авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 35 | 36 || 38 | 39 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 37 ] --

Затем Вы очень много пишете об окружавшем Станиславского «мещан стве» и об антитеатральных приемах сценического реализма, что чита тель всецело и совершенно несправедливо отнесет на мой счет и что в большинстве случаев (я говорю, конечно, о прошлом, скажем, до года) в полном смысле слова «с больной головы на здоровую». Но и все это еще не такая оскорбительная и грубая неправда передо мной, как умолчание о коренных причинах «борьбы», так сказать, причинах, лежащих в самих характерах, в личностях, в тех характерных чертах, которые имеют такое громадное влияние на всю деятельность чело века, даже на его творческие достижения. Умолчание естественное, даже если бы оно было сознательное: я не говорю, что Вы должны были вынести весь сор из избы2. Но устранить все психологические и пси хо-физиологические объяснения, умолчать о них, результатом какового умолчания будет клевета на другого, клевета в чистом, идеологическом виде, – это не может быть оправдано бессознательностью или неведе нием автора, пробывшего в театре 10 лет. И это тем более дурно, что я безоружен: я не стану оправдываться публично по той же причине, какую высказал в начале: для меня связь с Константином Сергеевичем дороже ложной обо мне репутации.

1024. Н.Е.Эфросу [Лето 1922 г.] Николай Ефимович! У меня есть подарок от Горького: пьеса «На дне» в богатом переплете из серебра и золота работы Хлебникова, в бюваре;

на экземпляре надпись рукой Горького: «Половиной успеха этой пьесы я обязан вашему уму и таланту, товарищ!»

Первые два акта Горький читал мне в Олеизе (в Крыму). Когда он кончил, я поехал к нему в Арзамас (раньше еще ездил в Нижний).

Пьеса называлась «На дне жизни». Я телеграфировал ему (название он прислал после экземпляра) предложение отбросить последнее слово, он отвечал: «Вполне предоставляю вам». На том, чтобы Луку играл Москвин, очень настаивал я. Как и на Качалове, в котором я чуял комика, почему еще перед Бароном дал роль комика в «Столпах»1.

В Вашей статье верно рассказывается, что сначала пьеса ставилась в натуралистических тонах. Чрезвычайно. И с отступлениями вроде того, что вместо солнечного дня – по автору, Станиславский делал дождли вую ночь... Из Москвина, действительно, старались делать какого-то апостола, а Станиславский с презрением относился к Сатину в 4-м действии. Такое положение я застал, войдя в пьесу... Я думаю, что и Москвин и сам Станиславский не откажутся от того, что «тон» для Горького найден был мною. Как сейчас помню, в 3-м действии на моно логах Москвина, а после в 4-м – на монологах Сатина. Подтвердят и Вишневский с Качаловым, каких усилий стоило мне вести Конст. Серг.

на «горьковский» или «босяцкий» романтизм, как я тогда окрестил. И К.С. только при возобновлении через несколько лет великолепно схва тил этот романтизм.

Морозов в эту пору уже находился под влиянием моего исконного доброжелателя Марьи Федор. Андреевой и – после влюбленности в меня в течение трех лет – начал сильно и быстро остывать и перехо дить к отношению определенно враждебному. Когда спектакль «Дно»

готовился, он почти уже не здоровался со мной. Тем не менее после двух-трех представлений, встретившись за кулисами, он остановился передо мной и сказал: «Должен признать, что только благодаря гению Горького и Вам театр не погиб. Успехом «Дна» театр обязан одному Вам». Я не могу вспомнить точно, но то же где-то и как-то сказала даже Андреева. Все тогда было в холодке против К.С. после «Мещан»

и «Власти тьмы» (в которых я не принимал никакого участия). Да и со сценой нового театра он не мог справиться, пока не пришел я2.

Постановка «Дна» была одной из моих самых шикарных побед в теа тре. Особливо если еще припомнить, что, строя новый театр, Морозов хотел поставить меня на второе, третье или десятое место, отказываясь, однако, вести дело без меня. И театр – в который уже раз? – был спа сен мною. Но потом Горький, благодаря влиянию Андреевой, от меня отъехал. Морозов – еще сильнее. Потом это отразилось даже в печати.

Дальше произошла еще раз подобная же история с «Детьми солнца». И все-таки мое непримиримое отношение к Андреевой, и как к актрисе, и как к личности, окончательно развело нас с Горькими. Надо бы мне как-нибудь записать для верной истории разные фазы и подробности наших взаимоотношений... Но пока что история вроде той, какую Вы пишете, продолжает оставаться по отношению ко мне лично такой же подчиненной ложной молве, как и всякая история, опирающаяся чаще на эффекты, чем на правду.

Разумеется, читая корректуру Вашей статьи, я и не должен был ожидать ничего другого... Но я как-то особенно незлопамятен. Все забываю о том разительном повороте, который совершился в Вас лет 7–8 назад.

Забываю, как Вы из критика, совершенно не признававшего того-то и того-то, переменились в горячего апологета, забываю Ваши статьи в «Одесских новостях» к нашему приезду в Одессу, так возмутившие труппу, что я едва удержал ее от неприятной для Вас телеграммы3. И многое другое, что теперь опять приходит на память. Главное, забываю, что в Ваших глазах моя работа в театре сводится к «комментариям»!!

(Даже с Москвиным в Ранке4.) Я Вам пишу это письмо, потому что за эти годы пишу в третий раз. Тех писем я не посылал, думал, что во мне перегорит обида. Но вот я опять ворочался ночью с чувством невероятной боли. И решил писать это письмо, чтоб уж окончательно вырвать из души всякую чувствительность к тому, какие роли Вы даете мне в Ваших исторических монографиях, и быть равнодушным, когда во всех случаях, где Вам волей-неволей пришлось бы называть меня, у Вас будут, как в этой статье, какие-то туманные глаголы в 3-м лице множественного числа.

Надеюсь, что Вы не оскорбите меня переделкой Вашей статьи на осно вании этого письма5.

Вл.Немирович-Данченко.

В частности, я сделал несколько оговорок «от ред.» о Бутовой, Громове и др.6.

Вообще же все верно и, конечно, прекрасно рассказано.

1025. Н.А.Подгорному 7 авг.

Wiesbaden (Deutschland) Post Lagernd [7 августа 1922 г. Висбаден] Дорогой Николай Афанасьевич! При этом пишу маленькое пись мо и Конст. Серг. с главной целью успокоить его, что ехать в Берлин можно и даже уютно: не как везти в Европу новое искусство, а как заехать к старым друзьям, и русским и немецким, по пути в Париж, Лондон и Америку1. Конечно, Вас и других интересуют подробности, какими соображениями дошел я с Леонидовым-Берлинским2 до такого маршрута: Берлин – Париж – Лондон – Нью-Йорк, – но это было бы для меня непосильным трудом: писать всё. Довольно и того, что до 3 авг.

я еще не начинал своего отдыха. Каждый день в Берлине – свидания, заседания, переговоры! При этом личных свиданий, т.е. по личным интересам, у меня было только 3: с Германовой, с Краснопольской и с братом. К вечеру я так уставал, что и в театры не манило. Потом еще переезд сюда в Висбаден (Карлсбадской валюты3 я побоялся), устраи ваться здесь...

Поездка складывается и удобно и выгодно. Вам всем надо довериться.

Румянцев расскажет подробно.

Вот кстати об Румянцеве. Будьте добры передать Дмитрию Иванычу, чтоб он принял и от Румянцева счет, уплатив ему потраченных 200– долларов4. Из доклада Румянцева о результатах поездки в Нью-Йорк Вы сами заключите, даром он ездил или с пользой. Т.к. Америка, очевидно, состоится, то вся поездка туда с полной информацией все-таки окажет ся приготовленной им, Румянцевым. И нельзя так травить человека, как это делается у нас. В Берлине завязалась у меня и Леонидова связь с интересным американско-русским человеком – Иосифом Исакиевичем (ну, конечно!) Далинда. Когда я уезжал из Берлина, еще не выяснилось, во что выльются все планы, которые мы с ним строили, – в реальное участие его в нашей поездке или только в платоническую помощь. Мне очень скучно подробно рассказывать обо всем этом. Простите, но не могу себя заставить. Лучше пусть расскажет Румянцев. Во всяком слу чае это имя надо запомнить... Я сейчас нашел у себя начатое к Вам еще в Берлине письмо5. Если хотите, – читайте. Оно устарело. – приездом Румянцева в Берлин мы многое переменили. Да в эту минуту я и сам не знаю, в каком положении дела. Я вот как поступлю: пошлю Вам эти письма. Пусть – сумбур, а Вы разберетесь.

Сегодня 3-й день моего отдыха! Устроился я в квартире с любопытной встречей. Мне нашел ее один из моих поклонников, театральный агент Левитов (Вы, вероятно, знаете его). И когда он привез меня посмотреть квартиру, – не угадаете, кого я встретил в ней: только что оставляю щую эту квартиру Мар. Ал-др Кеворкову и нанимающих ее с сентября – Аслана Тарасова с женой. Кеворкова с детьми (с мужем разошлась) жила в этой квартире, теперь переехала в другую. А Тарасовы перееха ли из Парижа сюда, к более дешевой валюте...

Вчера я взял наконец и ванну. В Берлине было холодно, дождливо или очень жарко. Здесь три дня великолепная погода.

1-я студия играла в Висбадене два спектакля. Кажется, без большой удачи. Хотя русские друзья сделали им овации, приемы и пр. В Берлине в день моего отъезда был 1-й спектакль «Сверчка». Кажется, с аншла гом. М.б., одних русских. Спектакли Студия продала очень выгодно.

Так же выгодно продала в Праге. По 10–12 спектаклей там и там.

Студийцы поприоделись. Возвращаться им не хочется.

Станиславскому с труппой в Берлине очень обрадуются: не только русские, но и немцы.

Леонидов и его жена были к нам, т.е. ко мне и к Екат. Ник., потрясающе, умилительно внимательны. Не знаю даже, чем отплатить. Оба они при ятные. Он внушает большое доверие. (Если бы только у него не было штампов провинциального интеллигентного актера – Лепковского, что ли! Но это мелочь.) Читал статью Когана о «Периколе». Все-таки хорошо, что даже по поводу «Периколы» пишутся статьи об «этом изумительном театре», «атмосфере художественного фанатизма» и т.д.6.

До свиданья! Обнимаю Вас. Целую ручки Ольге Лазаревне. От Ек. Ник.

