И вот еще один из самых ярких и уродливых типов такой болезни – Россов. Был бы, может быть, хороший актер, иногда даже играющий очень хорошо Гамлета или Ромео или, по крайней мере, несколько сцен из этих ролей. Но то, что он проявил прекрасного однажды, в Пензе, у Синельникова, было чудовищно переоценено, вся карьера наладилась не по возможностям, а по этой переоценке, – и получился одинокий, несчастный урод. У Леонидова в организме есть дефекты. Излечить их, вероятно, нельзя. – этим ему надо помириться. Но не надо их раздражать. Он может играть трагические роли. Не полностью, но хотя бы и частями. Но он не может быть репертуарным трагическим актером. Он переоценивает свои артистические возможности и чем больше, тем сильнее раздражаются его дефекты. В этой переоценке артистических возможностей главный пункт его болезни. И надо лечить именно в этом направлении.

Для этого надо добиваться одного, – чтоб он это понял! Если не позд но!

Если не поздно, он поймет и помирится с своей более скромной, чем он думает, но все же отличной долей. И тогда он будет здоров. И тогда он поверит, что не театр виноват в его болезни, что не товарищи его вызывают в нем ожесточение. И вот я опасаюсь, что Вы, взявшись за Леонидова, легко можете упустить важнейшее и не только не поможете ему, а поведете лечение как раз по той самой линии, по которой он сам шел, в особенности в пору лечения, т.е. эти два года, и которая ведет в диаметрально противоположную сторону. Так часто лечат домашними средствами: на больное место надо положить горячий припарок, а кла дут все побольше льду. Или при расстройстве желудка вместо касторки дают укрепительное.

Бить по больному нельзя, но нельзя и откармливать морфием, ути шающим боль, потому что дозу морфия придется увеличивать без конца, доводя больного до полного одурения. Утверждать Леонидова в убеждении, что он репертуарный трагический актер, поддерживать в нем надежду, что вся беда в каких-то дефектах организма, которые можно излечить водой, светом, солнцем или отдыхом, а потом он снова будет в состоянии играть репертуарно трагические роли, – это именно насыщать его морфием. Давать ему только такие роли – уже отравлять его морфием вконец. Но даже если бы он решил, что может иногда сыграть эти роли и нет ему надобности возиться с более скромными задачами, – то это были бы только паллиативы. Безнадежные паллиати вы. Это не есть, во-первых, борьба с переоценкой своих возможностей, с общим ложным моральным состоянием. А во-вторых, что еще важнее, – и редко играя, он останется таким же недисциплинированным и не удержится от «болтания» роли.

Настоящее лекарство только одно: прививание ему скромной оценки его артистических возможностей, скромной доли, – повторяю, тем не менее – очень хорошей. Прививание путем морального воздей ствия, возвращения от одиночества к людям, к товарищам и, непремен но, путем работы. Если не поздно!

954. Е.П.Карпову 11 мая 1917 г.

[11 мая 1917 г. Москва] Дорогой Евтихий Павлович!

Обращаюсь к Вам с просьбой от Художественного театра. Не протестуй те против отпуска на год Ел. Ив. Тиме для работы в Художественном театре. А если уж будете и совсем добры, то и помогите перед офици альной стороной, т. е. перед Ф.Д.Батюшковым и Ф.А.Головиным или теми лицами, от кого это зависит (Макаров? Бертенсон?)1.

Могу Вас уверить, что Вы окажете услугу Художественному театру не в второстепенных или материальных его целях, а в тех, которые для всех нас одинаково дороги, хотя бы мы и работали в разных художе ственных учреждениях, т. е. в известных достижениях искусства.

Поступление Тиме могло бы возместить Худож. театру уход Гзовской в Малый театр. И, главное, не в старом репертуаре, а именно в том, кото рый по нашим художественным задачам сейчас для нас будет особенно нужен и важен, так как в нем – стремление Театра сдвинуться с точки, начинающей казаться мертвой.


Взгляните на это широко и помогите2.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Петр Валериевич очень болен. Приедет в Москву. Мы устраиваем его в санаторий3.

Екатерина Николаевна шлет Вам привет.

955. В.В.Лужскому 24 мая 1917 г.

[24 мая 1917 г. Москва] Для окончательного завершения «акта передачи» имущества и фирмы я и Константин Сергеевич просим Вас на собрание в пятницу 26-го, в 1 час дня на Новую сцену. Считая это собрание последним и чрезвычайно важным, просим быть непременно1.

