авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 35 ] --

Нельзя рассматривать явление под углом оптимизма, отдельных слу чаев. Ведь опытный и добросовестный преподаватель не смеет утвер ждать, какова будет судьба ученика, по школьным спектаклям. Сколько раз увлекающиеся преподаватели подвергали своих питомцев жесто ким разочарованиям.

Так же нельзя говорить о Вас как о трагическом репертуарном актере по нескольким, изумительно сыгранным, трагическим сценам. Это значит только то, до чего Вы можете возвышаться. Чтобы говорить о репер туаре, надо мужественно перебрать весь опыт. И не надо искать отри цательных причин вне Вас, и в планах будущего не надо ждать чудес.

Надо не забывать не только те 5, 8, 10 спектаклей «Карамазовых», когда Вы играли вдохновенно, а все 50, т.е. и те, когда Вы шли на сцену, проклиная все и вся. И не 2, 3, 4 представления «Мысли», а все 18. И не только «Пер Гюнта» в Москве, когда роль не удавалась, а и в Петербурге, когда она уже удалась. И не первые три, четыре раза «Калхаса», а хотя бы и тот спектакль – 5-й? 6-й?, – на который попал я, когда Вы, казалось бы, весь живущий радостью выздоровления, уже, как я несколько грубо выражаюсь, «болтали» роль. И вспоминая «Карамазовых», нельзя думать только о «Мокром» и сцене у Петра Ильича, а не забудьте и первых сцен, которые так и не удались. Или в «Мысли»... А между тем, попадая на этот путь переоценки своих артистических возможностей, актер налаживает всю свою психику, всю свою жизнь, все свое отношение к сцене и все свои взаимоотношения не просто, не скромно, а с высоты переоценки. Все, что ниже того, до чего он иногда возвышался, он презирает, а всех, кто мудро разбирается в разнице между «иногда» и «всегда», между порывом и культурой, против тех он питает в себе ожесточение. И отрывается от обществен ности. И остается одинок.

Что было бы со Станиславским, если бы, судя по Штокману, которого он сыграл не хуже, чем Сальвини Отелло, он решил, что призван только для таких сильных ролей? Разве Качалов имел мало данных переоце нивать свои возможности после всех его триумфов и Анатэмы, и разве не тянули его, да и до сих пор тянут на репертуар трагедии, – а что сталось бы с ним? Разве Москвину не жужжали в уши, еще недавно, после «Царя Федора», – когда за границей призывали забыть имена Новелли и Цаккони перед его именем, – чтоб он пошел только по пути крупных и сильных ролей? Но Станиславский вовремя спохватился, что в нем не весь аппарат артистических функций в порядке, Качалов крепко сознал, что для трагического репертуарного актера ему прихо дится что-то в себе насиловать, Москвин сильно овладел моральными средствами противу переоценки своих возможностей.

А вот один из самых ярких, уродливых типов болезни – Россов. Был бы, может быть, хороший актер, иногда даже очень хорошо играющий Гамлета или Ромео или, по крайней мере, несколько сцен из этих ролей (актеру, не специально трагически репертуарному, простилось бы вполне, что только несколько сцен на высоте), – но то, что он прекрасно проявил однажды в Пензе, у Синельникова, было чудовищно переоценено, вся карьера наладилась не по возможностям, а по переоценке, и получился одинокий, несчастный...

Зародыш переоценки в Вас начался, вероятно, очень давно. Это на театральной почве. Сильным толчком бывает недооценка со стороны.

Актер чувствует сначала правильно, что он может больше, чем ему доверяют. Потом оправдывает себя, удивляет окружающих неожидан ностью и попадает на рискованную границу...

Органические дефекты Ваши обнаружились рано. Еще до «Карамазовых»... Но как мы, так и Вы сами, плохо разбирались в них...

В свое время наступил естественный надрыв, след переутомления, фор сировки сил, результат некультурного обращения с своими силами – все это выразилось в простом физическом расслаблении. Потребовался отдых. Простой, физический отдых. Примешались военные заботы...

Отдых понадобилось расширить. Но вот на почве переутомления утрачивается всякий внутренний контроль;

некоторые, чисто внешние, столкновения создают обстановку частого одиночества, а отсюда и благодарную почву для всяческих «ложных представлений»;

правиль ная оценка артистических возможностей совершенно улетучивается, и начинается пышный расцвет переоценки. Нарастают враждебные чувства к окружающим. Иногда охватывают сомнения, но, не прове ренные, они потом с еще большей силой отталкивают в сторону той же переоценки. И вот я с грустью наблюдаю, что Вы еще дальше от радикального лечения, чем были два года назад. Центр болезни давно переместился, но этого не видят. Болит давно в другом месте, а дают – и Вы сами требуете – таких лекарств, которые действительно боль утишают, но болезнь только развивают. Так часто лечат домашними средствами: на больное место надо горячих припарок, а кладут лед;

при расстройстве желудка вместо касторки дают укрепительное.

Бить по больному месту нельзя, но нельзя и откармливать морфием, утишающим боль, потому что дозу морфия придется увеличивать без конца, доводя больного до полного одурения. Утверждать Вас в убеждении, что Вы репертуарный трагический актер, что вся беда только в каких-то дефектах, которые можно лечить водой, светом, отдыхом, а что если потом, по излечении, Вас не хотят считать истинно репертуарным трагиком, то это от их дурных и злых чувств, – это имен но насыщать Вас морфием. Потому что это затуманивает, скрывает ясность болезни. Лечение должно быть радикально, и оно так просто.

Но для этого прежде всего надо, чтобы Вы сами поняли и поверили этому. В Вашем организме есть дефекты, вероятно, неизлечимые.

– этим надо помириться. Но не надо их раздражать. Ваша актерская доля прекрасная, но она все-таки скромнее, чем думать по отдельным явлениям. Вы можете иногда возвышаться и до трагического пафоса на сцене, но Вам нельзя быть репертуарным трагиком. Ваши органические дефекты мешают этому, потому что подрывают ту волю, ту тренировку, ту культуру, без которой нельзя быть репертуарным трагиком, без кото рой можно только повторять под разными соусами все те же вспышки сценического нерва. Иметь этот нерв и только – еще не значит быть трагиком. Надо его дисциплинировать и владеть всем искусством путем сильной воли. Этой воли нет, и взять ее неоткуда. Из всего этого как будто напрашивается такой вывод: хорошо, я не могу быть трагиком в репертуаре;

но так как я не хочу быть рядовым репертуарным акте ром, не хочу играть Городулиных, Скалозубов, Тропачевых4, то я буду искать таких условий, при которых смогу иногда играть то, что мне хочется. Поиграл Калхаса, – надоело, бросил. Займусь Каином5, сыграю его и буду играть, пока не почувствую, что «опускаюсь до ремесленни ка»;

возьмусь за новое или повторю что-нибудь приятное старое.

Такую соблазнительную перспективу можно развить и шире: самые театры, их организация должна быть приспособлена не к спектаклям постоянного ансамбля, а вот именно к таким «гастролям». И чем боль ше будет Леонидовых, тем чаще будут такие спектакли...

Останавливаюсь на этом, так как очень подозреваю, что у Вас все пове дение клонится к этому.

По-моему, это одно из тех паллиативных лечений, которые только углу бляют болезнь, это все тот же морфий.

Оставим даже вопрос о возможности таких театральных организаций.

Допустим, что театры как-то приспособились к таким гастрольным спектаклям. Допустим даже, что и ансамбль и постановка ждут всегда Ваших спектаклей превосходных;

так уж приспособились: приго товили «Отелло» и ждут, когда Вы захотите или сможете играть...

Мы уже знаем, что целиком, всю роль Вы не можете сыграть на той высоте, какая потребуется от Вас как от гастролера. Что простилось бы Вам в одном из Ваших спектаклей сезона как Леонидову, находя щемуся постоянно в труппе, то уже может быть поставлено «на счет»

Леонидову-гастролеру. Но помиримся и с этим. Мазини можно было ходить слушать только ради песенки «La donna е mobile» и квартета6.

Стрепетову можно было терпеть два акта ради одной сцены следу ющего. Но Мазини непременно вознаграждал за терпение хотя бы одной песенкой, и Стрепетова, зная, что потом она будет лежать два дня пластом, с кровотечениями, все-таки отдавала себя всю в 4-м и 5-м действиях «Грозы» или в истерике «Семейных расчетов». А Вы даже в гастрольных спектаклях не сумеете заставить себя отдаться, как надо.

Начиная с «Карамазовых» в Варшаве, я мог бы привести немало при меров из Вашей практики. И наоборот, среди рядовых спектаклей Вы могли играть Митю так, как было в Киеве.

Можно помириться и с этим: ну, что ж, мол, раз на раз не приходится.

Но тогда стоило ли огород городить! А что еще важнее: такие «раз на раз» будут повторяться все чаще, и кончится апатией и равнодушием в Вас самих к Вашим гастролям. И почему? Что за вандальская точка зрения, что Отелло непременно выше Городулина или Скалозуба?

Каков Отелло и каковы Городулин и Скалозуб! Банальный вопрос:

что достойнее для искусства: Адельгейм – Отелло или Леонидов – Городулин?.. Откуда же в Вас такое презрение к Городулиным? Да все оттуда же, от пышно расцветшей болезни-переоценки: в Городулине Вы чувствуете себя только прекрасным актером прекрасного ансамбля, а в Отелло – первым из первых. Ради осязательного ощущения чувство вать себя крупным алмазом – отказываться от того, чтобы тебя иногда принимали за маленький бриллиант. И вот тут-то и есть самое главное возражение против «гастрольной» линии для такого артистического аппарата, как Ваш. Оставаясь рядовым актером ансамбля, Вы неволь но тренируете себя;

играя сегодня Городулина, завтра Скалозуба, а послезавтра Митю, Вы не отстаете от необходимой во всякой культуре дисциплины. Это способствует не только Вашей борьбе с органиче скими дефектами воли, но и избавляет от тяготения базировать свои выступления только на сценическом нерве. Понимаете? Оставаясь всегда в атмосфере сцены и пользуясь всеми средствами, находясь в рядовом положении, Вы безопаснее утилизируете тот нерв, который находится во взаимоотношениях с Вашими органическими дефектами, которому вредна актерская деятельность, чем во время гастролей, когда Вы, взвинченный ответственностью, невольно ищете поддержки только в этом нерве, неумеренно пользуетесь им и доводите до истерии.