Вам и Ол. Лаз. приветы. Приветы моей симпатичной администрации!

В.Немирович-Данченко 1026. К.С.Станиславскому Висбаден. 7 авг.

Deutschland Wiesbaden. Post Lagernd [7 августа 1922 г. Висбаден] Дорогой Константин Сергеевич! В Берлине я очень ощутительно почувствовал, что можно ехать туда играть того же «Федора», «Сестер»

и т.д. Вовсе не как поездка с новым искусством, а только как поездка к старым друзьям, как русским, так и немецким. По пути в Париж, Лондон и Америку.

Эту ноту я и дал в Берлине. Что труппа Худ. т. со Станиславским во главе (Нем.-Данч. остается в Москве) едет в Париж, Лондон и Нью Йорк, а по пути заедет к своим прежним друзьям.

Театр в Берлине хороший, старый – Lessing Theater. Вы его, наверное, знаете. И в Париже хороший. Директор Эберто, бывший журналист, мечтает показать парижанам Худ. т., хотя бы и с большим для себя риском. Он же хочет везти и в Лондон.

Все эти подробности расскажет Вам Румянцев. Я хотел сам написать Вам только про Берлин. Чтобы Вы не смущались, что едете со старым репертуаром. И потом – там целое новое поколение, слышавшее, но не видавшее и жаждущее увидеть Худ. т. И кроме того то, что называют новым искусством, успело приесться. И наконец, к Вам лично там очень расположены. Так что Вам будет удобно и даже уютно. Отношение к русским вообще отличное. Т.е. в Берлине. Каково в Париже – не знаю.

Здесь в Висбадене, в полосе оккупированной, французы, по правде ска зать, возбуждают чувство противное: победители и кредиторы! Сытые, слишком сытые. Хотя немцы говорят, что они держат себя очень дели катно. В смысле чувства национального достоинства в России много лучше. Тут на каждом шагу французские военные и наемные черные войска. Как в «Периколе» испанцы. Это у немцев-то! Жалко их.

Видел в Берлине Германову. Ей непременно надо играть и в Берлине, и в Париже, и Лондоне. В Берлине ее успех был исключительный.

И, конечно, Ирину в «Федоре» она должна играть первая. После Савицкой ее примут лучше других. Да и в Париже. Она мне показала несколько статей, – между прочим, и в «Фигаро» – восторженных о ней.

Это надо учесть. Мы с Леонидовым и Румянцевым долго обсуждали, как ехать: на Ригу – Ревель или Берлин. Во всех отношениях лучше – Берлин. Спокойно приедете, отдохнете, приоденетесь. Тут же провери те декорации Гремиславского. И т.д. и т.д. До свиданья! Обнимаю Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Мар. Петр., конечно, должна в Европе играть.

Румянцев сделает Вам полный доклад о своем путешествии в Америку.

Балиеву я писал уже, что он в своем негодовании не прав...

Когда я пишу это письмо, я еще не знаю результатов переговоров, нача тых при мне в Берлине. Еще жду от берлинского Леонидова телефона.

Я оставил там его с Румянцевым делать подробные подсчеты.

1027. П.А.Подобеду [Август до 30-го, 1922 г. Висбаден] Дорогой Порфирий Артемьевич!

Позвольте мне через Вас действовать...

Думал я явиться в театр точно 20-го. Но раздался грозный призыв: юби лей Южина. И хотя я к юбилеям отношусь в высшей степени «с пти чьего полета», и Александру Иванычу он нужен только с точки зрения тех 6-8 миллиардов, которые он, дай ему Бог, получит, но во-1-х, мало кто так заслужил большого чествования, как он, а во-2-х, именно мне не быть на юбилее совершенно невозможно. Я где-то громко печатно заявил, что это мой «единственный и на всю жизнь» друг... Но я при еду чуть ли не прямо с поезда в Малый театр, а то чего доброго даже в Большой театр. Так что Вам надо самим подумать, что будет делать Худ. т. Меня из Москвы совсем перестали информировать. Даже Ольга Сергеевна не пишет мне дней 10. И я ничего не знаю. Только от бер линского Леонидова, – которого я дважды экстренно вызывал сюда (по делам поездки), – знаю, что наши предполагают выехать 14-го. Значит, никто из стариков не будет на юбилее? Но подготовить его, вероятно, Конст. Серг. направит... Я уже не могу сочинить ни адреса, ни речи...

Если ничего со мной не случится и я приеду вовремя, то надену фрак (если успею получить багаж) и буду на юбилее говорить. Советовать отсюда, за две недели, не стоит, - ничего путного не скажешь, да и поздно будет.

Надеюсь на всех вас. Но приветствия должны быть самые широкие и полнозвучные1. Не знаю я, идут ли с 1-го сентября, как писал Дм.

Ив., спектакли. И не понимаю, что это за спектакли, если они идут без Лужского, без студийцев, без Музык. студии.

Представляю себе, сколько хлопот и забот у всех перед отъездом...

Какая это трудная поездка! Сколько она у меня здесь отняла времени и даже причинила бессонных ночей! По части Музык. студии:

Прошу Вас: 1. созвать Правление Муз. ст. в лице Рошета, Курского, Федорова, к ним еще одного или двух – Скоблов и художников. Они были выбраны. Я не меняю состава;

если я ошибаюсь, исправьте. Пусть это Правление готовится к управлению Студией, а если сумеет, то и начнет свою деятельность. Оно может опираться на мое признание, на Ваше признание. Но до полной ясности может исполнять только те из своих функций, которые наиболее удобно или необходимо начать. Как я уже говорил Вам, оно должно идти к Вам на помощь. Должно подго товить план своих действий. Например, пересмотреть список студийцев по разрядам. Это вопрос щекотливый, и его пусть пока только подгото вят. Или: созвать администрацию и посоветоваться, что сейчас делать, что репетировать. М.б. кому удастся проявить инициативу. Надо повто рить «Дворянское гнездо»2. Надо, чтоб Лосский (и Белостоцкий) входи ли в «Периколу»...3. Словом, пусть постепенно готовятся охватить всю жизнь, как умеют.

Поговорите и с другими студийцами. Они должны оказать Правлению поддержку. Всякое шипение и палки в колеса придется считать акта ми враждебными делу студии. Я бы желал, чтоб группа, по выбору Правления, или ядро, или даже все, выбрав небольшую группу, пооб судили о мерах поддержания духа студии, высокого отношения к делу, от того мелкого, иногда очень дрянного, вздора, который, по существу, страшен, хотя и мелочен. В студии при всем хорошем, благородном, подъеме, на какой студийцы способны, много пошлой болтовни, спле тен, даже интрижек. Надо, чтобы студийцы сами боролись с этим, помнили бы, что для того, чтобы завести хорошие устои, надо с первых шагов бороться с червоточинами. Необходим хоть minimum, но насто ящих правил...

Между прочим, пусть Правление пойдет к Конст. Серг. и поручится перед ним за то, что студия приложит все силы, все внимание, все ста рания, чтоб не пятнать созданного им Художественного театра, пору чатся, что поведение студии в отсутствие К.С. будет на высоте заслуг Худ. т... Я уже писал Юстинову, что пока жалованье студийцам пусть идет по прежним разрядам, по приезде переменим и будем считать с сентября по-новому.

Писал я еще, чтоб он, по мере сил, поддержал не получающих ассюри рованного1 жалованья, чтоб они (в особенности, напр., Бакалейников) не чувствовали себя чужими. Я думаю, что раньше конца сентября Муз.

студия не заиграет. Но она отыграет все, что ей нужно.

Много-много мыслей вообще для письма, но когда подумал, что Вы их получите за 3–4 дня до моего приезда, то не хочется писать.

Обнимаю Вас. Шлю привет всем.

Вл.Нем.-Дан.

Маму поцелуйте. Сем. Ал. кланяйтесь. Мы уезжаем в Швейцарию на три дня, только повидаться с матерью, сестрой, племянником и племян ницей Ек. Ник. Валюта не позволяет дольше.

1 От assurance (франц.) – уверенность, обеспечение, страхование.

1028. К.С.Станиславскому [4 сентября 1922 г. Висбаден] Дорогой Константин Сергеевич!

Если я Вас уже не застану в Москве! От самых чистых глубин моего сердца желаю Вам сил, бодрости, спокойствия. И чтоб судьба Вам непрерывно улыбалась.

Хотя Вы и едете с «старым» театром, но будьте спокойны, потому что он до сих пор не преодолен.

Студийцы имели отличную русскую прессу, кое-где хорошую ино странную, но им мешало то, что они [ездили] в глухой сезон, и то, что у них иностранный репертуар.

Передайте Марье Петровне мои добрые пожелания.

Екат. Ник. вас обоих мысленно благословляет и шлет за вами добрые чувства Маскоты1. О своих в Москве не тревожьтесь.

Обнимаю Вас.

Вл.Немирович-Данченко.

Я приеду к юбилею Южина.

1029. К.С.Станиславскому [Между 4 и 14 сентября 1922 г. Висбаден] Дорогой Константин Сергеевич! Я уже писал Вам свои благосло вения. Надеюсь, Вы получили1. Теперь хочу еще раз Вам повторить, что Вы можете ехать без смущения за «отсталость» нашего искусства.

Конечно, есть тут отдельные дарования, уже создающие новый актер ский тон, т. е. даже нисколько не новый, но благодаря талантливости и нервности, возбужденной современными переживаниями, – тон, осво бодившийся от медлительного натурализма. Но это только отдельные таланты. В общем, вся новизна вертится около новых технических трюков. Ваш путь создания актера – самый новый. Я не нужен ни в Берлине, ни в Праге, ни в Норвегии2. Я был бы очень нужен только в Париже, где мог бы выступить до Вашего приезда с лекцией-двумя (по-французски, конечно). Но это обошлось бы слишком дорого. Я очень нужен в Москве: Студию нельзя оставлять одну!3 Она давала за границей очень неопрятные спектакли, с большим уклоном к хал турному самомнению. Если я буду отсутствовать из Москвы, – там все рухнет! Не хорошо поступила т. наз. «Американская дирекция» в вопросе о Германовой. Ее популярность в Берлине и у французских актеров – огромная! Да и как можно было отказаться от такой красивой актрисы в странах, где не знают языка, а стало быть, где внешность играет большую роль. И потом, – Ольга, которую она так прекрасно играет! Заменить ее слабейшей, да еще не сыгравшейся со всеми!4 Я считаю это огромной художественной ошибкой, огромной! Ведь у Вас будут смотреть прежде всего актеров!

