авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 36 | 37 || 39 | 40 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 38 ] --

Откладывать что-либо на постановки, – значит, или тоже уменьшать смету, или возбуждать завистливые нарекания разных Мейерхольдов, что у нас постановки специально оплачиваются. Хотя этот пункт оправдать легче всего, именно благодаря выражению «на дальнейшее развитие».

Однако под этот пункт легко подвести и поддержку 3-й студии, и бер сеневскую просьбу.

По всему этому я предлагаю поступить так: определить 4 триллиона на уплату долгов и ремонт. И только.

Это официально. Поставить дело так, что крепость дела этой под держкой правительства может быть достигнута только освобождением будущего сезона от тяготы долгов и упрочением здания и имущества, т.е. ремонт, пока нам еще не ответили на просьбу о ремонтных.

Для себя же мы растянем ремонт и будем из этих ремонтных денег заимствовать (занимать), когда надо. Так, сейчас займем для заготовки топлива, которое будет погашаться в сезоне.

Будем продолжать хлопотать о ремонтных. И по мере того, как нам будут их давать, мы будем: поддерживать студии, пользоваться для новых постановок, вообще служить «дальнейшему развитию». Если же нам их давать не будут и если нам очень будет необходимо на что-ни будь экстренное, тогда мы придумаем форму, в какой и позаимствуем.

Теперь же на заявление 3-й студии, на указание Луначарского, на просьбу Берсенева, на какие-нибудь вопросы 1-й группы, у нас должен быть один ответ: «Увы, этих денег едва хватает на уплату долгов и необходимый ремонт, т.к. на ремонт нам до сих пор не дали»2.

Мы должны оправдать такой ответ. Тогда с нас нечего и спрашивать. А если мы начнем говорить о топливе, о постановках, – то на это скажут:

на то у вас смета, субсидии и пр. и пр.

Кроме того, все это надо вести под настоящим контролем.

Конечно, у Вас в правлении все в порядке, – но надо, чтоб произнесен ная мною как-то формула «администрация всегда под подозрением» у нас почти не имела места.

Я назначу небольшую ревизионную комиссию, которая должна будет иногда производить ревизию и отвечать за то, чтоб в театре не было дрянных разговоров. Опять-таки из-за этих 4 триллионов! Вы еще уви дите, как Мейерхольды будут с кафедры пошвыривать разными гнус ными выпадами и как дрянные людишки из зависти будут этим выпа дам аплодировать... Запросить!! Назначить Рабоче-крест. ревизию!!..

Нам надо быть забронированными.

Крепко жму Вашу руку.

Вашего сына не видел. Он только присылал мне привет, боясь беспо коить.

По-видимому, Берлинская группа переселится в Прагу. Подробности расскажу при свидании.

Вл.Немирович-Данченко.

Скажите Порф. Арт., что за то, как наивно попался он с Мишей на такую дешевую, детскую штуку, я назвал их непарламентским словеч ком.

Привет ему, и Дм. Ив., и всем.

1057. О.С.Бокшанской 27, пятница [27 июля 1923 г. Карлсбад] Дорогая Ольга Сергеевна!

Получил Ваше, как всегда, добросердечное письмо. Про Ваши именины я вспомнил, но ведь я и не знал, куда направлять поздравление.

И опять я думаю, что должен что-то подарить Вам.

Живем мы в Карлсбаде хорошо. Погода до вчерашнего дня была чудес ная. Теперь испортилась. Жить тут очень дорого, конечно. Я думал, что мы уже уедем, но виз все еще нет. Жду от Леонидова вести со дня на день.

Здесь доктор (немец) трогал нас руками, чтоб убедиться, что мы живые – русские из Москвы. Он прежде лечил много русских. Мы – первые и единственные. В магазинах, ресторанах, кафе меня узнали старые зна комцы (после 9 лет!). Русских вообще чрезвычайно мало. Едва ли набе рется 2–3 десятка, – так я думаю. Сейчас здесь Южный с Аренцвари и «Der blaue Vogel»1.

Из Москвы мне дали знать, что просимая мною субсидия для ремонта и уплаты долгов нам дана, – хотя и в значительно уменьшенном размере.

Так что пересланные 3000 дол. отнесены в фонд «стариков», а осталь ных двух и не понадобится. И к возвращению «американцев» надеюсь сдать Театр не только без долгов, но и отремонтированный. (Если, конечно, «Лизистрата» не обманет и поможет продержаться до мая.) Ольга Сергеевна! Попомните, пожалуйста, и при случае двиньте... Не существует ли печатной полной партитуры, (со всеми оркестровыми партиями) «Кармен»? В Берлине? Я бы купил. Или где по случаю про дается? Это бы спросить у Леонидова, Ладыжникова, – где там еще?..

Мне Бертенсон говорил о имеющейся у Зилотти в Петрограде, но я не верю в возможность легко и к сроку получить...2.

Ах, какой бездарный текст оперы «Кармен»!.. Мученье!

До свиданья.

Крепко жму Вашу руку.

Ек. Ник. очень, очень благодарит Вас за исполненное поручение. И, конечно, шлет привет и пр.

Вл.Немирович-Данченко.

Крепко кланяйтесь от меня К-у С-у. И Леопардовне тоже, как ее когда-то называли3.

1058. К.А.Липскерову [Лето 1923 г.] Многоуважаемый Константин Абрамович!

Я очень виноват перед Вами. Но не по небрежности. Ваша пьеса заста вила меня пересматривать решения относительно будущего сезона...

Расскажу Вам подробно, тогда Вам будет все яснее.

Вы, вероятно, слышали, что на эту зиму я решил ставить «Кармен»

Бизе, и поэтому еду сейчас даже в Испанию1. После 4-летнего суще ствования моя Музыкальная студия подошла вплотную к своей главной задаче – выработке новых приемов оперной постановки. Эта задача была с самого возникновения студии, но молодежи, ничего не умевшей, надо было сначала подготовиться...

Однако как только я приступил к «Кармен», сразу столкнулся с вопро сом текста. Слащавый, сентиментальный текст Мельяка и Галеви, конечно, должен быть заменен другим. И с художником я начал гово рить о возвращении к повести Мериме, и с дирижером2. И Бакланову (исполнительницу Карменситы) я проводил советами, как летом под готовляться с книжкой Мериме, и других исполнителей снабдил этими желтенькими изданиями «Всеобщей библиотеки».

А по дороге за границу я узнал от Н.Е.Эфроса, что Ваша драма тоже сделана из повести Мериме. У меня и родилась мысль, не сойдутся ли наши пути? Однако, прочитав Вашу драму, я увидел, что она настолько произведение драматического театра, что не нуждается в музыке Бизе и служить текстом для Бизе не пожелает.

Тут-то и начались мои колебания.

Надо Вам сказать, – т.к. Вы, вероятно, мало знакомы с интимными задачами Худож. театра, – что Музыкальная студия стремится стать т.н.

синтетическим театром. Отсюда и такое начало – «Анго» и «Перикола».

И «Лизистрата». Разучиваются «Дворянское гнездо» – опера Ребикова – и «Орфей в аду» Оффенбаха3. В этом году предполагались «Кармен»

Бизе и «Медея» Еврипида с Германовой. В будущем «Роза и Крест» и т.д. Но Германова в этом году не приедет... И вдруг передо мной встал вопрос: не поставить ли мне не оперу «Кармен», а драму? А оперу – другую?

«Кармен», драма, «Дворянское гнездо», опера, и «Орфей в аду», – вот хороший сезон.

Нет возможности писать Вам все частности, все колебания в такой программе. Тут и дороговизна 3-х постановок, и боязнь, что меня на столько не хватит (при моих многочисленных занятиях в студиях и раз ных обществах), и сожаление расстаться с Бизе, и чисто педагогические соображения студийного характера...

В конце концов я до сих пор не знаю, как быть. Но есть предел и Вашей любезности, и своими промедлениями я, вероятно, врежу Вам. Однако я могу решить этот вопрос только в Москве, – скажем, до 10 сентября.

Понимаю Ваше нетерпение и не обижусь, если Вы, не дожидаясь, отда дите пьесу в другой театр.

А есть у меня и такая мысль: не согласитесь ли Вы написать нам текст для оперы «Кармен», очень подробно разрабатывая мизансцену со мною?.. Хотел бы написать Вам все, что думаю о достоинствах и недостатках (как мне кажется) Вашей пьесы, но это долго, трудно. Разрешите сде лать при большом свидании.

Очень благодарю Вас.

Вл.Немирович-Данченко 1059. О.С.Бокшанской [Август до 20-го, 1923 г. Женева] Милая Ольга Сергеевна!

Бертенсон уже написал Вам. В Америке он сделает, что знает, относи тельно юбилея. Что касается меня самого, то – что я могу? Я как-то раз учился поддерживать связи, да еще на иностранных языках!.. И потом...

вот юбилей, которым никак не загораешься!

Что же это Вы – поболели! Переборщили. Угомона нет на Вас.

Пишу Вам из Женевы. После войны в первый раз получили законную визу. Возвращаюсь в Берлин 24-го (Hotel Knie, Scharlottenburg), а в Москву 30-го.

Лето в Карлсбаде было замечательное. Здесь – удивительное. Так что погода мне «благоприятствует».

Ай-ай-ай, сколько в Москве будет дела!..

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Екат. Ник. шлет Вам самые, самые лучшие пожелания.

1060. К.М.Бабанину 20 авг. [20 августа 1923 г. Берлин] Многоуважаемый Константин Михайлович!

Ваше письмо от 28 июля я получил только что, вернувшись в Берлин:

Порфирьевой, Орловой, Рюдберг – так и передал, как Вы пишете.

Я думаю, что Ваши исходные соображения правильны. Поэтому и о новых, обращающихся к Вам, советую думать так же. К большинству из них применять надо еще одно соображение: я всегда мало верю тем, кто то бросает сцену, то вновь возвращается к ней, у кого много жиз ненных столкновений берут верх над задачами театра.

Из названных Вами, действительно, серьезно подумать можно только о Роксановой, которая 25 лет назад обладала исключительным дра матическим нервом. Однако и тут я Вам советую считаться только с настоящим и в особенности будущим, а не с прошлым1.

Конечно, больше всего надо рассчитывать на своих молодых.

Мое мнение должно оставаться полнейшим секретом от всех этих лиц.

Имейте это в виду, пожалуйста.

Жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко.