Присоедините к этому еще соображение: выйдя из атмосферы постоян ной игры на сцене, Вы отстаете от нее технически – и в борьбе с своими актерскими недостатками и в развитии вкуса. Вспоминая репетицию «Флорентийской трагедии» и представление «Калхаса», это было пер вое, что я наблюдал в Вас. И – паки и паки – тем самым, ослаблением техники, Вы ослабляете и средства борьбы с вредом профессии. Стоит только внимательнее подумать об огромной силе технической практики в смысле и сохранения физической затраты и в количестве «счастли вых» минут вдохновения, чтоб понять это. В итоге всего – расцветшая в Вас художническая болезнь переоценки своих возможностей убивает простую, чистую скромность, а потом обратно: уменьшение скромно сти увеличивает болезнь.

Вопрос этот имеет большое, общетеатральное значение. На Вас можно было бы читать лекции о театральной психике. Тридцать лет я стал киваюсь с этим. Когда я хотел говорить с Вашим врачом Осиповым, я только нащупывал то, что теперь изложил Вам так подробно.

Однако для радикального излечения всякого больного необходимо, во всяком случае, первое условие, чтоб он сам хотел этого. В данном случае, как с Вами, может быть довольно и этого одного, потому что отношение к Вам во всем театре таково, что все остальное приложилось бы само собой...

962. В.В.Лужскому [Лето, до 3 июля 1917 г.] Дорогой Василий Васильевич!

В ответ на Вашу просьбу высказать мои планы.

Говорят, управлять – значит предвидеть.

Вот тут и предвидь, чтобы управлять только одним небольшим учре ждением! Со всем тем, что творится на свете!

Война, неразрешившаяся революция, продовольственная разруха...

Можно что-нибудь предвидеть в войне? Ясно только одно, что немцы не победят. Но что это значит? Будут ли они раздавлены, чего, соб ственно, хотят Англия и Франция, сколько они ни соглашаются на пересмотр союзных договоров? Или Германия будет только прижата к стене и хорошо сохранится? И когда случится то или другое? И через какие полосы пройдет война, пока это случится? – одной стороны, богатства Америки, Англии и Франции, а с другой – устойчивость германцев, их колоссальный шпионаж и простодушие великой Федоры – России. – одной стороны, огромные средства снабжения, преиму щественное количество людского материала, новые типы подводных лодок и аэропланов, а с другой – роковая необходимость защищаться до последней крайности всеми правдами и неправдами, – и на помощь Германии – большевистская революция в России и интернационал в Стокгольме. – одной стороны, Англия и Америка делают приготовле ния для продолжения войны еще minimum на 14 месяцев, а с другой – Керенский и идеалисты из Совета р. и с. депутатов призывают войска к «последнему» напряжению. Кто лучше предвидит: Керенский или Милюков? Америка, Англия, Франция будут продолжать войну и без России, но если Федора отделится, то обратится в нищую Персию.

Если она желает получать и миллиарды взаймы, и паровозы, и под вижной состав, и даже хлеб американский, то пусть наладит свою политику так, чтоб революция не мешала воевать. А политика никак не налаживается. Только что было образовалась хорошая революци онная власть в лице эсеров, меньшевиков и социалистов-министров Керенского, Церетели, Скобелева. Эта середина затянула к себе правое крыло кадетов и слева части Советов солдатских, рабочих и крестьян ских депутатов. Образовалась сильная коалиция со всеми крупными партиями. Социалисты поняли, что без буржуазии, хотя бы левой, им идти невмоготу и что большевики мешают революции. И вдруг:

почему кадеты уходят из правительства? Вот самое важное явление последнего времени. Кадеты шли на всевозможные компромиссы. Они соглашались то на то, то на другое законодательство, противоречивое их программе. Но Финляндия дала подножку, Украина вторую, и каде ты, представители буржуазии, откалываются. Отчего это? Не хватило терпения? Умывают руки, не желая принять на себя ответственность?

Интеллигентское охранение своего достоинства, своих убеждений?

Не думаю. Милюков слишком реальный политик, чтобы так сдаться.

Реальный политик уходит, не дожидаясь, когда «его уйдут», а когда он еще нужен. Реальный политик всегда учитывает свои силы и уходит, оставляя молчаливый, но ясный след угрозы. И вот мне кажется, что начавшийся уход из правительства кадетов (присоедините к четырем министрам еще Маклакова, сложившего с себя председательство Юридического совещания) есть первый, настоящий, деловой, факти ческий шаг к будущему «кризису революции». Они учли свои силы и решили, что они гораздо сильнее, чем это кажется даже тем левым, кто считает необходимым идти с ними. Нужды нет, что они повсеместно на городских выборах, за исключением какого-то неведомого города Пронска, провалились. Даже именно поэтому кадеты сочли нужным еще крепче сплотиться и заявить о себе. Чтобы не дать политике госу дарства совершенно полеветь. Компромиссы становятся уже вредными, пора определить силу буржуазии, – вот как я мыслю уход кадетов. А сила ее, вопреки провалам на выборах, выросла. На ее стороне, во-пер вых, Англия, Франция и даже Америка, потому что военные интересы Англии, Франции и даже отчасти Америки совпадают с военными интересами русской буржуазии. На ее стороне, во-вторых, все расши ряющиеся слои так называемого «общества», которое искренно готово на сильное полевение, но которое начинает раздражаться отсутствием власти, в смысле послушания ей, непрекращающимися выступлениями отдельных воинских частей, то на фронте, то в тылу, забастовками даже таких важных отраслей, как железнодорожная и почтово-теле графная, оскорблениями такого министра, как Керенский или даже Мануйлов, все усиливающейся разрухой, анархией, хулиганством. Это недовольство, жажда порядка заставляет буржуазию сплачиваться и праветь. И наконец, в высшей степени реальный учет сил – казачество.

Неожиданное для большой публики выступление верного и преданного порядку казачества. Сила громадная, и выпустить ее из своих рук было бы кончиною буржуазии. На крайне левом фланге все это отлично учли, в первый же день казаческого съезда. Там давно поняли, еще июня, что контрреволюция это не Николай Николаевич, не Гучков, а Милюков и кадеты. Контрреволюция не возвращение к монархии, никто о ней не думает, никому она не нужна;

не борьба царизма с респу бликой, а борьба буржуазной республики с пролетарской. Вот эта-то борьба только-только начинает обрисовываться. Как она развернется?

Что это такое будет Учредительное собрание? Сколько времени оно продлится? Месяц, полгода или пять лет, как во Франции? Через что еще предстоит пройти до Учредительного собрания, пока оно несколь ко раз будет откладываться, и когда соотношение сил буржуазии и социализма станет выясняться? Какую роль сыграет крестьянство?

Как же поведет себя Керенский? Как столкнется его чудесный, пате тический идеализм с стремлением к реалистическому осуществлению революции, осуществлению мирному и красивому? Найдется ли еще среди меньшевиков люди таких талантов, как Церетели, Скобелев, или пойдут теперь уже второго сорта, вроде хлыщеватого и малотактичного Чернова или глубоко порядочного, но недотепы Пешехонова?

Должен признаться, что все мои симпатии на стороне эсеров, на сторо не Керенского, Церетели и Скобелева, на стороне их умения проводить в жизнь идеализм революции, не митинговой горячностью, а тем выс шим Разумом, в котором соединяются пафос и мудрость, на стороне их государственной программы. Но к моим симпатиям тянутся еще желания, чтобы были найдены возможности соглашения между этими лицам и лучшими, талантливейшими и мудрейшими из тех, кто правее.

И хотя верхние слои буржуазии думают, что они лучше всех понимают и ценят искусство, но я в этом сомневаюсь. Это еще надо доказать.

Конечно, буржуазия изощреннее, но за последнее время мы наглядно убедились, что всплывшие вверх революционные элементы относятся к нам ярче, определеннее, прямодушнее. Я начинаю думать, что для них искусство больше, чем для буржуазии. Для них оно – радость более захватывающая и вдохновляющая, а потому и более необходимая, чем для буржуазии, для которой искусство уже простая привычка. Если это так, если я не ошибаюсь, то мои личные симпатии не идут вразрез с направлением, какое должно взять искусство нашего театра. И тогда я верю, что главнейшие принципы нового курса для искусства, о которых я два года так упорно говорю, не разобщат меня с той политической платформой, куда клонятся мои личные влечения. А ведь это очень важно для работы в искусстве в то время, когда политика захватывает нас как граждан. Очень важно не чувствовать разобщенности и, во всяком случае, личного раздвоения. И вот я подхожу к первому выводу относительно Художественного театра и его предстоящей работы. Как и два года назад, репертуар определяется в таком порядке: 1) Чехов;

2) пьесы чистой красоты, ярко отмеченные высшей духовностью, – «Роза и Крест», «Король темного чертога»;

3) русское, реальное искусство – пусть «Село Степанчиково». К первому нам на помощь приходит «Чайка», в третьем пьеса Толстого1.

Никаких разочарований или колебаний этот репертуар во мне не возбуждает. Путь был намечен правильно и по нему надо идти.

963. В.В.Лужскому [16 июля 1917 г.] Дорогой Василий Васильевич!

Долго не отвечал Вам на Ваш запрос плана.

Говорят, управлять – значит предвидеть. Едва ли в течение дня моего встретится час, – читаю ли я, гуляю ли, – когда я не думал бы о про исходящих событиях и не пытался бы прозреть в будущее. Но сейчас все несется с такой внезапностью, с такой силой, неожиданностью, изменчивостью, что не только теперь, за два месяца, а я думаю, и за две недели нельзя будет установить сколько-нибудь ясный план сезона. В конце концов не стоит и гадать. Но театр должен быть готов для при нятия того, другого или третьего решения.

Может быть, будет не только возможно, но и необходимо открыть сезон даже не в половине сентября, а еще раньше. А может быть, нельзя будет и до конца октября.

Может быть, новая постановка станет важнейшей необходимостью. А может быть, и еще целый сезон в ней не будет настоятельной потреб ности.