Это дело конченное, но мне жаль!..

Будьте здоровы, спокойны, горды.

Обнимаю Вас.

Вл.Нем.-Дан.

Леонидову Леониду Давыдовичу можете доверяться в высшей степени.

Я бы Вам это не сказал без строгой проверки.

ВНД.

1030. О.С.Бокшанской [Сентябрь – октябрь 1922 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна! Я не сержусь. Я же сам шел навстречу Вашему желанию ехать за границу, если... И оставаться в Москве, если...1. Конечно, я понимаю Вас. И совсем не сержусь. Но, разумеется, огорчен очень, что лишаюсь такой чудесной сотрудницы. И поймите, что провести еще целый год без секретаря я не могу! М.б., не на мое, а на Ваше счастье я так и не найду порядочного работника (или порядоч ную работницу). И тогда, по возвращении, Вы ее (или его) вытесните. А пока рад за Вас. Будьте здоровы и не изменяйте мне. В том, что меня не забудут, мне не изменят, меня не обидят, я больше всего рассчитываю на Вас, Подгорного и Бертенсона. Больше всех.

Будьте счастливы!

Вл.Нем.-Дан.

1031. К.С.Станиславскому, Л.М.Леонидову Телеграмма [18 октября 1922 г. Москва] Очень тронут, но долго не понимал ваши телеграммы. Как вы могли поверить, что я опустился до юбилея?1 Немирович-Данченко 1032. К.С.Станиславскому 24 окт. вечером [24 октября 1922 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич! Получил и второе Ваше письмо1.

Спасибо, что среди колоссальных трудов находите еще время изредка писать мне.

Вижу отсюда, как Вы стараетесь, чтобы мое имя не было совсем стерто.

И понимаю, что если это не всегда удается, то тут уж не Ваша вина, а всей суммы слагаемых2.

Как бы там ни был стар репертуар и его трактовка, – все-таки очень хорошо, что театр имеет такой огромный успех. Радует меня не успех «Вишневого сада» в публике из еврейских банкиров и «бывших людей», а наше, хотя и старое, искусство. Главное же, радует то, что всем вам не приходится конфузиться нашей отсталости, не приходится ждать успеха как милостыни и что это дает всем хорошее настроение и поможет отдохнуть от Москвы.

История с Германовой единственное, несмываемое, пятно на Вашей поездке, – пятно, ничем не оправдываемое даже при всегда эластичной этике Художественного театра3.

Сегодня я послал Бертенсону телеграмму, чтоб высылали спешно, непрерывно все сведения о поездке, – города, спектакли, рецензии, сборы и пр. и пр. для журнала, который мы будем выпускать еже недельно при театре («Программы Моск. Худ. ак. т. и его студий»).

Журнал стал совершенно необходим перед публикой, не имеющей физиономии, разношерстной, лишенной собственных мнений и вкусов, только складывающейся в своих симпатиях и потому поддающейся влияниям бесшабашной, беспринципной, а часто и хулиганской теа тральной прессы. Будем Вам высылать этот журнал. Надеюсь недели через две выпустить 1-й №. Малиновская просила не выпускать журнал сепаратно, а издавать общий всем государств. театрам и зрелищам. Я, конечно, ничего не имею против, но боюсь, что из этого ничего не вый дет. Делали уже два заседания, одно с Луначарским, но все-таки, дума ется, тяжелый Большой т. будет тянуть дело. Я сговорился так: если, когда у нас, в Худ. т., все будет готово, там еще не двинутся с места, то мы выступим сепаратно. Так же, кажется, думает поступать и Таиров4.

В театре идут спектакли так: «Турандот» и «Перикола» – полно. «Анго»

уже не совсем, полно только по воскресеньям, «Эрик» – около 3/4 сбора, «Гибель «Надежды» чуть еще поменьше. «Синюю птицу» Мчеделов готовит уже с месяц – со 2-й студией, т. к. 1-я уклонилась5.. Во 2-й студии раскол еще не изжит. Я уже вмешался в хозяйственную часть и назначил туда управляющим Гедике Ив. Ив. Дело там обострилось было до ухода из студии Молчановой и Судакова, но я взял с них слово, что они не уйдут, пока не устроится дело с моим участием. Скоро это все уляжется6. Спектакли они уже начали. Сборы в студиях не выше средних.

Таиров тоже пошел по линии веселости, поставил оперетку «Жирофле Жирофля» – с успехом. И Еврейский театр ставит оперетку7.

Мне – хоть бросать!.. Впрочем, Луначарский одобряет, что академи ческие театры пошли навстречу желаниям публики получить веселые спектакли и тем борются с дрянными театрами.

Я, вероятно, буду ставить «Лизистрату» Аристофана, для которой будут писать хоры, пляски и т.д.8.

Обнимаю Вас.

Привет всем.

Вл.Немирович-Данченко 1033. К.С.Станиславскому Телеграмма [27 октября 1922 г. Москва] Всем привет, поздравления годовщиной дорогого дела нашей жизни. Немирович-Данченко 1034. Е.К.Малиновской 22 ноября [22 ноября 1922 г. Москва] Глубокоуважаемая Елена Константиновна!

Дирекции 1) Госуд. Ак. Мал. театра, 2) Моск. Худ. Акад. т-ра, 3) всех его студий, 4) Камерного театра уполномочили меня сообщить Вам следующее: До нас дошло, что над Большим театром нависла угроза закрытия его в видах сокращения выдаваемой государственным теа трам субсидии. Мы относимся к этому явлению как к непоправимой беде, которая может разрушить бесповоротно одно из самых ярких и богатых учреждений русской культуры. Закрыть Бол. театр, конечно, не долго, но собрать потом, когда ошибка станет убедительной для всех, собрать разрушенное уже не удастся.

Так как побуждением к закрытию указывают стремление сокра тить субсидию и так как все мы также пользуемся государственной суб сидией, то мы просили бы тех, в чьих распоряжениях находится вопрос, не производить этой жестокой операции, не познакомив нас точно с размерами требуемого сокращения. Быть может, известные жертвы с нашей стороны помогли бы отвести возможную катастрофу с Б.т.1.

1035. П.А.Подобеду [30 ноября 1922 г. Москва] Что сделать в 500-е представление «Сверчка»? От Худ. т.? От других студий?

Образуйте немедленно комиссию из представителей – Театра, 2-й, 3-й, 4-й и Музык. студий.

1036. На доску объявлений 23-го декабря 1922 года [23 декабря 1922 г. Москва] Во время пожара в дальних уборных наш инспектор театра, всеми нами любимый Федор Николаевич Михальский, своей предприимчиво стью, энергией, мудростью, решимостью – проще сказать – талантли востью администратора, которого угрожающие обстоятельства застали врасплох, отстранил в театре панику, чем, может быть, спас много жизней.

Я, как представитель Театра, не могу не выразить ему самой искрен ней и горячей благодарности от всего Московского Художественного театра.

Надо отдать справедливость и всему техническому и служебному пер соналу, который вел себя в эти тревожные минуты и часы без растерян ности, мужественно, с полным сознанием огромнейшей ответственно сти. В частности и в особенности должен поблагодарить еще всемерно помогавшего Ф.Н.Михальскому – Андрея Антоновича Рошета.

Вл.Немирович-Данченко [1923] 1037. К.С.Станиславскому Телеграмма [1 января 1923 г. Москва] Вам и всем Вас окружающим весь Театр посылает через океан по самому сильному проводу – мысли и сердечного влечения – горячий привет и пожелания сил, здоровья, удачи. Немирович-Данченко 1038. Л.Б.Каменеву 2 янв. 1923 г.

[2 января 1923 г. Москва] Глубокоуважаемый Лев Борисович!

Если нашему Правительству дорого не только искусство Художественного театра, но, м.б., еще в большей степени его слава;

если то обстоятельство, что теперь, при налаживающихся взаимоот ношениях с иностранцами, Москва может давать им радость наших спектаклей и что не проходит приезда гостей, их статей в иностранных газетах, их речей без упоминания искусства МХТ, если, я говорю, это обстоятельство радует Вас как представителя нашего Правительства, то помогите и нам работать хоть в мало-мальски спокойных условиях.

Простите, что я прибег к такому пышному вступлению, но нет силы, и не смог я воздержаться от энергичного обращения к Вам.

Происходит что-то совершенно дикое по произволу. Когда выслуши ваешь жалобы и мольбы помочь, удивляешься кротости и терпению.

Речь идет об одной из лучших артисток Музыкальной студии МХАТ и ее муже инженере.

Умоляем: поручите человеку, которому Вы всецело, глубоко доверяете, вмешаться в это дело и защитить хотя бы просто на основании поста новлений закона.

Обратите внимание на прилагаемые факты.

C истинным уважением [Вл.Немирович-Данченко] 1039. А.В.Луначарскому [Январь после 4-го, 1923 г. Москва] Дорогой Анатолий Васильевич!

Возвращаю письмо Мстиславского1.

Я еще вызывал некоторых студийцев, говорил с ними, теперь назначил беседу с Центральным органом. Пока к тому, что я уже говорил Вам по телефону, добавлю еще несколько слов. Дело в том, что вопрос о Котлубай не однажды ставился в Центр. органе, – или, точнее, кажется, о разногласиях между Котлубай и Завадским или другими членами, – и всегда решался против нее единогласно. Как бы ни был ничтожно авто ритетен состав Центр. органа, нельзя с этим не считаться. Я понимаю, что Котлубай и в одиночестве может быть более права, чем Ц.О. в полном составе, но к такому выводу нельзя прийти без самой точной осведомленности. Несомненно, что Мстиславский пишет Вам со слов одной Котлубай, поэтому некоторые факты освещаются им несколько односторонне, – и кроме того он совсем не учитывает тех тонких – и в то же время глубоко существенных – артистических разногласий, которые могут быть в самом толковании заветов Вахтангова. То, что Мстиславский рекомендует «посоветовать» мне (кавычки принадлежат Мстиславскому... он еще добавляет: «в терминах совершенно катего рических»... Любопытно, за кого Мстиславский принимает меня?)... то, что он рекомендует, действительно сделать легко: достаточно одного моего – очевидно, тоже «совета» – в качестве Председателя МХАТ.

Но вот, напр., Завадский (в первую минуту) заявил, что если Котлубай возвратится, то он уйдет из Студии. А если за ним уйдут члены Центр.