Сейчас узнал, что Орлова решительно едет в Москву, так что если она Вам подойдет, то Вам удастся быстро столковаться. Я ей передал то, что Вы писали. По-моему, она настоящая для «Кофейни».

ВНД 1061. В.И.Качалову [Август 1923 г.] Милый Василий Иванович! Благодарю Вас за память о 15 июля1.

И за себя и за Ек. Ник.

Насчет Штокмана 2.

Конечно, Конст. Серг. играл его в полном совершенстве. Это самое высокое, что К.С. делал в театральном искусстве, самое законченное и бесспорное.

И все-таки легко себе представить прекрасное исполнение Штокмана другим артистом. И я продолжаю утверждать, что Вы можете сыграть его и отлично и скоро.

Отчего я думаю, что отлично? И отчего я думаю, что скоро?

Для Штокмана нужно: 1) крепко схватить «зерно» образа и 2) горячо, безудержно, со всей искренностью отдаться ему. Все остальное или приложится, само придет, или второстепенно, в особенности для дан ной пьесы.

В чем зерно образа? Я не смогу сразу его определить, но его надо искать где-то около: правда, никакого компромисса, прямолинейность чувству емой Штокманом правды, кристаллическая ее чистота, зерно правды...

Зерно образа Штокмана – зерно человеческой правды. Штокман всегда рассматривает ее, правду, смотря на нее большими, ясными глазами, внутри себя, всегда видит ее, угадывает, чего ей от него надо. Этими же большими духовными глазами, горячим внимательным взором словно бережет зерно правды от всякой пыли, от того, чтобы на нее, как на стекло, не ложился пот. Не всматривается в нее, а смотрит, смотрит просто, энергично, активно. Она всегда, во все минуты с ним, в нем.

Он и ночью если проснется, то словно проверяет, – а она, его правда, с ним? в нем? на месте? чиста? Ничто, никакая пыль не легла на нее?

Нет, – ну, тогда он может спать спокойно или спокойно думать о том, что ему надо делать, чем теперь заниматься. А все его дела, все занятия, вся энергия жизненная идет на непрерывный, неустанный труд, – это то, что он, Штокман, скромный уездный врач, может сделать для своей огромной, всечеловеческой правды. Лечить ли кого-нибудь, изобре тать ли что-нибудь, чуть-чуть, на песчинку, увеличить сокровищницу человеческих знаний, – все будет велико, если служит его правде, если не уклоняется от нее ни на йоту. И вот его сквозное действие: служить правде, делать все, что посылает судьба, под напором, под радостным, внутренним, глубоким сознанием дружбы и любви с этой правдой.

По-актерски надо раз навсегда положить себе правилом: найти верное зерно и, найдя его, отдаваться ему со всей искренностью и со всем темпераментом, к каким бы крайностям ни вел этот темперамент, в какие бы неожиданности ни заводил он. Надо быть Штокманом в своем актерском деле. Схватив зерно роли, беречь его от всяких компро миссов, неудержно нестись по пути самой пьесы (для Штокмана это – жизнь, ставящая разные условия для проявления правды и борьбы за нее). Так Вы и сольетесь с ролью, так и проявится искренность.

Отдаваться зерну, к каким бы крайностям, резкостям, неожиданностям ни привел темперамент!

Как можно дольше вдумывайтесь в это.

Никаких компромиссов – ни мизансценических, ни характерности, ни вообще технических, ни нервов публики! Раз Ваша актерская правда требует, чтоб Вы тут кричали – кричите, хохотали – хохочите, говорили «в публику» – лезьте на нее, катались по полу – катайтесь.

Но как правда ни близка, как ни родственна Штокману, все же иногда приходится на какой-то миг останавливаться, чтоб угадать, чего она в данном случае требует, прислушиваться, как она реагирует на вот это, новое, обстоятельство, которое жизнь по пути пьесы подставила Штокману...

Интересно внешнее выражение вот этого момента, когда Штокман прислушивается к своей правде. Когда судьба по пути пьесы подста вила ему новое обстоятельство, которого он не испугается, как бы оно ни было страшно и неожиданно, т. е. не испугается до потери сообра жения. Он только застынет в какой-то быстрой, сильной, стихийной внутренней работе – разглядеть, что думает на этот счет его правда.

Внутренне горит в этой работе, а внешне застыл с какими-то ничего не видящими, расширенными глазами.

И оттого, что он всегда бодро живет со своей правдой, оттого он всегда энергичен, всегда стремителен, но всегда вот такой, плохо видящий окружающее. Увидит на миг внешнюю мелочь, улыбнется и понесется дальше. А в этом внешнем все, включая его Катерину 3.

Драма, путь пьесы, в том, что его правда вступает в темный мир чело веческого эгоизма, компромиссов, выдуманных условностей и пр. и пр. – жизнь!

Я думаю, что ничего нового Вам не сказал. Но, повторив это твердо, уверенно, я, может быть, поддерживаю Вас.

Почему я думал, что Вы можете скоро сыграть роль?

Потому что у Вас за спиной есть Карено и Бранд. В особенности Карено4.

Говоря грузинским анекдотом: «Карено видал? – Видал. – Так ничего похожего!» Однако Карено совершенно такой же энтузиаст правды, как и Штокман, но Карено – в книге, а Штокман – в самой гуще жизни.

Карено нужна бумага и лампа, а выйдя за ворота, он уже потеряется, а Штокман может весь день носиться по городу с этими глазами, плохо видящими окружающее, но отыскивающими то, что ежесекундно чув ствуется от его правды.

Вам нужно найти вот эту активность, беспокойную, – т. е. не истерич ную или нервную, а энергичную, трепетную, – подвижность Штокмана.

А внешне Вы можете быть больше норвежцем, чем был Конст. Серг.

Ну, если не под самого Ибсена, то хоть под Бьернсона (с которого, кажется, Ибсен и писал).

По «пути пьесы» обратите главное внимание на нарастание Америк, на все новые и новые «открытия», которые начал находить Штокман с той минуты, как его правда столкнулась с человеческим эгоизмом (вечная трагедия быта), нарастание, заканчивающееся самым глубоким открытием, – об «одиночестве».

Это все бегло. Но я не думаю, что испорчу Вам работу. А м.б., чуть и помогу.

Обнимаю Вас.

Вл.Немирович-Данченко 1062. К.С.Станиславскому [Сентябрь до 13-го, 1923 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Леонидов Л. Дав. получил от Вас телеграмму о том, чтобы он немед ленно переводил место ожидания в Прагу. Я думаю, что эта тревога произошла отчасти от моих впечатлений, высказанных в вагоне, когда мы уезжали из Варена и, очевидно, переданных Вам и дирекции. Если это так, то должен сказать, что уже через день говорил, что, пожалуй, опасения мои преждевременны...1.

Тут вообще два «момента», как говорят у нас в Сов. России. 1) Общее политическое положение, угрожающее задержкой, если тут разразится катастрофа, или даже некоторыми теснениями как иностранцев, так особенно и «валютодержателей». 2) Самое пребывание Ваше в Варене, где зависть выражается в некотором недружелюбии.

Вот про первое я и думаю, что правительство Штреземана удержит Германию от катастрофы на срок, достаточный для Вас2. Так мне начи нает казаться по той энергии, которую оно вкладывает, по мероприяти ям, по курсу марки и пр.

Кроме того, иностранцев не тронут, конечно. А к «валютодержателям»

Вас отнести будет нельзя, если бы сделали к этому попытку.

В конце концов (все говоря о первом «моменте») хорошо бы, чтоб все было приготовлено, но лучше оставаться здесь. Надо сделать так, чтоб можно было в два дня сняться с мест.

Что касается второго «момента», то тут уже не логика, а психология.

И с этим бороться трудно, а м.б., и не стоит. М.б., лучше переехать в Берлин. Я предлагал устроить вечер бесплатный, но, м.б., это не стоит делать.

Вот мое мнение. А потому пишу, что, думаю, Николай Афанасьевич опирался на него.

Обнимаю Вас и всех. Будьте здоровы, бодры.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1063. О.С.Бокшанской [5 октября 1923 г. Москва] Дорогая Ольга Сергеевна!

Кажется, это первое письмецо мое за границу. Началось это: некогда!

При сем посылаю несколько рецензий, остальные не стоят того, чтоб их пересылать: или чепуха, или болтовня, или бестолковость... Общий тон – исключительного успеха. Попадается совершенно ничтожная брань... Впрочем, таких было только две, одна из них частью посыла ется... Тут же любопытная статья Кугеля! Жив курилка. Мне приятно, что он пишет... Все, как прежде... Актеров нет, Диониса нет... Это в «Лизистрате»-то нет Диониса!.. Но в общем статья хвалебная, – правда, с сильным чувством «завистливого сокрушения»...1.

На одном из рисунков макета я пометил рост человека. Где написано «Установка 3-го акта» – это самая шикарная: широкая лестница в люк.

(Это для интересующихся любителей2.) Сборы у нас пока что полные (ничтожные недоборы на «Синюю птицу»

и «Анго»). По ценам высоким. (Сейчас полный сбор 570 миллиардов. За вычетом уже 1/5 театра, отдаваемого профсоюзу. Для Вас это пустяки:

всего 750 долларов.) Посылая рецензии, я рассчитываю только на добрые чувства, хотя бы тут и попадались замечания, которые могут быть для наших «стариков»

с примесью горечи. Я бы послал и одно из моих интервью, но т.к. все интервью излагаются неточно, то мне пришлось бы сделать ряд огово рок. Я это, м.б., еще сделаю3.

Все эти штуки я посылаю Вам для сведения «интересующихся».

Отчего я не посылаю их Бертенсону, а Вам?.. Случайно. Хотя вот сию секунду только я вспоминаю одно обстоятельство, о котором все забы вал спросить Бертенсона... Спросите, пожалуйста...

Перед моим первым отъездом из Берлина и в день отъезда Бертенсона с Леонидовым к Станиславскому во Фрейбург, я (в Adlon Hotel) делал Бертенсону поручение передать Станиславскому, между прочим, что я огораживаюсь от статьи «Пожар «Вишневого сада»»4. (Статья, подоб ная этой, опять повторилась теперь...) Когда в Варене я говорил со Станиславским и упомянул об этом, то он сказал мне, что ни статьи не знает, ни Бертенсон ему ничего не говорил.

Конечно, он мог знать статью, и Бертенсон ему говорил...

А может быть и так, что Серг. Львович не сказал.

Спросите его, как это было...

Жду с некоторым волнением отчетов Ваших о Париже!!.. «Турандотцы» понемногу расплачиваются с долгом...6.