Может быть, спектакли параллельные у Зимина ли, где-либо в другом месте, – потребуются в первую очередь, даже раньше, чем мы откроем свой сезон. А может быть, мы по-прежнему замкнемся в своем театре и откажемся от параллельных спектаклей. А может быть, придется играть только в каких-то интимных помещениях, а театр будет закрыт.

Ожидать ли благоприятного для театра времени, как мы поступили в первую осень войны, начав сезон 27 октября? Или пользоваться первой же возможностью, как в 1915 году?

Действовать ли под гнетом 900-тысячного бюджета и страха не оправ дать его, или впереди всего охранять достоинство своего искусства, с верой в будущее рисковать?

Как пойдут события на войне? Как отразятся новые призывы на нашем составе? Как будет реагировать Москва?

Как развернется наша внутренняя политика? В какую сторону сплотит ся кадетская партия? Что это будет за Учредительное собрание и будет ли оно? Не расширится ли натиск к диктатуре? И к какой диктатуре?

Во что выльется большевизм? Замрет ли анархизм? Солдатская вакха налия. Разыгравшиеся аппетиты рабочих классов. Забастовки.

Куда пойдет продовольственная разруха? Реквизиции помещений.

Топливо, хлеб и сахар. Дождь денежных бумаг. Будет ли пир во время чумы, или люди съежатся сдержанностью капиталистов?

Война, политика, продовольствие... И какую роль в гражданской жизни играют театры, искусство, деятели его? Что мы из себя пред ставляем, хорошо оплачиваемые таланты: буржуазию или счастливых пролетариев? Или менестрели, слуги граждан и сеньорий? Жонглеры, жакюлаторы1, кормящиеся подачками всех, кто нас желает слушать.

Считаются ли с нами политические партии? Или, восхищаясь нами в дни праздничные, в часы забав, считают нас в качестве граждан quantite ngligeable?

Артисты, таланты, носители благороднейших идей, высшая духовная культура, жрецы, вдохновение, храм... Сколько возвышенных ком плиментов надавало нам человечество! И оно же: актерье, кривляки, Шмаги, балаганщики, слуги плательщиков, развлекатели купеческих и аристократических домов, замаскированные жулики, музыкантский стол... Да и сами мы чем себя считаем? До сих пор скромно держались в сторонке. Но скоро нас спросят: неужели ваша душа не переполни лась? Кого вы теперь хотите забавлять? Забронировавшихся в тылу?

Или вообще всякую господствующую партию? Что мы ответим? Что мы рыцари-трубадуры, гордые в своих лохмотьях? Где тот пафос, который понадобится для такого ответа? Найдется ли у нас кто-ни 1 От jaculatoire (франц.) – высоко бьющий фонтан;

здесь: мастера запускать фонтаны, фейерверки.

будь, достойный старого носка Керенского? Или скажем искренно:

мы простые ремесленники изящных безделушек;

наш цех, как это ни грустно для нашего артистического величия, – тот же, что и у Фаберже, Хлебникова, Абрикосова, Скурятникова, Деллоса;

мы работаем на тех, кто нам больше платит, независимо не только от его политических или моральных качеств, но даже – что там церемониться – от патриотизма:

англичанин так англичанин, а немец так немец.

Кто мы? А в зависимости от ответа решается и линия нашего поведения в то время, когда Россия так стремительно катится под гору. Как рабо тать, чтобы оправдать работу?..

События несутся, несутся... Я не дописал этого письма, а известия все новые... Я у себя в книжке записал с месяц назад, что, по-моему, Москве придется играть первенствующую роль. И очень недолго этого ждать... Сегодня (16 июля) мне кажется, что это будет даже скорее, чем я думал...

Кто это устраивает «Союз свободы и порядка»? В ближайшем времени это станет общим лозунгом.

Итак, для нас с Вами сейчас ясно только то, что все неясно и не стоит гадать.

Надо быть готовыми ко всему. А для этого главное – распределение работ на первое время в порядке их важности. Мое мнение относи тельно того, что важнее, прикладываю при сем. Исхожу из следующих соображений планов:

1. Быть на высоте искусства. Подчеркнуть идейность Художественного театра. Считая, что Худож. театр не желает быть не-идейным в такую пору. Поднять его знамя. Определенно, ярко, убедительно. В таком случае открытие сезона «Розой и Крестом». Перевалив нашу годов щину, т.е. во второй половине октября. Рискуя (и веря), что убытки возвратятся с лихвой.

Репертуар строжайший: «Вишневый сад», «Три сестры», «Синяя птица» (и по вечерам?), «Горе от ума», Пушкин. На втором месте – «На дне», Тургенев, «Смерть Пазухина», «Мудрец». Остальное третий план.

«Федор» под большим вопросом. «У жизни в лапах» отсутствует.

Это наиболее красиво и благородно. Это то, чем мы были прежде, тот путь, который вел нас по пути славы.

2. Тоже открытие сезона новинкой, т.е. тоже со знаменем, при чем, однако, это знамя несколько иного цвета и подержанное.

«Село Степанчиково». В половине сентября. А если Станиславский, то и раньше. Если Станиславский, то не задержится «Роза и Крест»

(половина ноября). Если Массалитинов, то может быть вторая поста новка «Чайка», а третья «Роза и Крест». Вообще, тут дело несколько путанное.

Репертуар тоже строгий.

3. Худож. театр держать закрытым до того, что можно будет поднять знамя, а до тех пор играть на стороне, начиная с Театра Совета с. и р. д.

Играть на стороне, чтобы приработать, а в nеатре энергично готовить открытие с флагом. В театре Зимина: утром «Синяя птица», вечером «На дне»;

утром Пушкин, вечером «Хозяйка гостиницы». «Вишневый сад» (? Ничего не будет слышно?).

Это, впрочем, к примеру.

(Луиза – Бакланова1.) 4. Знамя опять откладывается, а сезон открывается по шаблону последних двух лет. Для новых беженцев (даже писать противно) из Житомира, Каменец-Подольска, Киева... На манер шакалов.

Когда открывать? Чем? Не знаю. Все равно.

Скука, равнодушие, горечь во рту...

Вы помните сказку о Буридановом осле? Он все не мог решить, с какой вязанки сена начать есть, с правой или с левой. Колебался, пока не умер с голоду.

964. В.В.Лужскому [Август до 16-го, 1917 г.] Вересаев говорил, что все дело Зиминского театра есть «больше вистская авантюра». И вышел из состава комиссии, с которой мы вели переговоры. И будто Е.П.Пешкова тоже вышла оттуда.

Достаточно ли известны нам цели и организация этого дела? ВНД 965. А.И.Сумбатову (Южину) 30 авг. [30 августа 1917 г. Москва] Дорогой Саша! В который уже раз приходится мне приветство вать тебя и официально и от себя лично!

Это указывает на твою большую жизнь, в смысле полноты благородно го содержания. Ты сам понимаешь, однако, как трудно в переживаемые дни сосредоточиться, чтобы найти настоящие слова для выражения всего, чем насыщено мое отношение к тебе.

Каждая дата твоей деятельности тем более близка моему сердцу, что почти всегда она соприкасается с какими-то вехами моих личных пере живаний. И как только начинаешь останавливаться на этом, быстро поднимается волна горячих, еще свежих воспоминаний. И хочется не писать, а говорить, много-много, не часами, а днями и месяцами.

Теперь могу только пожелать от всего сердца, чтобы такие пятилетние даты заставали тебя еще много раз свежим, бодрым и здоровым.

Котя просит меня каждый день не забыть присоединить ее самый искренний привет. В частности, относительно сегодняшнего спектакля.

Я думаю, что не ошибаюсь, находя, что лучше будет посмотреть тебя, когда ты уже овладеешь Фамусовым. Во всяком случае, не в первый, естественно, волнительный спектакль1. Котя доверилась мне.

Наконец, с днем ангела!

Крепко и нежно обнимаю тебя.

Твой Вл.Немирович-Данченко 966. Н.А.Румянцеву [Сентябрь до 11-го, 1917 г. Москва] Дорогой Николай Александрович!

Пожалуйста, возьмите на себя дать всем членам Совета и, конечно, Конст. Серг. прочесть пьесу Сологуба: она у меня в кабинете на столе.

Я настоятельно рекомендую эту пьесу. Она меня непрерывно пленяет.

К сведению: она переделана из рассказа и, по-моему, кое-что надо в ней изменить, но это очень легко.

Проследите только, пожалуйста, чтоб пьеса переходила от одного члена Совета к другому, а не завалялась у одного. Я от своей катастрофы оправляюсь1.

Жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 967. К.С.Станиславскому [Сентябрь до 15-го, 1917 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Это меня беспокоит. В январе я Вам писал из Петербурга крепко и опре деленно о моем отношении к Вам1. – тех пор тут ничего не изменилось.

Да и не может: это на всю жизнь. Между тем при Вашей мнительности история со «Степанчиковым» может казаться Вам противоречием моему январскому заявлению. Хотелось бы, чтоб Вы мудрее взглянули на мою печальную роль в этой истории2.

Никто больше меня не обрадуется, когда у Вас будет новая, удачная роль. Ручаюсь, что никто. Но именно я не смею умалчивать перед Вами, когда роль не ладится. Это грустная сторона обязательств, которые налагает 20-летняя совместная работа.

Другая часть этой истории со «Степанчиковым» – режиссерская.

Тут уж – Вы же должны понимать это – я ничего не могу поделать.

Перед «делом» с миллионным бюджетом склоняются режиссерские самолюбия. Моя забота сводится к тому только, чтоб сохранить неприкосновенным все прекрасное, что Вы внесли в постановку, и залатать то, что Вы не успели сделать. Для меня самого такая роль – не из завидных. Был еще один выход, при котором наше личное не страдало бы: это отложить еще постановку. Но это было невозможно и в репертуарном отношении, и одна мысль об этом повергала в ужас всех исполнителей. Вы же все это сами отлично знаете. Я пишу только для того, чтобы Вы не поддавались искушению личных переживаний как-нибудь, хоть на самую малость, обвинить или хоть упрекнуть меня.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 968. Ф.К.Сологубу 19 сент. [19 сентября 1917 г. Москва] Многоуважаемый Федор Кузьмич!

Первое – прошу Вас извинить, что задержал ответ. Не имел возможно сти собрать Совет.

2. Совет без всяких оговорок постановил выдать аванс. Вы не указали суммы, – может быть, 500 р. мало?