Вл.Немирович-Данченко 956. О.В.Гзовской 27 мая 1917 г.

[27 мая 1917 г. Москва] Дорогая Ольга Владимировна!

Вместе с этим от меня как от представителя Театра Вам, в последний Ваш спектакль, будут переданы цветы, – грустные цветы, грустные, прощальные1.

Кто виноват в том, что мы расстались? Мы, скупые на ласку? Или Вы, нетерпеливая? Или наше блуждающее искусство, утомленное в поисках правды? Или все трое: мы, наше искусство и Вы сами? В прощальный вечер не стоит разбираться. Нам жаль, что Вы уходите, и Вам, вероятно, не легко. В течение всех шести лет Вы всегда безупречно относились к Театру с высшей добросовестностью. И, отвечая за весь Театр, передаю Вам его искренние пожелания удачи и успеха.

Пожелайте и нам того же. Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 957. Л.М.Леонидову 29 мая [29 мая 1917 г. Москва] Многоуважаемый Леонид Миронович!

Совет не может согласиться с той параллелью, которую Вы делаете между собой и призванными на войну. К сожалению, дела театра не позволяют и выдать сумму в 3000 рб. сразу за целый год вперед.

Вл.Немирович-Данченко 958. А.А.Санину [21 июня 1917 г. Ялта] Дорогой Александр Акимович!

Мне было очень приятно получить Ваше письмо1. Вся первая половина его напомнила мне то время, когда, бывало, у нас горячо, интенсивно готовились к сезону, когда в помине не было этого «красивого», сытого, вялого темпа, – темпа барской усадьбы, принадлежащей отяжелевшему помещику, бывшему военному, рубаке, и его супруге, располневшей, сохранившей следы красоты...

Дай Бог, чтоб Вам и дальше удалось вспрыскивание Броун-Секкара нашей хозяйственной части. А может быть, и не только хозяйствен ной... Но вторая часть Вашего письма смутила меня.

Понимаю Ваше настроение – ухватиться за побочный заработок тут же в Москве. И упустить не хочется, и железнодорожные сообщения плохи, и своего театра не бросите. Для последнего это, конечно, очень полезно. Но тут еще маленькое ядовитое вещество, которое разрушает весь Ваш план, приводит к тому, что, оставаясь все время в Москве и работая в театре, Вы одной рукой будете подкреплять его, а другой – подтачивать.

Когда Драматический театр возникал, еще под именем «Свободного», то просили меня уступить ему свободное время Мчеделова, – Мчеделова, а не Санина. Я без минуты колебаний отказался. Как же я могу теперь разрешить Вам проявлять Ваш дар в другом московском театре? Что-то между мною и Вами есть еще не ясное.

Да, я не смотрю узко на театральные дела, но моя широта не та, которая пахнет индифферентизмом. В этом смысле между мною и Теляковским есть существенная разница. Для него театры, которыми он управлял, были все-таки не такие «родные», свои, как для меня Художественный.

И если бы я управлял государственными театрами, нужды нет, что они государственные, я относился бы к ним так же ревниво, как к своим. Я никогда не позволю себе мешать деятельности других театров, готов даже помочь им советом. Это все равно, что для светской красавицы туалеты. Глупо, если она скрывает имя своей портнихи. Пускай и дру гая будет одеваться у той портнихи. Но она не передаст конкурентке весь арсенал своих средств. Нужды нет, что эта конкурентка не сильная:

большая публика не разберется... Мать или друг может отдать дочери или подруге на вечер свое жемчужное колье, но «доброй знакомой» не даст. Отчего сама не приобрела? Колье было на выставке у ювелира.

Вы говорите, что Ваше режиссерство будет без имени. Разве мне дорого Ваше имя? Дорог Ваш талант. Я не хочу делиться им с конкурентками, хотя бы и второстепенными. Отчего бы Озаровскому не попросить потом на одну роль в свободное время Качалова или Москвина? Когда в Малом театре возобновляли «Цену жизни», а у Незлобина «Золото», то и тогда для меня встал вопрос, помогать ли на репетициях.

Но тогда решил, раз уж мое имя там, поневоле, замешалось, то пусть оно будет показано лучше.

