авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 38 | 39 || 41 | 42 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 40 ] --

[7 апреля 1925 г. Москва] Увидев на гражданской панихиде по Г.Н.Федотовой1 студию почти в полном составе и почувствовав, какое прекрасное впечатле ние произвело ее исполнение, я испытал и гордость за свою моло дежь и благодарность к ней, – благодарность как за себя, так и за Художественный театр: вряд ли кто из студии даже видел когда-нибудь великую артистку, но прекрасно, что чувство дисциплины заставило всех прийти почтить своим участием ту, которая сыграла известную роль в истории Художественного театра.

Я подчеркиваю это выступление студии, чтобы в ее памяти остался завет: ничто так не возвышает артистический коллектив, ничто так не укрепляет уважение к нему, как исполнение благородного долга. Не одним хлебом сыт будешь и не в одной халтуре радость найдешь.

Вл.Немирович-Данченко 1117. Музею Художественного театра 17 апр. 1925 г.

[17 апреля 1925 г. Москва] Как передать чувства мои в этом музее? Сложные, острые, трога тельные... Меньше всего волнует меня, – говорю подумавши, искренно, – меньше всего благодарю я за то, что музей как бы увековечивает меня лично. Правда, я и сам удивлен при виде пройденного пути. Но мое честолюбие никогда не заходило так далеко, так сказать, за пределы моей жизни.

Больше, гораздо больше волнует меня, что для будущего не исчезнут искания и достижения нашего дорогого Театра хотя бы в виде истори чески-библиографическом, что не исчезнет след его в образах деятелей и артистов, отдававших Театру все свои лучшие, благороднейшие силы, все свои заветнейшие мечты. Когда-нибудь изучающие пути русского театра, горячие любители его, остановятся перед этими фотографиями, именами, рукописями, письмами и добрыми мыслями помянут безза ветно пронесшиеся жизни.

И вот что меня больше всего наполняет чувством трогательной благо дарности [при] обозрении музея, – это то, что собиратели его, устрои тели сумели сотворить памятник самому главному, что составляло силу нашего Театра, – любви, в него вложенной. Любовь была и цементом и воздухом дела.

И для того чтобы музей сохранил эту общую любовь, нужно было самим устроителям музея так крепко, так глубоко, так трогательно любить наш Театр.

Вот за это больше всего хочется благодарить их – имя же их не забу дется в Музее.

Вл.Немирович-Данченко 1118. В.В.Барсовой [16 мая 1925 г. Москва] Многоуважаемая Валерия Владимировна!

В день пятилетия Музыкальной студии все мы с чувством самой теплой благодарности вспоминаем всех, кто своим добрым и талантливым участием помогал делу студии на первых, труднейших шагах ее пути1.

– искреннейшей признательностью Вл.Немирович-Данченко 1119. К.С.Станиславскому Телеграмма [20 мая 1925 г. Москва] Группа Ключарева по окончании спектакля вне театра за пасквиль против Пыжовой. Общественное мнение, по-видимому, на стороне Ключарева. Виновны, но заслуживают снисхождения. Предстоит обще ственный суд1. Немирович-Данченко 1120. В.В.Лужскому Москва, 3 июня 1925 года [3 июня 1925 г. Москва] Дорогой Василий Васильевич!

По делам заграничной поездки я посылал Румянцева в Берлин к Леонидову. Уже раньше я заметил какую-то тень в отношении Леонидова к Музыкальной студии, выразившемся, как мне показалось, в некоторой вялости по составлению плана европейских городов. Может быть, это была излишняя подозрительность, однако Леонидов читал Румянцеву выдержки из двух писем (от кого, – он, конечно, не назвал) – писем с самой недружелюбной характеристикой Музыкальной студии, с цифрами сборов, взятыми в освещении явно пристрастном, но хорошо осведомленными, с предупреждением, что Леонидов с этой авантюрой может поколебать свою репутацию и т.д.

Пять лет назад со мной в театре было совершено предательство, кото рое надолго поранило мои чувства близости. Все знали об этом, и пона добились годы, чтобы острота отношений притупилась;

и вот опять предательство и опять под знаком любви к театру и, очевидно, ко мне.

Не могу Вам передать, до чего противно мне все это.

Я ни одной минуты не думаю, что это идет из того же источника. Ни на одну минуту я эту мысль не допускаю. Да и так это противно, что не хочется даже добираться до того, чьи это руки одновременно жмут мою и пишут предательские письма (ради спасения предпринимательской репутации Леонидова).

Важно то, что фарисейство и лицемерие продолжают гнездиться в нашем театре. Кто мог вчера предать меня, тот завтра предаст Вас, послезавтра еще кого-нибудь. Отвратительно, что в годы, когда все звонче, все настоятельнее, все неотступнее встают во весь рост требова ния лучшей морали, лучшей этики, чистоплотности взаимоотношений, в такие годы мы можем терпеть (а, пожалуй, иногда и молчаливо одо брять) поступки, имя которым гнусность.

Практически мне это не принесет вреда, но чувства мои к театру от этого не станут крепче.

Я пишу это Вам в надежде, что, может быть не сразу, но как-нибудь и авторы писем узнают, что мне об этих письмах известно и что иначе, как мерзостью, я это называть не могу.

Это письмо пролежало два дня, – колебался я, посылать его или не посылать. Но т.к., во-первых, в нем нет ничего обидного для Вас, а во-вторых, письма, несомненно, если не непосредственно из театра, то театром инспирированы, в-третьих, выскажусь я и успокоюсь, а главное, не надо замазывать и закрывать глаза на гадости, гнездящиеся около нас, – решаю послать.

Ваш В.Нем.-Дан.

1121. К.С.Станиславскому Телеграмма [3 июня 1925 г. Москва] Сердечный привет, лучшие пожелания дорогому имениннику.

Немирович-Данченко, театр и Музыкальная студия 1122. В.В.Лужскому Телеграмма [16 июня 1925 г. Москва] Получил от Леонидова разъяснение1. Оказывается письмо малень кого театрального агента, предлагавшего Леонидову другое дело.

Глубоко сожалею и стыжусь, что заподозрил кого-нибудь в теа тре. Пуганая ворона куста боится. Должен решительно выгородить Румянцева, не дававшего никаких намеков. Немирович-Данченко 1123. И.Я.Судакову Телеграмма [17 июня 1925 г. Москва] Получил заявление труппы1. – величайшей грустью должен кон статировать совершенную неубедительность доводов и не могу себе представить такие доводы, которые оправдали бы забастовку актеров в моих глазах и в традициях Художественного театра. Утешаю себя мыслью, что она все равно не состоялась бы. До боли обидно думать, что такое противное постановление вынесли лица, о которых уже приучился вспоминать с радостным чувством. Скорблю, что за исклю чением одного голоса не нашлось элементов более мудрых и стойких.

Немирович-Данченко 1124. В.В.Лужскому Телеграмма [18 июня 1925 г. Москва] Никакого рыцарства, искренно смущен, что поддался на злую мысль. Требование стариков Леонидову объявить имена нахожу бле стящим. Привет всем, в частности Вишневскому. Немирович-Данченко 1125. И.Я.Судакову Телеграмма [24 июня 1925 г. Москва] Нахожу спектакль «Потопа»1 так же неоправданным, так же нару шающим элементарную мораль театра, как и предполагавшаяся заба стовка. Совершенно удручен поведением труппы. Немирович-Данченко 1126. В.В.Лужскому Телеграмма [24 июня 1925 г. Москва] Буду писать Вам обо всем подробно уже из Карлсбада. Очень огорчили меня второстудийцы. Боюсь, что наши традиции сильны только около нас самих. Тем сильнее обнимаю Вас и всех. Немирович Данченко 1127. В.В.Лужскому 7-го июля [7–8 июля 1925 г. Карловы Вары] В «деловой» части театров Худ. театр сидит все-таки между двух стульев. Как будто и искренно идет навстречу планам Наркомпроса или Колоскова1, вообще линии, диктуемой сверху или со стороны Союза, а с другой стороны, все-таки то Аксарин, то Шлуглейт... И обвинять Худ.

т. нельзя. Помните с «Вишн. садом»? Я сурово и прямолинейно изгонял старое из репертуара, стараясь о его «созвучности», а Рыков говорит:

отчего Вы не ставите?2 Plus royaliste que le roi1. Нам говорят: надо быть в ногу со всем, что очищает сцену, что поднимает ее, а рядом: делайте, что хотите, только не требуйте денег. И так далее, и тому подобное.