органа, то вот Вам Студии и нет. Можно ли поверить, что Котлубай восстановит или создаст новую на основах заветов Вахтангова? Мне Котлубай очень симпатична: в ней есть отличный, действенный пафос, убежденность и настойчивость, но как деятеля я ее вижу только при ком-нибудь. А может быть еще, и в самом деле, она мыслит заветы Вахтангова формально, а Завадский и Ко – в движении. Например, Вахтангов заявлял категорически, что каждую пьесу надо ставить настолько по-новому, чтоб все подходы были новы, не только форма, но и принципы. Стало быть, если ставить новую пьесу по приемам «Турандота», поставленного Вахтанговым, – то вот основной принцип и нарушен. Будет ли Студия живым организмом, если она будет ставить 2-го «Турандота», 3-го «Турандота»?..

Кто-то из них определил так: «Котлубай не принимает «стихии»

Завадского». Это звучит слишком гордо, но выражает, вероятно, пра вильно: во вкусах, в артистизме Завадского есть, м.б., черты, враждеб ные не только вкусам Котлубай, но и духу Вахтангова. Но если это так, то как же будут управлять делом трое: Завадский, Котлубай и Захава?

Пожалуй, тут особенно понадобится нечто вроде Центр. орг. для регу лирования распрей. Да и что это я за Николай Второй, что возьму да с бацу и распущу Центральный орган, который в этом самом составе, уже несколько лет при Вахтангове, управлял Студией? И самое заве щание Вахтанговым «тройке» толкуется не одинаково: более правиль ное толкование, по-видимому, таково, что Вахтангов, задумываясь о художественном руководителе, предпочитал, чтобы эти функции исполняла эта тройка. Художественные, вернее даже, просто режис серские, – а не всеобщее управление Студией, которое всегда лежало на Центр. органе.

Я бы хотел своим вмешательством достигнуть восстановления тех взаимоотношений в Студии, какие были при Вахтангове. Как бы ни было Завадскому и Центр. органу тяжело присутствие и настойчивость Котлубай, они должны ее принять, должны ее выслушивать, не имеют права отмахиваться от нее, т.к., если она и заблуждается, все же она, конечно, наиболее преданная ученица Вахтангова. И так должно быть до тех пор, пока мы не увидим, что и как творит Студия, пока мы не увидим ее новых работ. Только по этим работам (да и не по одной) можно будет решать: ушла ли Студия от принципов, достойных имени Вахтангова или наименования Студией МХТ, и куда влекут ее арти стические стихии наличных сил...

Вот если это мне не будет удаваться, тогда, м.б., и придется прибегнуть к каким-нибудь «мерам». Не думаю...

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1040. Из письма С.Л.Бертенсону 8 янв.

[8 января 1923 г. Москва]... – 3-й Студией конфликт разрастается. Котлубай ушла, но ушла, думая, что это поведет к каким-то реформам по ее взглядам.

Одумавшись (и поговорив со мной дважды, по два часа!), решила не уходить. Но Завадский, вызванный мною, заявил, что если она вернет ся, он первый уйдет, а за ним и многие... Я назначил на среду беседу с Центральным органом. Завадского я пристыдил... По этому всему я уже получил письмо от Луначарского, которого известил о конфликте при ятель его и он же приятель Котлубай. На чьей тут стороне правда, – не могу еще разобрать.

Вот уж не думал, что придется так много заниматься студиями. Всеми четырьмя!

Веду переговоры о будущем с Чеховым и Сушкевичем.

Подробности – впоследствии!.. Во всяком случае, эти двое за единый театр.

Журнал Вам выслан, 2-й выпуск немного лучше 1-го, но все еще не на высоте. Как видите, я печатаю письма Ваши, выкидывая немногое.

Довольно искренно. Они хорошо, просто написаны и должны читаться именно таковыми, без утаивания трудностей, неполных удач и т.д.1.

Вы получите это письмо до 28-го? 28-го – десятилетие 1-ой Студии.

Я организовал при совете Театрального общества комитет чествова ния. Театр как бы в стороне и в то же время – совсем не в стороне.

Пришлите телеграмму, хорошую. Как будет чествование, еще не известно. Вероятно, в театре будет «Гибель «Надежды»», а м.б., иначе.

Когда Вы получите это письмо, – Америка уже совершенно опреде лится2.

Желаю для Нового года: 1) большущего материального успеха в Америке;

2) мира среди всех вас;

3) здоровья и хорошего настроения;

4) счастливых мыслей о будущем.

Встреча Нового года в театре была шумливая и тесная. Около 275 чело век. Вся 1-я Студия, Музыкальная, почти вся 4-я и т.д. 3-я встретила у себя, 2-я сначала отказалась;

думала, будет дома, а в день встречи попросила 30–40 мест, но это оказалось уже невозможным. Ввиду того, что К.С. в прошлом году приглашал Нежданову с Головановым, позва ли мы их и в этом. Потом пришел и Богданович. Влад. Серг. был дома (кажется, даже в Пушкине), была его дочь3. №№ было мало. Первый тост (мой) был за К.С. (ура!) и театр, т.е. 1-ю группу (ура!).

Был оркестр (наемный) и танцевали. Были приглашены из миссий – германской и английской.

Кланяйтесь от меня Балиеву, т.е. поцелуйте его крепко.

Привет всем, всем, – кому этого от меня хоть сколько-нибудь хочется.

Ольге Сергеевне напишу.

В.Немирович-Данченко.

Берсенев приехал и уже репетирует Эдгара в «Лире» (Лира готовит Певцов) в 1-й Студии. Я говорил Студии о нерешительном отношении театра к Берсеневу, но это не изменило дела. Берсенев, как всегда, любезен и подвижен.

Получено в Студии письмо от Болеславского с предложением возвра та...

Погода в Москве больше месяца была на 0–2° тепла. Теперь несколько дней мороз 8–12. Рождественские праздники, которые и советский календарь не решился отвергнуть, проходят, кажется, ожив ленно. У Елисеева была толкотня, как в былое время, – торговля, долж но быть, на сотни миллиардов в день...

1041. М.В.Добужинскому 31 янв.

[31 января 1923 г. Москва] Дорогой Мстислав Валерианович!

Пользуюсь случаем: Бродский едет в Петербург и поедет обратно.

Пожалуйста, дайте Ваше обещанное для Музея МХТ.

Пожалуйста!!

А как же с эскизами «Розы и Креста»? Ведь и их надо1.

Обнимаю Вас.

Привет Вашим.

Крепко, крепко жму руку.

Вл.Немирович-Данченко 1042. В.И.Качалову [Январь 1923 г. Москва] Дорогой Василий Иванович!

Очень приятно было получить от Вас письмо... Я так и думал, что Ваше предыдущее, из Берлина, останется без продолжения. Ведь по смыслу оно прервано: что-то, самое главное, было недоговорено... Так что я и поджидал продолжения, и, зная Вас, не ждал.

«Зная Вас», то есть не сомневаясь в Ваших лучших склонностях, но и считаясь с Вашей слабостью отдаваться текущему...

(Господи! я пишу таким языком, точно хочу сказать между строк что-то очень любопытное... «Ничего подобного», как говорят у нас, в Советской России.) Однако в этом письме Вы опять касаетесь – и еще определеннее – важ нейшего в нашем существовании: работы. Не показывания себя евро пейским центрам, а простой работы, – репетиций, исканий правильных задач и интересной формы, мечтаний, надежд, близости осуществле ния...1.

Да, время оказывается не так ползуче, как думаешь о нем. 5 лет, 6-й год, как мы сбиты с панталыку. 5 лет назад казалось, что два-три года пройдет, это такой огромный срок, и мы «найдемся» в новых услови ях жизни. А вот пошел уже и 6-й год, и как мы еще далеки от ясных планов даже ближайшего нашего поведения! Мы как будто и крепче стали на ноги, но часто еще изжитое принимаем за непоколебимое, неизменчивое, вечное, и, с другой стороны, часто новое самочувствие, мимолетное, принимаем за настоящую новую цель.

Я сейчас весь в мыслях о будущем, оттого и схватываю из Вашего письма именно эту Вашу «тоску по труде»2 – 1) какие должны быть и какие можно создать условия для труда? а 2) еще важнее – куда должен быть направлен труд? Первое меньше в нашей власти, хотя и легче сознать и прийти всем нам к соглашению. Второе больше в нашей власти, целиком зависит от нас самих, зато тут-то и нет соглашений;

а отсутствие единомыслия или по крайней мере единоволия в этом, художественно-общественном, направлении – смерти подобно. Я давно говорю даже, что у нас сталкиваются и мешают друг другу не две воли, не два художественно-общественных направления, а 5, 6, 8, – по числу талантливейших и влиятельнейших сил труппы. Сила обоюдоострая. Я когда-то и где-то писал о Малом театре в его прекрасную пору, когда труппа его блистала прекрасными талантами, все в расцвете(Федотова, Ермолова, Медведева, Никулина, Ленский, Горев, Южин, Садовские, Рыбаков и т.д.), когда было, в сущности, царство актеров, и отсюда все лучшие, но и все худшие стороны дела. Мы теперь на себе испытываем очень интересный, очень сложный процесс столкновения прекрасных актеров в их полной зрелости с административно-художественными задачами театра, в котором эти актеры творят.

Вдумайтесь в эту сжато выраженную формулу, и перед Вами вспом нятся все наши заседания, споры, пререкания, умерщвлявшие всякий порыв, парализовавшие всякую активность...

Думая о будущем и перебирая «опыт», я хотел бы посоветовать...

скромность.

Не надо считать своего бога единственным. И в заповедях «иных»

богов встречаются лучшие, чем в христианских.

Нельзя закрывать глаза и уши на несущееся мимо окон и иногда сту чащееся в дверь... Нельзя смотреть на театр как на кабинетную забаву.

Искусство актера действенно только в спектакле, а не в кухне его, как бы она ни была обставлена высокохудожественно.

Не следует, наконец, никогда опираться слишком на «славу». Идеал:

работать так, как будто ее и нет совсем.

Не примите все это за проповедь или вообще за какую-либо «програм му». Просто бросаю набегающие мысли. А в конце набежала даже такая «улыбчивая» мысль: да, не следует опираться на славу, а вот поди-ка, поговори с ними теперь, после всеевропейских и американских триум фов! «– ними», то есть с теми «5, 6, 8 талантливейшими и влиятельней шими», вышеназванными...