У меня на студии (кроме Первой) пока уходит слишком много времени.

Больше всех мучает меня 3-я, а заботит 2-я.

Наша цензура действует: «Зеленое кольцо» снято. Хотели снять и «Узор из роз», но пока я отстоял7.

К новой работе я еще не приступал.

Целую Вас.

Шлю привет самый сердечный Подгорному, Бертенсону, Леонидову и, конечно, всем, начиная с Конст. Серг.

Пишу Лужскому.

Ваш В.Нем.-Дан.

Ек. Ник. на даче. Узнала бы, что пишу, наверное, очень кланялась бы.

1064. А.В.Луначарскому [26 октября 1923 г. Москва] Дорогой Анатолий Васильевич!

Вы знаете, что открытого празднования юбилея мы не делаем. У нас будет большое интимное собрание всех состоящих при Театре и сту диях (800–900 человек!). На этом собрании очень, очень просим Вас быть, – не только потому, что Вы наш хозяин, но еще более потому, что в этот все-таки трогательный для театра день хотелось бы видеть Вас, так изумительно тактично, душевно и без перебоев внимательно относящегося к Художественному театру и его студиям.

В Вашем распоряжении ложа.

Собрание ровно в час.

Искренно преданный [Вл.Немирович-Данченко] 1065. К.С.Станиславскому Телеграмма [26 октября 1923 г. Москва] Все последние дни отдаюсь драгоценнейшим воспоминаниям жизни. Горячо обнимаю Вас и всех милых сердцу юбиляров. Наша Маскотта шлет всем горячий привет1. Поздравляю труппу знаменатель ным днем 25 лет Театра. Немирович-Данченко 1066. К.С.Станиславскому Телеграмма [29 октября 1923 г. Москва] Интимное собрание прошло шумно радостно. Я говорил от лица нас обоих, вспоминал благодарностью множество дорогих имен, сопровождал каждое характеристиками. Потом чествовали юбиляров присутствующих, отсутствующих. Все фамилии вызывали шумные овации, а Ваша целую бурю. Прослужившим 25 лет сделал подарок, всем, кто 10 лет, – жетоны. Камергерский переулок переименован про езд Художественного театра. Немирович-Данченко 1067. М.Н.Ермоловой 8/XI-23 года [8 ноября 1923 г. Москва] Дорогая наша Мария Николаевна!

Хотя я и отстранил всякое официальное чествование Театра1 и хотя себя в частности я не склонен считать каким бы то ни было юбиляром, – тем не менее Ваше письмо прижимаю к сердцу и с умилением отдаюсь воспоминаниям, где наши жизни иногда сплетались в общих духовных радостях и достижениях2.

Крепко и нежно целую Вас.

Вл.Немирович-Данченко 1068. А.И.Сумбатову (Южину) [8 ноября 1923 г. Москва] Дорогой Александр Иванович!

Какими словами поблагодарить мне труппу Малого театра за избрание меня его почетным членом?

Малого театра!

Того самого, по узенькой чугунной лесенке которого я, студентом, в первый раз входил на сцену, в режиссерскую Сергея Антиповича Черневского для встречи там с знаменитой уже Гликерией Николаевной.

Чтоб выслушать ее приговор о моей первой пьесе1. Весь полный широ кой, огромной влюбленности в этот славный храм великих артистов.

Быть почетным членом этого храма!

Даже страшно: не перед полным ли закатом моей деятельности такая честь?

А между тем так хочется еще быть не только живым свидетелем, а может быть, и в какой-то мере участником новой золотой полосы Малого театра, нового расцвета после стольких пережитых бурь.

Верю, что придет эта золотая полоса, потому что в театре есть и молодость, и несокрушимая преданность драгоценным заветам славных предков.

1069. О.С.Бокшанской 18 ноября!

[18 ноября 1923 г. Москва] Дорогая Ольга Сергеевна!

Вы видите? 18 ноября! Сегодня или завтра Вы начинаете Америку1. Я не писал к Вам так давно. От Вас тоже давно ничего не имею. Чуть ли не от 20 окт. или 22-го – последнее. Теперь я так и буду знать, что когда вы попадаете в Париж, то все с ума сходите. И Вы, как и все.

Об «Иванове» и в особенности о «Хозяйке» я знаю только две-три фразы от Вас, да две от Серг. Львовича. О дне юбилея почти ровно ничего. А уж материала-то, кажется, довольно было!

Я не писал сам, но сговаривался с Федором Николаевичем, а он, как мне известно, писал подробно.

Я очень доволен, как прошли юбилейные дни. Совершенно семейно и очень тепло. Это было в субботу, а в понедельник по инициативе журнала «Театр и музыка», делавшего себе этим здоровую рекламу, устраивался в Большом зале Консерватории вечер. В первом отделе нии – Луначарский, Южин и Кугель;

во втором – Нежданова, Собинов, Гельцер и т.д. Зал был переполнен. Речи ораторов несколько раз пре рывались овациями по адресу театра, обращенными ко мне в ложу.

Разумеется, я не пошел на сцену принимать эти овации, несмотря на настойчивые крики.

В своей полуторачасовой речи на юбилее в Театре я очень мало говорил о «деле», преимущественно о «лицах». Я делал пространные характе ристики умерших, особенно останавливался на Савицкой и Бутовой, на Саце, Артеме и Самаровой, Чехове, Морозове и т.д. И всю эту часть речи держал публику на ногах. Юбиляров и 25-летников и 10-летников назвал всех до единого, и всем делались овации, как присутствующим, так и отсутствующим.

Председательствовал Южин, как почетный член театра.

Луначарский хорошо отнесся к юбилею: две статьи2 и две речи.

Малиновская сияла.

Был еще ужин в Кружке3. Но это уж мне лично. Переполнено до духоты и очень пьяно.

Юбилейной комиссии и кое-кому из своих сделал и я ужин у себя.

Кавказский. Очень вкусный и славный.

Вот и все.

Приветствий все-таки пришло много. До 90–100. На большинство я отвечал, что сохраню их до возвращения из-за границы юбиляров.

Словом, все очень хорошо.

Я вхожу постепенно в «Кармен». Сборы у нас пока хорошие. Две «Лизистраты» в неделю (по возвышенным) и воскресенье – утро и вечер – полные сборы. Остальные дни 60–80%. Вообще же в театрах дела плохи. В наших студиях очень недурно только в Первой.

Студии нового ничего еще не дали. Если не считать приготовленную в прошлом году пьесу Толстого «Любовь – книга золотая», которую дали без декораций, в костюмах, подобранных в театре4. У нас, как из-за этой пьесы, так и принципиально, идет война с Главреперткомом (Главный репертуарный комитет), который желает забрать в руки теа тры, как нигде никакая цензура. Эту «Золотую книгу» он не разрешает.

Он не разрешает и тогда, когда находит пьесу контрреволюционной, и когда находит недостаточно советскою, и когда в пьесе есть цари («Снегурочка») или власти («Воевода»), и когда есть красивое прошлое или церковь («Дворянское гнездо»), и когда ему, Главреперткому, вооб ще что-нибудь кажется, и когда ему удобнее проявлять свою власть...

Но пока ему мало что удается. Однако вот «Зеленое кольцо» снято, «Золотая книга» не дается...

Да, вот еще – к юбилею.

Халютина все-таки празднует свой юбилей («Итоги 25-летней дея тельности артистки Софьи Васильевны Халютиной на сцене Моск.

Художественного театра»). Я театра ей для этой цели не дал, – так она справляет в «Эрмитаже». Идут отрывки из «Власти тьмы», «Бранда», «Синей птицы», «Пер Гюнта» и еще что-то, и еще. Играют все наши.

Разумеется, в типично халтурном виде. Это – завтра. Вероятно, будут опять чествования. Я сказал ей, что сам не буду. Но записку привет ственную пошлю.

Большая новость будет у нас: Пашенная – Лизистрата.

Но, я думаю, Вы об этом уже знаете. Баклановой очень тяжело играть эту роль два раза в неделю, страшно за голос. А когда пойдут репети ции «Кармен» вовсю, так учительница ей и вовсе запретит. Пашенная должна сыграть блестяще, так ей подходит эта роль5.

Ну, вот и все новости.

Жду Ваших.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

Привет всем.

1070. В.В.Лужскому 25 ноября [25 ноября 1923 г. Москва] Дорогой мой Василий Васильевич!

Получил Ваше письмо, за которое очень благодарю. И за подробный отчет о «Карамазовых» и – особо нежно – за первую страницу письма, за Вашу благодарную память о том немногом, что мне привелось сде лать для Вас. Я ведь действовал по заслугам Вашим. Это – от Вас, а не от меня.

Вот хоть бы с этим званием «заслуженного артиста государственных театров». Не я Вас проводил. Вам это дали сверху сами. И справедливо.

Ведь Вы за 25 лет и были артистом на всякие роли, и «зачет» у Вас был самый большой, были и режиссером, и товарищем режиссера, и членом Правления, и заведующим труппой, и заведующим народными сценами, и первым во всяких «капустниках». И все это – непрерывно на протяжении 25 лет. Так что Ваши заслуги за 25 лет исключительны.

Кстати, курьезно, что ни в одном из писем от Ваших нет ни слова об этом звании «заслуженных», данном Москвину, Лилиной, Книппер и Вам. Уж получил ли Конст. Серг. телеграмму Малиновской об этом назначении? Она телеграфировала сама, поздравляла, так сказать, его с званием «народного артиста Республики», а этих четырех с звани ем засл. арт. гос. театров. А Луначарский объявил об этом на нашем домашнем собрании в день 27 октября.

Так вот, милый Василий Васильевич, повторяю, что всем Вы обязаны только самому себе, своему доброму характеру, колоссальной работо способности, громадной преданности сцене, своему таланту, который потянул Вас на сцену и не выпускал с нее.

Дела наши в Москве пока недурны: в театре лучше, в студиях похуже.

Сборы идут так: два вечера «Лизистраты» по возвышенным ценам, воскресенье утро и вечер – полно. Остальные 70–80%. Из студий лучше всех работает 1-я Студия. Там «Укрощение» делает отличные сборы1.

Во 2-й очень слабо: 30, 40, 50%. По воскресеньям тоже полно, что бы ни ставили. В 3-й слабо. Отыгрывалась бы она на «Турандоте» в театре, но приходится расплачиваться за долги2. 4-я скромно существует.