Однако лавировать, вилять – и противно, и вовсе не удобно.

Мне кажется, что я взял верную политику. И продолжаю рекомендовать ее: прямодушие и бесстрашие.

Я говорю, что объединение театров вредно. Говорю три года громко, возбуждаю против себя... И однако его проводят... Ладно. Что делать!..

Давайте, по крайней мере, действовать по частям, пробуя, что объе динить возможно, что опасно, что совсем нельзя... И во всех случаях настойчиво спорю, отстаиваю. Так было с рекламным занавесом...3.

Не борюсь с идейным вмешательством союзов4. Напротив, всячески поддерживаю местком и пр. Но не жалею никаких сил в борьбе с ним, когда демагогия начинает убивать дисциплину, искусство. И опять-та ки, не боясь высказываться прямодушно.

И не могу допустить то уравнивание ставок, которого добиваются бездари. И тут тоже не боюсь сказать, что нет никаких прав отнять у группы драматической ее заработок в Харькове, Киеве и т.д.

Словом, во всех случаях – прямота. Но уж зато без Аксаринско Шлуглейтовской политики «обходов».

Тогда нам будут верить.

У нас по хозяйству и финансам вовсе уж не так идеально, чтоб мы могли держать себя гордо. Это не то, что во 2-м МХАТе. Там эко номно, скромно и ясно. Там Готовцев, Берсенев, Сушкевич сами в Товариществе, сами члены всех приходов и расходов. У нас все втридо рога. Мы молчим, потому что самим нам некогда этим заняться, потому что мы к людям привыкли, потому что эти люди заботятся и о нас...

Что мудреного, что Колосков, вступив в Управление академически ми театрами, захотел быть не фикцией, а настоящим управляющим.

И, подозревая авгиевы конюшни, захотел поставить людей, которым верит!

Если мы не хотим расстаться с политикой неясности и дороговизны, не хотим хотя бы потому, что совершенно не верим в административ 1 Больший роялист, чем сам король (франц.).

но-хозяйственные способности ставленников Колоскова и боимся их демагогических, неопытных, резких, беспощадных шагов, – то надо выходить из сети академических театров.

Но уж тогда надо и рисковать: чего доброго, «на свободе» окажется не лучше.

Или уж «идти навстречу» и зам. директора, стараясь взять его за руки, оберегать дело от его возможных ошибок. И идя ему навстречу, волей-неволей приносить в жертву некоторые интересы «наших», есте ственно теряющих в своих правах и возможностях...

В конце концов они сами виноваты.

Или: мы сами виноваты.

Все это чрезвычайно трудно. Но ведь чрезвычайно трудна и вся эконо мическая, хозяйственная жизнь страны. Чрезвычайно трудна и вообще театральная жизнь страны.

Меня очень, очень смущает, что Вам придется строить дальнейшее в мое отсутствие. Вам, Василию Васильевичу, или Вам совместно с дру гими. Меня смущает это, хотя, признаюсь, какое-то тайное право гово рит во мне: 27 лет я был у руля администрации. И всегда было трудно.

И 27 раз говорили: предстоит трудный год!.. И вряд ли можно было бы сказать: ну, еще годик, и дело пойдет гладко... Я старался наладить художественный коллектив, оберегая административный...

Может быть, если бы я не уезжал на год, было бы лучше... А может быть, и не много лучше...

Я пропустил момент, чтоб сделать лучше. Я должен был год назад, как Петр Великий, сказать: нет двух коллективов! Есть один драматиче ски-музыкальный! Я должен был твердо установить, что театр сейчас хорош именно тем, что в нем сегодня «Пазухин», завтра «Елизавета», послезавтра «Лизистрата» или «Карменсита». Что театр великолепен и своими Москвиным, Лужским, Станиславским, Качаловым, и своими Лосским, Баклановой, Бакалейниковым, и хором, и оркестром в 50 человек. Я должен был сделать неразрывным!

И искать помещения!

И тогда отказаться от Берлина и Геста.

А я поддался темно-кислым, консервативно-ворчливым, мелочно-ш курным, ревниво-сварливым элементам и допустил влияния и пове дения до того противные, что не хочется и перебирать их. Надо было разрубить наперекор всем и всему, и было бы хорошо. Что будет теперь – нельзя предвидеть...

8 июля.

Да, я должен был рубить, убежденный, что так лучше. И искать рынка, а не конфузиться убытков. Ведь в конце концов наши убытки погасили!

Ведь в конце концов никто материально не пострадал! Беда какая, что пришлось хлопотать! Не надо было давать и повода думать мысли, что Музык. студия отягчает. Надо было сразу, решительно, без колебаний, заставить принять ее как неотрывную часть театра...

Боюсь, что без нее и художественно будет в театре скучнее, чем было с нею...

Извините, дорогой Вас. Вас., что пишу это Вам, не стороннику такого единства... Тем более что это невозвратимо...

Я громко говорил, что откажусь от Америки, если устроится Муз. ст.

Но помогали мне в этом не искренно, больше думая о том, чтоб высе лилась она, а как, на долго ли...

Мимо!

Кому дать дублировать Пугачева? Любовь Васильевна заявила совершенно официально, что Москвин настаивает на скорейшем дублерстве.

Леонидов?

Баталов?

Только двух и вижу.

Надо бы скорее это решать.

Легче всего, конечно, Леонидову.

Как делать открытие сезона? Принимая во внимание:

1. Муз. ст. должна начать свои спектакли в Ленинграде 2-го сентября.

Бедная, как церковная крыса, она не может терять ни одного дня.

2. Ее первый выезд из Москвы я не могу пропустить без себя. Перед Берлином, перед Нью-Йорком важен будет каждый шаг – и в смысле рекламы, и в особенности в психологическом смысле, в самочувствии...

3. Я должен пропустить три премьеры. Значит, только 9-го смогу сдать третью премьеру, после чего спектакли недели две могут идти без меня.

Но тогда «Пугачевщина» пойдет не раньше 18–20 сент.

Раньше 2-го сент., к сожалению, нельзя начать в Ленинграде, т.к. ни театра не дадут, ни Вишня не гарантирует.

Я могу вернуться в Россию когда надо, хоть бы даже раньше 25 авг., хотя это ничему не поможет.

На первый взгляд выходит так:

Или «Пугачевщиной» открывается сезон 18–20 сентября.

Или открываются «Пугачевщиной» раньше, независимо от меня, т.е.

без меня.

Или сезон открывается не «Пугачевщиной».

(Или сезон открывается «Пугачевщиной» со мною не позднее 5-го сен тября, но тогда Муз. ст. начинает в Ленинграде не раньше 10-го. Но это ausgeschlossen, потому что ни Муз. ст. не выдержать такой потери, ни у нас так рано не сладить).

Не надо забывать, что вы все очень устали и раньше самых последних чисел августа не сможете репетировать путем. Да по крайней мере неделю Баталов и Баклановский с Александровым, а Вы и Леонидов с артистами возобновите «Пугачевщину», т.е. по крайней мере неделю и даже дней 10 я не нужен...7.

Большое Вам спасибо, что вы сказали Семашке и еще кому-то о Музык.

студии8. Я знаю все это дело и, признаться, ничего не делал, полагаясь на то, что заслуживает Муз. ст. при наличии всех обстоятельств. Но Вы правы, – очень полагаться на справедливость вообще опасно (а м.б., и глупо даже). Лучше повлиять, принажать.

Зимой будет трудновато участвующим в пении в МХАТе. Из коллек тива остается немного, Изралевскому придется выкручиваться с разо выми, до возвращения из Германии человек 10, которые в Америку не едут. Очень уж жалко было отказать этим десяти хотя бы в поездке в Ленинград и Германию. И коллектив расстраивать жалко. М.б., театру это все немного во что-то обойдется, но... Бог ему пошлет за это, – как говорят добрые люди...

Заведовать остающимися будет Изралевский, но, разумеется, студия надеется на Ваш высший надзор. Так сказать, Вашу верховную заботу.

Остается при театре Бульковштейн. Благодаря этому зимующие музы кальные будут подготовлять работу по моим заданиям.

Вашему покровительству оставляю и Ник. Вас. Петрова. Он Вам будет полезен и в «Прометее» и в «Женитьбе Фигаро»9.

Чтоб уж покончить с просьбами о покровительстве, – упомяну о Нине Иосифовне Сластениной – актрисе гораздо более обещающей, чем это может казаться по ее огромной скромности. Очень дорого иметь в теа тре и женщину такого «тона».