Будьте здоровы! Обнимаю Вас. Привет Нине Никол. и Диме.

Ваш В.Немирович-Данченко 1043. К.С.Станиславскому Телеграмма [13 февраля 1923 г. Москва] Посылки получили. Все очень благодарят. Немирович-Данченко 1044. А.Н.Бенуа 15 фев.

[15 февраля 1923 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Вот уже с полгода у нас в театре работают над Музеем Художественного театра, который (музей) должен быть открыт к 25-летию театра (осе нью).

Вы понимаете, что Ваша фигура должна быть видна там и сям в Музее.

В высшей степени желательно получить от Вас все, что у Вас есть каса емое Художественного театра и в особенности Ваших работ в нем. Как это сделать? осуществить? В первую голову – Ваш портрет. Пожалуйста, дорогой Александр Николаевич! Поддержите. И укрепите в истории Вашу связь с МХТ.

Обнимаю Вас. Привет Анне Карловне и молодому художнику2.

В.Немирович-Данченко 1045. О.С.Бокшанской 24 февр.

[24 февраля 1923 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна!

От Вас я получил писем 4–5. Мне кажется, – все, какие Вы писали. От Бертенсона одно. Больше ни от кого. Вы писали преимущественно раз в неделю, так что большинство сообщений до меня доходит раньше по слухам: очевидно, кто-то кому-то пишет чаще... Например, о пролонга ции я слышал до телеграммы Леонидова. Вообще, если бы я вздумал обижаться, то исчах бы...

И это бы ничего. Хуже, что о многом я так и не получаю никаких све дений. Мне вовсе не доставляет удовольствия упрекать Вас, или Серг.

Льв., или Подгорного. Но замечательно, что я не имел ни одного слова, например, о том, как принят в Париже «Вишневый сад», как приняты в Нью-Йорке «Вишневый сад» и «Три сестры». Об этих спектаклях ни одного слова. Очень много о «Царе Федоре», довольно о «Дне». И ни звука об остальных пьесах. Что они сыграны, – это из писем явствует, потому что много рассказывается о женских ролях и связанной с ними конкуренции, но как принимались эти спектакли, как режиссура устро илась на сцене с декорациями, светом и пр., – ни звука! Очевидно, после горячки первых спектаклей жизнь быстро налаживалась в однообразие, и Вы просто забывали о том, что мне известно, а что нет.

Мало того – из Парижа кроме как о «Федоре» я так и не получил ни одной рецензии. А из Нью-Йорка даже о «Федоре» только небольшую сводку. Можно было бы подумать, что чеховские спектакли имели плохую прессу.

Дальше. Хоть бы в кратких словах, что представляют из себя театры как здания, где вы играете!

Я начал печатать Ваши письма, но пришлось ограничиться потом одной-двумя телеграммами, и впечатление такое, что или дело плохо, или письма пропадают в цензуре, или просто Вы пренебрегаете москов ской дирекцией.

Наконец давно обещанные сведения о материальном положении так и отсутствуют. Разве нельзя было поручить это Румянцеву или Блиновой?

В конце концов все-таки, хотя Ваши письма и очень милы, и Вы о многом, многом рассказываете, – в деловом, общественном смысле я остаюсь не удовлетворен. Если вы все останетесь в Америке еще на год, – то, вероятно, постепенно забудем совсем писать друг другу.

Я пишу Вам, а Вы что надо прочтите другим.

Относительно пролонгации (Леонидову, Конст. Сергеичу).

Как я телеграфировал, первые попытки были отрицательны:

Малиновская, Енукидзе и люди из КП (партии) мне очень доказывали, что продление отпуска произведет скверное впечатление, что вызовет подозрение вообще о будущем, что власти очень дорожат Худ. т., что если не вернется недавно уехавший Камерный театр – наплевать, а к Художественному отношение другое.

(Надо заметить, что отношение к театрам сильно изменилось: мейер хольдовщина потеряла не только престиж, но и всякий интерес.) Однако когда я приводил доводы за то, что нельзя нашим актерам отказать в том, чтобы они заработали, нельзя, чтоб по возвращении они опять халтурили... Ведь нельзя же жить на то, что дает один ХТ... И т.д.

В конце концов я сказал, что если я сам приду к убеждению, что отпуск надо продлить, то они (власти) должны не чинить препятствий.

Кое-кто из них тут же сказал, что, разумеется, решающее слово за мной. Но надо привести доводы не только материального свойства.

Надо создать удовлетворительный план будущей зимы. И создать не на словах. Значит, мне самому надо разобраться во всех возможностях будущего года. Причем ведь и 1-я студия и К.О. собирались на буду щую зиму уехать. В случае вашей пролонгации они должны остаться в Москве1.

Какой план? Какой из нескольких? Голова может вспухнуть от сообра жений разных плоскостей...

Луначарский был в отпуску. Без него не обойдешься. На днях мы прове дем для решения всех вопросов целый вечер. Вы из телеграммы будете знать результаты раньше этого письма.

Я телеграфировал, что, конечно, меня уж не выпустят. Так что мне уж нельзя будет принять участие в постановке «Карамазовых» и «Анатэмы» (??!)2. Но если бы даже я добился, что меня одного отпу стят, все равно я ведь, как и год назад, без К.О. не поеду. А уж с К.О.

меня, разумеется, не пустят. Нельзя даже предположение делать, чтоб не возбудить подозрений насчет основной, вашей, группы.

(Кстати. Неужели, ставя «Карамазовых», вы не выпишете Германову?

Об этом нельзя подумать без какого-то сжатия в груди, того сжатия, какое испытываешь при чувстве протеста против какой-то тупой, упря мой и жестокой несправедливости3.) Я занят сверхъестественно.

Леонидов запрашивает меня, какая 3-я постановка в К.О. в поездке.

«Лизистрата» Аристофана. Не та немецкая переделка, которая шла в Берлине и у Комиссаржевского. И не та, которую играла Режан. А настоящая аристофановская. Патетическая комедия. – хорами, с тан цами4.

Я занят сверхъестественно. – «Лизистратой» то и дело остановка. То IV студия. То была «Правда хорошо» в III студии5. Завтра начинает ся «Разбойники» во II студии. А то болезни, болезни. К.О. сглазили.

Спектакли то и дело срываются. Терпим убытки.

Бертенсону. Палферова я взял с конца сентября, плачу ему дорого, разрешил петь у Зимина, дал комнату (где жил Сергей Львович). Но оказался несосветимо зелен, вял, неинтересен. Однако я терпеливо возился с ним. И вот в последние дни кажется, что он оправдает себя.

Конст. Серг. «Евгений Онегин» делает (по вечерам) полные сборы.

Всегда хвалят. Но Сушкевич жалуется, да и Малиновская как-то гово рила, что народ очень недисциплинирован6.

Не помню, писал ли я, как кончилось дело в III студии... (Конст. Серг.).

Так наз. Центральный орган, идущий за Завадским, был единогласно настроен против Котлубай. Убедить их я не смог. Постановление их было, что они с Котлубай работать не могут, но что если я этого тре бую, то, конечно, будут. Я решил не нарушать их автономию, но чтоб подчеркнуть мое отношение к их столкновению с Котлубай, я взял ее к себе в качестве ближайшей моей сотрудницы. Это произвело неожи данный эффект. Пока так дело и обстоит: она работает в К.О. (и очень хорошо, на редкость. Пока?) «Правда хорошо» – первый показ после «Турандота» – средний, учени ческий спектакль по исполнению, а по постановке не лишен какого-то забавного, но незначительного подхода. По моему совету его долго будут играть закрытым спектаклем в порядке студийной работы.

Интерес к театрам в Москве неудержимо падает. Публика – везде пестрая, случайная, не имеющая никакой физиономии. И в студиях и в театре все время недоборы. Даже в опере и балете. А ведь цены на первые места, переводя на доллары, нигде не больше одного доллара (американского), у нас 0,7 доллара, т.е. 35 мил. Сейчас в Москве курс доллара около 50 мил.

1046. К.С.Станиславскому [Март после 14-го, 1923 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Давно не писал Вам, и – вот прошла неделя, как получил Ваше письмо, а только что отвечаю.

Я так «расхвачен», что на письма меня уж не хватает...

Я получил и Ваше описание путешествия в Нью-Йорк (от Владимира Сергеевича), – которое прочел с большим интересом и отдал, как Вы просите, Подобеду для музея, – и Ваше письмо с предложением обме няться нам местами – Москвой и Нью-Йорком1.

На это я уже ответил Вам телеграммой, что меня не выпустят даже на обмен с Вами! Только по возвращении всей группой стариков. Да и то еще вопрос: отпустили ли бы меня!

Я очень нужен, моим административным способностям верят, – и этого довольно, чтоб меня не пускали. На лето, месяца на два отдохнуть – да, но не больше.

К тому же, Константин Сергеевич, боюсь, что Вы тут без меня или без «нашей» администрации вряд ли справились бы.

Дела театральные вообще стремительно летят в пропасть. Иногда думается, что катастрофа уже наступила, что «хороший» театр – уже навсегда исчезнувшее прошлое, как это в Америке, в Англии, а пожа луй, и во Франции (т.к. Копо не спасет Содома и Гоморры2). Впереди кино, кино, кино! И может быть, – во всяком случае, все шансы, что можно удержать, – музыка! Интерес к театрам пал совсем. Публики нет, и она не собирается формироваться. Есть много богатых, способных наполнить Большой театр на юбилей Собинова на 500 миллиардов (у Южина в сентябре был аховый сбор в 28 миллиардов. Полный сбор Большого театра около 50 млрд., Художественного – 23, Малого – 18...

Так вот при таких условиях Собинов рассчитывает взять 520 милли ардов). Публики, которая платит, не считаясь со стоимостью билетов, много. Но ей подай только экстраординарное. Что угодно – юбилей, чествование, премьера, знаменитость – только не рядовой, хотя бы и хороший спектакль. «Хороший» театр на эту публику не может рассчи тывать. Она придет в него 10, 20, 30 раз в сезоне – и шабаш! А не спектаклей! А другой публики нет. Есть случайно проходящая мимо, ее очень много, но она много платить не может и, значит, кормить нас не способна. И идет она на то, о чем шумят. И что необычно.

Сейчас дела в театрах лучше, чем были в декабре. Но вот как: лучше всех идет Большой. Там часто полные сборы. И не падают ниже 75%.