Во 2-й смотрел Еланскую в «Грозе». Очень уж зелена. Да еще Судаков перемудрил с нею. Но со временем будет хорошая Катерина3.

Обещал помочь им в «Розе и Кресте», но еще не был ни разу4.

Вообще же боюсь, что 2-я Студия не переживет кризиса.

Да и нехорошо у них, там, внутри.

В Первой – длинная процедура с пьесой Толстого «Любовь – книга золотая». Кончилась разрешением, с условием некоторых переделок.

Вы, может быть, не знаете, что есть такой Глав-реперт-ком – вроде прежней цензуры. Так вот он не разрешал пьесу Толстого. Делали показную репетицию... Присутствовали власти...

В 4-й студии никак не справятся (да и не справятся!) с «Кофейней». Я еще раз смотрел... Нет там ни режиссеров, ни актеров... Не представ ляю, что будет с этой студией.

3-я скоро, м.б., покажет «Женитьбу».

Вообще очень плохо по студиям.

На концерте, который редакция «Театр и музыка» устраивала как посвящение Художественному театру, Луначарский говорил речь и уже в третий раз уверял публику, что я создам новый Художественный театр, в который войдут и старики и лучшая молодежь (он строит из трех элементов так: база 1-я студия, почетные артисты – старики и 3-й элемент – Музыкальная студия).

А между тем меня все еще спрашивают, вернется Худож. театр в Москву или нет? – Да какое ж может быть сомнение! – говорю я. – А мы думаем, не вернется, – говорят люди.

Надо бы что-то придумать, чтоб не сомневались...

И вообще, – я опять думаю, думаю!..

И если бы Вы знали, как холодно и сумрачно становится на душе, когда среди этих дум о будущем вдруг придет «от вас» какое-то, с виду маленькое, кажется, незначительное сообщение, но от которого так и ударит безнадежностью.

Так и вспомнится все то, что горой нагромадилось в недавнем прошлом и что завело в тупик весь театр, со всеми нашими спорами в комнате Товарищества, бесконечными перебираниями все одного и того же, с несправедливостями, сплетнями, болтовней... Какая-то поразительная мешанина талантов, прекрасной техники и всевозможного вздора... А между тем сейчас в театре не хватает именно прекрасных актеров. Я уж говорил это. Просто хороших актеров. Не гениев, не откровений, но простых, ясных, смелых и стройных актеров.

Крепко обнимаю Вас.

Целую от души Перетту Александровну.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1071. О.С.Бокшанской 25 нояб.

[25 ноября 1923 г. Москва] Дорогая Ольга Сергеевна!

Я был прав, когда говорил, что когда вы приезжаете в Париж, то все теряете головы. М.б., вас оправдывало бы то, что в Париже условия спектаклей особенно трудны, мучительны, хлопотны. Но нет, это не оправдание. Вот уехали из Парижа, попали в тихие, мирные условия Olimpic’а, а Париж все-таки поглотил без остатка все, что только было связано с пребыванием в нем. В прошлом году это объяснялось задерж кой писем, пропажей корреспонденции. В этом году было очень неког да писать... Понимаю. Но Вы писали категорически, что пополните пробелы парижской корреспонденции на пароходе. И вот я с нетерпе нием ждал писем из Нью-Йорка, как только Вы сойдете с парохода. Эти письма пришли. Много писем – от Раевской, Лужского, Григорьевой, Булгаковой и еще другие, – и все... к Екатерине Николаевне. Ко мне:

одно от Лужского и открытка от Вас!! Вот так спасибо.

Еще о «Карамазовых», – об одной премьере я кое-что из Парижа от Вас получил. Но об «Иванове» и в особенности о «Трактирщице» – до смеш ного – по одной фразе от Вас, ровно по одной и по две от Бертенсона.

Теперь от Лужского имею подробное письмо о «Карамазовых» и ни одного звука ни об «Иванове», ни о «Трактирщице».

Кроме сообщения о предполагающемся чествовании русскими журна листами юбилейной даты (?) – ни звука ни от Вас, ни от кого другого о том, как у вас провели этот и другие дни около 27 октября. На то, что Москвин, Лилина, Книппер и Лужский избраны заслуженными арти стами государственных театров, – ни от кого ни одного слова! (Я начи наю думать, что телеграмма Малиновской на имя «народного артиста Республики» Станиславского не дошла до него?!1) Вы должны были начать в Нью-Йорке 19-го или 18-го. Сегодня 25-е!

Я три-четыре дня ждал телеграммы о начале, о репертуаре и т.д. Ни слова!

Из всего этого я, как говорят в политике, делаю соответствующие выводы.

Теперь, после этого письма моего, Вы, вероятно, постараетесь загладить вину подробностями нью-йоркского пребывания и искренними слова ми извинения, но должен сказать, к Вашему огорчению, что чувство горечи во мне очень сильно, и усиливается оно еще тем, что рассказы о парижских спектаклях и днях по воспоминаниям через 3 недели меня уже не заинтересуют. Прибавлю еще к вящему Вашему огорчению, что 1) когда я говорю «сделаю из этого соответствующие выводы», то это не пустая фраза, а я действительно мысленно многое наматываю;

2) если Вам от всего этого будет больно, я поверю, но не жалею об этом и 3) жалею, что Фед. Ник. не отвечает таким же равнодушием, а, сговари ваясь со мной, рассказывает все подробности о Москве.

Перечел вторично, добросовестно, Вашу открытку. Вы пишете, что чувствовали себя на пароходе неважно, что в Шербурге были непри ятности...2. М.б., это смягчает Ваше невнимание к моим ожиданиям?..

Получили ли вы письмо от Федора Никол. о том, что имя Василия Васильевича непременно должно стоять на афише «Карамазовых»? Я бы даже сказал – его одного, мое тут совершенно ни к чему.

«Карамазовы» без Смердякова!!!!

Посылаю для Конст. Серг. письмо в редакцию, напечатанное во многих газетах3.

К вам придет Ногин Виктор Павлович. Это представитель казенных трестов, человек, от которого многое может у нас зависеть в смысле мануфактуры, надо его хорошо встретить.

Я у него выпросил ковры в коридоры и материи на новый занавес.

Правда, за бесплатный спектакль. Ковры очень неважные (лучшее, что есть), материал на занавес конечно не полушелковый, но делающийся под наш занавес, и все это все же лучшее, что можно получить теперь – и почти даром!

Ковры мы еще не кладем, а занавес, конечно, до будущего года.

У нас вообще театр чистенький, весь заново выкрашен, по-прежнему в изсера-зеленоватый цвет. И кругом выбелен, и крыша сделана заново и выкрашена. И тротуар починен...

Сегодня в газетах угрожающий приказ о квартирах уехавших за грани цу. Вероятно, придется много хлопотать.

Нет, что было бы здесь и с театром и с нашими репутациями, если бы я все-таки уехал с вами за границу, чтоб расхлебывать все ваши внутрен ние, мелочные неприятности!!

Вл.Нем.-Дан.

1072. К.С.Станиславскому Телеграмма [25 ноября 1923 г. Москва] Ваше опровержение отличное напечатал газетах1. Необходимо уплатить долг поездочному комитету2. Виктора Павловича Ногина примите предупредительно. Привет всем. Немирович-Данченко 1073. К.С.Станиславскому [28 ноября 1923 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Получил Вашу телеграмму с просьбой «учитывать Ваше положение там»1. Не сразу понял, в чем дело. И теперь еще только догадываюсь, что речь идет о моей телеграмме, где я сообщал, что напечатал Ваше опровержение в газетах.

Если это так, то Вы плохо знаете, как тут радуются каждому случаю, чтоб утопить Худ. т.

Накануне получения от Вас телеграммы был поднят вопрос «О пере смотре награждения Ст-ого и Нем.-Данч. званием народных артистов».

И еще: требование к Наркомпросу до конца расследовать связь с нами этой клеветы на Вас об американском интервью. Мое письмо в редак цию сразу все это остановило. И успокоило.

А вот прилагаю Вам вырезку из журнала, только что появившегося у меня на столе2.

Не легко работать, если не имеешь средств резко отпарировать эти удары. Не легко было бы и Луначарскому и Малиновской защищать нас, если бы у них явилась мысль, не сидим ли мы между двух стульев.

Защищать не только театр, субсидию и проч., но даже квартиры отсут ствующих актеров.

И, может быть, парижского чествования не следовало принимать. Я еще жду с этой стороны нападок. Тем более что это было в конце гастролей и значения не имело.

Обнимаю Вас.

В.Нем.-Дан.

1074. О.С.Бокшанской 24 дек.

[24 декабря 1923 г. Москва] Буду писать как попало, дорогая Ольга Сергеевна.

Что-то мне от писем из Америки все грустно в эту зиму.

Все что-то плохо. Не только сборы и не только те или другие нелады в труппе, и не только мысль, что и художественная сторона спектаклей не на высоте, а что-то еще, и еще... и еще...

Чтоб не зарываться в деталях, обобщить, – скажу так:

Самое плохое, что всегда было в Худ. т., самое плохое – это отсут ствие прямоты, лицемерие, двойная игра, компромиссы и направо и налево, всегда кого-то надо надуть, от кого-то что-то скрыть, кого-то припугнуть или эпатировать, а кого-то обманно приласкать, – дипло матия самого неудачного направления, однако – непрерывная. В Художественном театре вечно боялись ставить вопрос широко, прямо душно, мужественно, бесстрашно. Так и перед публикой, так и перед общественным мнением, так и внутри, среди своих. И вечно мы во что-то драпировались. И вечно отлынивали от простой прямой ответ ственности, прячась за ту или другую, всегда красивую, драпировку.

И новый поворот судеб, новая жизнь ничему нас не научила. Эта новая жизнь, как на нее ни смотри, с резкой определенностью подняла идеологию и потребовала точнейшей терминологии: это хорошо, а это подло, это здорово, правдиво, а это лживо, уклончиво и т.д. И в особенности резко, революционно-прямолинейно встала идеология в искусстве и его людях. И с каждым днем безоговорочнее ставятся взаимоотношения и задачи жизни. И компромиссы и уклончивость все явнее становятся принадлежностью людей мелких, трусливых, путаю щихся в жалких противоречиях.

Я именно об этом особенно говорил в Варене1, именно об этом я осо бенно писал Качалову по поводу роли Штокмана. Как никогда, может быть, у Штокмана надо брать пример, как надо играть на сцене, и как надо вести себя в жизни, и как надо устанавливать взаимоотношения по профессии.

Вот!