3. Из этого Вы заключите, что «Барышня Лиза» включена в репертуар.

4. Но мы еще не приступили к постановке и не знаю, когда приступим.

Она дорогая, а теперь приступа нет к тому, где необходимо по монти ровке. И режиссеры все сейчас заняты.

5. Но в конце концов мы ждем от Вас экземпляр более точной пере делки. Помните нашу беседу? 4-е действие особенно мало удобно в сценическом отношении. Вы сами драматург опытный, – поймете это.

Жму Вашу руку.

Преданный Вам Вл.Немирович-Данченко 969. К.С.Станиславскому [21 сентября 1917 г. Москва] «Село Степанчиково».

Вчера, 20-го, была последняя репетиция, проверочная, в фойе.

Сегодня, 21-го, генеральная.

Вчера я поздравил исполнителей с окончанием большой работы и пожелал им успеха.

Генеральная прошла, за самыми ничтожными исключениями, очень стройно.

Спектакль удалось сделать не длинным: начали в 12 ч. 8 м. Окончили в 4 ч. 15 м.

Для этого один день специально был посвящен осмотру технической части, и пришлось измышлять всевозможные облегчения антрактов.

Я думаю, что выполнил все свои задачи хорошо. Все то прекрасное, что было Вами внесено в исполнение и в ансамбль, сохранил прочно;

недо статок интересной живописной рамки свел до minimum’a1;

внутренняя трагикомедия вырисовалась очень рельефно.

Позволю себе сказать с уверенностью, что затраченный Вами на постановку труд даром не пропал.

Нельзя утверждать, что скажет дальнейшая публика, а сегодняшняя была захвачена нелицемерно. Она реагировала так, как и надо было рассчитывать, на трагикомедию: и очень много смеялась, и отдавалась жути, и охватывалась слезой умиления. Конец спектакля покрыла на редкость дружными и искренними аплодисментами.

Как играет каждый в отдельности, Вы знаете. Никто не пошел назад.

Большинство окрепло и, скорее, выросло.

Массалитинов сделал больше, чем можно, в короткий срок2. Но, раз умеется, он не тверд еще в тех красках, которые в себе нашел, и при беспокойстве, соскальзывая с них, неуверенно переходя от одной к дру гой, от одного куска к другому, попадает на штампы. Но краски свои он знает, как бороться с пустыми местами, – знает и, когда успокоится, наладится вполне. Теперь же легко пользуется своими достоинствами.

Гроза в последнем действии, которая Вас беспокоила, после многих проб идет отлично. Я сам всю ее установил.

Вл.Немирович-Данченко 970. К.С.Станиславскому [25 сентября 1917 г. Москва] «Село Степанчиково».

Последняя генеральная 24 сент.

Платная. По высоким вечерним ценам (партер 12 р., 8 р. и 5 р.). Как всегда на генеральных последних лет, допускается до 800 человек вме сто 1100. Многим (из литераторов) билеты даны бесплатно. В больших антрактах «гости» театра приглашались в зал Товарищества. В смыс ле стройности спектакль почти совершенен. «Дружность» идеальна.

Антракты сведены все в сумме до 50 минут (вместо прежних 1 ч. м.). Акты окончательно делятся так: I – 1) «Бахчеев», 2) «За конюшня ми»;

II – «Чайная»;

III – 1) «Его превосходительство», 2) «Погоня», 3) «Мишино»;

IV – «Именины».

1-я перемена – 2 минуты.

Антракт С15 мин.

Антракт С10 мин.

Перемена – 4 мин.

Перемена – 4 мин.

Антракт С15 мин.

Начало спектакля С12 ч. 10 м. Окончание – 4 ч. 8 м.

Неудачами инсценировки надо считать разве только «Мишино». Но и то, я думаю, благодаря слабому исполнению – Павловой, в смысле отсутствия яркого комизма, и Шахалова, в смысле грубого сценическо го вкуса1. В эту генеральную успех был очень большой, в особенности у литературной части публики. У театра плюсы следующие: 1) небывало хороший и неустанный темп;

2) резко сосредоточенное внимание на сущности и правильное распределение вторых планов;

3) широко раз вившаяся на сцене нашего театра настоящая художественная простота.

Здесь, конечно, не все в равной силе и не все одинаково отделавшиеся от штампов;

4) приятная молодежь.

Настроение на сцене очень приподнятое.

Насколько Грибунину во вторую генеральную мало удалось захватить залу, настолько теперь он достиг этого исключительно удачно2.

Москвин сильно переменил тон, бросив решительно все «штучки» и перейдя на огромную серьезность. Это подняло пьесу в значительности.

А комизм остался3.

Коренева, которая во 2-ю генеральную вдруг ударилась в красивость, святость и декламацию, вернула свою прежнюю непосредственность4.

Остальные – крепко и свободно по своим линиям, – кто более талант ливо, кто поменьше. Из молодежи решительно нравятся зале: на пер вом месте Колин, затем, почти не отставая от него, Крыжановская и Корнакова. Гайдарова судят разно5. – своей стороны, скажу, что он играет очень свободно, непосредственно и молодо. Мало нравится он рутинерам, которые не мирятся с тем, что молодой человек является часто петушком, то есть с тем, что и составляет в наших глазах извест ную прелесть.

Пьеса идет в строго комедийном тоне. Ни одна подробность этой тра гикомедии, несмотря на темп, не пропала. Как это будет в зале с зрителями, предсказать трудно. При том же успех всегда будет зависеть от того, в ударе Грибунин и Москвин или нет. Впрочем, это судьба всякой комедии.

Вл. Немирович-Данченко 971. А.И.Сумбатову (Южину) [Октябрь после 6-го, 1917 г. Москва] Дорогой Саша!

Стоит вообще прожить на свете n лет + 35, чтоб получить такое письмо, как твое1.

Хотя бы для того прожить, чтоб убедиться, до какой высоты может быть доведена культура сердца и ума волею человека. Твое письмо возбуждает во мне глубокое эстетическое наслаждение. «Так, – думаю я, перечитывая письмо, – складывается, такое направление получает душа истинно-культурного человека, такие конечные резцы проводит по ней воля благородства – под напором великих событий... Так влия ют громадные человеческие катастрофы на благородные души...» Твое письмо так рисует тебя.

Как за 10 праведников могла быть спасена Содома, так русской рево люции можно будет простить ее чудовищные ужасы, если мне удастся насчитать десять человек вровень, по плечу твоему духовному складу.

Доведи до конца мое восхищение. Не отравляй моей чистой радости.

Откажись от тяжкой для меня мысли устройства какого бы то ни было чествования. Не люблю громко выражаться, но готов сказать: на коле нях прошу.

Почему? Не знаю. Ей-Богу, не могу объяснить. До боли, до холодных рук хочется остаться в тени.

Может быть, это самая сильная гордыня? Может быть. Ну, вот и ока жите милость моей гордыне... А кроме того, в настоящее время со сто роны человека сколько-нибудь заметного, даже умереть бестактно. Эта смерть может привлечь внимание, отвлечь от других забот.

5 октября я столько же вспоминал о «Шиповнике», сколько о том, какая была погода в этот день год назад. Так далек был от юбилея, что присланные цветы утром направил Коте: «Это не мне, вероятно, Екатерине Николаевне». Пришел в театр. Явившийся с докладом Лужский поздравляет. Напомнил мне. Ну, сначала я только посмеялся.

Потом пом. режиссера. Тут уж я немного рассердился. По счастью, одна из актрис с бабьим язычком (на этот раз спасибо ему) предупреди ла (не вытерпела!), что к известному часу собирается вся труппа. Эге!

– сказал я. Велел тайком принести мое пальто и шляпу и ушел. И не домой, конечно. И испытывал настоящее удовольствие, гуляя в Кремле, около церкви Нежданной Радости, и думая, что чествование сорвано.

Повторять, однако, подобный фортель мне не хочется, и потому я прошу тебя именем нашей, скоро 50-летней, дружбы. А за письмо твое крепко-крепко тебя целую.

Твой В.Нем.-Дан. Ты ведь не унизишь меня подозрением, что я все-таки был бы доволен, если бы ты поступил наперекор моей просьбе?

ВНД 972. К.С.Станиславскому [Октябрь до 19-го, 1917 г. Москва] Я что-то не понимаю. В чем конфликт?

Мар. Ник. теперь уже по общему признанию имеет право играть роль.

Мар. Петр. тоже признает это.

Исполнители думают, что в три репетиции М.Н. не войдет. Это спорно, но если бы так случилось, М.Н., конечно, сама охотно уйдет с 19-го на 26-е... В чем же конфликт? И для чего по одному этому поводу собирать Совет?

Совету предстоит собраться по ряду других вопросов...

Во всяком случае, напоминаю, что созывать Совет должен предсе датель его или, за его отсутствием, товарищ председателя (Москвин) через секретаря (Берсенев).

Не надо «раздувать» ничего...

ВНД 973. О.В.Гзовской [Октябрь после 24-го, 1917 г. Москва] Дорогая Ольга Владимировна!

Вероятно, Вы знали, что я смотрю «Саломею», и, смею думать, немного ждете моего мнения.

Подробно писать трудно, а вкратце: считаю Ваш труд большим и достойным. Самое ценное качество его – культурность, которою теперь особенно дорожишь, – культурность в плане роли, во вкусе форм, в понимании сложности многогранного сценического искусства и в стремлении достигать совершенства не только в одной какой-нибудь области искусства, а во всех.

Трактовка роли, – так сказать, бальмонтовская, – может быть оспари ваема, но Вы ее цельно выдержали, не замаскировали пустяками ее трудностей, хотя бы и чувствовали, что не везде можете одолеть их.

Не сразу скажешь, отчего впечатление не получается большой силы.

Во всяком случае, к такой работе нельзя относиться с кондачка. В постановке вообще много хорошего. Пускаться в подробности не хочу, но есть одно, чего я никак не мог перенести, готов был кричать... Убит самый тонкий, самый изящный, целомудренно-гениальный штрих Уайльда: не погасили света в самый момент поцелуя. Это такая красота в том, что поцелуя не видали люди, и для Саломеи, что поцелуй был во тьме, и с религиозно-кощунственной точки зрения – такая красота, что остается в памяти от одного чтения пьесы. И вдруг – при полном свете!