Потом идет Художеств. Тут полно только на «Турандота» (один раз в неделю!) и воскресенье (что бы ни ставить!). А например, на «Двенадцатую ночь» 50% сбора, на «Сверчка» 40%, на «Анго» 60%, на «Периколу», если 1 раз в неделю, 90%, а если два – 70. Еще держится «Синяя птица» – воскрес. утро полно, а будни вечер – 70%.


В Малом театре сборы – воскресенье полно, а потом от 70 до 40% сбо ров и меньше.

В студиях еще держатся! Отличные сборы по высоким ценам в оперет ке Ярона3, но не больше 6–7 представлений одной вещи. Хорошие – в цирке. И переполнены, по 3 сеанса (последний сеанс начало в 101/2 час.) в синематографах.

2-я студия сдала «Разбойников». Самостоятельно! Меня позвали на общую генеральную, уже поставив на афишу. Я не скрыл, что мне спектакль не нравится решительно. Подняли было вопрос о задержке его, но т.к. он мне не нравился во всех частях, то я не возражал против риска давать его.

Казалось, я ошибся. Казалось, спектакль приняли. На генеральной для Худ. театра, на которую я не пошел, – говорят, аплодировали после каждой картины. На премьере, говорят, было суховато. На 3-е представ ление сбор был не более 40–50%, на 4-е, кажется, вовсе плохо.

Спектакль какой-то неприятный.

Нарочитая «левизна», внешняя, вздорная, дешевая: т.е. конструкти визм, чудища вместо людей и проч.

Актеры по-актерски, по провинциальному, часто по очень старому про винциальному масштабу, играли недурно. Особенно недурно (не боль ше) Баталов. Все лучшее – под Качалова, под Анатэму, под Москвина, под Чехова. Ничего, ни нотки своей. Но вообще актеры, по-актерски, недурны. А внешность неприятная, и переделка пьесы противная: в тексте валюта, мотор и т.д. А финал – монолог Моора (Карл) в публику на романтически-политическую тему...4.

3-я студия сдала «Правда хорошо».

Милый, ученический спектакль, совершенно ученический, до перво курсничества.

Но т.к. это вообще самая симпатичная студия и есть в ней культура, обаяние, некаботинские задачи, то и спектакль смотришь без раздраже ния и с хорошими пожеланиями.

Я немного занялся им.

Добрая публика Художествен. театра приняла спектакль весело, с апло дисментами. Однако они сами понимают, что это не показной спек такль, и объявляют его «студийной работой». Выдвинулась там нянька Филицата (Тихомирова). Недурны Щукин (Барабошев) и Горюнов (пле мянник Москвина). Москвин (Платон) очень зелен, совсем юн, но при ятен, искренен, прост. Скажите Ив. Михайловичу, что он может быть покоен за сына. И фигура у него славная и лицо милое. И ловок он5.

Завадский готовит «Женитьбу», Сушкевич «Короля Лира», Смышляев – «Укрощение строптивой», Судаков – «Грозу», IV студия – «Кофейню»...6.

Много, не правда ли? Однако мысль пробегает по этому перечню без улыбчивой надежды... Боюсь, что тут нет ничего, что пробило бы всё плотнеющую толщу равнодушия, которое облегает публику. Ей надо или яркое, шумное, обжигающее, или – ? – очень глубокое по высшему мастерству. Может быть!

Итак, по сю сторону театра, где публика, – равнодушие. А по ту сто рону, где власти, – все не прекращающееся стремление вмешаться, подчинить, перевернуть – и окончательно разрушить...

Вот сейчас идет очередной натиск.

Я боюсь, что каждое мое письмо говорит об очередных натисках.

Потому что я пишу не чаще раза в месяц.

И опять совещания у Луначарского, экстренные беседы с Малиновской (только что говорил с ней долго по телефону), сговаривания с Южиным, уговоры с Юстиновым, Авреком7. И т.д. и т.п.!

Не взыщите, что не рассказываю подробностей. И то тоска возиться с этим, а то еще писать!..

Возвращаюсь к телеграммам и письмам о пролонгации.

Не буду рассказывать подробностей, но получить пролонгацию было не так-то легко.

Я представил Луначарскому (просидел с ним, у него дома вечер целый) несколько проектов. Всех проектов было 6. Но 3 из них сразу отпали.

Среди них и предложение мне ехать в Америку одному или с К.О.

Остались три.

1. Объединить сливки студий под моим диктатом.

2. Вводить в театр старшего наследника – т.е. 1-ю студию под моим руководством.

3. Вызвать Германову с берлинской группой.

Все три проекта, так или иначе, в большей или меньше степени, долж ны дать что-то заметное в предстоящем сезоне и если не приступить к немедленной реформе нашего театра, то хоть сильно ее подготовить.

Вот поделитесь, пожалуйста, с нашими «пайщиками».

Вопрос стал так:

или пролонгации нет, и вы все должны вернуться и играть следующий сезон, или я обещаю сделать сезон, а также наметить реформу театра.

Я вынужден был отдаться этому со всей энергией, все отложить.

Совершенно понимаю, что нельзя отказаться от американских долла ров. Но понимаю и то, что надо же наконец выползти из тупика.

Художественного театра, каким он был, нет. Кто еще думает, что играющая сейчас в Америке труппа (в которой имеются превосходные артисты) может продолжать Художественный театр, тот только тешит свое самолюбие и задерживает будущее театра. Когда я рисую себе, с чем вы вернетесь, что будете играть и как, и чего от вас будут ожи дать и требовать, то думаю, что будет даже конфузная неловкость...

Художественный театр, тот, преславный кончился.

Но и студий как театра нет. 1-я студия – это серый, скучный, немного уже провинциальный, очень честный... как бы сказать?.. учительский семинарий. Это не дом радости, сверкающей, окрыляющей, волную щей, манящий. Он даже приблизительно не может напомнить волнений Художественного театра. Коллектив добросовестный, интеллигентный, варящийся в собственном соку, вне себя ничего не признающий, но и не самоцветный. А между тем она требует (см. проект 2-й), чтоб я ее ввел в театр в качестве единственного наследника нашего, полновласт ного. Я (во время всех переговоров) ставил вопрос: с чем вы войдете?

– «Потопом»? «Сверчком»? «12-й ночью» и «Эриком» (играет Гейрот), переставшими делать сборы?..

2-я студия... так, добропорядочные актеры в значительном провин циальном городе. – дарованиями, но без вдохновителя, без крепких заветов, как-то толкающиеся друг о друга, с какими-то, им самим не ясными, художественными задачами.

3-я единственная светлая и радостная, даже в своих мечтах. Но до роли «Театра» ей еще очень далеко.

К.О. непризнаваемая, вызывающая пожимания плеч, считающаяся капризом Вл. Ив-ча, часто даже ненавистная, потому что занимает много места (хотя бы и совершенно свободного, которого другим и нечем занять).

Вот студии. О 4-й я не говорю. (Она, кстати сказать, имеет успех, какой то своеобразно-скромный...) Сливки студий?

Когда я начал перебирать их, чтоб перейти к практике, к осуществле нию, – то оказалось, что и сливки... вовсе уж не так густы. Кружишься все больше около 2, 3, 4 имен и ни с места дальше. Там больше всё прекрасный «второй» план. Ну, а вот именно на втором-то плане дале ко не уедешь по нынешним временам. Теперь один Чехов, solo, может делать вдесятеро больше сборов, чем прекраснейший ансамбль без яркой индивидуальности.

Чехов, между прочим, о чем-то замечтал, о каком-то особом, почти религиозном направлении театра и начал увлекать на это свою Студию «довериться» ему вполне. Я его поддерживаю, даже не зная, чего он хочет, потому что от него как от талантливого человека можно все-таки больше ожидать, чем от работы более «серединных». Но способен ли он быть «вожаком»? Это у меня под большим сомнением. И так же, кажется, думает умный и прозорливый Сушкевич.

Проекты.

1. Строить новый, молодой, театр на «сливках» всех студий.

– тем, чтобы к возвращению группа стариков могла слиться уже с гото вой новой группой молодежи. А м.б. – даже влиться в нее. А может быть, составить две труппы. Это все должно выясниться по вниматель ном рассмотрении.

Никаких «советов», «правлений», «центральных или иных органов» ни Малиновская, ни Луначарский не признают. Полная диктатура.

Я с этим не спорю, потому что знаю, как привлечь к работе «советы»

и «органы» даже при диктатуре. И дело не в этом, а вот в том, что из «сливок» никакой труппы не образовывается, а между тем все студии рушатся...

Так мне кажется пока.

Кроме того, 3-я студия просит еще некоторое время свободы. От частых, многочисленных бесед с Завадским выношу убеждение: 1, что 3-я студия плоховато сливается с 1-й (ne se marie€ pas) и 2, что надо дать ей довести до конца кое-какие работы. Но принципиально от участия в строении нового Худож. театра главные из них уже не уклоняются.

Со 2-й студией я не разговаривал. Главные переговоры с 1-й.

2-й проект. Делать слияние главных частей трех групп: 1-й студии (удалив из нее балласт), К.О. (разбив ее на а) оч. маленькую группу в 8–10 человек, полноправную и б) большую – остальных, обращенных в хор, поющих сотрудников) и американской группы стариков. Сделав такое слияние и постепенно вовлекая в него лучшие элементы других студий, решить потом: делить ли всю эту массу на два больших театра или, оставляя одно общее дело, играть в двух больших театрах.

3-й проект. Студии остаются на своих местах до приезда американской группы. Я же выписываю Германову, а может быть и берлинскую группу, и, влив ее в К.О., ставлю один или даже два драматических спектакля (кроме «Лизистраты»), осуществляя таким образом «синте тический» театр. Этот, 3-й, проект приводится в исполнение только в случае категорического отказа 1-й студии идти по пути 2-го проекта.

Тогда через год дело рисуется так: налицо будут: А – группа стариков, Б – К.О. с Германовой и другими и В – 1-я студия. Или Художественный театр образуется из слияния А и В, а К.О. отходит, куда хочет. Или три группы все-таки смешаются и перейдут на путь 2-го проекта. Или старики просто приходят и говорят: «Мы сами будем делать свое дело, а вы расходитесь по своим местам».

Луначарский за 1-й проект или за 3-й. Но и при осуществлении 1-го настаивает, чтоб развивалась идея «синтетического» театра, которая ему кажется «очень пленительной». Малиновская за любой из них, предпочтительно 1-й или 2-й, но не разрывать с К.О.