Какую пользу Художественному театру может принести Ваше участие в Драматическом? Никакой. А вред? Может быть, тоже никакого, если Вы поставите там пьесу неважно, средне. Если же хорошо или если скверно, то вред будет – положительный или отрицательный. Что постановка будет Ваша, – ни от кого не скроете.

Другое было бы дело, если бы, например, в Народном театре. Для нас это была бы младшая сестра, дочь... А между тем Вы оставались бы до половины сентября в Москве... Это заставляет меня упорнее поду мать о Вашем добавочном содержании взамен отпуска. Но ставить в Драматич. театре разрешить не могу. Я совсем отбрасываю спор о том, что в нашем условии вопрос о городе, где Вы будете работать, не ого варивался. Такого спора между нами не предполагаю...

Вероятно, я Вам еще напишу.

Пока обнимаю Вас.

Ваш Немирович-Данченко.

Привет Лидии Стахиевне и Эфросам5.

959. О.Л.Мелконовой 29 июня Ялта [29 июня 1917 г. Ялта] Гостиница «Россия»

Многоуважаемая и дорогая Ольга Лазаревна!

Мне надо рассылать нашим вкладчикам официальные письма. Но Вам мне хочется написать лично и поподробнее.

Найдите полчаса досуга и займитесь этим письмом. С 15 июня наш театр вступает в новую формальную полосу, которую я напряженно готовил два года. Постараюсь нарисовать Вам картину.

1.»Создатели» театра, я и Станиславский, все свои права на фирму и имущество передали навсегда новому Товариществу, основанному на кооперативных началах. Главные черты кооперативного товарищества следующие:

Ответственность для всех пайщиков – только двукратного пая. Это дает возможность быть пайщиками людям с большими средствами без риска отвечать всем своим достоянием. Поэтому пайщиками будут теперь и Станиславский, Лилина, Лужский, Стахович...

Пайщики двух категорий: одни принимают участие и деньгами и обяза тельным трудом, другие – только деньгами.

Однако все пайщики, т.е. обе категории, имеют одинаковые права голоса на собраниях, одинаковые права выборов, как активные, так и пассивные, т.е. и выбирать и быть избираемыми.

Размер одного пая для пайщиков первой категории 4000 р., для второй категории – 8000 р.

Каждый пайщик вносит еще вступительный взнос 500 р., не возвраща емый даже в случае выхода пайщика из Товарищества.

Прибыль ни для кого не должна превышать 6% на пай.

20% прибыли поступает в запасный капитал, а остальное раздается по постановлению общего собрания лицам, наиболее способствовавшим успеху годового отчета.

Всякий пайщик может выйти из состава Т-ва, предупредив за извест ный срок.

Основной состав Т-ва на ближайшее время сложился так: по 5 паев ( 000) Немир.-Данч., Станиславский, Качалов и Москвин;

по 3 пая ( 000) Вишневский, Германова, Грибунин, Книппер, Лилина, Лужский, Массалитинов, Румянцев;

по 1 паю (4 000) Александров, Бурджалов, Бутова, Муратова, Николаева, Раевская, Халютина. Итого 19 лиц с капиталом 204 000 р.

Состав пайщиков, не участвующих обязательным трудом, еще не опре делился. Стахович, конечно, вступает. Панина, наверное, тоже войдет тем капиталом, который у нее в театре имеется. Видел здесь Чехову, она желает остаться, добавив 3 500 (у нее вклад 5 000). О других пока ничего не известно.

Надо ли мне говорить, что все Товарищество было бы ошеломлено, если бы Вы не вошли в его состав? Отношение к Вам, кажется, не нуждается в моих доводах...

2. Новому товариществу «создателями театра» поставлено только одно условие: за фирму и имущество платить ежегодно 38 000 р. группе лиц, которым прежде всего театр обязан своим расцветом. Это как бы их пенсия. Мы вступаем в 20-й год существования театра. В течение этого года уже должен быть произведен первый взнос с тем, чтобы со следующего, 21-го, года эти лица уже начали получать свою «пенсию».

Так как Вас интересуют все дела Худ. театра, то привожу список этих лиц. Сюда вошли все заметные деятели, прослужившие 20 лет, и те, которые хотя и не дослужили еще такого срока, но участвова ли и капиталом, и видным репертуаром, и утратою сил. Эти составились так: по 2 400 р. Москвин, Книппер и Качалов;

по 1800 р.