Пишу о ней, потому что боюсь, что она останется одинока – от б. 2-й студии, от Горчакова со Степановой... И некому будет в случае чего заступиться за нее10.

За Тихомирову я спокоен. А эти две были для меня самые интересные из 3-й ст. И их судьба, так сказать, на моей ответственности.

Что ж это происходит с деньгами – и обещанными (25 т. для Муз. ст.) и заработанными («стариками» в провинции)!!..

Можно ли верить словам, которых я получил так много...

Хотя чувствую, что все кончится благополучно.

Верить надо. Но и добиваться надо.

1128. В.В.Лужскому 31/VII 1/VIII [31 июля – 1 августа 1925 г. Карловы Вары] Дорогой Василий Васильевич!

Наконец-то получил от Вас письмо! Каждый день ждал.

Хотел уж телеграфировать.

Буду отвечать, пробегая по Вашему письму1.

Конец авг., начало сент., «Пугачевщина», К.О. в Ленинграде... Это меня больше всего беспокоит. Я «вперил свой взор» в две строки Ваши:

«Пугачевщина» без меня – труппой неприемлемо... и «Хорошо, кабы все-таки не позднее 18-го...»

Если это возможно, т.е. 18-го, 19-го, то я не боюсь. Справлюсь. Но возможно ли?.. И по бюджету, и... в первой половине сентября – празд нование Академии наук, и в перечне торжеств сказано: 12-го торжеств.

спектакль в Художеств. театре (повенчали нас без нас)... Я запросил, что этот сон значит...2.

Очень приятно, что Леонидов взял Пугачева.

В три дня – 27, 28 и 29 – и генеральная с Леонидовым и Москвин?!..

Сумлеваюсь, чтоб...

30-го уехать, 31-го приехать в Ленинград. Понедельник!! (В понед.

никогда не приезжаю.) А 2-го уже спектакль!! 1-го – генеральная!

«Лизистрату» всю перелаживаю на новый лад. Дал только задания, дол жен прорепетировать сам... Невозможно!.. Или надо позднее начинать Ленинград.

Да и вообще, если можно поставить «Пугачевщину» 18-го – гораздо спокойнее будет: в первый приезд мне только поговорить с артистами, с Баталовым (2-м) и Александровым, а во второй – поставить как сле дует. В Ленинграде я сдам 8-го «Карменситу», 9-го выеду и 10-го смогу репетировать «Пугачевщину».

Только бы можно было открывать сезон 18, 19-го.

Но стоит ли таких жертв?!..

Вот о замечаниях К-а С-а по «Пугачевщине» – тоже довольно сложно...

Не знаю как... Я думаю, что это будет очень вредно для постанов ки... Попадем на старую дорожку – разрушить все, что наработано...

Пустяком, только одну балочку выдернуть... А рухнет все здание...

Среди замечаний К.С. могут быть очень ценные, высоко ценные, но начать их слушать – не уйти от того, что неизбежно следует за его замечаниями, – полное разрушение сделанного (конечно, если мы не «молодежь»).

Вот видите: мною «Пугачевщина» взята слишком мрачно... Вот и гото во. Вот все и полетело. Давайте по старинке, когда мы через Шиллера с Ермоловой и Южиным рисовали такие очаровательные революции, что Морозовы, Носовы, Рябушинские, Королевы восхищались и апло дировали. Как изумительно играли! Ну, а что играли, – ведь это не серьезно, это где-то, с кем-то было... – нами же, в России, невозможно...

Власовский не допустит...3.

Скучно и лень распространяться...

Ведь Москвин же так и хотел: не мрачно брать. А Ильинский в Ленинграде и окончательно весело взял Пугачева... Пришлось снять с генеральной репетиции совсем...4.

Я думаю, – запомните это, – что будет большая беда, если я выслушаю К.С. Это будет опять и опять, в двадцатый раз, грубейшая ошибка нашего театра...

Пусть у меня многое будет не так, пусть многое могло бы быть лучше, но пусть будет охвачено единым духом, единой волей, единым устрем лением. Совершенств не бывает, погонишься за совершенством – зали жешь, сузишь самое ценное, заложенное в основу...

И впредь, – это тоже запомните, – пусть «Прометея», «Горячее сердце»

и пр. и пр. ставят с ошибками, но цельно, единым духом схвачено.

Пусть даже чисто на штампах, но не зализано, не робко перед тем, что скажет такой-то или такой-то...

Надо благодарить судьбу, что меня во время репетиций «Пугачевщины»

охватил какой-то смелый бес и не покидал. Если бы во мне был боль ше всего «старый мастер», – мало было бы толку. Слава Богу, что так случилось и что никакие Де Сильвы и Бен-Акибы не дергали меня за фалды5.

Я не К-а С-а называю этими именами, но боюсь, что я его приму не так, как следует...

Мрачно взято... А что же Пугачевщина, охватившая пожаром пол России, была игрушкой? А как же играть Кореневой? Целовать Пугачева, когда он издевательски убил отца и мужа? А Зуевой смотреть на сына на виселице? А Хмелеву или Халютиной? А Прудкину?.. Я задет за живое, потому что больше всего боюсь в нашем театре все той же сентиментальности. Федотова, Никулина, Рыбаков и т. д., раду ющиеся молодому дарованию Санечки Яблочкиной, находящие, что «Власть тьмы» надо смягчить, и т.д.

Вот «Прометей». Я расскажу Качалову, как надо играть, но готов с первого же дня держать пари, что это дойдет только до генеральной, а потом пойдут отчекрыживания7.

Или «Горячее сердце». Тоже сделаем всех этих Хлыновых и Градобоевых такими овечками, что все вспышки девушки будут утрированными...

Что касается «однотонности» постановки – тут я уж ничего не могу поделать. Это если от меня, то мне самому не поправить. Не поправить и если от Степанова с Эфросом8, а тем более – от Тренева самого.

Вот все не соберусь писать Треневу о том, чтоб Казака выкинул. И не сможет ли жену перенести сюда, к Устинье?.. Вам – Силана?.. А разве Хмелев не хорошо?

Грибунин непременно Курослепов. Хлынов непременно если не Баталов, то кто-либо из вас, премьеров.

Баталов городничий?! Зачем? Успеет еще в своей жизни. Ему же Фигаро надо играть10.

Отпускать К-а С-а к Рейнгардту – очень не советую11.

Как звать 2-ю студию? Вообще: Тверская, 22. Спектакли Москов.

Худож. акад. театра:

«На всякого мудреца»

или: Спектакли Моск. Худож. ак. т. (бывш. 2-я студия):

«Младость».

«Невидимка».

Когда «Елиз. Петр.», или «Невидимка», или «Младость», то скобка (бывш. 2-я ст.). А с будущего года и это отойдет.

Конечно, при Вас с Дм. Ив. нет надобности ни в каких ни Митиных, ни Херсонских, – об этом я буду настоятельно говорить12.

(Хотя Вы с Дм. Ив. самые заядлые халтурщики, – но ведь и им сейчас только этого и надо!) Да, Вам бы надо наконец Фамусова сыграть.

Но как?.. Буду думать...

Крыжановская очень приятная актриса. Но сколько же «их» у Вас?!.. Я бы воздержался. Сами виноваты, не шли вовремя. А теперь отнимать роли у тех, кто преодолел самое тяжелое, – нехорошо, нельзя допускать такой несправедливости13.

Вот почему я не позволяю брать Бакшеева ни в какой МХАТ, ни в 1-й, ни во 2-й.

Отчего Вы говорите, что я не люблю Горчакова?! Я же ведь и притянул его. Нет, я его люблю за многое. Мне не нравится, когда он двулични чает...

«Синичкина» можно посмотреть. Если это блестяще, то нет надобности считаться с Вахтанговцами. Ведь там зачинал Горчаков14.

Я бы поберег Котлубай и Демидова... Не могу объяснить, почему я считаю таких очень полезными в театре... Только в Худож. театре могут быть такие практически мало осуществляющие, но это хорошая черта Художеств. театра, что он такими дорожит. И отходить от этого не следует. Это из того, что есть хорошего в атмосфере Худ. т. Если пойти только по пути «хозяйственному», то они не нужны, но тогда так многое не нужно, что, пожалуй, окажется не нужным и аромат, рабочая атмосфера Худ. т., – ничем не заменимая...

«Хижина дяди Тома»?

Не знаю... Если у какого-то режиссера чувствуется острая жажда, сце ническая, театральная жажда – предчувствие успеха нового ритма для мелодрамы, – ну, тогда куда ни шло. А для самой пьесы – нет... На что это?.. Вы ничего не пишете о Перетте Александровне. Как на ней отразились кемернские лучи?..