Ой!

Жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко 974. К.С.Станиславскому [После февраля – до конца октября 1917 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! У меня был Ал. Ив. Южин. Он и его товарищи взволновались слухами о том, что будто бы в Художеств.

театре сказали о Федотовой так: «Если Малый театр не обеспечивает ее, то это сделаем мы». И будто бы рассказывают, что Совет Малого театра сократил ее пенсию.

Южин очень подробно изложил мне все обстоятельства дела и доказал совершенно категорически, что слух о сокращении пенсии – выдумка и что ни престиж Федотовой в Совете Мал. театра, ни убеждение в необходимости гарантировать ей обеспеченную старость ни на минуту не падали. И что Советом именно в этом направлении сделаны перед правительством самые решительные заявления. И о Федотовой и о Никулиной.

Все это я обещал сообщить Вам.

Вл.Немирович-Данченко 975. С.В.Паниной 5 декабря 1917 г.

[5 декабря 1917 г. Москва] Глубокоуважаемая Софья Владимировна!

Шлем Вам самое горячее сочувствие в постигших Вас испытани ях. Уверены, что Вы перенесете их со свойственной Вам стойкостью, и ждем Вашего освобождения с нетерпением, надеждой и тревогой, выражающими нашу искреннюю, сердечную преданность Вам1.

976. П.Д.Долгорукову [5 декабря 1917 г. Москва] Глубокоуважаемый Павел Дмитриевич!

Зная Ваше гражданское мужество, не сомневаемся, что Вы перенесете выпавшие на Вашу долю тяжкие испытания с обычной Вашей стойко стью и спокойствием.

Просим Вас верить, что мы с горячим нетерпением ждем Вашего осво бождения и шлем Вам искреннее сочувствие и привет.

Вл.Ив.Немирович-Данченко, К.Алексеев (Станиславский), Василий Качалов, А.Вишневский, Н.Александров, Георгий Бурджалов, Н.Румянцев, Неронов, М.Лилина, Р.Болеславский, Ольга Книппер Чехова, В.Лужский, В.Грибунин, И.Берсенев, Е.Муратова, А.Стахович, Н.Массалитинов, Е.Раевская, И.Москвин, Н.Бутова, М.Николаева 977. А.А.Горскому, Э.А.Куперу [Декабрь до 8-го, 1917 г. Москва] Комиссаром по ликвидации бывшего Министерства Двора обра зован в Москве Совет Искусств, при нем театральная секция. Задача этой секции – разработка проектов Государственных театров. Я состою председателем этой секции. На последнем заседании мне поручено просить Вас принять участие в собраниях секции и оказать содействие Вашим опытом и Вашими знаниями.

Вполне надеясь на Ваше сочувствие, сообщаю, что ближайшее заседание состоится в пятницу 8 декабря в 7 ч. вечера в помещении Художественного театра (ход со двора, через контору).

978. О.Л.Книппер [16 марта 1918 г. Москва] Я очень тронут Вашим цветком. И мне совестно, что я не догадал ся сделать это так же.

Ваш В.Немирович-Данченко 979. К.С.Станиславскому [Май 1918 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Как и надо было ожидать, Вам передали не так, как было дело. Я гово рю о «Росмерсхольме». Мы так звереем, что скоро будем произносить одни членораздельные звуки, – совсем разучиваемся грамотно и толко во говорить... Вы не ошиблись, я тоже советовал отложить публичную генеральную до осени, а пока поигрывать раз в неделю...1 Словом, я отнюдь не стоял за немедленную передачу спектакля публике. А чуть чуть покоробило меня от другого: от того, как объяснили публике, почему откладывается спектакль до осени. Не утомлением Книппер объяснили, а – цитирую газету – «Станиславский, узнав, как пьеса идет на генеральных репетициях, снял до своего выздоровления». А в этой же газете (и в других) было не раз, что пьесу довожу до конца я. И если бы только газеты! На мой личный запрос по телефону в Студии, – поче му отменен спектакль «Росмерсхольм», мне ответили: «Констант. Серг.

велел снять, пока не увидит сам». А через 5 дней то же самое сказали нашей знакомой, тоже по телефону из «Студий». Я был немного уяз влен неловкостью, некоторой нетактичностью кого-то из студийцев.

Но не хотел поднимать из этого историю и очень прошу Вас не делать этого. Я лично от этого только еще проиграл бы...

Ваш В.Нем.-Дан.

[1918] 980. К.С.Станиславскому [27 мая 1918 г. Москва] Вы говорите, что мне нужно вести себя так: полное доверие к Вашим распоряжениям. «Не понимаю, даже не согласен, но раз К.С. так распорядился, очевидно, он обдумал и знает, что делает».

Согласен.

Большею частью я так и поступаю. Только в двух случаях не так:

Когда я отдаюсь вредной нервности, или самолюбию, – вообще не сдерживаю своих побуждений низменного характера. Борюсь с этим, но часто срываюсь.

Или когда распоряжение то Ваше, к которому я должен отнестись с полным доверием, разрывает мои распоряжения, мой план, которому я ведь тоже доверяю.

Вот это-то и происходит чаще всего.

Двоевластие.

Нет ограниченных областей для наших распоряжений. И так 20 лет!

Ради чего? Ради чего эти муки?

Ради того идеального, когда наши планы сходились и когда получались результаты, делавшие наше дело большим и нас с Вами С большими. (Я думаю, что если я и Вы, каждый, составляем по единице, то мы, вместе сложенные, составляем не 2, а 3, и даже больше.) 981. К.С.Станиславскому 21 мая [3 июня 1918 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Все, занятые сейчас в театре на репетициях или заседаниях, шлют Вам поздравление с днем ангела, самые горячие пожелания поскорее ликви дировать Ваши недомогания и счастья в дальнейшем.

Все крепко жмем Вам руку. Привет домашним с именинником.

Вл.Немирович-Данченко 982. В Чрезвычайную следственную комиссию по борьбе с контрреволюцией 6 июня (24 мая) [6 июня 1918 г. Москва] Cим свидетельствую, что Товарищество Московского Художественного театра охотно принимает на поруки Александра Васильевича Калужского, прекрасно известного Товариществу как сын артиста Театра Василия Васильевича Лужского (Калужского).

Председатель Правления Товарищества Московского Художественного театра Вл.Ив.Немирович-Данченко 983. К.С.Станиславскому [Весна 1918 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Будьте добры, дайте Ваше мнение (завтра – собрание) по двум вопро сам:

1. о привлечении новых пайщиков. Кандидатами называют: Кореневу, Берсенева, Павлову, Подгорного, Мчеделова.

2. о зачислении в труппу. Мое (личное) предложение: Бондырев, Дикий, Смышляев, Шахалов, Бакланова, Гиацинтова, Дурасова, Сухачева.

Подчеркнул я только тех, кто уже имел голоса в прошлых баллотиров ках.

Ваше мнение пришлите в запечатанном конверте.

Ваш В.Немирович-Данченко 984. М.А.Дурасовой 18 сент. 1918 г.

[18 сентября 1918 г. Москва] Многоуважаемая Марья Александровна!

Позвольте выразить самое искреннее сожаление, что судьба отняла у Вас возможность участвовать в первом представлении «Сверчка» на театре1. Хотя, вероятно, Софья Владимировна играет отлично, притом же театр обязан ей тем, что спектакль не отменяется, – но у меня образ Малютки так неразрывно связан с тем трепетным, деликатным и бла городным образом, который дали Вы, что не могу удержаться от этих строк2.

Жму Вашу руку и желаю скорейшего выздоровления.

Вл.Немирович-Данченко 985. А.И.Сумбатову (Южину) [Осень 1918 г.] Милый Саша!

Два дня не могу никаким судьбами дозвониться до тебя. Во все часы и во все телефоны! И в театр и домой! Никак! А между тем вопрос срочный. Я все о том же: о чествовании Худож. театра в Малом, в лице Станиславского и моем. Не надо этого!!!

Всей своей интуитивной силой и всеми доводами от головы, без всяких колебаний, убежденно говорю: не надо! Смешно! Не могу придумать соображений, оправдывающих это повторение бывшего.

Поверь мне, дорогой Саша, что здесь во мне говорит только наше общее достоинство в наших собственных глазах, твое, мое, Станиславского.

Бывают чествования более забавные, чем серьезные. К таким я отношу и многократное празднование 70-летия Давыдова, и вот это предпола гаемое повторение того, что было в Худож. театре. Тогда это вышло почти неожиданно, уместно, достойно. А теперь будет плохое повторе ние. И я буду чувствовать себя в смешном положении.

Чтоб не скандалить, не отсутствовать, когда ты приглашал, я и прошу тебя отменить это. Да это и невозможно. Я не могу поста вить в Тургеневском спектакле сначала «Провинциалку», потом «Нахлебника». Хотя Станиславский и просил об этом. Если он будет настаивать, пусть берет на себя ответственность за такую нелепость.

Обнимаю тебя.

Твой В.Нем.-Дан.

986. К.С.Станиславскому [Осень 1918 г.] Дорогой Константин Сергеевич!

Рипсимэ Карповна передала мне Ваше желание, чтоб в воскресенье сначала шла «Провинциалка», а потом «Нахлебник».

Сколько ни думаю, это мне кажется так нехорошо, что лично я не могу взять на себя ответственность. Право, после «Провинциалки» публика так настроится на веселый вечер, что и «Нахлебника» начнет слушать под этим углом, а на втором акте уснет от скуки.

Даже на концерте после «Провинциалки» показалось недоумением «Бесенок»...1.

Пусть бы уж в Малом театре сделали перестановку... Но если Вы берете на себя, то, конечно, распорядитесь о перестановке.

Ваш Вл.Немирович-Данченко [1919] 987. Е.Б.Вахтангову 25 янв. 1919 г.

[25 января 1919 г. Москва] Многоуважаемый Евгений Богратионович!