Вишневский, Грибунин, Лужский и Самарова;

1500 р. Леонидов;

по 1200 р. Александров, Бурджалов, Раевская, Бутова и Германова;

по 900 р. Адашев, Николаева, Фессинг, Халютина, Муратова, Румянцев и Сулержицкая;

по 600 р. Гремиславский, Гремиславская, Павлова, матушка Савицкой и дети Ахалиной;

по 400 р. Титов и Тщедушнов.

6000 р. Немирович-Данченко. – Станиславский и Лилина отказались.

В случае смерти «пенсионера» пенсия полностью переходит мужу, или жене, или детям, а в половинном размере матери или отцу. Если таких наследников не имеется, пенсия прекращается. Дети пользуются до лет. Жена, муж, дети могут быть и внебрачные.


Так как почти все эти пенсионеры вошли в Товарищество, то они и будут заботиться о том, чтобы дело их кормило. Постепенно будут рас ширять Товарищество, вводя в него новые и свежие элементы, может быть, передадут дело другому Товариществу, может быть, продадут все дело, – это все в их руках отныне...

3. Устроив всех вышеназваных, я должен был позаботиться об осталь ных, которые тоже служили верой и правдой, каждый по мере своих сил.

Долго и мучительно мечтал я о создании вообще пенсионного капитала.

Но это оказалось несбыточно: надо было бы или продать дело с риском погубить его, или унижать его и свое достоинство.

Решил устроиться своими средствами, по мере возможности. С мыслью о «пенсиях» пришлось расстаться. Те, вышеназванные, более или менее обеспечены владением фирмы и имущества, для остальных я предло жил устроить ссудо-сберегательную кассу. Она будет расти ежегод ными отчислениями из жалования, как это делается во всех солидных учреждениях, а первоначальные взносы должны быть произведены из наличных, свободных средств. Эти первоначальные взносы долж ны быть тем крупнее, чем дольше прослужил в театре человек. Этим вопросом я сейчас занят. Нельзя, чтобы взносы за прослуживших были мизерны. Пока я наметил так:

а) прослужившие с основания театра – трехгодичный оклад. Таких всего трое: Клавдия Андреева и два рабочих Ильин и Марков (4680 р.) б) прослужившие до настоящего времени не менее 15 лет – двухгодич ный оклад. Таких человек 9–10 (на сумму около 10 т.р.) в) не менее 12 лет – годовой оклад. Тут уж попадаются и артисты (Коренева, Подгорный, Сушкевич) и из хора (Сац1), – лица, требующие с нашей стороны заслуженной заботы. (Всего до 2700) г) 10, 11 лет – полугодовой оклад (около 25 000 р.) и д) не менее 6 лет (последний капустник) – трехмесячный оклад (около 15 000 р.) За норму взято жалованье последнее перед объявлением войны (1914–1915 г.) У меня нет еще точных сведений о количестве лет службы каждого, поэтому все приблизительно. Но даже и по такой скромной программе вряд ли хватит средств. А средства для «первоначальных взносов» в ссудо-сберегательную кассу следующие: 1) так называемый «пенси онный фонд», собранный капустниками, около 35 000 р. При чем все те из вышеназванных, кто обеспечены владением фирмы и имущества, выразили согласие не предъявлять на этот фонд никаких претензий. 2) Остаток от так называвшегося «фонда обеспечения», составлявшегося до сих пор из отчислений из дивиденда;

и 3) случайные суммы.

(Вот, дорогая Ольга Лазаревна: если большевики и анархисты не разграбят предприятий Тарасовых и если Ваши сестры не согласятся вступить в Товарищество пайщицами и добавлять по 3 500 р. и риско вать еще 8 тысячами, – то пусть пожертвуют свои вклады на усиление «Пенсионного фонда» служащих. А мы придумаем, как благодарно почтить их... Простите, что так интимно пишу Вам. Разумеется, жела тельнее сохранить Гаяне Лаз. и А.Л. пайщицами, и избави Бог предпри ятия Тарасовых от ленинской проказы...2.) 4. Для полноты картины остается сказать о форме управления и пла нах на сезон. Высшее управление находится в руках общего собра ния пайщиков (теперь Вы уже не будете стесняться посещать эти собрания и пользоваться правом голосования?..) Вместе с пайщиками предоставлены права и 7 лицам, избранным от труппы и служащих непайщиков (Берсенев, Сушкевич, Гайдаров, музыкант Корецкий, Титов, Трушников и бутафор Лукьянов). Художественное управле ние и общее направление дела ведется Советом (я – председатель, Станисл., Москвин, Массалитинов, Берсенев, Грибунин, Сушкевич, Стахович, Качалов). Хозяйственная часть и текущий репертуар, вообще исполнительная – Правлением (Румянцев – председатель, Лужский, Александров, Лукьянов и приглашенный член – Санин).