Обнимаю вас обоих крепко.

Екат. Ник. целует... тоже обоих.

Вл.Нем.-Дан.

1129. Коллективу Музыкального театра 14 августа 1925 г.

Берлин [14 августа 1925 г. Берлин]... Можем вернуться со щитом, а можем и на щите. Ничего нельзя предсказать наверняка! И не только потому, что мы сами плохо пони маем, что мы из себя представляем, но еще и потому, что театры и искусство везде потеряли ясность задач и требований, везде мечутся и тычутся, перебрасываясь от одной крайности к другой.

Вот попадаем и мы в эту заваруху.

И попробуем в ней, в этой заварухе, прокричать собственным голосом, попытаемся заставить прислушаться к нашим мотивам, попробуем пленить разношерстную толпу и стать ей душевно-близкими, радост но-необходимыми.

У нас есть для этого свои средства. Шесть лет мы их изучали, шесть лет мы овладевали своими приемами, вырабатывали свое мастерство. Мы в него верим больше, чем в какое-нибудь другое. Мы им уже владеем...

А что значит владеть мастерством? Это значит: управлять им, строго подчиняясь его требованиям, его законам.

И вот – строго подчиняясь, в дружной, бодрой дисциплине, опираясь на товарищей и давая им опираться на себя, смело и убежденно понесем свое мастерство новым для нас людям...

И посмотрим, – что мы для мира? Нужны мы ему? Дороги мы ему?

Радуют ли его наши радости?..

Посмотрим, ничего не угадаешь!

Мы сделаем все, что в наших человеческих художественных силах.

Мужество, благородство и смелость!

Напряжение всех сил и вера в свое любимое дело!

Дружность и уверенность в победе!

Вот лозунги, с которыми и приступайте к Вашему упорному труду...

А здесь готовится почва для того, чтобы пути наши были, по возмож ности, облегчены.

Искренно любящий всех Владимир Иванович 1130. К.С.Станиславскому Телеграмма [3 сентября 1925 г. Ленинград] Дорогой Константин Сергеевич, Музыкальная студия уже благо дарила Вас за те пожелания, которыми Вы проводили ее из Москвы1.

Я с своей стороны хочу послать Вам мою самую сердечную призна тельность. Очень ценю Ваше желание быть вместе в трудные минуты.

Вам и мне трудно, потому что мы не можем ни на один шаг оставаться равнодушными к достоинству наших работ. Но пока в нас это есть, живо все то, что мы вкладывали в наше общее дело. Обнимаю Вас.

Немирович-Данченко 1131. В Управление Государственными академическими театрами Москва, 18 сентября 1925 года [18 сентября 1925 г. Москва] Уезжая на год со спектаклями Музыкальной студии в Европу и Америку, я – на основании данных мне Управлением Актеатрами инструкций – устанавливаю следующий порядок в состоящих под моей дирекцией театрах:

В МХАТ моим заместителем будет Василий Васильевич Лужский.

В МХАТ 2-ом – Михаил Александрович Чехов.

Представителем МХАТ 1-го и 2-го, объединяющим оба театра по вопросам, охватывающим важнейшие традиции Художественного теа тра, художественной и этической дисциплины, – естественно остается Константин Сергеевич Станиславский.

Директор Моск. Худож. академ. театра народный артист Республики В.Немирович-Данченко 1132. В.И.Качалову Телеграмма [6 октября 1925 г.] Артисту, всегда пытливо, глубоко добросовестно кующему свою технику, благородно, культурному во взаимоотношениях, прекрасно скромному в представительстве посылаю мою любовь, уважение и благодарность за многочисленные переживания [в] совместной рабо те и жизни. Привет Нине Николаевне и дорогому Театру. Екатерина Николаевна присоединяет сердечный привет. Немирович-Данченко 1133. К.С.Станиславскому Телеграмма [14 ноября 1925 г. Германия] Горячий взволнованный привет создателям знаменитого, прославившегося на весь мир «Федора» Константину Сергеевичу и Ивану Михайловичу, славным исполнителям основного состава Ольге Леонардовне, Александру Леонидовичу, Василию Васильевичу, Владимиру Федоровичу, Евгении Михайловне, Леониду Мироновичу, Николаю Григорьевичу. Низкий поклон всему Театру. Владимир Иванович со всей Музыкальной студией, Яков Иванович, Мария Петровна 1134. К.С.Станиславскому Телеграмма [31 декабря 1925 г. Нью-Йорк] Константину Сергеевичу, Василию Васильевичу, оставшимся милым товарищам и всему дорогому Театру сердечный искренний при вет, поздравления, горячие пожелания, неизменная любовь. Владимир Иванович и вся Музыкальная студия 1135. В.В.Лужскому [1925 г.] Дорогой Василий Васильевич!

Совершенно необходимо для сердца, порядочности семьи, примера перед другими – взять Жданову.

Добейтесь этого, и Вашей душе будет хорошо1.

В.Нем.Дан.

[1926] 1136. Ф.Н.Михальскому 14 янв. [14 января 1926 г. Нью-Йорк] Дорогой мой Федор Николаевич!

А я-то думал, что Вы давно уже в Москве... Когда же, однако, это окон чится? К нашему возвращению? Ваше письмо ко мне от 10 декабря. Я долго не отвечал, потому что – Вы можете себе представить, как я занят здесь. И в Америке, и вообще за границей.

Если бы меня спросили, доволен ли я, что поехал, – я бы не сразу отве тил «да». Главное, положение Муз. ст. стало таково, что ей некуда было деваться. А поездка за границу все-таки передышка, да еще интересная.

Все искупает успех в Нью-Йорке «Карменситы». Вы не можете вообра зить, какой это полный – и художественный, и моральный, и внешний – успех. Это мечта, которую можно было лелеять только в уединении.

Ради этого одного стоило ехать.

Но материально мы очень запутались и выпутаемся, только если «Карменсита» будет делать продолжительнейшие сборы (сейчас она – с аншлагом). Да и то – только выпутаемся. Получают все, правда, опре деленно, но мало. Жмутся. Кое-кто, правда, очень немногие, единицы, уже жалеют, что поехали. Вернее, довольны, что побыли в Европе, но хотели бы уже вернуться. Однако стоит им вспомнить, на что они вер нутся, как эта охота отпадает. Сейчас они живут в величайшем городе мира, в соединении всех культурных условий, в нетрудной работе, в известной обеспеченности. Многие настолько ценят это, что мечтают еще долго не возвращаться.

Да и вопрос: куда вернется Студия? Где ей дадут театр? И дадут ли?

Я хочу, чтоб дали в Ленинграде.

До свидания, дорогой Ф.Н.!

Екат. Ник. Вас очень целует. И я, конечно.

Ваш В.Немирович-Данченко 1137. Н.А.Подгорному Нью-Йорк 2-го февраля [2 февраля 1926 г. Нью-Йорк] Для того чтобы нам точно сговориться, что я буду делать в буду щем году, надо так или иначе покончить с следующим:

Вы помните, что в своей длинной речи во время обеда, которым мне мои товарищи делали честь перед моим отъездом в Ленинград, я гово рил очень много о том, какое значение в поездке Музыкальной студии я придавал «Карменсите»1. Вы помните, я говорил, что в этой поездке должно было разрешиться во мне громадное чувство неудовлетворен ности. В течение целого года я, даже с несвойственной мне недели катностью, добивался признания большого художественного значения постановки «Карменситы». Я приглашал смотреть по несколько раз лиц, которые могли бы это сделать, я вступал в назойливые беседы. Тем временем не было спектакля, чтоб я не делал каких-нибудь исправле ний в постановке. И, однако, я непрестанно наталкивался на холодную стену. Ту самую, о которую не только я, но и мы с Вами в течение тридцати лет очень много раз разбивались. Запомните это, что именно мы с Вами. Так уж должно быть у нас на роду написано, чтоб не удов летворяться только тем, что мы уже умеем, тем, чего у нас ищут по предыдущим вкусным постановкам, или тем, чего требует бухгалтерия и касса. Так уж у Художественного театра и всех нас на роду написано, чтобы за что бы мы ни брались, мы всегда найдем в этом какую-нибудь новую художественную задачу. И не только найдем то, на чем будем базироваться, но даже из нее делаем хотя бы и маленький, но новый флаг.

Вот я и говорю, что «Карменсита» была явлением того же порядка.