А между тем я чувствую из всех писем, из рассказов обо всем, что делается у вас и как живут, что там все осталось по-старому, если не еще хуже старого. Та же непрерывная забота проплыть между Сциллой и Харибдой, все с оглядкой и с думкой, ни в чем крепко не убежденно, ни за что не готовые побороться, компромиссы, лавировка... рабство...

Не хочется распространяться, потому что боюсь кого-нибудь зря оби деть. Но когда я думаю о будущем и вместе с тем припоминаю, как все эти наши недостатки проникали во все щели и поры нашего театраль ного существования, то я испытываю безысходность. Нужна особенная мужественность, нужна исключительная авторитетность и непоколеби мость общего тона и направления, а у нас по уши зарылись в мелочи...

Пусть Вас не обвиняют, будто бы Вы пишете мне всякие сплетни.

Вы мне пишете десятую долю того, что другим пишут их близкие.

Здесь всё знают. Знали о плохих сборах раньше, чем я. И об истории с Кореневой я узнавал не из присланной Вами официальной бумаги2. И о том, как идут «Карамазовы» (кроме первых представлений), и разные эпизоды о «Трактирщице». И пр. и пр. И еще... и еще...

Ваши письма из Америки меня вполне удовлетворяют.

Кроме Ваших я получил одно от Вас. Вас., очень трогательное ко дню юбилея, и одно от Бертенсона, которое мне доставило мало удоволь ствия: какой-то образчик заурядной петербургской дипломатии. Это письмо им написано в то время, когда сюда уже пришли разные вести, которые Бертенсон находит нужным в письме ко мне или скрывать, или переиначивать, или золотить...

Вы все жалуетесь, что я Вам не пишу. Мне кажется, что вам вообще отсюда пишут обо всем, что у вас все знают. А мне трудно сесть за письмо.

Рассказывать о моих работах художественных мне не хочется, не хочет ся болтать на эти темы. А так вообще писать – не до того.

Впрочем, вот пишу же.

Передо мною список лиц, отчисляющих % своего жалованья в пользу московских товарищей.

Список этот я, разумеется, оставлю у себя, не покажу никому. Лучше пусть подписавшиеся останутся без благодарности, чем московские товарищи узнают имена тех, кто отказал им даже в таких крохах.

Но скрою я список и еще по одной причине. Из всех этих жертву емых товарищами сумм можно делать некоторую, очень малень кую, поддержку 3–4 лицам. Я сделаю это относительно Михайлова, Соколовской, Халютиной, м.б., еще кого-нибудь, которым я, по при езде, категорически обещал, что они будут получать поддержку из-за границы. И – относительно этих лиц, т.е. оставшихся здесь постоянных членов труппы Худ. т. (а не Музык. студии), по-моему, даже напрасно отбирали мнение, кто желает жертвовать. Это надо было определенно внести в расход, распространяющийся на все дело, а стало быть, и на тех, кто отказался...

В конце концов если бы я показал список и суммы, то, боюсь, не вышло бы что-нибудь обидное...

А отказываться тоже жалко. Все-таки кое-кого это поддержит.

Надо Вам сказать, что жизнь в Москве стала неузнаваемо дорога. Всего за 3–4 месяца. То, что в прошлом году казалось богатством, теперь – так себе, текущий расход. Если переводить на доллары, то теперь у нас цены такие: масло 60–65 центов фунт. Извозчик от Никитских ворот в театр 75 ц. Жалование в театре хорошее – среднее – 50 долларов в месяц, 60, никак не более 125. На эти деньги жить страшно трудно.

Конечно, на это не одеваются, только питаются. Но это вдвое больше, чем получали в прошлом году. И уже поэтому у нас более или менее довольное настроение. Скажу про себя, что я не только оделся за границей, но и накупил разных расходных вещей, и то мне никак не обернуться на получаемое из театра, – так все стало дорого. Счет у нас уже идет на червонцы. А ведь червонец это 5 долларов. В конце концов 114 долларов, которые вы пришлете, – это жалованье Соколовской и Михайлова. А 7 тысяч франков из Парижа – это около 85 долларов, – единовременная поддержка 4–5 лиц. Сапоги стоят 15 долл., сорочка 8–10 дол.

И все-таки если сказать, что у вас самый маленький оклад 240 долларов в месяц, т.е. 48 червонцев, то ахнут! Это то, что я, кажется, не получаю!

Так что передайте всем мою благодарность, а списка я не вывешу и не покажу. И деньгами буду распоряжаться случаем, при видимой надоб ности.

Ну, вот, например, вчера мы справили 40-летний юбилей Соколовской.

Это громко сказано – «справили». Поставили во 2-й студии «Грозу».

Я пришел туда к 4-му акту (на афише ничего об этом юбилее не было). Сейчас же по окончании акта я обратился к публике (из залы) с маленькой речью и предложением приветствовать юбиляршу. Открыли занавес и чествовали. Я приветствовал от всех вас (Станисл., Москв., Качал. и т.д.), и поднесли ей: конфеты и отрез на платье. Потом студии с цветами, а Музыкальная – тоже отрез платья и фрукты. Вот и все.

Вот такой расход в несколько червонцев, может быть, придется взять из фонда.

В 1-й студии скоро пойдет «Любовь – книга золотая» А.Толстого.

3-я наконец скоро покажет «Женитьбу». Там дела смутны. Захава и Тураев увлекаются Мейерхольдом и стараются увлечь других. Мне все время приходится вмешиваться.

2-я показывала мне вчерне два действия «Невидимки»3, а сегодня пока зала совсем вчерне два действия «Розы и Креста».

4-я путается все еще с «Кофейней».

Я на нее дуюсь...

Как ни щедры Вы на лестные ко мне эпитеты, я ясно вижу, что Вы уже далеко не такая «моя», какая были. Пишу это вовсе не для того, чтобы вызвать Ваши возражения, а для того, чтобы Вы знали, что это не ускользнуло от моей наблюдательности и эпитеты не могут скрыть сущности...

Кстати, Ваши объяснения о парижских письмах нисколько меня не удовлетворили. Вины я с Вас не снимал, я только простил Вас, а вовсе не оправдал.

Кто это смеет говорить: «Какой же это юбилей в Москве? Ведь решили же не справлять, и «нас» там нет!» Я знаю, что это кто-то у вас говорит.

О том, что юбилей здесь не справлялся, не может быть речи – это было двадцать раз объявлено. Так чего же еще хотел бы этот недовольный тем, что происходило в Москве? Чтоб я умер, что ли? Или чтобы этот день, 27 октября, исчез из календаря? Или чтобы все студии так мало любили театр, что не отметили бы день его 25-летия?

Обругал бы я этого недовольного, да не знаю, в каком роде произносить брань – в мужском или женском.

В обращении театра к Поездочному комитету напрасно говорится о 1800 долларах для 3-й студии. Она их уже вернула.

В Америку поехал Любицкий. У него имеются все сведения о возмож ностях поездки Музык. студии. Скажите это Леонидову (Давыд.) и Бертенсону.

Я получил «Карамазовых». Какой это ужас! Вот удружили, что по всем афишам и рецензиям говорится, что этот текст составлен мною!!!..

Такой скверной литературной репутации мне еще никогда не делали.

Нельзя ли хоть в дальнейшем этого не повторять? Даже не понимаю, как не хватило чутья и уважения к моему имени! Ничтожный осколок из моего «двухвечернего» текста!

Чувствую, что мое письмо сегодня не праздничное (сочельник), брюз жащее, и сознаю, что 19-дневное расстояние усиливает тяжесть впечат ления, но ничего не могу поделать, не могу кривляться, что радуюсь.

Постараюсь написать скорее еще...

Ваш В.Немирович-Данченко.

Сборы у нас очень хорошие, но благодаря некоторым обстоятельствам, о которых писать неудобно, в общем понизились. То есть нельзя назна чать высокие цены.

Завтра, 25-го, в первый день праздников (спектаклей нет) играем экс тренный спектакль (благотворительный) «Анго» в Большом театре. На балу у Ланж танцуют Гельцер, Рейзен, Жуков, Смольцов и др. – весь цвет балета. Вчера репетировали с ними от 1 часа до 51/2.

У Мейерхольда имеет успех новая пьеса (русского автора)4. Играют все актеры Незлобинского театра. Пьеса не очень-то революционная, скорее – американски-кинематографически – буржуазная мелодрама.

В Малом театре дела отличные. Тоже идет пьеса новая, нового русского автора5. Пока эти авторы как-то не запоминаются, – оттого не именую их.

Кроме того, в Малом возобновлена «Сердце не камень» в очень отста лых тонах и постановке. Но отлично играют Давыдов и Пашенная.

О том, что Вера Николаевна будет играть у нас Лизистрату, – Вы, веро ятно, уже слышали.

В.Н.-Д.

Ек. Ник. очень, очень благодарит Вас за внимание, посылку, за память.

Кланяйтесь от меня.

1075. Ф.Э.Дзержинскому 27 декабря 1923 года [27 декабря 1923 г. Москва] Многоуважаемый Феликс Эдмундович!

Я понимаю, что мое вмешательство нарушает может нарушить каки е-то обычаи, нормальное течение дел ОГПУ. Тем не менее, убежденный в глубокой моральной моей правоте, в справедливости и целесообраз ности моей просьбы, я пользуюсь хотя бы минимальным авторитетом моего голоса, чтобы привлечь Ваше внимание. Тем более что у нас, в Советской России, как еще нигде в мире, в области судебных приго воров обращается внимание не только на факты и показания следствия, но даже чаще на общественную репутацию подсудимого..

Речь идет о Владимире Эрнестовиче Цоппи, осужденном на основании постановления ОГПУ от 21/XII с.г. на выезд из Москвы.

Совершенно не входя в рассуждение, каким образом могла произойти судебная ошибка, выразившаяся в применении известных мер к чело веку решительно невиновному, я считаю своим гражданским долгом заявить, что признаю В.Э.Цоппи одним из честнейших граждан, не под дающимся соблазнам свернуть с легального пути в погоне за наживой, постоянно испытывающим недостаток средств, нелегко добывающим то немногое, что ему удавалось зарабатывать, только что дождавше гося места (в одной из студий МХАТ) и вообще человеком, которого никак нельзя причислить к паразитивным элементам Москвы. Не могу представить себе такое идеальное гражданское общество, из которого люди, подобные В.Э.Цоппи, должны были бы быть выброшены.