Бюджет на предстоящий год – страшно даже писать, – я думаю, более 850 000 рб. Однако, как ни страшно, а вера в покрытие его есть. К постановке подготовлены: «Роза и Крест», «Король темного черто га», известное Вам «Село Степанчиково» (с Массалитиновым вместо Станиславского), «Чайка», и приступят к пьесе Толстого «И свет во тьме светит»3.

Если удастся осуществить, то репертуар – богатый. По-видимому, удастся.

Лично у меня предстоит большая, начатая уже работа по разработке вопросов и агитации по всей России, какое должно быть искусство театра в свободной России.

Если бы надо было знамя с лозунгом, то я написал бы: «Спасайте искус ство!» А если бы надо было и что-нибудь «долой», – без этого «долой»

ведь теперь нет агитации, – то написал бы: «Долой вульгаризация искусства!» Или: «Долой художественная дешевка! – Да здравствует чистая поэзия!» – «Да здравствует духовная революция!» – вот сколько лозунгов. Мог бы еще сочинить с десяток, вроде: «Демократия, владей залом, а сцена – для аристократов духа!»

Мне предстоит ряд собраний писателей, артистов, деятелей сцены, чтобы, развивая агитацию, я опирался на резолюции лучших талантов.

Вот Вам, Ольга Лазаревна, вся картина нашего дела.

Крепко жму Вашу руку.

Жена шлет Вам привет. Мы в Ялте. Здесь тихо, все есть, жарко, но хорошо.

Привет помнящим меня.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 960. В.В.Лужскому [Июнь после 16-го, 1917 г.] I. Дежурная постановка – «Роза и Крест».

1) Репетиции с актерами.

Фойе: а. Вводится Коренева в 3-ю и 5-ю картину 1-го д. Несколько репетиций со мной, потом повторяются с Мчеделовым, и обратно.

б. Для Алисы, пажа 2-й и 4-й картины. Со мной, с Лужским, и обратно.

в. Повторить 2-е действие (самостоятельно).

г. Народные сцены 4-го действия (Лужский). Придворные, жонглеры.

Парад. Переполох. Битва с Бертраном.

Сцена: 1-е и 2-е действия. Мизансцены. Совместно с установкой деко раций, света.

2) Костюмы, вооружения (Мчеделов).

а. Примерки, пробы, привыкание к ним.

б. Боевые движения. Качалов, Массалитинов, рыцари, Вишневский (Шахатуни?!).

3) Декорационная часть (Лужский, Мчеделов).

а. Повороты, движущийся занавес. Нежно, мягко, бесшумно, в любо пытном освещении...

б. Установка картин. (При этом мизансцена с актерами.) 4) Музыка.

а. На фортепиано, знакомство с нею.

б. Фортепиано, для репетиций.

в. Оркестровка и репетиции.

г. Искания на сцене.

«Роза и Крест».

1 б. Алиса и паж: Пыжова и Гайдаров;

Пыжова и Калужский1;

Кемпер и Савицкий.

1 г. Конечно, я со своей стороны принесу все, что знаю.

2 а. Надо скорее привыкать к костюмам. Это сократит путь к генераль ным репетициям. Даже до перехода на сцену будем репетировать (на Новой сцене) в костюмах. Боже сохрани, если в костюмерной будут ожидать генеральных!

2 б. Я шучу о Шахатуни. Но именно кавалерист кавказского типа помог бы нам.

3 б. В каком порядке установка картин? Сравнительно все равно.

Нужнее всего 3-я (5-я) 1-го действия;

2-я второго действия;

сцена при зрака;

праздник.

Нельзя откладывать два трюка постановки: движущийся занавес при поворотах и явление призрака. Над этим работа немедленная.

4. – музыкой беда! Ждал Рахманинова. Писал ему в Симеиз. все еще не имею с ним связи... Беда! В Комитете параллельных работ от «Розы и Креста» В.Л.Мчеделов.