Все у меня находится в периоде переговоров, причем передо мной одно:

я должен сделать все, чтобы американская группа получила свои дол лары.


(Кстати, несколько слов отдельно обо мне.) Я должен сделать все, чтоб дело в Москве не заглохло и не вызвало по отношению к себе плохое давление властей.

Я должен просто работать с теми возможностями, какие имею, в полной надежде, что с хорошими результатами легче будет потом разобраться и столковаться, чем с ничегонеделаньем.

Ваш Вл.Н.Д.

1047. М.Н.Германовой Телеграмма [17 марта 1923 г. Москва] Группа стариков остается Америке еще год. Приступаю осущест влению синтетического плана слияния драмы [и] музыки. Отвечайте категорически, согласны ли возвратиться ко мне Москву. Надо под готовить спектакль к осени. Пьесу и план летних работ установим немедленной перепиской. От Вашего ответа зависит мое обращение Массалитинову и другим. Квартирным вопросом уже занимаемся.

Привет. Немирович-Данченко 1048. Вильяму Труцци 21 марта [21 марта 1923 г. Москва] Давно сказано:

учителей много, а радующих людей мало.

За то именно, что Вы принадлежите к числу этих редких «радующих», – мы шлем Вам сердечный привет и самые лучшие пожелания.

Представитель Московского Художественного театра [Вл.Немирович-Данченко] 1049. В.В.Лужскому 8 апр., Пасха. Воскресенье [8 апреля 1923 г. Москва] Милый и дорогой Василий Васильевич!

Не сердитесь, что я Вам не писал долго. Ни на что я не обижался, а прямо не хватает меня на письма. Вы знаете, студии, все, словно оси ротевшие, начали жаться ко мне. Это очень приятно, но ест и все мое время и всего меня. Я занят до смешного много.

В К.О. мне без Вас не очень легко. Теперь мне помогают по «Лизистрате» двое – Баратов и Котлубай. Студийцы-певцы в высокой степени добросовестны, терпят большую нужду, бьются, но работают не за страх, а за совесть. «Лизистрата» еще далека от постановки. Вы знаете, – Вам скажу, Вы меня не сглазите, а поделившись с Переттой Александровной, может быть, даже подбавите надежды и веры, – Вы знаете, когда я размечтаюсь о постановке «Лизистраты», то мне кажет ся, что за все последние годы ничего такого прекрасного не было на театрах. Это ведь яркая комедия, переходящая в фарс, дерзкая, кажется – неприличная, а в сущности, здоровая, высоконравственная при непре рывных непристойностях, – однако мне нисколько не неловко ставить ее с барышнями, вроде Тюремновой (помните?). Я называю: «пате тическая комедия». Это ведь не то, что я Вам как-то давал читать. То была берлинская переделка. А я ставлю подлинного Аристофана1. При этом я внес много музыки и пения (клятвы, пляски, молитвы, гимны и пр.). Глиэр пишет прекрасно. Хор, т.н. «греческий хор», я разбил то на толпу, то на монолитный хор. Но везде с партитурой, так сказать, психологической, однако в определенном ритме и темпе. Декорацию Рабинович сделал замечательную. Не декорация, а что-то вроде кон структивизма. Пленительная. Пластике учит с увлечением Редега (жена Подобеда).

А пока всё сидим на «Анго» и «Периколе». Но тут у нас есть радость, которой делимся с Вами: своя Клеретта – Кемарская, решительно остав ляющая за флагом Барсову, и свой Анж Питу – Палферов2, которого взял мне Бертенсон. Этот играет очень хорошо, поет средне, скорее хорошо. Но пока не нашел своего обаяния. Тем не менее это был праздник студии. Кемарскую студия овацировала. Увы, Лариводьера своего все нет. Покойники не пускают3. Пробовал Баратова – очень слабо. Точно так же нет своего вице-короля. Заболел как-то Лосский, и две недели не играли «Периколу»4. Пробовал один, другой – ничего не выходит.

Ведь и Лосский... Знаете, он играет блестяще, виртуозно, но, с тех пор как он играет, нет в спектакле того умиления, какое было при Вас. Нет мелодрамы, нет сюжета, и потому судьба этих детей не так трогатель на...

Что я буду делать дальше с К.О., еще не знаю...

Обнимаю Вас, целую ручки Перетте Александровне.

Ек. Ник. и Миша шлют свои приветы.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1050. К.С.Станиславскому Телеграмма [9 апреля 1923 г. Москва] От всех слившихся под кровлей родного театра горячий привет Вам и всем нашим. Немирович-Данченко 1051. Из письма О.С.Бокшанской 15 апр.

Воскресенье [15 апреля 1923 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна!

Спасибо Вам за письма. В сущности, Вы одна знакомите меня с жизнью Америки. Без Вас ни я, ни Ек. Ник. ничего не знали бы. Еще только Марья Петр. Григорьева дала два письма, как друзьям, а не как началь ству или просто деятелю по Худ. театру. А Вы рассказываете так много и так интересно...

Я не могу до сих пор успокоиться от репертуара Чикаго – Филадельфия – Бостон. Ведь это что же такое! Суббота на Страстной два спектакля!

Если бы я поехал, этого бы не было, – хорошо, что я не поехал, – вовлек бы в большие убытки.

Да, а попробуй-ка в Москве назначить не то что в субботу два, а хоть в четверг один спектакль, – какой бы шум подняли артисты!

Все это, все вместе взятое, ведет к грустным размышлениям, – ах, к каким грустным! Все: и необходимость так работать, сама необходи мость ужасна! И то, что до тех пор актер не поймет собственной необ ходимости, пока над ним нет Дамоклова меча!

Не назову кто, – писал сюда один из молодых наших американцев, что, мол, вы не узнаете такого-то, имярек, в Дирекции: только и занят долларами, а нам (не знаю, кому,) хочется домой! Мне это было рас сказано в надежде, что я дам волю посудачить насчет этого директора.

Я так резко и громко изругал сего молодого корреспондента, что мне, верно, больше не будут передавать. «Скажите, пожалуйста, говорил я:

наши старики поехали в это трудное путешествие, очевидно, только для того, чтобы доставить таким-то и таким-то из молодежи удоволь ствие повидать свет. Когда им стало скучно, Станиславский, Качалов, Москвин, Леонидов должны возвратиться. Да тысячи интеллигентных молодых людей сочли бы за высокое счастье, выпавшее на такую долю:

получить громадные впечатления со всего мира, на покойных отличных условиях, без хлопот и забот!»

Ах, как меня бесят такие голоса!...

Не помню, написал ли я Вам в прошлый раз о паях. Из телеграммы Леонида Давыдович я не мог понять, кому принадлежат 800 долларов, о которых он пишет. Юстинов нашел какой-то протокол, в котором значатся Халютина – 3 пая, Гремиславские и Титов по 2 – итого 9....

Значит, надо бы 900 дол....

(Вспомнил, что слово в слово Вам уже писал об этом. Извините, что повторяю. Но это ничего! По некоторым причинам боюсь, что то пись мо могло не дойти до Вас... Я писал в первый день Пасхи – дли-инное!) Прошли дни чествования памяти Островского. В Малом теа тре. Пришлось и мне выступать... На площади была закладка...1.

Луначарский говорил замечательную речь, смысл которой очень знаме нателен: у нас, пролетариев, культуры нет, и попытка делать ее само стоятельно приводит к краху, а попытка создать сразу свою, новую, приводит к кривляниям и гримасам, к открыванию Америки, которая уже открыта, надо только знать дорогу к ней. Поэтому: Назад! Назад к Островскому! Назад к знаменитой «кучке» музыкантов!2 Назад к передвижникам! Назад к русскому роману! В стенах Малого т. эта речь имела успех потрясающий.

Я на другой день строил свою речь на том, что призыв «назад», очевид но, касается формы. В Островском же главное обаяние в его Правде, в его Добре, в его утверждении различия добра и зла. Без этого нет Островского, и если вы к нему возвращаетесь, то примите и мораль его...3.

Кстати о приветственных телеграммах, присылаемых от вас.

Форма телеграмм от вас ставит меня каждый раз в неловкое положение, и я все хотел написать об этом...

От вас телеграмма всегда звучит так: «Московский Художественный театр приветствует» и т.д. – подпись: Станиславский, Подгорный, Бертенсон.

При такой форме я никак не могу схватить, – зачем я появляюсь на юби леях с приветом. А этого, конечно, всегда хотят: чтоб был я от Худож.

театра, представителем коего, по крайней мере, в Москве, все еще остаюсь. Я прихожу от Худож. театра, очевидно, каким-то самозван цем, потому что есть у Комитета юбилейного подлинная телеграмма от этого Худож. театра.

К моему удобству, меня всегда предупреждают о такой телеграмме и даже вручают ее мне. Я в своем приветствии, – мне могут поверить, – тактично ставлю «всю основную силу театра с К.С.Станиславским во главе», от лица которой я говорю тоже, если телеграммы нет.

Когда телеграмма есть, я суживаю свое выступление от оставшейся в Москве части (т.е. оставшихся артистов, администрации, служебного персонала и т.д.). И во всех случаях – от всех Студий! И юбилейный Комитет всегда непосредственно после моего приветствия говорит:

получена телеграмма от артистов МХТ, находящихся за границей с К.С.Станиславским во главе, такого-то содержания. Телеграмма всегда принимается очень тепло. Но мне большею частью (впрочем, точно:

два раза) пришлось сделать в телеграмме какую-то поправку, чтоб избегнуть такого впечатления, что вы в Америке нисколько не считае тесь с тем, находится Вл.Ив.Н.-Д. в Москве, или с вами, или он вообще испарился, или это приказчик по Москве, с которым фирма МХТ не считается.

Мне кажется, что составители телеграммы ни разу не подумали об этом.

Сказать по правде, в первый раз, когда это случилось, – не помню уж на каком юбилее, – я был так ошеломлен, что хоть уходи с юбилея в своем фраке и белом галстук. Я-то готовил речь от Х.Т., от уехавших и от оставшихся, и от студий!...

Как-то странно это, право! При самом большом, искреннем, желании не обижаться, чувствуешь какую-то неловкость. Ну, что бы присылать эти телеграммы мне? Уж я сумел бы подать их в хорошей рамке...