И каково же мне было переживать ее, эту «Карменситу», целый год в условиях, когда не только рутинная публика не хотела смотреть на эту постановку как на явление такого порядка, но даже вы все. Что публика не схватывает, – к этому мы привыкли. Но что это недооценено в самом театре, – это бывало реже. Правда, тоже бывало, и в очень важных слу чаях, но обидно, что также случилось и в этот раз.

Теперь мы забыли, теперь нам кажется, что «Братья Карамазовы»

сразу получили свое значение, но ведь фактически это было не так.

Вы помните, что лишь второй вечер, да и то из него только три сцены, имел очень большой успех, а вообще и сборов не было, и далеко не все в театре оценили «Карамазовых» как громадный, новый этап в Художественном театре. Это случилось только после Петербурга. Если уж вспоминать недооценку новых исканий, то никак не обойтись без того, чтоб не вспомнить и крэговские ширмы, и «Драму жизни», и даже «Жизнь Человека».

Так и здесь. Из 8–10 рецензий – две замечательные: Кугеля и Сахновского, да пожалуй, частично, Гусмана2. Остальные критики с удовольствием умалили значение постановки, – с удовольствием, пото му что она била по самым корням любимых этими критиками форм искусства. А в театрах как встали на неверную точку зрения, так и не желали с нее сойти по другим причинам, может быть, даже более мел ким, чем у критиков. И получилось: критики обругали и с удовольстви ем замолчали. Театральные круги не имели никаких оснований радо ваться значению этого спектакля, – все театральные круги: и Большого театра, и Мейерхольдовские, и Таировские, и Зиминские, и Лапицкого.

Только отдельные лица то и дело появлялись в театре и приходили в искреннее восхищение. И, наконец, в самом Художественном театре все имели какие-то психологические пружины предпочесть молчание непрерывному, искреннему, дружескому стремлению вникнуть, ука зать на ошибки, подбодрить, поддержать и – самое важное – угадать серьезность внутренней задачи. В самом театре с каким-то удовлет ворением поддерживалось замалчивание. В перечислении театров я забыл упомянуть о Втором МХАТ, который тоже в этом отношении играл роль немалую. Представился наконец случай, когда Первый и Второй Художественные театры слились в своей оценке значения «Карменситы».

Я высказываю сейчас, может быть, неприятное, может быть, даже в некоторых отношениях обидное, но вопрос, для которого я все это высказываю, слишком важен.

И потом, ведь как раз в этой области между мною и другими членами Управления театром уже давно существует недопонимание. Я уж не помню, с какого года это началось, но помню тяжелые заседания тогда еще на «бархатной» сцене по поводу «Розы и Креста», по поводу «Дяди Вани» в новом составе, по поводу вообще того, что актеры, как бы они ни были велики, а, может быть, чем более они велики, труднее подда ются новым сценическим подходам, чем представители режиссуры или общественно-театральной части театра – не актеры, как я.

Представьте себе, что я нисколько не самообольщаюсь насчет даль нейшего, тем более не надеюсь на то, чтобы этим длинным письмом в чем-нибудь убедить. Я сейчас ищу выражения не для того, чтобы убеждать, а для того, чтобы рельефно вскрыть то, что чувствовал в последний год в Москве, что так отчетливо вижу сейчас. Самое важное, что Вами не угадано, это то, что «Карменсита» вовсе не являлась поста новкой чужеядной, будто бы нисколько не родственной всей истории и всем задачам Художественного театра. Мне было приятно слышать иногда, вроде, например, как однажды от Леонидова, что «Карменсита»

все-таки постановка Художественного театра. А я вот утверждал и утверждаю, что она непосредственное органическое продолжение Художественного театра в тех новых веяниях, которыми в последние годы вообще окутан русский театр. И если в этой постановке нет инди видуального мастерства актеров Художественного театра, то это вовсе не значит, что она вне его. Я мог бы доказать это очень подробно в виде какого-то доклада, технически-художественного, но мне кажется, что если созвать молодежь Художественного театра из его студий, в особенности Третьей и Четвертой, то она, эта молодежь, очень быстро схватит мою мысль.

Ну, вот.

Итак, я решил апеллировать к Петербургу, к Берлину, к Нью-Йорку.

Остальное Вы, кажется, знаете. В двух словах. Петербург принял сразу, без оговорки, и за флагом остались только самые косные эле менты музыкальных кружков. Берлин раскололся, но даже статьи и Кугеля, и Сахновского не могут по тону сравниться с восторженны ми статьями нескольких очень крупных критиков. Правда, во всей поездке по Европе эта отрава, эта подрывающая нота отношения к «Карменсите» московских кружков и в частности, в особенности идущая из Художественного театра, продолжала свое плохое дело.

Как это ни странно, но Петербурга это не коснулось, как бы словно никто о Петербурге не думал. Но в Европе она нашла великолепного продолжателя или выразителя в лице Л.Д.Леонидова, которого успе ли инспирировать и отдельными письмами, и как вот я недавно еще слышал – заявления то Лапицкого, то Берсенева, то еще разных моих художественных «друзей». Леонидов так резко огораживался все время от «Карменситы», что не только не являлся пропагандистом главного спектакля поездки, но даже когда защищал ее, то вероятно, с каким-то конфузом, что не могло не отражаться на настроении и на отношении к этому спектаклю хотя бы дирекции тех театров, с которыми он вел переговоры.

Скажу между прочим. Знаете, что произошло: дирекция Франкфуртского театра прислала сказать, чтобы в репертуар ни в каком случае не была включена «Карменсита». Она и вообще давала театр с большой нео хотой. Потом, когда пришлось менять маршрут и отказываться от Франкфурта, мы думали, что это будет очень легко, но время уже прошло, репутация «Карменситы» начала складываться из уст в уста, и тот же Франкфурт сначала стал требовать, чтобы спектакли состоялись, потом настаивал, чтобы непременно была привезена хотя бы только «Карменсита», затем даже предлагал лучшие условия и даже, спустя много времени, прислал телеграмму, чтобы, хотя бы на обратном пути в Берлин, мы привезли «Карменситу». Лейпциг тоже сначала не очень хотел «Карменситу», а потом все время настаивал на ней.

Как дело пошло в Нью-Йорке – Вы знаете. Скажу совершенно опре деленно: я не мог бы никогда и мечтать, чтобы признание, а главное, – глубокое понимание всего того важнейшего, что заложено в эту постановку, выразилось в такой пышной форме.

После всего этого Вы должны понять, что я не могу так легко и равно душно сбросить со своего теперь уже очень короткого пути те художе ственные «хотения», которыми полны мои ближайшие художественные замыслы. Конечно, я откажусь от этого под тяжелым, может быть, даже насильственным давлением обстоятельств. Ведь кончился же прошлый год тем, что я из-за «Пугачевщины» не поставил «Бориса Годунова».

А Вы себе представить не можете, что было бы в Нью-Йорке, если бы после «Лизистраты» и «Карменситы» я дал «Бориса Годунова»

в той форме, как планируется эта постановка. На днях я беседовал с Рахманиновым, смотревшим «Карменситу» и очень глубоко и тонко оценившим ее достижения. Этой одной беседы было бы довольно, чтобы сделать все для осуществления дальнейших моих замыслов.

Беседа эта вчера продолжалась целый вечер. Рахманинов мало что подбодрял меня, даже искал со мной вещей, к которым мне надо при ступить в дальнейшем...

Сейчас это письмо диктуется в то время, когда совершенно неясно, в какой форме будет дальнейшее существование Музыкальной студии.

Она такая нищая и такая бесприютная, что нельзя отвечать ни за один месяц вперед. И тем не менее это сейчас единственный коллектив, с которым можно осуществить мои замыслы. Вы знаете, я не люблю под вирать, но я здесь, в Нью-Йорке, имею предложение осуществить эти замыслы с чужими певцами. Разумеется, как бы ни было предложение это заманчиво, я бы ничего не мог сделать...

Но где же я буду это делать с Музыкальной студией? И в зависимости от этого как сложится моя работа в будущем году в Художественном театре?

Этого вопроса не было бы, все было бы совершенно ясно, если бы, как я уже не раз высказывался, я два года тому назад имел мужество Петра Великого, т.е., пока Вы были за границей, я обрубил бы все канаты, которые по моему малодушию держали меня привязанным к старым привычкам Художественного театра или держали меня в боязни его ревности. Ужасно выражаюсь, но Вы меня должны понять. Словом, я не был Петром Великим. Мысль понятна.