Ему нужен помощник.

(Для жонглеров не понадобится ли какой-нибудь сюжет из цирка? Т.к.

жонглеры были и певцы и музыканты, распространявшие песни рыца рей-трубадуров, но и фокусники. Умели все то, что умеют современные циркисты.) Дежурная пьеса должна репетироваться с первого дня, непрерывно, в таком темпе, как будто ею откроется сезон. В «Розе и Кресте» рабо ты так распределяются, что можно делать 4 репетиции в день, причем у каждого участвующего будет только одна, редко две. Но готовить к открытию сезона, хотя бы в глубине октября.

II. Cтарый репертуар.

Во-первых, надо точно установить режиссеров, или еще лучше – помощников, которые будут следить за тем, когда можно репетировать их пьесы. Это их первая обязанность. На них ответственность за то, что пьеса должна быть своевременно готова. Это Ваш главный штаб по репертуару. По важности репертуара я бы распределил так:

1. «Вишневый сад».

Прежде всех пьес обратить внимание на «Вишневый сад» – Санин писал мне, что Вы поручили озаботиться декорацией 2-го действия2.

Это Вы очень хорошо сделали. «Вишневый сад» надо не только при вести в полный порядок, но и ставить в репертуар не «на затычку», а как один из старших козырей. Надо прорепетировать с новым Яшей;

избегать ставить без Москвина;

дать Крыжановской Варю (я бы Яшу отдал Чехову, но, м.б., это запутает дело).

2. Софья («Горе от ума») – Станиславский. На репетиции вызывается Берсенев для Чацкого, Савицкий для Молчалина, Дмитревская для Лизы.

Мирандолина. Тоже Станиславский.

«Где тонко» – Жданова с Качаловым3. И только, когда все это устроено, тогда С 3. «У жизни в лапах».

Пока Берсенев с Книппер сами должны прорепетировать. Иногда могут звать Хохлова, Качалова, Жданову, Вишневского...

Пока Берсенев подготовится для репетиций на сцене, тогда станет окон чательно ясно, нужна ли точно эта пьеса.

Скажем, в две с половиной – три недели Берсенев должен быть готов4.

Мне надо найти время подготовить Бакланову – Лауру и дать прорепе тировать ей с Качаловым, Хохловым5.

III. «Село Степанчиково».

Получить от меня и Массалитинова купюры.

Добраться от К.С., что же он – хочет и будет играть, или не хочет и потому, конечно, не будет. Нельзя его заставлять.

Репетиции должен бы организовать Москвин, но именно этого он не умеет. Достаточно, если он с Массалитиновым будут находить время для предварительных репетиций (Массалитинов – Бертран!). Главным образом ему надо с племянником (Гайдаров). И когда они прорепе тируют хоть вчерне общие сцены, позовут меня, я помогу сорганизо вать репетиции. Пока по режиссерско-административной части у них только Бебутов. Остается ему поручить, сговариваясь с Москвиным и Массалитиновым, назначать репетиции.

К.С. так неясно ставит свою позицию, что не разберу, как он мыслит свое режиссерское участие. Вероятнее, однако, что он считает свою режиссерскую миссию в «Селе Степанчикове» конченною. Если его звать на репетиции, он обидится как актер, если не звать, – как режис сер. Но так как впереди всего у него будет вопрос, что нужнее для дела, то я думаю – его придется позвать, только когда Массалитинов будет уже готов, т.е. на генеральные...

IV. «Чайка». Пьеса Толстого. «Король темного чертога».

(Чехов, Толстой, Рабиндранат Тагор – какое, в сущности, богатство!) Как репетировать эти пьесы?

Качалов занят и в первой и во второй, Германова – во второй и в тре тьей. Я – в первой и в третьей. При «дежурной» пьесе «Роза и Крест», где Качалов, Мчеделов, я, – не ладится ни с одной из этих трех.

Боюсь, что репетиции этих пьес будут ковылять.

Весь этот вопрос надо немедленно поставить на разрешение Совета.

Надо, чтоб хоть одна из них могла полностью репетироваться парал лельно с «Розой и Крестом». Лучше всего бы «Чайка». Вместо меня там может быть Станиславский, но надо заменить Мчеделова, который и утро и вечер будет в «Розе и Кресте», и Качалова, который будет только заходить в «Чайку», и Лужского. Дать в «Чайку» дублеров – Хохлов и Неронов, но это только затянет дело6. Конст. Серг. будет заниматься как раз с ними больше всех. А кроме того, как же Мчеделов?