Ваше письмо явилось для меня довольно неожиданным и потому тем более взволновало меня1. Я так привык к тому, чтобы высказываться до дна в очень маленьких аудиториях;

к тому, что по-настоящему слушают меня немногие, а для многих я часто являюсь сюрпризом;

и потом на репетициях «Росмерсхольма» я развертывался всего перед двумя-тремя – что считал эти репетиции канувшими в область, откуда нет воспоминаний. Но Вы в двух строках так точно резюмировали, или вернее – тезисировали мои уроки, что, видимо, я тогда раскрывался не впустую2. И, зная Вас и Вашу деятельность, я уверен, что лучшее из сказанного мною хорошо вырастится Вами. Остается мне только поже лать Baм здоровья и еще здоровья!


Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 988. В.П.Шкаферу 6 февраля 1919 г.

[6 февраля 1919 г. Москва] Многоуважаемый Василий Петрович!

Что за недоразумение? Я и Лужский вот уже вторую неделю ждем, когда нас позовут на заседание по распределению ролей и вообще работ «Снегурочки»...1. Мы ждем, и вдруг эта бумага, которой нам «пред лагают приступить» и т.д. Мы ждем, когда нас позовут на заседание Художественной комиссии или Режиссерской коллегии, словом, орга на, распределяющего роли и работы. Я только просил сообщить за два дня. Первые беседы я и Лужский провели вдвоем, а дальше он пойдет один. При нас помощник – Понс.

Жму Вам руку.

Вл.И.Немирович-Данченко 989. В.В.Лужскому 20 марта 1919 г.

[20 марта 1919 г. Москва] Для урегулирования работ театра организуются три самостоятель ные группы на федеративных началах, – самостоятельных и по составу, и по распределению работ, и по финансовой структуре. Все группы будут находиться в непрерывной духовной связи и известную часть своих спектаклей давать под общей фирмой М.Х.Т. Для организации этих спектаклей и установления связи все группы изберут одну общую администрацию.

Большинство старших членов труппы входят в первую группу. Вторая составляется вокруг Первой студии. Третья находится на пути к выяс нению.

Как член труппы М.Х.Т. Вы имеете право записаться в любую из групп и тем вступить в ее основной состав со всеми правами члена товарище ства этой группы. Я Вас покорнейше прошу дать мне возможно скорее решительный письменный ответ, к которой из названных групп Вы желаете примкнуть1.

Вл.Немирович-Данченко 990. Е.К.Малиновской 26 марта [26 марта 1919 г. Москва] Глубокоуважаемая и дорогая Елена Константиновна! Я так много раз выражал Вам самую искреннюю преданность, и мою лично и всех тех моих товарищей по Худож. театру, кто Вас хоть немного узнал, что Вы должны понять, как трудно мне писать это письмо: трудно мне отказываться помочь Вам как раз тогда, когда я Вам особенно нужен1.

Но другого выхода нет! Мои товарищи Вам убедительно объяснили, в чем дело. Им легче говорить обо мне, чем мне о самом себе. Однако стало до разительности очевидно, что давно не чувствовалась так остро необходимость во мне в Худож. театре, как именно теперь. Вдвойне: и потому, что теперь особенно необходимо оберечь искусство от развала, и потому, что в самом Худож. театре происходят реформы, волнитель ные и обнадеживающие.

Когда мы кладем на весы, как много я могу сделать здесь и как мало в Большом театре, причем, однако, на это малое мне придется потратить гораздо больше сил, чем на первое, – то выбор становится очевиден.

Бросить теперь Художественный театр – большее преступление, чем отказаться помочь Большому театру. И я решал бы это сам, и давно, и без большой боли, если бы не Вы! Только наше и мое огромное уважение к Вашей энергии, к Вашему отношению к искусствам, ко всей Вашей личности – только это заставило меня так долго оттягивать решение вопроса и – прямо скажу – так мучиться этим.

Моим товарищам по театру тоже очень больно, но долг перед своим делом побеждает.

Что мы можем сделать? Все, что только в наших силах, сделаем для Вас. Уже начали, будем продолжать. Но я не могу стать членом дирек тории! И не чувствую я себя виноватым перед Вами, а как мне тяжко это письмо!

Ваш Вл.Немирович-Данченко 991. Е.К.Малиновской [27 марта 1919 г. Москва] Елена Константиновна! Я тоже не спал ночь, и во мне все время крепло настроение определенно мрачное, почти злое. От ста причин!

Но что особенно заставляло меня с досадой ворочаться – это воспоми нание о списке труппы, проектируемом новой директорией. От этого на меня веяло таким непреоборимым равнодушием к прекрасному целому, что даже приглашение лучших певцов казалось лицемерием. И вся эта закулисная безжалостность и острота личных интересов, так знакомая мне по прошлому казенных театров и на борьбу с которой я отдал жизнь, сразу нависла надо мной.

Елена Константиновна! Поверьте моему громадному опыту, это Вас раздавит! Не справиться Вам с этим. А придет на Ваше место Каменева – и Каменеву раздавит. И если я говорю, что раздавит и ее, то делаю ей комплимент, т.е. считаю ее человеком лучшей организации, чем о ней думают. Не хочется, а то назвал бы деятельницу, которую, может быть, не раздавят в Большом театре, но такая и сделать ничего не сможет.

Вам не побороть всего этого! За что Вы себя губите?

Теперь даже сомневаюсь, сумел ли бы и я Вам помочь. Но, конечно, отдавшись делу целиком, с головой. Иначе только замараю свою репу тацию теми сплетнями и клеветой, в которые меня поспешат окунуть.

За ночь решение не идти в директорию во мне еще более укрепилось1.

Сегодня я и вообще мало на что способен: в 9 часов мне позвонили, что умер Ленский, молодой скульптор, сын покойного артиста Ленского, и я утро посвятил этому...

Всем сердцем преданный Вам Вл.Немирович-Данченко 992. А.В.Луначарскому 15 апр. [15 апреля 1919 г.] Народному Комиссару по просвещению Анатолию Васильевичу Луначарскому Глубокоуважаемый Анатолий Васильевич!

Работа с «Красными масками» под руководством Голейзовского задер живается побочными обстоятельствами. Еще не разберу, насколько – параллельными работами по другим балетам, а насколько – нежела нием управляющих отдельными частями, нежеланием, скрытым под личиной невозможности1. Я питаю такое глубокое презрение к этого рода явлениям, что боюсь утверждать присутствие его и на этот раз. Во всяком случае, я сделаю все, от меня зависящее, чтоб художественные планы Голейзовского осуществились, хотя бы и с риском неуспеха. С искренним приветом [В.Немирович-Данченко] 993. Е.К.Малиновской [Апрель 1919 г. Москва] Каракаш просит у меня аудиенции. Это понятно: ему известно, что я становлюсь во главе директории.

Уладить Купера с Суком и улаживать впредь, конечно, моя обязанность.

И разбираться с Голейзовским. И стать близко – к певцам, к балету, хору, оркестру, налаживать работу и утолять честолюбия. И заделывать новые постановки. И устраивать студийные искания. И как же я смею обходить вопросы о «Гейше», о столкновениях с Комиссаржевским?

И ничего этого я не делаю! И ничего не буду делать!! Потому что не смогу. И не оправдаю ничьих надежд и даже испорчу свою репутацию добросовестного работника1. И – самое важное – дам расползтись Художественному театру. Вот прошло недели три, а я ничего не сделал в Большом театре, и – исключительно благодаря моему отсутствию частому – застывает дело в Художественном.

Это же преступление! Я совершаю преступление, и Вы моя сообщ ница. Надо же трезво взглянуть в глаза правде: я не в состоянии быть одновременно в двух этих учреждениях;

я должен быть только, только в одном Худ. театре;

я не могу быть не только председателем директо рии, но даже сколько-нибудь деятельным ее членом.

Председатель директории, если он достойный этого звания работник, должен получать огромные деньги. Я их не смогу оправдать! Я получу за апрель и май, возьму перед отъездом за июнь и июль, вернувшись, получу еще за август и все-таки уйду! Т.е. стану наконец шарлатаном. Я истерзался. Потому что единственное качество, каким я обладаю, С моя добросовестность. Мне становится стыдно и у себя в театре, когда я без десяти минут три смотрю на часы, и еще стыднее, когда я в половине шестого опять смотрю на часы в Большом театре. Мне стыдно, что я не доделываю дела ни там, ни тут! Я так жить не могу. А ведь это только начало!

Кооптируйте меня при всяком случае, но освободите меня от дирек тории.

Ваша связь с Художественным театром, вероятно, все будет крепнуть, а м.б., скоро даже станет тесно деловою, и Вы не раз убедитесь, как я ценю Ваше отношение ко мне, – но тут предел моих сил и возможно стей!

Мне нужно видеть Анатолия Васильевича по делу Худож. театра, но я буду говорить с ним и по этому делу.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Я не нахожу себе места в этих противных ощущениях. В таком моральном состоянии какой же я делец?!

994. Л.М.Леонидову 2 мая [2 мая 1919 г. Москва] Многоуважаемый Леонид Миронович! До Временного совета первой группы МХТ дошло, что Вы по всем своим связям, и внеш ним и художественным, казалось бы, считаете себя принадлежащим к первой группе МХТ, но что не записались в нее, так как не уверены в отношении ее к Вам и так как то простое, официальное, приглашение, которое было послано Вам, как и всем членам труппы, не рассеяло Вашей неуверенности1.

Временный совет уполномочил меня засвидетельствовать Вам, что тут очевидное недоразумение, что о желательности видеть Вас в составе первой группы не может быть двух мнений, что все Ваши товарищи по Художественному театру, состоящие в первой группе, считают Вас до такой степени «своим», что были даже удивлены Вашим решением.

При оповещении о разделении всего состава МХТ на группы админи страция театра действовала совершенно официально, да и не в праве была бы оказывать какое-либо давление, как администрация всего МХТ. И при настоящем письме можно было бы опасаться повода вне сти обострения мелкого характера между первой и второй группой, но Временный совет ставит себя выше подобных подозрений и считает, что гораздо больше опасности, если такое крупное явление нашей теа тральной жизни, как присутствие Ваше в группе, – явление, влияющее и на репертуар, – может находиться в зависимости от недоразумений.

Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 995. В.В.Лужскому Суббота [2 августа1919 г. Малаховка] Ну, на блокноте, так на блокноте!


Спасибо Вам, дорогой Вас. Вас., и Перетте Александровне за ласку, за письмо, за память. И за дачу Телешовых. Я все думаю, чем отблагода рить Пер. Ал. за рекомендацию дачи. Тут так великолепно отдыхать.