И ведь даже то, что составителям телеграммы в голову не пришло, что, посылая телеграмму от МХТ, они ставят меня в Москве в неловкое положение, – даже это показательно. Ведь в этом же и есть бесконечно громадная сила Московского Художественного театра, об этой силе здесь в театральных кругах постоянно и говорят, – что вот уехала самая важная и самая сильная артистическая громада театра, а он так велик и многообразен, что продолжает существовать, потому что вон они, спектакли этого театра или его студий, там же в Камергерском переул ке, и вон вы там всегда найдете одного из его основателей! И я непре рывно в Москве, во всех случаях, говорю и выступаю, и действую от Моск. Худ. театра.

Но, разумеется, было бы великой нелепостью, если бы я послал в Америку, или в Париж, или где вы еще были, какое-нибудь заявление от Моск. Худ. т.

Странно, как это случилось!

Я так боялся, что придет такая телеграмма к юбилею Мейерхольда, когда ни один из акад. театров не участвовал!...

1052. Председателю Комиссии по проекту реформы акте атров 10 мая 1923 года [10 мая 1923 г. Москва] По поводу проекта реформы актеатров я уже дважды высказал свою точку зрения, вполне определенную и совершенно непримири мую.

Если финансовое и художественное объединение московских и петер бургских театров было чрезвычайно оспариваемо даже в дореволюци онное время, то теперь, когда правительство не хочет и не может гарантировать бюджеты театров, т.е. оплачивать расходы при всяких условиях сборов, стоимо сти постановок, колебаний валюты и т.д. (что было основой так назы вавшихся «императорских» театров);

когда актеры в значительной степени работают за свой страх (на «мар ках»);

когда объединяющий склад материалов не может удовлетворить разно образные задания режиссеров и художников разных театров, в разное время сезона и года, не может, благодаря отсутствию какой бы то ни было регулярности в присутствии товаров и цен на них на современном русском рынке, – обстоятельства, из которых «изворачиваться» может только каждый театр в отдельности по мере своих надобностей;

когда невозможно установить одинаковые оплаты артистам, художни кам, композиторам, музыкантам, – не только гастролерам, но и вообще выдающимся из них, – невозможно без самого явного риска растерять их в пользу частных предприятий;

когда при современных резких очертаниях разных художественных направлений, единый директор всех театров будет или фикцией, или, что еще хуже, пристрастно поддерживающим одних в ущерб другим;

и т.д. и т.д. Можно было бы привести еще много доводов, чтобы ска зать, что в настоящее время такое объединение, такая попытка уподо бить театры промышленным трестам грозит разрушением коллективов, только-только начавшим оправляться от пережитых потрясений.

Ввиду всего этого, ввиду того, что я считаю проект реформы совершен но неприемлемым при современных условиях нашего быта, я нахожу свое пребывание в комиссии по разработке этого проекта излишним.

В частности, что касается Художественного театра, то принятие предлагаемого проекта я буду считать и как его директор, и как его создатель в высшей степени тревожным и заставляющим меня искать страхования от явно ухудшающихся условий, в которые он станет.

Представитель Московского Художественного академического театра и его студий Вл.Немирович-Данченко 1053. К.С.Станиславскому Телеграмма [9 июня 1923 г. Москва] Неясный ответ Леонидова на телеграмму Подгорного принужден считать окончательным1. Принимаю его или как решение труппы воз вратиться в Москву первому февраля или как недоверчивую расчетли вость пайщиков. Уверен, что потом сохранение театра Москве потребу ет гораздо больших жертв. Многое невозможно передать телеграммой.

Во всяком случае, категорически повторяю, что после января снимаю ответственность за неожиданности как материальные, так официаль ные. Немирович-Данченко 1054. К.М.Бабанину 30 июня Берлин [30 июня 1923 г. Берлин] Дорогой Константин Михайлович!

Наши, оставшиеся за границей или удравшие туда, а теперь стремя щиеся возвратиться, потому что стосковались по работе, обращаются, естественно, ко мне. Не могу ли я помочь им вернуться в рабочую артистическую атмосферу. Когда меня просят лица, мало интересные, я отклоняю просьбу. Но попадаются такие, которых хорошо бы вернуть в Москву, которые и даровитые и могут работать. О них я думаю. Пока среди них трое, и рекомендую Вам побеседовать о них в дирекции Вашей:

1. Орлова Вера Георгиевна. 1-я Студия ее берет, но не может обещать работу. Я ей говорю, что если бы она попала к Вам, то нашла бы у Вас для себя условия более подходящие. По-моему, она отличная замести тельница Ждановой в «Обетованной земле», а м.б., и в «Своей семье», наверное – хороша для «Кофейни» (за Дилевскую). Вообще, это из хороших сил. Много пережила, стала еще глубже (всегда имела к этому склонность. Я убедился, когда проходил с нею как-то «Луковку»1).

Очень рекомендую обратить на этот случай внимание. Она имеет возможность играть в Берлинской группе (где и играет до сих пор). В Качаловской группе играла много.

2. Порфирьева. Вы ее хорошо знаете. За эти годы играла много и успешно, но мелочи, т.е. маленькие пьесы, декламационные отрывки, даже чуть ли сама не давала вечера. Много училась петь и танцевать.

Правда, для возвращения в Москву, ей надо, по ее словам, главное условие – находиться в атмосфере моих (Влад. Ив-а) классов и репети ций. Но я ей и сказал, что больше всего этого она может встретить в IV Студии (кроме Музыкальной, конечно. Из остальных драматических).

Возмужала, стала серьезнее, хочет отдаться окончательно и с головой работе.

3. Рюдберг. Не знаю, можете ли Вы ее помнить. Была на курсах, кажет ся, во 2-й Студии и оставлена при театре, среди немногих, заслужи вавших внимание. Кажется, даже попавшая в кандидатки Сашеньки в «Селе Степанчикове». Вообще, ее карьера у нас начала налаживаться, но ее жених Бланкенштейн (помните, был в «Анго» с трубкой?) рвался за границу и увез ее.

Играла эти годы в Риге у Гришина – Муратова. Играла много. Между прочим, в «Осенних скрипках» (роль Ждановой)2. Рвется в Москву, хотя и имеет хороший ангажемент и на будущую зиму у того же Гришина.

Обсудите моих кандидаток и напишите мне ваше решение.

Швейцария. Женева.

Tipo Avenu des Vollandes, 6. Pour Vlad. Nemirovitch-Dantchenco.

Genvе Suisse. или Weimarerstrasse. 3. D-r Leonidoff fr Nemirowitch Dantschenko. Berlin.

Германия. Берлин.

Жму Вашу руку. Шлю всем привет.

Вл. Немирович-Данченко 1055. Л.Б.Kаменеву 7 июля 1923 г.

[7 июля 1923 г.] Глубокоуважаемый Лев Борисович, прошу извинить за беспокой ство, но дело спешное. Чтобы как-нибудь выйти из огромного матери ального затруднения, о котором я Вам рассказывал, чтобы заплатить хоть часть летнего жалованья труппе и служащим, у нас устраивается вечер с ужином и разными №№, в которых примут участие все артисты.

И вдруг с нас требуют 5 миллиардов за право поздней торговли. Это жалованье нескольких лиц. Между тем обычное право, разовый патент около 1050 р., нами уплачен.

Пожалуйста, помогите нам сократить расход в такую тяжелую минуту и попросите за нас в Мосфинотделе.

Еще раз извините за беспокойство.

Искренно преданный Вл.Немирович-Данченко.

К просьбе о ремонте: на днях в сильный дождь у нас промочило декорации...

1056. М.Г.Комиссарову 20 июля [20 июля 1923 г. Карлсбад] Дорогой Михаил Герасимович!

Думаю о распределении полученной от Совнаркома суммы. Конечно, Вам там виднее. Но есть соображения, которые я должен высказать.

Я почти уверен, что на эти 4 триллиона многие и многие будут смотреть так, как глядели бывало все – и родственники и знакомые – на человека, выигравшего 40 тысяч рублей. Он-то, бедный, едва оплатил свои долги, крошку спрятал про черный день, да приоделся и семью одел. А к нему потянулись сотни рук... И как у кого нужда, – показывают на счастлив ца. А когда он начал отказывать, его заругали.

Не вышло бы так и тут!

Вон 3-я студия размахнулась по младости и по легкомыслию так, что в два месяца набила долга около 700 миллиардов – и уже Луначарский указывает на эти 4 триллиона! Берсенев, как только прослышал о них, сейчас же спросил, сколько Театр уделит из них 1-й студии. Так и пойдет!

Поэтому надо:

1. При распределении этих сумм держаться строгого, вполне оправды ваемого назначением их, плана и 2. Расходовать под строжайшим контролем.

По первому пункту мы не должны забывать, что деньги даны «прини мая во внимание исключительное значение МХТ и в связи с исполняю щимся 25-тилетием» и потом: «ассигновать на дальнейшее развитие МХТ».

У нас была составлена смета на наши нужды (что-то около 8 трил лионов?). Нам дали лишь половину. Ну, что ж! Надо выправиться. И по-моему, Вы идете правильно:

а) надо уплатить долги, чтоб избавить от тягот кассу «дальнейшего существования».

Уплатить долги, это вполне оправдываемо. Таким образом, погашает ся заем запасного фонда, уплачивается жалование по 1 сентября.

Сюда войдут и расходы по «Лизистрате». Словом, театр должен быть чист от долгов.

Разумеется, субсидия должна быть принята в расчет.

б) Ремонт. Самый необходимый. Пока можно надеяться на то, что нам все-таки ассигнуют на ремонт. Но когда это будет и будет ли, а здания надо поддержать, и имущество тоже.

Все остальное, на что мы будем тратить из 4-х триллионов, может под вергаться нападкам.

О поддержке американской группы (3000 долларов) не может быть речи. Эта сумма должна быть возвращена (отнесена в фонд).

Согласитесь сами: ведь в «исключительном значении МХТа» и его 25-тилетии старики сколько-нибудь виноваты? А выходит так, что за все их 25-тилетние заслуги им не только ничего не дадут из совнарко мовского подарка, но еще у них взяли 3 т. долларов! И, повторяю, я совершенно определенно говорил им, что из первых же денег правительства сверх субсидии 3 т. долларов будут возвращены.

На отопление можно взять, но с большой натяжкой. Вернее было бы заимствовать. Иначе Вы должны будете выкинуть отопление из сметы будущей зимы, т.е. подарить эту сумму тому же правительству.



Pages:     | 1 |   ...   | 35 | 36 || 38 | 39 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.