В подтверждение моих слов я готов взять и т.д. на себя со всеми вытекающими из этого последствиями ручательство за то, что и впредь ни в каких недозволенных операциях, как экономических, так и поли тических, он участвовать не будет, что из Москвы без специального разрешения он не выедет и что по первому требованию он явится куда следует.


Должен прибавить, что удовлетворением настоящей просьбы было бы оказано огромное внимание руководимому мною Московскому Художественному театру, так как жена В.Э.Цоппи, артистка Бакланова, неся главный репертуар, не в силах справиться одна с заботами о доме и о сыне, да еще при понятных нервных в данном случае переживаниях, – что сильно тормозит работу театра.

– истинным почтением народный артист Республики Вл.Немирович-Данченко [1924] 1076. К.С.Станиславскому Телеграмма [2 января 1924 г. Москва] Представители всех групп, собравшихся встретить Новый год, шлют Вам и Вашим товарищам сердечный привет и выражение глубо кой преданности. Немирович-Данченко 1077. М.Н.Германовой Телеграмма [3 января 1924 г.] Приветственную телеграмму, трогательное письмо получил1.

Сердечно благодарен. Напишу. Привет всем, Сургучеву. Немирович Данченко 1078. О.С.Бокшанской [6–7 января 1924 г. Москва] 6 января (24 дек.) Старый сочельник. Воскресенье. У нас два спек такля. Утром («Синяя птица») – все-таки полно. Вечером («Турандот») – еще не знаю... Завтра старое Рождество. Праздновать не велят. Но понедельник, поэтому в театре ничего нет.

Интересно, как-то будет театр относиться к праздникам в будущем году? После того, как вы играли во все дни. Я часто ставлю в пример репертуар Филадельфии (или Чикаго?) в прошлую Страстную и Пасху.

Я Вам не писал, должно быть, две недели. Последнее мое письмо было сердитое, брюзжащее. Что-то многое меня раздражало.

Встретили мы Новый год. Хорошо. Этой встречей я несколько занял ся... Я видел, что большой дружной вечеринки ждать нечего, т.к. даже в Музык. студии завелось гнильцо, которое еще не вполне ликвидирова но. Тогда я решил сделать встречу официальную. Без так называемых «номеров», но с оркестром. Большой стол, с строгим распределением мест по моему плану и с моим же распределением ближайших столов.

За большим столом – в центре я и Екат. Ник. Около меня Малиновская, около Ек. Ник. – Сушкевич (Чехов не мог быть). Визави Михайлов, Соколовская. Дальше от меня (за Малиновской) Владимир Сергеевич.

И т.д. – представители 1-й Студии: Бромлей, Гиацинтова, Бирман, Берсенев – и Музыкальной: Бакланова, Преваль, Белякова, Лосский.

За другим столом – 1-я Студия, за третьим – Бакалейников, Баратов, Изралевский и т.д. Потом 4-я Студия, стол Ив.Ив.Титова и т.д. и т.д.

Был стол Большого театра (Озеров с женой, Мигай, Степанова). И речь я держал праздничную и мягкую, но официальную и в некоторых частях очень серьезную.

И вот, несмотря на официальность, вышло на редкость хорошо. А может быть, именно потому...

Разумеется, пили за «странствующих, путешествующих»... в частности, за К.С.

В 1-й Студии сыграли пьесу Ал.Толстого «Любовь – книга золотая»

– очень хорошо в актерском отношении, но пьесу публика приняла холодно.

Во 2-й мне показывали куски (два акта вчерне) «Невидимки» и два акта «Розы и Креста». Все совсем вчерне. «Роза и Крест», впрочем, еще находится под цензурным сомнением. По крайней мере, цензор сказал мне при встрече: «Ждите самого худшего» (т.е. запрещение!).

4-я – еще раз показывала «Кофейню», все еще совсем плохо.

В 3-й брожение вылилось в разные собрания, резолюции... По моему совету Завадский принял самые решительные меры, вплоть до катего рического запрещения участвовать у Мейерхольда (туда было двину лись кое-кто). Сам Завадский дошел до того, что во время «Турандота»

(в студии) упал в обморок, но дело наладилось: все стихло.

В Музык. студии все благополучно, работают, – однако я закрыл «Художественно-административный совет» (Бакалейников, Баратов, Рошет, Попов, Грузинов). Причем имел три длительных беседы с пер выми двумя. Ни в обморок я не падал, ни собраний, для меня неприят ных, не было.

Жизнь театральная в Москве вообще как-то притихла. Борьба, бунты, нападки – все куда-то ухнуло... Сборы делают, кроме «Лизистраты», в Малом – «Железная стена» и у Мейерхольда «Озеро Люль».

Ваши письма, дорогая Ольга Сергеевна, получаю аккуратно. Получил и письмо Серг.Львовича с заметками о постановках в Нью-Йорке.

Получил и телеграмму за подписью тройки – с днем моего рождения, был очень тронут. Благодарю за хорошие минуты.

Во вторник Вера Николаевна играет Лизистрату. Будет играть очень хорошо. Говорит, что счастлива. Работала с огромной энергией. Студия отнеслась к ней отлично. Репетировали с большим вниманием, очень добросовестно.

Как-то Вы путешествуете из города в город?

Крепко жму Вашу руку.

Приветы – Николаю Афанасьевичу, Рипси, Леониду Давыдовичу, Бертенсону и всем, кому это может быть приятно.

В.Н.-Д.

Понедельник. Рождество. Магазины – одни открыты, другие – все-таки закрыты. Хлеб свежий. День считается будничным.

Вчера в ночь Чехов позвонил мне, что умер Константин Леонардович Книппер. Сегодня уже выхлопотал (Трушников) разрешение хоронить в Ново-Девичьем. (Ведь Ново-Девичий закрыт, и там уже не хоронят.) Сбор вчера и вечером был полный.

– угрожающей очевидностью надвигается время для решения важней шего вопроса нашего существования: что же будет дальше? В будущем году? Какой будет Художественный театр?

На днях я имел тяжелую беседу с Малиновской. Я ей говорил, что она не только не пользуется Новым театром толково, для искусства, но еще и вредит нам, утверждая там то, против чего мы боремся, – что Новый театр должен быть отдан нам1. Тогда я слил бы три группы, чтоб давать два спектакля в вечер.

Завел я здесь переговоры с англичанами о постройке нам нового театра, но думаю, что это кончится одними разговорами. Или состоится лет через пять...

В.Н.-Д.

1079. О.С.Бокшанской 13 мая, воскресенье [13 января 1924 г. Москва] Одно за другим получил от Вас три письма, милая Ольга Сергеевна. Мне и жаль, что я сделал Вам неприятность. Вы всегда, – или почти совсем всегда, – так добросовестны ко мне. Во всяком случае, Вы – это уж решительно всегда, – так добросовестны к театру, и так много работаете, и так все принимаете к сердцу, – что обижать Вас мне не хотелось бы... А как вспомню Париж, снова немного злюсь.

И – ах! – этот банкет!..

В этом году Ваши письма всё грустнее, т.е. наводят на грусть.

Но и мои к Вам не радостны. Помнится, я всё брюзжу. Вот и сегодня.

То, что я напишу, вероятно, будет очень неприятно. Не Вам лично, а финансовой комиссии.

Судя по тому, что Вы пишете о приходах, убытках, дивидендах, долгах, ведомостях и т.п., судя по всему этому, – разговоры в Берлине о... как бы это сказать, чтоб не пострадало наше самолюбие?.. разговоры о какой-то финансовой связи нашей с Америкой, о каких-то компенсаци ях, – у меня в воспоминаниях мелькают даже цифры... – все это, оче видно, кануло в Лету? Предано забвению? Как обыкновенно всегда и делалось в летописях Художественного театра: что-то эффектно обеща лось, а потом мягко забывалось. Ни словечка? «Было как бы не было»?

Как это, все-таки, странно.

И как это понимать?

Надо сохранить московский театр? Или Бог с ним? Надо сохранить московские квартиры, московские репутации? Ждать возвращения и готовить средства дальнейшего существования? Или это – глупая недальновидность? Не надо?

А если надо, то надо все это и ввести в счет. Ведь даже приказчику «на отчете» платят, независимо от того, дает дело дивиденд или убыток.

Или – как это кричал Вишневский: «Зачем я не крал?.. Это было бы справедливо и... (не помню) я не был бы нищим»... (из «Дяди Вани»).

Ведь так просто: если бы не Москва, т.е. если бы не охрана нашего дела в Москве, ведь вы не могли бы сейчас играть в Америке!.. как же нам поступать, если это не учитывается? Хочется очень подчеркнуть: не могли бы играть в Америке! Ведь мы же знаем, что каково бы ни было отсутствие дивиденда, всякий сумеет сберечь часть жалования, не отка зывая в то же время себе ни в чем существенном. А здесь? Ведь у нас высший оклад – мой – около 200–250 долларов в месяц. А после меня – самый высокий – не более 125 долларов. Потому что наш полный сбор, примерно, 650 долларов. А жизнь несосветимо вздорожала.

Я должен был тоже уехать, если не хочу обнищать? Но ведь тогда для нас Москва кончилась бы! Мы очутились бы в таком положении, в каком сюда приезжают, возвращаются эмигранты – без жилища, без крова!

Или, в самом деле, надо так?.. Опять из «Дяди Вани»: «Иван Петрович!

Ты мог бы сам прибавить себе сколько угодно»...

Благо имеется фонд...

Очевидно, так и придется поступать. Странно это все.

Хотя я пишу по новой орфографии, а меня подмывает все-таки поставить точки на i. В Берлине понимали, как надо поступать. По каким-то, вероятно, важным соображениям, вопрос замолчали. Я хочу знать эти соображения. И сделать из этого соответствующие выводы.

1080. К.С.Станиславскому Телеграмма [20 января 1924 г. Москва] Под заголовком «Чем занимается белая эмиграция» здесь перепе чатана большая фотография русского базара. Текст комментирует про дажу ценностей, вывезенных из России. Здесь поражает, что на фото графии рядом с Юсуповым Ольга Леонардовна, Константин Сергеевич, глубине Василий Васильевич. Телеграфируйте, чем тут недоразумение.

Как мне отвечать на поступившие запросы1.

1081. О.С.Бокшанской Воскресенье 20 янв.