Я спешу Вам ответить, потому что иногда почта здесь ходит не так хорошо, как с Вашим письмом. Иногда отсюда до Москвы – 7–8 дней!

А срочная телеграмма не менее 26 часов (26 верст).

Отвечаю Вам по пунктам1.

Совершенно с Вами согласен, что надо работать по-карамазовски, анатэмски, годуновски. И так я и налаживался. И вообще горю жела нием работать в Художественном театре. И для этого повел уже три недели решительную атаку на Малиновскую в смысле отставки из Большого театра.

Рассказывать все перипетии очень долго, хотя и интересно, но факт тот, что я уже почти в отставке. Луначарский уступил моим настояниям.

Тем более что вследствие других соприкосновений он, кажется, нахо дится в полосе увлечения мною. Не дальше, как вчера, я говорил с ним по всяким делам около 45–50 минут. Но план работ, о каком Вы дума ете, по-видимому, будет не тот. Кажется, наступает опять критический момент. Да еще почище, чем болезнь Станиславского («Карамазовы»), или война, или сезон без Москвина и Германовой.

Самое сенсационное последних дней – приезд Подгорного. Он про брался из Украины, сделав 60 верст пешком, пробирался что-то 9 или 10 дней.

Остальные уехали из Харькова в Крым. Кажется, просто купили по купе в международный вагон и поехали. Словом, там путь чист и сво боден. Уехали они в надежде на скорое естественное свидание, vous comprenez1? Они надеются, что мы все поедем туда, на юг, так как там будет и теплее, и светлее, а здесь даже при полном повороте на градусов «сезона не будет»...2.

Рассказывать долго, хотя тоже очень интересно. Но факт тот, что я в их возвращение не только в половине августа, но и к октябрю не верю! И в то, что мы туда уедем, вообще не верю.

Подгорный и все наши были свидетелями не только занятия Харькова, но и встречи и оваций. Сам Деникин был в театре и даже рассказывал лично им, лицом к лицу, о своих планах и расчетах. Вот они и рассу дили, что месяца через два можно будет легко встретиться, но так как Москва зимой не будет подготовлена для сезона в смысле топлива и провианта, то лучше будет нам поехать туда. А Леонидов (impressario) 1 Понимаете ли? (франц.).

тем временем заарендует театры. Вы понимаете, что такие легкие пер спективы я не имею права класть в основу планов. Я должен быть готов ко всему: и к повороту на 360°, и к поворотам на 180, и к стоянию на месте, и даже к повороту совсем в другую сторону.

Надо, впрочем, заметить, что я уже готовился в своих тетрадках к отре занности от Москвы харьковцев. Так что приезд Подгорного и его сооб щения не поймали меня врасплох, а только всколыхнули мою энергию, и я через ночь уже рисовал весь план действий. Но надо столковаться. Я вызвал всех из Савелова (включая и живущего там Станиславского) на среду. Если я отстраню несколько противоречий, которые предвижу, то с четверга в несколько дней создам весь план действий. Но если я и не устраню, если меня охладят с одной стороны ревнивое чувство К.С. или его недоверие, с другой – стремление Вишневского только халтурить, свести все к халтуре, и с третьей – страхи Москвина, – то я умою руки в театре, а буду делать свое дело за свой собственный страх и риск. И вовлеку в него охотников.

Разумеется, мои все планы всегда имеют в виду Вас, но я боюсь Второй студии!! Она у Вас отнимет много времени. Я бы хотел свести Вашу работу до немногого количественно, но важного и оплачиваемого высоко.

Вот, между прочим, о режиссерской оплате. Вы забыли разве, что жалованье режиссерское заменено: 1) за постановку;

2) поспектакльно за ведение и наблюдение над пьесой. И это несоизмеримо больше, чем было. Даже при дележе между, скажем, мною и Вами, как в «Иванове», или с Москвиным (как в «Федоре» или «На дне») и т.д. Даже при деле же каждый должен получать что-то вроде 200–300 р. за спектакль. А за новые постановки вдвое. Это поспектакльное. А кроме того в новых постановках поактно или даже покартинно.

Нет, тут Вы не будете обижены. В Большом театре и его связях с Советским3 есть очень многое, что я могу сообщить, но писать долго.

Фактически еще неизвестно, как будет Большой театр пользоваться Советским...

Ведь концентрация «Центротеатра» и т.д. – все это на днях пройдет в декрете, проект которого нам читал Луначарский и по поводу которого в большом заседании у нас были с ним прения4. Проект в общем хорош.

Театры делятся на: 1) автономные. Таких будет только 6: пять государ ственных и Художественный. При чем государственные просто полу чают на расход, а кассу отдают, а Худож. будет получать субсидию, которая должна гарантировать бюджет, а если переберет в приходе, то пусть и делит там у себя между пайщиками, как знает;

2) субсидируе мые, но не автономные, т.е. где управляют театрами дирекции по назна чению «Центротеатра», и 3) презираемые [?], но пусть существуют как хотят. Однако с определенной расценкой мест. И не вредные. Я обещал Луначарскому быть в «Центротеатре».

Малиновская вернется на свое место. Этому очень помогают и Сумбатов, и Станиславский, и я, и многие.

Был тут отчаянный переполох с мобилизацией, еще не совсем окончив шийся. Вообразите, ни Румянцева, ни Трушникова, ни даже списков призываемых. Отдувались я и кого Бог пошлет в Театре вроде Рывкинда, Бабанина, даже Подгорного и Велижева. Я говорил Луначарскому, что теперь «не дам ни одного человека».

Насчет Лапшиных [?] ничего не могу сказать. (Его письмо помню).

Только в августе при свидании. Боюсь, что из этого ничего не выйдет.

Я Вам пишу бегло, неясно, многое призрачно, но, ей-ей, не могу разви вать: отвык писать, курить начинает хотеться!!

Как Вы думаете: «Иванов» – Леонидов и «Гамлет» – Леонидов? А «Ревизор» ставить очень быстро. Вопрос только за Бобчинским. «Роза и Крест», конечно, отлетает. (Сарра – Коренева). – А не хочет ли К.С.

все-таки сыграть Ростанева? – Нет, не захочет нипочем. – Вопрос задал Москвин, а ответил я. Я и предлагать не стану.

Вас. Вас.! Подумайте: что лучше? «Орфей в аду», «Дочь рынка», «Парижская жизнь»? Или еще что есть у Вас? И главное – как, где нам поместить оркестр?

Вот наши... «Карамазовы» этого критического момента: оперетка! Нет Качалова, Книппер, Массалитинова, Берсенева? – но есть певуны и певуньи, есть настоящие буффы, есть хор и оркестр, есть вкус, еще не примененный к этой области, есть фантазия, еще не использован ная в этом искусстве. Есть свободные от «Гамлета», «Ревизора» и др. – Лужский, Грибунин, Гейрот, Гайдаров. Нужна некоторая опора в «специалистах»? Но ведь есть уже немного искушенная Невяровская и как помогающий режисерам Щавинский. Есть Бакланова поющая, а в хоре есть даже и вовсе певицы.

Когда я развернул свой план создать оперетку и начать это создание путем опыта в недрах театра Луначарскому, – он подскочил от восторга и – не могу даже рассказать, каких привилегий наобещал. Грибунин и Чехов пришли в восторг. Успокоились от охвативших их волнений за театр. Я сказал Луначарскому, что мне для этого нужен еще неболь шой театр, куда могут переноситься или опереточные спектакли, или интимные драматические, – например, Театр комедии и драмы, – он мне сказал: «Считайте, что этот театр ваш, – вопрос кончен».

Говорят, Конст. Серг. думает спастись 1-й студией, отозвав ее из Петрограда, и «Балладиной»5. Я сказал, что буду горячо протестовать.

Не желаю, чтоб говорили студийцы, что они нас кормят, как обнища лых. Обойдемся и без них.

Участвующие в опереттах по планам, которые мне хочется разработать, будут получать еще добавочные, чтоб они могли обойтись без посто ронних халтур.

Капитал мне дают до миллиона на начало. Я хотел втянуть Балиева, но он кисло относится, очевидно, боясь, что сам себе выроет яму, т.е.

«Летучей мыши».

Если бы Вы были посвободнее, Вы тут много приработаете! Le roi est mort, vive le roi! Театр рассыпается, да здравствует Театр!

Целую Вас, крепко целую ручки Пер. Алекс.

Екат. Ник. шлет Вам самые сердечные приветы.

Телешовы к нам очаровательны, высоко-культурны и деликатны. – Тарарыкиным [?] не знакомы.

Пробежал свое письмецо и вижу, что оно Вам доставит много хлопот:

неразборчиво и по почерку и – главное – по сообщаемым фактам. Так много задето и так бегло и мало сказано! Надеюсь, что остальное Вы додумаете.

Москвин и Грибунин сказали мне: мы верим, что Вы что-нибудь придумаете для репертуара, но что бы ни придумывали, нас так мало, нельзя же каждый день нам играть. Вот я и заполняю свободные дни опереткой.

Бюджет «добавочных» для своих и жалованья для нескольких лиц новых уже набросал. Лица уже намечены. И т.д.

Пофантазируйте!

Ваш В.Нем.-Дан.

996. К.С.Станиславскому [Август до 19-го, 1919 г.] Дорогой Константин Сергеевич!

Отвечаю по пунктам1.

Конечно, отдохните сначала. До 25-го Леонидов займется и втянет уча ствующих. Я зайду благословить их2.

Ничего не имею против Кореневой – Ады и понимаю, что ей надо дать роль. Но как быть? Баклановой роль отдана, и едва ли она за лето уже не выучила2. Попробую...3. Может быть, можно будет найти для нее вза мен из ролей, о которых мы с нею думали («Бесприданница»? Глафира в «Волках и овцах»? Офелия?). Но вот что, однако, плохо. Коренева просила тоже не звать ее раньше последних чисел августа. А ведь это ужасно, если репетиции сразу начнутся в кислом темпе. Из музыкан тов я больше всех верю в Кастальского или в новую рекомендацию Москвина. Потоцкий как-то отшился. Вероятно, очень занят в опере. Не 1 Король умер, да здравствует король! (франц.).

2 Вы забыли, что еще весной было решено в Совете: Ада – Германова, а если Германова в отпуск, то Бакланова. Поэтому ей тогда же и сообщено, когда Германовой дали отпуск.