Надо было объявить, что Музыкальная студия есть не Музыкальная студия, а музыкальная часть Художественного театра, и что все работы этой части составляют органическую принадлежность к Художественному театру. Повторяю, это не ново. Даже при поста новке «Прометея» мы говорили о том, что эта постановка могла бы быть одной из тех немногих, когда Художественный театр со всеми своими частями – и драматической, и музыкальной – участвует в ней.

Вспоминаю, как я хотел объединить обе постановки: «Пугачевщину»

и «Бориса»... Как глупо, что я не сделал этого!.. Если б это было так, то «Борис Годунов» Мусоргского был бы просто-напросто очередной постановкой Художественного театра.

Не могу Вам передать всю остроту досады, какую я испытываю, когда думаю, что все это произошло и будет происходить из-за того, что люди, даже очень близкие друг к другу, охваченные множеством общих желаний, не могут слиться в каком-то одном главном. Что между мной и Вами имеются чувства посторонние, которые мешают сделать какой-то один большой, великолепный удар, удар со всего размаху по структуре театра, старой, обветшалой, скажу даже, надоевшей. Я сейчас говорю уже о структуре административно-финансовой. Не странно ли, – сами мы постоянно кричим о необходимости власти художественной части театра над административно-финансовой. И почему-то боимся до последней дотронуться, как будто ее уж никак не могут коснуться никакие новые требования современности и никакие новые художе ственные формы. Как будто, когда говорится о реформах и революции, то это всегда касается только сцены, а административно-финансовая часть является одеждой, никогда неизменяемой. Конечно, от такого удара весь нижний этаж, занимаемый Дмитрием Ивановичем, веро ятно, так переполошился бы, как это могло бы быть только в случае катастрофического землетрясения в проезде Художественного театра.

Конечно, этот переполох перекинулся бы и на Большую Дмитровку, а может быть, даже на Сретенский бульвар3. Но разве все это так важно, разве тому же Дмитрию Ивановичу не удавалось проводить какие угодно сметы в самых разнообразнейших формах и системах? Разве сам Наркомпрос не привык к тому, чтобы каждые полгода совершенно видоизменять структуру своих частей – и административных, и финан совых? Разве даже в самом Совнаркоме не привыкли к тому, что в Художественном театре все что-то выдумывают? Да, может быть, даже в Наркомпросе до сих пор не могут прийти в себя от изумления, что Художественный театр отказался от дотации.

Мое чувство досады становится еще острее, когда я думаю, что все это не делалось мною и не будет делаться другими по соображениям простой привычки. И это еще в лучшем случае, если отбросить чувство ревности. Не можем сделать того, что всякий посторонний человек находит совершенно замечательным и думает, что это замечательное осуществлено именно в Художественном театре!!!!!!

Ударьте Вы. Сделайте то, что я малодушен был сделать два года назад.

Позовите Дмитрия Ивановича, Пузиновского, Колоскова, Семашко, тень Ленина, если хотите, и скажите: Художественный театр должен быть вот таким громадным, ему нужна вот такая дотация. И нужно еще минимум два вечера в Экспериментальном театре4, и что-то еще, и что то еще. Но он должен разбить какие-то границы, а не действовать по самой проторенной театральной дорожке: бухгалтерия, касса, заседа ния правления, все в том же порядке репетиции, все те же скучноватые коридоры, все та же власть привычек.

Есть три выхода.

Или я должен отказаться от окончательного разрешения задач, вложен ных в дело Музыкальной студии. Этот выход я считаю преступным. А перед собой лично – особенно. Почему я должен предпочесть еще одну драматическую постановку и еще одну – тому, что мне кажется более ценным в качестве моего труда?

Второй выход – героический размах самого Художественного театра, утверждающего расширение своих задач в сторону музыки. Это то, что я писал выше, то, что, по-моему, может сделать наш театр по-новому великим. Я и то диктую слишком долго, но я бы мог сейчас же набро сать целый ряд интереснейших театральных достижений, постановок, программ, совершенно новых (и, однако, опирающихся на лучшее старое), постановок исключительно большого размаха, если бы театр обладал, кроме своих знаменитых мастеров, прекрасной молодежью драматической и сильным коллективом музыкальным. Я даже мог бы сейчас наметить тех нескольких наших, которые бы работали над этими достижениями. Не говоря уже о том, что тут могли бы помочь и наши артисты-мастера.

Третий выход – осуществление моих замыслов отдельно от Художественного театра. Это значит, что прежде всего я должен доби ваться, чтоб мне дали хороший театр в Ленинграде. Я уже писал все эти соображения, которые заставляют искать убежища в Ленинграде.

Там спектакли Музыкальной студии стали любимыми, и успех их очень далеко не использован. Но не надо закрывать глаза на то, что Музыкальная студия, хотя и получившая уже опыт играть одна еже дневно и даже восемь раз в неделю, тем не менее потребует всех моих сил для того, чтобы сорганизоваться в самостоятельный театр.

А так как Художественный театр благополучно существует и без меня, в чем я и не сомневался, и если он хочет продолжать свой старый, но верный путь, то отлично может существовать и в дальнейшем без меня, то совершенно естественно, что на будущий год я должен буду просто переехать в Ленинград и там работать, пока хватит сил.

1138. В.В.Лужскому Нью-Йорк 27 февраля 1926 года [27 февраля 1926 г. Нью-Йорк] Дорогой Василий Васильевич!

Так как я, очевидно, никогда не соберусь взять в руки перо, чтоб Вам писать, то так: пусть лучше письмо будет продиктовано, чем совсем не написано. Хотя я все еще не могу привыкнуть диктовать, и когда диктую, мысль у меня трясется так же, как вот эта машинка у Ольги Сергеевны. Нет упругости, приличествующей мысли директора театра, пишущегося другому директору того же театра.

Ну, так вот.

Во-первых, спасибо большое за Ваши письма. Теперь только вижу, что я Вам не писал, пожалуй, месяца четыре. Было время, когда я недоуме вал, зачем Вы взяли на себя писать мне отчеты. У Вас так много своих забот и занятий. Я ведь это просил делать, через Дмитрия Ивановича, Рипси. Но потом я был Вам благодарен, потому что, конечно, из первых рук сообщения точнее.

Очень радуюсь успешному ходу Художественного театра и даже как бы горжусь им. Горжусь, потому что я, очевидно, два года назад надумал правильно1.

Огорчило меня, что у Еланской не вышло «Горячее сердце»2. Судя по разным отдельным фразам и слухам, Судаков повел ее на сантимен тальность. Это досадно, потому что я очень крепко говорил им обоим:

«Не забывайте, что это горячее сердце, а не слезливое». Я и до сих пор думаю, что Еланская должна была играть эту роль очень хорошо. А если вспомнить ее внешний уклон к мещанству, то, может быть, она могла бы играть даже замечательно. А тут вышло «Горячее сердце»

без горячего сердца. Может быть, она выправится на спектаклях? Если режиссура не поторопилась свести ее на нет... Ведь «курс на молодежь»

заключается именно в терпении. Болваны рецензенты торопятся «обложить»... Дайте срок – и через несколько лет из имен неизвестных станут известными.

– очень большим нетерпением буду ждать известий о «Прометее».

Часто мыслями ухожу к вам в Театр, и на сцену и за кулисы, по кори дорам уборных, прохожу и по уже обветшалым коврам коридоров, мимо Алексея Васильевича, в буфет, к Алексею Александровичу, под нимаюсь к Подобеду, спускаюсь к Юстинову, вижу там Гальперина...3.

Сказать, чтобы очень я тосковал, было бы непохожим на меня фарисей ством. Правда, на расстоянии все становятся милее и как будто больше притягивают к себе, но у меня такое чувство, будто я с ними всего три недели назад расстался, соскучиться не успел. И не потянуло меня еще на драму. Хотя скажу Вам искренно, очень искренно, и даже как будто немножко по секрету, что я тут как-то немного запутался: ставить что-нибудь без музыки мне кажется скучным. А между тем приятно ставить с мастерами4, да и занятия с драматической молодежью во всех случаях вспоминаю с большим удовольствием, с таким удовольствием, что они как бы конкурируют с музыкальными репетициями. И вот, выражаясь языком юбиляра, сам не знаю, чего мне хочется, – конститу ции или севрюжинки с хреном5.

Да, вероятно, все-таки Художественный театр настолько богат возмож ностями, что в нем всегда может создаться интересная работа, при всех условиях.

Очень чувствую, что у вас уклон вправо все продолжается, перегиб палки. Не только у вас – у нас в театре, но и вообще в Москве. И хотя бы от этого как-то стало меньше кривлянья, но есть опасение реакции, за которую будут расплачиваться потом, и довольно больно.