[20 января 1924 г. Москва] Не удается мне написать Вам, дорогая Ольга Сергеевна, письмо в тоне благодушном, – таком, какой, в сущности, только и возможен для писем на далекие расстояния. Написал письмо в прошлое воскресенье, да так и не послал. Так оно и лежит у меня. Потому что содержанием был вопрос, меня волнующий. Однако почувствовал, что гордость не позволяет мне писать об этом. И пока что гордость преодолеть не могу. Теперь думал написать письмо со всеми лучшими чувствами, но сбит с этих чувств этой фотографией «русского базара», о которой я телеграфировал.


Я что-то никак не могу вспомнить, писали Вы мне об этом базаре или нет. Если не писали, то как это случилось? То есть, как случилось, что Вы забыли мне написать. Об этой распродаже ценностей, вывезенных из России, было много толков. Причем юсуповские ценности, вероятно, и называют «романовскими».

Конечно, вероятно, на базар просто пригласили всех артистов крупных.

А там и не заметили, как подскочил фотограф. Разумеется, никто не сомневается, – по крайней мере, я не слышал, – что в продаже «ценно стей» никакого участия артисты не принимали. Но они могли прини мать участие вообще в базаре. А журнал «Прожектор», где появились фотографии, даже утверждает, что такое участие артисты принимали.

Вчера я отправил Константину Сергеевичу телеграмму. Пока я реши тельно не знаю, что отвечать на запрос. Настроение к этому ко всему плохое. Пахнет «скандальчиком».

Из Комитета заграничных поездок артистов, где как раз только что получена просьба сложить налог, – уже звонили по телефону: как же я, – говорил докладчик, – буду представлять в Комитет эту просьбу после этой юсуповской фотографии?!

Сколько мне хлопот с этими неосторожностями! То банкет в Париже, то базар в Нью-Йорке!..

В Вашем (последнем для меня сегодня) письме из Филадельфии есть строки о посещении (Ник. Аф.) Ногина, и Вы пишете: «Вопрос вертелся все около того же» – и что Ник. Аф. защищал трудность положения, а Ногин указывал, как можно было поступать осмотрительнее...

Не тут ли и этот «базар»?!

Но тогда почему Вы мне не написали? Я бы теперь знал, что говорить...

Сказал бы, что Ногин в курсе...

Тут же Вы пишете, что театр обратился к нему (к Ногину) с письмом, прося защитить его интересы, и Вы прибавляете: «Но это письмо до сих пор не написано и вряд ли будет написано».

Почему?!! Неужели не понимают, как это важно!

И дальше, что К.С. пишет письмо мне по поводу нападок и травли в Москве... Во-1-х, я этого письма так и не получил. А, во-вторых, боюсь, что в этом письме ничего не будет кроме слов о доверии, заслугах за 40-летнюю деятельность и тому подобных неубедительных вещах1.

Я понимаю, что положение К.С. и актеров во всех этих смыслах труд но, но думаю, что много раз можно было быть мужественнее и не поддаваться на ласковые слова или на боязнь непопулярности театра.

Можно было смелее отказывать, – хотя бы даже определенно указывая на Москву.

Ах, вообще, когда я думаю о том, как вы там живете, сколько тяжелой, скучной, однообразной работы приходится вам нести, – я нахожу тогда, что вы делаете глубокую психологическую ошибку: все внимание устремляется на доллары, а это не только не ослабляет тяжесть текущей работы, но еще усугубляет ее. Мне кажется, что если бы у вас в «поря док дня» были введены и другие вопросы, если бы эти другие вопросы у вас сочли столь же важными, как вопрос доллара, словом, – если бы вы выставили интересы, равноценные «доллару», то и легче было бы жить и осмотрительнее было бы поведение. А ведь такие вопросы вот они, налицо. Я уже не говорю о художественной высоте текущих спектаклей... Может быть, это чувство притупляется... Или о живом интересе к новым местам и людям... И это притупляется... Но вот – к политическому положению страны и стран! Ко всем тем идеологиче ским горам, которые так нагромоздились в нашей жизни. И самое важ ное: наше будущее! Ведь этот вопрос, это memento mori1 становится все жгучее, все острее, все страшнее. Нет дня, а иногда часа, чтоб я снова и снова не перебирал здесь этого вопроса и всех соприкасающихся с ним побочных тем! Нет самого маленького театрального события, беседы, заседания, что не толкало бы нас здесь на новые обсуждения и загадки будущего. А ведь когда читаешь все приходящие от вас письма, то удивляешься: да не забыли ли у вас, что скоро придется быть в Москве и играть в «Проезде Художественного театра»? Что играть? – кем играть? Как играть?.. И т.д.

Мне и кажется, что если бы об этом думали, то и к «доллару» относи лись бы легче и тяжкий труд спектаклей стал бы легче... А отсюда и поступки стали бы более добрыми, справедливыми, а может быть, и разумными...

Я помню, в Варене, в столовой пансиона, за кофе, я говорил: каждый из вас должен в ноябре прислать свой план будущего. Конечно, это совер шенно забыто, но что думают, когда этот вопрос вовсе выбрасывают из головы?!

Это ужасно!

Я помнил, что Ваше рождение где-то около моего дня. И даже однаж ды громко произнес: надо будет спросить сестру Ольги Сергеевны... А потом забыл...

Жданова (по части жетона2) прошла здесь, в списке 4-й студии.

Приветы, поклоны...

В.Нем.-Дан.

1 Помни о смерти (латин.).

Вышла книга «Моск. Худ. театр» – юбилейная, покойного Эфроса.

Большущий том. Три таких, как «Горе от ума», или 6–10, как моногра фии (Станиславского, Качалова)3. Сегодня мы в театре (в зале К.О.) делали обед Бродскому и поднесли ему «Чайку» за эту книгу. Без него, конечно, Худ. т. так и остался бы без юбилейного сборника, без «исто рии». Обед скромный: только старики и представители (директора) студий.

1082. К.С.Станиславскому Телеграмма [24 января 1924 г. Москва] Телеграмма удовлетворительна, однако, чтоб я мог использовать ее, должен знать, продавались ли портреты, рождественские пустяки отдельно от юсуповских, романовских ценностей или на этом базаре последних не было совсем. Немирович-Данченко 1083. О.С.Бокшанской 27 янв.

[27 января 1924 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна!

Передайте Константину Сергеевичу:

Ответные телеграммы по поводу выдуманной «продажи ценностей»

меня совершенно удовлетворили, и я хлопну по носу клеветников.

Письмом отчасти тоже воспользуюсь. Вполне понимаю трудность положения (хотя парижский банкет – неубедительно).

Вот уже прошла неделя со всей этой истории с фотографией, но было не до этого. Только сегодня похоронили Ленина. К его гробу (в Колонном зале Дома Союзов) ходили несколько суток непрерывно. Так нашим со студиями предложили идти в 4 часа ночи. И пошло более 200 человек.

И, несмотря на такой час, все-таки была непрерывная очередь.

Сегодня, как нарочно, отчаянный мороз, до 25°. Однако даже я, в колон не МХАТ, прошел на Красную площадь, где около могилы на высокой трибуне стоял гроб. Все организации дефилировали и, опустив стяги и возложив венки, проходили дальше. В 4 часа гроб был опущен в склеп (там же на Красной площади), и в этот час по всей территории Союза Советских Республик на 5 минут должно было остановиться все – все работы, всякое движение... И, разумеется, салюты из пушек...

Спектакли прекратились на всю неделю. Убыток для нас огромный.

Последнюю неделю как раз все сборы были полные, так же ожидались и эту.

Я получил все Ваши письма, подробные, частые. Сегодня – из Нью Гевена. А из телеграммы знаю, что Вы уже в Нью-Йорке. Надеюсь, что все, в смысле материальном, придет к благополучию.

Сегодня что-то сильно позавидовал вам, даже взгрустнулось...

По самочувствию, должен был бы прервать письмо целой строчкой многоточия, – чтоб не расписывать, как это взгрустнулось.

Передайте, пожалуйста, Серг. Львовичу, что я не пишу ему особо, уверенный, что Вы все ему передаете. Пишу Вам – для всех. Письмо его (второе) получил. – Благодарю очень.

1084. О.С.Бокшанской Воскрес. 3 февр.

[3–10 февраля 1924 г. Москва] Дорогая Ольга Сергеевна! Письма Ваши – вероятно, все – полу чаю. Картина вашей жизни и работы мне ясна.

Пишу очень редко, потому что и трудно мне, некогда, и почти не о чем. Сейчас буду писать о важном, но и то – не твердо, не решительно, а потому мог бы и не писать, впрочем, посмотрю... до конца письма, может быть, выражусь категоричнее...

Пока еще – о второстепенном.

Пусть меня извинят, что все и всем пишу через Ваше посредство.

Так – Сергей Львович. Получил его письмо, очень сожалею, что огор чил его. Обвиняю себя в некоторой несдержанности. Я не мог скрыть неприятного чувства от той резкой разницы между тоном, содержани ем его письма и всем тем, что я слышу от других и что представляет истинную картину. Не буду на этом останавливаться, чтобы опять не обидеть Сергея Львовича, но, м.б., у него такое перо и даже такой образ мыслей... Я знавал многих людей, очень интеллигентных и куль турных (даже, может быть, поэтому чересчур культурных), – когда они брались за перо, чтоб рассказать действительность, то у них тотчас же от этой действительности отлетало все, что может быть неприятно адресату. Самый образ мыслей налаживается так, чтоб не огорчать. Это похоже и на петербургских («ленинградских»!!) дипломатов. Так мне показалось у Серг. Льв. Пишет мягко, красиво, интеллигентно, хорошо «рецензентно», но это не письмо Бертенсона к Владимиру Ивановичу из Америки;

секретаря дирекции к одному из директоров. Это написано для напечатания...

Письмо Константина Сергеевича... Я не могу им воспользоваться, когда вчитался внимательнее... Не только по политическим или официальным причинам... Однако письмо дает общий тон величайшей трудности обходить разные рифы.

Этим я пользуюсь отчасти (большею частью предчувствую возраже ния, что при большем мужестве можно было бы быть прямолинейнее).

В конце концов, я думаю, все это обойдется и «стариков» встретят в России с распростертыми объятиями. Тем более что к тому времени еще больше надоедят ухищрения «левого фронта» и еще больше будет тоска по хорошему актеру.

Вон Александр Иванович (Южин) на днях на одном заседании держал речь и говорил даже, что искусство Малого театра вечно и что у него уже разработан проект о 14 студиях Малого театра, расположенных по бульварному кольцу Москвы! Это уже настоящая реакция.

Правда, слушать это было немного смешно. Но ведь наши «старики» не заплесневелые актеры Малого театра.