Вот над этим вопросом я потратил больше всего времени и бес силен разрешить его. Не знаю, как пользоваться трудом Константина Сергеевича;

нет режиссера, нет Леонидова (или Тригорин или в пьесе Толстого7).

961. Л.М.Леонидову [Июнь 1917 г.] Леонид Миронович!

Часто – и всегда с грустью – я думаю о Вас. И не могу отделаться от мысли, что я должен написать Вам это письмо, мою последнюю попытку толкнуться к Вашему Разуму. Должен я. Немало проверял я свое отношение к Вам. При этом приходилось проверять и самого себя. И что же, в самом деле? Я упрямо, непрерывно несправедлив?

Упорно и непрерывно несправедливы к Вам все? Что за дикое чудо?

Умел я всегда быть чутким, внимательным к чужим душам, проявляю эти черты до сих пор – почему же бы относительно Вас я так вдруг стал туп и нечувствителен? И все другие вместе со мной. Конечно, и я бываю несправедлив, жесток, придирчив, пристрастен, но возможно ли, чтоб я оставался таким относительно кого-нибудь не короткое время, а на протяжении лет? При большом внимании к этому лицу, при частом размышлении о нем. Нет, как бы строго ни оценивать мое отношение к людям, – такой упрямой нечуткости нельзя предполагать во мне. А между тем Вы видите во мне такого же врага, как и в Ваших товарищах, врага именно в смысле неделикатного, нечуткого обращения с Вашей психикой. Где же правда? На моей стороне или на Вашей? Бесспорный для меня ответ и заставляет думать о Вас с грустью. Ведь я мог бы, твердо уверившись в том, что именно Вы несправедливы к нам, ко мне, замолчать с Вами навсегда, но все мое чувство диктует мне приказ не смолкать, пока у меня есть хоть какая-нибудь надежда помочь Вам выбраться на более ласковую в жизни дорогу.

Несколько месяцев назад, под давлением этого же чувства, я хотел повести с Вами о Вас большую и, по-моему, очень значительную бесе ду, но Вы оттолкнули мою попытку: я написал Вам об этом несколько строк, а Вы, обиженный тогда постановлением Совета, даже не отве тили мне, не только не захотели послушать1. Я решил замолчать, но, увидев, что Вами заинтересовался Константин Сергеевич, попытался действовать через него2. Теперь, думая о Вас, мало верю в то, что К.С. поможет Вам как следует. Конечно, как актером, Вами он сумеет управить к Вашему благополучию, но, по моему убеждению, это бла гополучие будет кратковременное. Это не радикально. И вот я все-таки решил навязаться со своим советом. Пусть в ущерб моему самолюбию, но, может быть, с большой пользой для Вас. Я должен высказаться особенно потому, что если мой диагноз Вашей психики верен, то Вы не только не находитесь на пути к выздоровлению, а наоборот – на таком пути, где болезнь будет только развиваться. Я только недавно это ясно понял, только теперь могу формулировать то, что чутье мое раньше лишь нащупывало.

Итак, прослушайте диагноз еще одного врача. Вас пользовали терапев ты, психиатры, но Вас не пользовал специалист театральной актерской психологии – прослушайте такого.

С точки зрения грубого терапевта, Вы здоровы совершенно. Все орга ны здоровы – сердце, желудок, почки, печень и т.д., – все благополуч но. Я не знаю анатомически, где кончается терапевтический диагноз и начинается психиатрический, но где-то тут, на границе, в Вашем организме не все в порядке. То ли в нервной системе, то ли в функциях, определяющих волю, где-то там имеются отклонения от нормы. Я не знаю, что и где, и по моей специальности это меня интересует не много.