Становится ясным, что будущий сезон, в смысле репертуара, начнет складываться без моего участия. Ничего еще нельзя сказать о том, какую роль мне суждено играть в будущем году в Художественном театре, но ясно, что в смысле направления репертуара дело пойдет без меня. Я много, много об этом думаю, и у меня для этих мыслей времени достаточно. И с Вами я с удовольствием поделился бы всеми мыслями на этот счет, но в письме, кажется, это сделать невозможно. И, пожалуй, преждевременно.


В письмах Перетты Александровны всегда есть нотка боязни за Вас, что Вы переутомляетесь, и есть всегда какое-то приманивание к Москве, как бы желание поддержать во мне патриотический огонек. Но с этой моей Музыкальной студией положение так запутывается, что никак нельзя решить что-нибудь быстро и определенно. Я послал огромное письмо через Ник. Аф.6. В сущности говоря, на другой же день после того, как я послал, я отлично понимал, что ничего из этого не выйдет.

Материальные заботы заняли в театре такое громадное место, что трудно возбудить желание сделать то объединение, о котором я писал.

Совершенно пойму даже такое резкое решение: что бы ни было, только не прежнее соединение. Что бы ни было!

Любицкий поехал в Москву, как Вы уже, вероятно, знаете, чтоб устра ивать дела Студии. Кстати он Вам порасскажет и о наших радостях и мытарствах. Думаю, что в скором времени вырешится вопрос о поме щении для студии, а в зависимости от этого и решится вопрос, на какие части расколется моя персона.

Вот расскажу о Музыкальной студии. Никакой враждебностью, никаки ми сплетнями, никакой чепухой не могу объяснить, как можно совер шенно определенный, всеми признаваемый успех называть провалом.

А говорят, что поездку Музыкальной студии в Москве называют про валившейся. Или речь идет только о материальном неуспехе? Тогда да, материального успеха не было. Однако это вопрос особый, огромный, очень важный, – и о нем я буду много говорить и писать в свое время.

Буду утверждать, что в материальном отношении не может быть – по крайней мере, на несколько лет – никакой театральной поездки за гра ницу. Буду кричать всем, кто задумает ехать, что их ждет материальная неудача. Ни одна страна не желает платить приезжающим театральным группам, а теперь, пожалуй, даже и отдельным личностям, за самыми небольшими исключениями, не желает платить не только больше, чем своим, потому что ведь приезжим надо заплатить больше, надо опла тить их проезд, – нет, не желает платить даже столько, сколько платит своим.

Старый Художественный театр совершенно не в счет, как не в счет Шаляпин.

При этом еще Музыкальная студия оказалась аппаратом слишком гро моздким.

Значит, речь может идти только о художественном успехе. И если в поездке есть какая-нибудь миссия, как в нашей, в поездке первого «советского» театра, то так и надо быть готовым: не получать за нее, а платить.

Но как могло случиться, что кто-то назвал эту поездку не имевшей успеха, – не приложу ума. Ведь я посылал телеграммы. Что же, – я врал?..

Я не был свидетелем успехов стариков, – говорю об успехе рецензий, аплодисментов, подъема в зале. Но ведь я же все ясно себе представ ляю. Я же знаю и публику, и самый спектакль, и утверждаю, что в смысле подъема, в смысле горячности отклика в зале и в прессе, спек такли Музыкальной студии, право же, не уступали предыдущим спек таклям Художественного театра. А то, что делалось с «Карменситой»

в Нью-Йорке, приближается к самым выдающимся спектаклям моей театральной памяти, самым шумным, самым горячим – я б сказал то же самое о «Карменсите» в Берлине, но там с третьего акта в зале опреде лился раскол, чего в Нью-Йорке не было и в помине.

Право же, трудно нарисовать одушевление, радостное возбужде ние, охватывавшее театральный зал и в Берлине и в Нью-Йорке на «Лизистрате». Сенсационное возбуждение.

Что же – сочиняли газеты про «историческую встречу двух режиссе ров» (из скромности опускаю эпитет) – меня со сцены и аплодирующе го мне Макса Рейнхардта из ложи?

Из Германии Вам не были посланы рецензии по непростительному недосмотру Сергея Львовича. Это единственный его грех, который я не могу ему простить среди его вообще громадной работы. Может быть, то, что вы не получили рецензий, произвело впечатление, что их от вас скрывают. Здесь эта ошибка была исправлена, т.е. рецензии из Нью Йорка посылались. Но хотя бы рецензии и не посылались, – нельзя же выдумывать, что они были отрицательными.

Прочтите рецензии лейпцигских газет об «Анго» и «Периколе» (там мы только это играли;

в большом оперном театре), и Вы будете думать, что, конечно, вслед за ними были битковые сборы. Если бы Вы виде ли возбуждение в зале в Праге во время «Периколы», Вы бы сказали, что после этого будет 20 полных сборов. В Бремене, где даже вместо Баклановой играла дублерша, все артисты оперной труппы, собрав шейся в театре, делали овацию, а дирекция театра сказала, что она нисколько не жалеет об убытках и даже предлагает вторичный приезд на гарантию.

Я знаю довольно подробно все приветствия и чествования, которые были оказаны вам, когда вы были в Нью-Йорке. Да подтвердят и быв шие с Вами, что то, что мы, и в частности я, получаем здесь теперь – не менее замечательно. Я вовсе не сравниваю эти два коллектива, смешно было бы ставить что-нибудь рядом со старым Художественным теа тром, но я говорю о приеме, о возбуждении, о культурной оценке, об обедах, лёнчах, речах, письмах, статьях...

Мне трудно пересчитывать все то множество фактов, которые характе ризуют успех Музыкальной студии как громадный. И если этот успех не давал сборов, то я уже не верю, чтоб кто-нибудь мог делать сборы в Европе или в Америке. Не только не верю, а думаю даже, что ни один менеджер сейчас не возьмется за русскую труппу.

Возьмите объявление о «Карменсите»: «Самый большой триумф в театральной истории Нью-Йорка». Пусть это – реклама, но ведь о провале даже в рекламе так не скажешь. Нет под рукой, а то бы я привел письма Кусевицкого и Стоковского... Я знаю десятки амери канцев, смотревших «Карменситу» по 4–6 раз. Я лично имею такие предложения, что на меня смотрят с недоумением, когда я говорю, что не воспользуюсь ими (оставаться здесь), Здешнее советское представительство (торговое) и канадское (офи циальное) осыпают меня любезностями за установку художественной связи с Советской Россией.

Правда, некоторую плохую роль сыграло сдержанное, а иногда и враждебное отношение русской эмиграции. В Берлине это чувствова лось меньше, вернее сказать, эмиграционные группы, сочувствующие Советской власти, в Берлине многочисленнее, – а они были нашими.

В Праге это чувствовалось очень ярко, даже не без столкновений, о которых расскажу при свидании. Здесь же в Нью-Йорке русская и в особенности еврейская публика, которая наполняла наши спектакли, осталась к нам, вообще говоря, довольно равнодушной. Евреи говорят:

«Нет, это музыка. Нам бы драму, нам бы поплакать». Русские разбились на несколько групп. Одна из них увидала в моих спектаклях отступле ние от традиций Художественного театра. Другая хвалила и делала рекламу, но чувствовалось, что она это делает просто потому, что это русские. Третья насторожилась против советского театра. А четвертая, говорят – с Койранским во главе, – стала в ярко враждебные отноше ния7. Мы здесь выезжаем только на самих американцах.

Играло роль и то, что я Вам писал о Леонидове и Гесте. Плохие менеджеры, право, плохие. Легко прослыть хорошим менеджером на старом Художественном театре или на недорогой балиевской труппе.

Леонидов, как я уже вам писал, сразу растерялся. Да даже и не из-за нас, а из-за своих негров, которые довели его до болезни сердца. Он просто нами не занимался. До возмутительности! И Гест. Ушел в свой «Миракль» в провинции8. Правда, он до сих пор не может объяснить, почему у нас сборы неважные. В семь-восемь недель он и убытков не терпел, а потом начал терять. Посмотрим, что скажет провинция...

Думаю, что в частных письмах до вас доходит много слухов и о нела дах внутри Музыкальной студии. Конечно, были и нелады. Я помню, когда мне два года назад писали из Америки о разных неприятностях внутри труппы и как бы говорили, что вот в Музыкальной студии этого не может быть, – то я на это отвечал: «Будут и в Музыкальной студии.