верю в Добровейна совсем. Но это Ваше дело. Во всяком случае, пого ворю с Бор. Льв., как это дело погнать быстрее. И очень спешно знать что-нибудь по части монтировки, чтобы благовременно запастись мате риалами. Я уверен, что Леонидов (да если еще Вишневский подсобит) поведет актерскую часть хорошим темпом. Если опять выйдет задержка в монтировочной части, так мы совсем пропадем.

Разве Гайдаров занят в «Каине»? Разве он Авель или Ангел? Это еще не было решено. А не лучше ли Подгорный? У Гайдарова дикция такая неподходящая для Байрона – Бунина4.

М.б., сделаем так, что пусть Леонидов введет Шахалова, а остальные подучивают роли (если Бакланова еще не учила, – остановлю ее).

Игорь, разумеется, занесен в список необходимых5. Об этом Вам не надо было и беспокоиться.

Об Елене Константиновне приму к сведению6.

Привет всем.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Я рассчитывал, что с 16-го начнутся репетиции «Каина», а с 18-го «Ревизора». Приходится и с «Ревизором» оттянуть. Ох! 997. Е.К.Малиновской [Август до 21-го, 1919 г. Москва] Если бы вы знали, Елена Константиновна, как и меня это волнует!

Хотя бы уже даже и не как председателя директории. Я даже не знаю, что Вам написать. Конечно, спектакли пойдут. И пойдут чище, чем пре жде. Но – говоря об опере – не жду там ничего радостного, и думаю, что нет того насоса, который выкачал бы из оперных сил энергию. Пока, во всяком случае, все в тумане. Посмотрим, как съедутся, может быть, станет яснее. Беседуем с Лужским, и то туманно: не знаем, кто будет налицо, кого не будет (уж петь Берендея Богдановичу!). Утешение еще в том, что сил так много, что буквально «хоть отбавляй». Отбавят на Крым, на Киев – и все же состав хороший. С Саниным должен бы зав тра подписать условие, но спорить собираюсь. Он основательно гово рит, что все равно и «Хованщину» и «Китеж» не поставить. Поэтому предлагает одну из этих опер заново и одну возобновить (по указанию дирекции). И только за это желает получать 6 тысяч в месяц с 1 мая.

Много. Я предложу иначе: не указывать, за что именно ему получать, а быть режиссером, хотя бы во многих операх, хотя бы с другими режис серами. И надо бы определить сумму меньше 72 000. Помесячно уже не провести Санина, надо «за счет постановки». Словом, это дело тоже какое-то шаткое1.

Попов уверяет, что готовит постановку2.

Лучше дело обстоит с балетом.

Собирались, обсуждали и порешили – я, Тихомиров, Горский и Рябцев – открывать сезон «Лебединым озером». Но основательно занявшись им. 21 августа будет полная генеральная репетиция, м.б., всего балета, а м.б. только двухСтрех актов, как успеем. И после актов или по вечерам 21-го, 22-го, 23-го все сообща, просмотрев балет, сговоримся, что в нем надо сделать, чтобы дать свежий спектакль. М.б., придется целый акт делать новый, многое перемизансценировать. Этот путь работы всех увлекает. Такой же путь собираемся проделать и с «Раймондой»3. Я обещал непременно проделать это, хотя бы уже совсем не значился в директории, обещал оторвать от Худож. театра полных три-четыре дня сейчас для «Лебединого озера» – для бесед и с балетмейстерами, и с артистами, и даже с кордебалетом4.

Тут вообще настроение деловое и энергичное. Как-то здесь не расплы лось, не разбежалось, более компактно сгруппировано, поэтому легче надеяться на успех. Но вообще пора бы Луначарскому вызвать Вас. Так, к 20 августа хорошо бы.

Его я не видел давно. Имел с ним только одну известную Вам беседу, а потом раз на полминуты.

Лично я уже все время в Москве. Я Вам еще напишу на этих днях.

Пояснее.

Ваш В.Немирович-Данченко [1920] 998. В.В.Барсовой [27 октября 1920 г. Москва] Три дня пытался дозвониться к Вам домой, – безуспешно. Я о Вашем гриме.

Меня обижает такое недоверие к моему вкусу!

Загримированная загорелой, в простоте, без жантильничанья и боязни быть недостаточно интересной, Вы бесконечно интереснее, чем в обыч ной беленькой и румяненькой прифранченности. И без подчеркивания невинности Клеретты Вы по-настоящему невинны. Так много этого у Вас и без того.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 999. Ф.Н.Михальскому [Декабрь 1920 г. Москва] Многоуважаемый Федор Николаевич! Мы знаем, как с улицы рвутся попасть в Худож. театр на вечеринки. К каким только фокусам не прибегают! Знаем и то, что у нас всегда найдутся люди, слишком добрые, которые своей кислой добротой нарушают скромность Худ. т.

И мы знаем, какая гадость была при встрече Нового года в запрошлом году.

Сорганизовали ли контроль на этот раз? Я понимаю так: За список ужинающих в Х.т. отвечает президиум комитета (Леонидов, Москвин, Лужский и т.д.). Никто вне этого списка допущен быть не может.

Список должен быть обсужден в строго серьезном заседании. Никто один самостоятельно не имеет права разрешать ужинать в театре.

Это первое. Будут билеты? Карточки?.. Прокофьев считается только с этим списком?..

Надеюсь, что так и сделано? Но дальше не менее важно: кто будет допущен в 2 часа? Ведь тут съедутся студии? Кто же? Не выйдет ли так, что к студиям примажутся лица «слишком из публики»? И опять получится гадость запрошлого года?

Неужели это все не обсудили? Неужели не сорганизовали контроля, списка? В студиях должны быть предупреждены, что и там списки должны быть проконтролированы для входа в Худ. т. (разумеется, если уже не оговорено, что будут только студийцы). Не лучше ли только по именным билетам? И надеюсь, что разрешение прибыть к 2 часам не распространяется на грибоедовцев, горьковцев, шаляпинцев, «Летучую мышь» и т.д.? Вообще тут надо быть очень строгими. От этой контрольной органи зации зависит достоинство театра. Только свои! А вот сейчас одна знакомая Ек. Ник. звонила по телефону, что ей «один из артистов Х.т.»

предлагал встречать Новый год в Художественном театре.?!!

В.Нем.-Дан. Я прошу Вас познакомить с этим письмом весь комитет Нового года. И еще: «номера» ведь будут исполняться только своими?

Иначе легко пролезть к нам и через эту щель, через участие в «номе рах».

Ох, ради Создателя, построже! Поберегите Театр.

Лично для меня все это настолько важно, что, если у нас будут не свои только, а публика, – я не приду. Я не так хорошо себя чувствую, чтоб показываться публике.

Ваш В.Нем.-Дан.

[1921] 1000. В.Э.Мейерхольду и В.М.Бебутову [После 1 мая 1921 г.] Я не могу оставить без всякого ответа статью «Вестника теа тра» под названием «Одиночество Станиславского» за подписью Вс.

Мейерхольда и Вал. Бебутова, потому что, имея целью опорочение Художественного театра, статья эта основана на недобросовестной аргументации и на скрытой подтасовке фактов.

Авторы статьи хотят убедить читателя, что в своем походе против Академических театров и в частности Художественного, они совершен но беспристрастны, и в доказательство открыто признают огромность театрального таланта Станиславского. Но признать наличность такого деятеля в лагере академических театров очень невыгодно: пожалуй только подкрепишь их живучесть. Поэтому они и прибегают к любо пытному полемическому приему: они объявляют его жертвой всего направления Художественного театра, жертвой не только в настоящем, но и в прошлом этого театра. Казалось бы, для того, чтобы написать панегирик по адресу такого исключительного режиссера и актера, как Станиславский, нет никакой надобности прибегать к совершенному извращению событий, но вступив в пылу полемики на путь лжи, авторы доходят до таких курьезов, каких, кажется, мало знает даже фельетон ная полемическая литература.

Всев.Мейерхольду и Валер.Бебутову.

Читаю статью «Одиночество Станиславского», вижу подпись «Всеволод Мейерхольд и Валерий Бебутов» – и глазам своим не верю.

Нельзя же допустить, чтоб театральные деятели с известными именами могли так беззастенчиво лгать. Стало быть, они пишут в каком-то «аги тационном» ослеплении? Им надо для целей борьбы обмануть доверие читателей? Высоко оценивая одного из деятелей академических теа тров, они как бы приобретают доверие в их беспристрастии? И с тем большей свирепостью могут накинуться на других? И вот Всеволод Мейерхольд и Валерий Бебутов объявляют миру, что если они отри цают Художественный театр, то Станиславский тут ни при чем. Он жертва «заведующего литературой» и «Конторы», – конторы, которая, однако, имеет право отдавать Станиславскому «приказы заняться идей ным обоснованием». И жертвой-то Станиславский стал сразу, с первых лет Театра.

Так как этим заведующим литературой за все существование Театра был я один и так как, очевидно, «Конторой» Мейерхольд с Бебутовым называют какой-то коллектив под моим непосредственным управле нием, а может быть и просто меня самого, – то я не смогу смолчать.

Признаюсь, не нахожу в себе достаточно сил смолчать.

Правда, когда перечитываешь эту ложь во второй или в третий раз, то уж начинаешь смеяться. И, я думаю, не найдется в Художественном театре ни одного старого актера, который бы не засмеялся над тем, что Станиславского заставляли быть натуралистом.

«Какое напряжение надо было делать над собою носителю «плаща и шпаги», чтобы часами просиживать в пустом зрительном зале для проверки пищиков и свистулек, колотушек ночных сторожей, топота копыт по клавишам усадебных мостов, колыханья занавесок, громо вых раскатов, причудливого звука упавшей бадьи, посыпанья гороха – града, брезента по полу для прибоя волн морских, установки грам мофона для передачи плача ребенка и лая сельских собак, шуршанья и свиста шелковых ветров, установки пароходных сирен, «ворчуна» для народных сцен, фисгармонии для поддержки басистых голосов толпы, гармонического набора малиновых колоколов, трещоток взламываемых дверей, щеколд, в которых музыкально звучат поворачиваемые ключи, бубенцов отъезжающих троек, метронома для тикания часов...»



Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.