Ведь идеально нормальных организмов не существует. У одного субъ екта одни дефекты, у другого другие. Насколько они могут проявляться или болезненно развиваться, зависит уже не от самого организма как такового, а от той жизни, какую поведет субъект, в особенности от его профессии. Если, например, у человека фиброзные ткани поражены в некоторой степени наследственным сифилисом, а за его веселый нрав он выбран устроителем пирушек, попоек, «тамадой», «тулумбашем», да еще должен для успеха своего коммерческого предприятия напаи вать и напиваться с клиентами. Конечно, его наследственная болезнь разыграется во всю силу и организм быстро исчахнет. А если бы, ска жем, он был убежденным трезвенником и попал в здоровые условия жизни, то фиброзные ткани служили бы его организму до 70 лет. Я не знаю, где дефекты Вашего организма, но знаю твердо, – потому что это уже переходит в область моей специальности, – что профессия, которую Вы избрали, призывает пораженные функции Вашего орга низма к большой активности и – вообще говоря – вредна. Но это еще не беда. Для организма каждого актера его профессия в каком-нибудь отношении вредна. И, м.б., для Вас она нисколько не вреднее, чем для Станиславского, Качалова, Москвина. Все дело в том, чтобы по возможности парализовать вред, ограничивать или тренировать вот те самые функции, которые несколько поражены и без участия которых, однако, нельзя играть на сцене.

Есть другая болезнь, более опасная, чисто моральная, специфически актерская или писательская, театральная, художническая. И эта болезнь есть и у Станиславского, Качалова, Москвина, но они – кто созна тельно, кто инстинктивно, – во-первых, поняли ее и постоянно с нею борются, воспользовались – опять-таки кто сознательно, с борьбой, кто инстинктивно – верными средствами против яда этой болезни и как бы всегда носят их с собой, а Вы либо никогда не задумывались над этим, либо не считали это серьезным. И потому в Вас этот яд гнездится...

Что же это такое? Я постараюсь определить, по возможности точно, с ответственностью за каждое слово: переоценка своих артистических возможностей.

Болезнь не наследственная, а благоприобретенная, только нашедшая хорошую почву в наследственности. Болезнь прилипчивая. Болезнь всяких артистических сфер по преимуществу. Легко охватывающая.

Легко развивающаяся и, не остановленная вовремя, трудно излечимая.

Болезнь, переходящая в манию, порождающая ложные представления, враждебные чувства и в результате приводящая к печальному одино честву.

Судьба дала Вам организм, в котором рядом с вышеуказанными дефек тами, в тех же функциях коварно заложен и стихийный дар актерского нерва. Благодаря этому дару судьбы Вы можете изумительно сыграть две сцены Мити, две-три сцены Керженцева3, ряд сцен Гамлета, Отелло. Это от каких-то функций организма, отвечающих на требова ния актерской воли. Разумное пользование этим даром, т.е. пользование им в соответствии с общим организмом, в котором имеются дефекты, было бы счастьем личности. Сознать, что имеешь право только на то, что позволяет организм, и что не все функции, не весь арсенал артисти ческих функций находится в полном порядке, сделало бы актерскую профессию почти безвредной. Но постепенно охватывает переоценка, и постепенно разумность исчезает.

Потому, что актер иногда играет изумительно, он начинает самоо больщаться, что может играть изумительно всегда. Из-за того, что ему прекрасно удалось то или другое из области трагических ролей, он начинает сживаться с ядовито-сладким убеждением, что он актер тра гического репертуара. Имея все данные, чтобы возвышаться иногда до Барная, он решает, что его карьера – карьера Барная. Вы этого не може те!! Какие-то Ваши нервы, какие-то функции в организме поражают Вашу волю, препятствуют выработке той дисциплины, той тренировки, без которой нельзя быть репертуарным трагиком. Дефекты организма не мешают появляться прекрасным, но быстро осыпающимся цветам, но подрывают общую культуру растения. Вы не можете играть даже самые любимые свои роли. Вы можете только иногда сыграть их. Ведь это не предположение мое, это – факты, подтверждаемые целым рядом лет. Это было всегда. Уже с 3-го представления Вы тяготились необ ходимостью играть то, в чем видели свое настоящее призвание. И от Барная или Росси опускались до ремесленника – и плохого, благодаря отсутствию той же тренировки.

Посмотрите же мужественно в лицо Вашей болезни. Переоценка воз можностей. Ведь благодаря тем же дефектам, разрушающим дисципли ну воли, вряд ли Вам удавалось хоть одну большую роль приготовить полностью, законченно. Вас никогда не хватало на всю роль в целом, Вы овладевали только частями. В карьере истинно репертуарных траги ков – Сальвини, Росси, Поссарт, Барнай, Муне-Сюлли, Бассерман – Вы с этим не могли бы столкнуться.



Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.