А вот «Женитьба» в 3-й Студии поставлена Завадским с подходом к автору «Носа» и «Шинели», с некоей чертовщиной, с музыкой. И спек такль, несмотря на множество отличных достижений, не имеет успеха никакого.

А Мейерхольд поставил «Лес» так. (Это стоит рассказать.) У него вообще на сцене ничего нет, кроме конструкции для данного спектакля. Занавеса нет. Задняя стена сцены и боковые открыты. В глубине по сцене ходят, кому надо, так, как бы не было ни спектакля, ни публики.

В «Лесе» на сцене налево высокий помост, как бы изображающий дорогу (из Керчи в Вологду), из левой глубины на публику, примерно к середине сцены (где полагается быть суфлерской будке). Там наверху помоста встретятся Аркашка и Несчастливцев. А на правой стороне ставят мебель, какую нужно для комнат или людских. В середине же стоят «гигантские шаги». Пьеса начинается со встречи Аркашки с Несчастливцевым. Но скоро их знаменитый диалог прерывается и дей ствие переносится направо: там идут сцены 1-го действия Островского.

Так идет все первое отделение (вся пьеса разбита на 33 эпизода. В первом отделении их что-то около двенадцати). Диалог Аркашки и Несчастливцева разбит на 5–6 частей. И так же разбито 1-е действие.

Действие переходит туда и сюда. Там пока играют у Гурмыжской, или сидят пьют чай, или удят рыбу, или спят (Аркашка с Несчастливцевым), а здесь играют в карты, гладят белье, делают педикюр Гурмыжской.

А сцена Петра и Аксюши из 2-го действия (грустная, лирическая у Островского) ведется на гигантских шагах. Сначала бегает одна Аксюша, Петр смотрит, потом он, потом оба. И, бегая, ведут диалог.

А фигуры такие: Гурмыжская – актриса лет 35, во френче, в короткой юбке, в высоких лакированных сапогах, с хлыстом, в огромном рыжем парике. Вся – желтая. Бодаев – исправник, с зеленой большой боро дой. И Буланов в зеленом парике, в костюме лаун-теннис. Милонов – священник с золотыми волосами и бородой. Аксюша, разумеется, в красном платье. Восмибратов – весь в черном (понимай: черносотенец).

Я смотрел только первое отделение. Не мог больше. Было очень скуч но. Но, говорят, дальше были места, имеющие успех, – в особенности игра Петра на гармошке, такая замечательная, что были аплодисменты.

Актеры, кроме Аркашки (Ильинский), все плохие.

В «Женитьбе» сцена изображает паутину, свет все время меняется, разливается серым перламутром...

Хороших актеров нет нигде. Все, что есть: у стариков – Давыдов (теперь в Малом театре, отлично, просто и реально играющий «Сердце не камень»), Южин, Пашенная;

у молодых – Чехов, Ильинский, Бакланова, Коонен, Церетелли. Это популярные имена. Все остальное тонет в именах «постановщиков».

Я вам рассказал довольно подробно, чтоб вы могли по мере ваших фан тазий представить, в какой атмосфере придется заиграть вам в Москве с осени. Но подчеркиваю, что растет тоска по хорошему актеру и что Давыдов имеет настоящий успех, несмотря на свои 72 года. Где-то тут и зарыта собака. – одной стороны, Давыдов как перл, с другой, совер шенная неприемлемость обстановки его, созданной Юоном, по старым «мироискусственным» образцам. Давыдов с Пашенной – это прекрасно, а все, что кругом них, – Юон, Ольховский, Головин, Платон и т.д. и т.д., – никуда не годится1. Но и «Лес» нельзя принять, и «Женитьбу»

Завадского нельзя. А Таиров поставил какую-то инсценировку (я не видал) и тоже провалился2. Теперь он, Таиров, в Камерном театре, ставит «Грозу» с Коонен. Эта несчастная «Гроза»! Что с ней только не проделали за эти годы! Воображаю, что выйдет у Таирова с Коонен.

И все это как-то безответственно! И в то же время Главрепертком (Главный репертуарный комитет) запрещает «Розу и Крест».

Продолжу еще немного, чтоб окончательно ясно стало мое дальнейшее.

2-я Студия показывала мне «Невидимку», и можно только поражаться, как могло учреждение, 7–8 лет носящее имя Художественного театра, быть до такой степени безграмотно, то есть невежественно или, вер нее, беспомощно в смысле самых элементарных, азбучных подходов к пьесе. Что, стало быть, все спасалось или Конст. Сергеевичем или Василием Васильевичем. И, вероятно, меня тут скоро возненавидят.

Потому что Конст. Серг. проводил десятки репетиций, чтоб спасти студию. Так и Вас. Вас. А я предоставляю им обнаружиться во всей правде: коли они за 8 лет ничему не научились, то пусть не мешают создаванию настоящего Худож. театра. И если она, студия, должна погибнуть, – что делать!

То же и с 4-й Студией, которой я дал десятки репетиций, чтоб сделать «Обетованную землю» и «Свою семью», а теперь она ничего не может поставить сама, ровно ничего...

Разумеется, я приложу силы, чтоб студии дождались приезда. Может быть, за 2-ю примется Вас. Вас. и укрепит ее. Или создастся другая какая-либо комбинация. Но пока ясно, что сильна 1-я как самостоятель ный театр, и 3-я как хороший фундамент.

Теперь вот.

Я делаю Вам, Ольга Сергеевна, очень важное поручение, которое надо провести с огромным тактом.

То, что я буду писать, Вы прочтете, сначала одному Константину Сергеевичу, а потом другим, но кому другим – это уже получив согла сие Константина Сергеевича. То есть: я составлю в конце письма спи сок лиц: 1) кому это письмо непременно должно быть прочтено, 2) кому может быть прочтено, может – нет и, наконец, 3) кому решительно не должно быть. (Потому что мнение этой 3-й категории не должно влиять на решение вопроса.) До Константина Сергеевича нет надобности знакомить с содержанием письма кого бы то ни было.

Однако, так как мне нужен ответ скорый, телеграфный, то я прошу выполнить так (вот где потребуется Ваш такт):

если К.С. согласен на мое предложение, то дальше обсуждение пойдет нормальным порядком: немедленный созыв лиц, ознакомление их с данным письмом и посылка мне ответа;

если же он не согласится на мое предложение, то дать мне этот ответ и потом непременно познакомить других с тем, что я предлагал, – просто к сведению.

Вам надо сделать так еще, чтоб Константина Сергеевича не напугать торжественностью задачи Вашей, – дело ведь совершенно просто, естественно и давно назрело... А кроме того, ухитриться не сделать все явным раньше времени...

Еще оговорка. Я не думаю, чтоб мне удалось написать очень подроб но, – нужно было бы тогда делать целый «прожект» или «трактат»3.

Поэтому надо повнимательнее уловить мои недоговоренности или неясности.

Вторник.

Вот! Не удалось кончить письмо. Тороплюсь написать хоть сжато. Дело, в двух словах, в том, что необходимо из многих планов выбрать один, что будет с нашим театром с будущей зимы.

Переписываться об этом невозможно, запрашивать К.С. и пайщиков о согласии некогда. Поэтому остается только два выхода:

1) К.С. и пайщики безоговорочно принимают план, выработанный мною и утвержденный наркомом по просвещению, и всецело ему под чиняются.

2) К.С. и пайщики не согласны на такую безоговорочность, и тогда я свободен распоряжаться собой, чтоб не очутиться с К.О. в безвыходном положении.

Я говорю «пайщики» для сокращения. М.б., не только они. Под этим я подразумеваю лиц, составляющих Худож. театр в его ядре.

Я предлагаю это «или – или», хотя за эти два дня появились признаки того, что в Наркомпросе завелась тенденция решать дела МХАТ, не дожидаясь возвращения из Америки и даже нажимая на меня.

Суть того, что я напишу в дальнейшем, заключается в различии планов, во-первых, и в официальной обстановке, во-вторых.

Если я не успею дописать это письмо, я его все же пошлю. А все осталь ное напишу вслед.

Главнейшие «моменты», как у нас выражаются:

1. Требования и официальных кругов и так называемых «обществен ных» урегулировать МХАТ и его студии. («Пора поставить вопрос ребром и во всей полноте».) Пока что я у Луначарского пользуюсь таким доверием, что плохого нам не сделают, но решать что-то под талкивают.

2. 1-я Студия, приобретшая общую поддержку, настойчиво ищет боль шого театра, задыхаясь в ужасающем «Альказаре»4.

3. Длинно рассказывать, но представляется большая возможность получить Новый (Незлобинский) театр. Малиновская говорит, что будет бороться за него на жизнь и на смерть5, а и Луначарский, и вся Коллегия Наркомпроса, и другие высшие учреждения склонны отдать Новый театр или 1-й Студии, или вообще МХАТ для удовлетворения так или иначе 1-й Студии.

4. Требуется важная оговорка: 1-я Студия не склонна, чтоб не выра жаться определеннее, соединяться со стариками в нашем здании, боясь подпасть под тот усыпляющий или задерживающий энергию режим, какой отличает нас, «стариков», и от какого студия избавилась.

5. Но она, 1-я студия, идет на мой главный план: соединения в одну большую труппу трех групп – старики, 1-й студии и К.О. да еще плюс несколько лучших из других студий, – в одну большую труппу нового Художественного театра, спектакли которого пойдут в двух больших помещениях, – у нас и в Новом театре (или у нас и в «Эрмитаже»). На этот обширный план 1-я студия идет, потому что в таком масштабе она рассчитывает играть более активную и влиятельную роль, чем только рядом со стариками, с которыми она привыкла не спорить, авторитет которых ее давит. На этот план она идет еще потому, что если бы такое слияние ни к чему не привело, то при разделе у нее был бы свой, боль шой театр.

Этот план – обширного соединения именно этих трех групп плюс неко торые лица из 2-й и 3-й студии – особенно лелеет Луначарский. Это больше всего и толкает его на то, чтоб отнять у Большого театра здание Нового. И я сам только в таком плане и вижу лучшее будущее (даже такое, чтоб не думать о поездке с К.О. за границу), но не верю, что нам дадут Новый театр или «Эрмитаж».

Воскресенье, 10-го.

Вот! Неделя прошла!

За эту неделю были заседания комиссии при Наркомпросе для «мате риально-художественного» ознакомления с МХАТ и его студиями.



Pages:     | 1 |   ...   | 36 | 37 || 39 | 40 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.