Будут во всяком актерском коллективе». И не потому, что недисципли нированы и малокультурны, а потому, что такая работа утомляет, такая работа притупляет даже интерес к тому, что они встречают нового в окружающей жизни. А если к этому утомлению примешается матери альное разочарование, то понятно, что все становятся нервны, срыва ются с тона, говорят лишнее. Я сам несколько раз срывался с тона. Но стоит приложить немного мудрости, с улыбкой, со словом утешения, немного ласки, – и все сразу налаживается. Это не страшно.

То, что Студия может иметь меня впредь не целиком, и то, что в будущем может повториться год «Пугачевщины», отнявший меня от «Бориса Годунова», это для Студии страшнее всех внутренних нела дов. (Между прочим, я обдумываю свою, новую постановку «Пиковой дамы»9.) Пока, после двенадцатой недели, намечено четыре города: Бостон, Филадельфия, Вашингтон, Кливленд. Если дела не пойдут, то, вероят но, бросим...

Я с нетерпением жду известий от Любицкого или Колоскова.

Что же будет, если у Музыкальной студии не будет помещения?..

Как полагается в письмах, все ласковые слова – в конце. Очень рад и благодарен Москвину, Тарханову, Грибунину и другим, работавшим в «Горячем сердце». Читал «Известия» (читаю постоянно) и представлял себе работу Конст. Серг., о которой там так восторженно писали10.

Из Москвы кто-то у нас кому-то пишет, что Музык. студии никто не хочет. Не только в проезде Худож. театра, что более или менее понятно, – но и нигде... «Все гонят, все клянут...»11.

Уже подходит март, а все будущее в тумане.

Обнимаю Вас от сердца. Целую Перетту Александровну, Елиз. Серг., Женю и Сашу12.

Все, всем в театре приветище!

Ваш Вл.Н.-Д.

Когда студийцы (оставшиеся) получают от студийцев (американству ющих) письма, что очень, мол, скучают по Москве, – пусть не верят.

Разве двое или трое.

ВНД.

Дорогой Василий Васильевич! Пожалуйста, возьмите у Любицкого на мой счет 25 долларов и отдайте их поделикатнее Россову13.


ВНД 1139. В.В.Лужскому 7 марта [7 марта 1926 г. Бостон Бостон] Дорогой Василий Васильевич!

Сегодня только получил пересланную мне из Нью-Йорка телеграмму о том, что «старики категорически заявляют» и т.д.1.

Я уже писал, что другого ответа и не ждал. Ваша телеграмма разумная, трезвая, ко мне вполне расположенная. Я тронут и искренно благода рен. Очень может быть, что так все это и кончится: я вернусь «домой»

и остатки сил, знаний, техники отдам родным пенатам... Мои художе ственные замыслы?.. М.б., я найду им применение... Сама студия?.. Не знаю. Если можно так легко взять да и уничтожить 7-летний коллектив с репертуаром, из которого некоторые вещи имели широкий успех... Не знаю... Что стоит та культура, в которой это может случиться? Или она так богата, что может пошвыривать такими достижениями?..

Или – это вернее, – мы такие нищие, что не имеет права на подобную роскошь. Не до жиру, быть бы живу.

Я готов принимать один за другим естественные удары. Сначала жду, что Михайловского театра мне не дадут. Конечно, не дадут. Потом, что в Ленинграде вообще ничего не выйдет. Потом, что в Москве все театры заняты окончательно. Остается предложение «Аквариума» или Сергиевского нар. дома. Даже два спектакля в Экспериментальном, вероятно, отпадут...

Я вместо этого письма посылал было телеграмму, но из Бостона в Москву дороговизна чудовищная.

Обнимаю Вас. Привет всем.

Ваш В.Нем.-Дан.

1140. К.С.Станиславскому Кливленд 31 марта [31 марта 1926 г. Кливленд] Дорогой Константин Сергеевич!

Как и следовало ожидать, обстоятельства сложились так, что буду щий год Художественного театра и даже в значительной степени Музыкальной студии решается без меня. Ясно, что я не могу ока зать влияния отсюда, из Америки. Мне хотелось бы сказать много о репертуарно-художественном направлении театра, о моих опасениях перед совершающейся театральной реакцией, об усилении «курса на молодежь». Но я чувствую себя бессильным, чтоб убеждать на таком огромном расстоянии. Однако есть один вопрос, который меня беспо коит чрезвычайно и который может быть решен справедливо только если Вы, именно Вы, отнесетесь к моему заявлению со вниманием. То, о чем я хочу Вас просить, всегда встречало с Вашей стороны высшую корректность и благодарность.

Вот чего я очень боюсь. За последние годы раздвоения в Художественном театре несколько лиц настолько придвинулись к Музыкальной студии, что связь их с Художественным театром ослабла. Я боюсь, что с сокра щением Музыкальной студии эти лица могут подвергнуться резкому и несправедливому остракизму. Я боюсь, что на них обрушится такая психология, в которой люди, стоящие у власти, будут бессознательно мстительны.

1) Мария Петровна. Не мне Вам, конечно, напоминать о том, что ее связь с Вами еще более давняя, чем с театром1. Но я Вас очень прошу:

будьте настороже и последите, чтоб ей не сделали слишком больно.

Ведь даже если бы она и предпочитала работать в Музыкальной студии, то все же продолжала служить тому же великому Художественному театру, который Вы создавали. Я знаю, что у кого-то из стариков (и даже у Вас) есть какие-то обиды против нее. Но в моей голове никак не укладывалось бы, если б ей на уклоне жизни пришлось расплачиваться за эти обиды.

2) Сергей Львович. Тут тоже много накопилось вражды. Но, во-пер вых, никто не станет отрицать его изумительную трудоспособность, его безукоризненную порядочность, его неизменную преданность к Художественному театру в целом, вообще такие его качества, которые вовсе не так уж ординарны даже в самом Художественном театре. А во-вторых, если б дело даже и требовало сокращения его, то не знаю, почему бы Художественный театр на этот раз изменил своему коррект ному обычаю, т.е.: «Вы делу больше не нужны. В течение года устра ивайтесь где-нибудь в другом месте, а пока вот Вам такая-то работа».

3) Иван Яковлевич. Не Яков Иванович, о котором, конечно, не может быть и речи, а Иван Яковлевич. Ну, тут я бы сказал, что это просто очень ценный человек во всяком театральном деле. Однако ввиду при сутствия Симова, как я слышал, получившего власть заведующего сце ной, возможно, что и с Иваном Яковлевичем будет поступлено грубо.

4) Я мог бы не упоминать о Марии Ивановне Черновой, которую мне уступили на сезон, и Ольге Сергеевне, которая просто занимает штат моего личного секретаря, т.е. может быть удалена при лишении меня этого штата.

Есть еще лицо, которое даже не изменяло театру ради студии, напротив, не скрывало никогда своего предпочтения «стариков», но пользующее ся чьим-то «нерасположением», это Порфирий Артемьевич. Тот самый Подобед, за которого мы ломали столько копий, чтоб приобрести его, чтоб его отпустили из Морского Штаба. Тот самый, который создал неустанной энергией Музей МХАТ. Идеально-честный, образцово-по рядочный.

Я знаю, что и он в опасности. Но это тоже было бы одной из величай ших несправедливостей в угоду кому-то, кому Подобед не хотел делать какие-то уступки.

Разумеется, если Музыкальная студия хотя бы с маленьким бюджетом будет существовать, то всем этим лицам нечего будет беспокоиться. И я пишу на тот, почти невозможный, случай, что Музыкальная студия просто совсем исчезнет с лица земли.

Да и вообще если ко всем этим лицам отнесутся жестоко за то, что они или осмелились верить мне, идти за мной, или увлеклись заманчивой мечтой съездить за границу, – то я буду испытывать огромную обиду.

Неужели такие дела нельзя отложить до моего возвращения, хотя бы даже я и перестал в административном отношении влиять на дела театра?

Так как мы с Вами «неразведенные супруги», то, разумеется, о наших общих детях я обращаюсь к Вам, как Вы в подобном случае обратитесь ко мне. И думаю, что в этих делах между нами никого не должно быть.

Все сложные дела взаимоотношений между студией и театром я сей час отписываю на имя Василия Васильевича. Он Вас с моим письмом познакомит.

Я тороплюсь отправить письмо это, поэтому о многом не имею возмож ности писать.

Еще раз прошу – поостерегите людей от несправедливости и обид. Я понимаю, что нужна экономия, но и ей есть предел, диктуемый благо родством связей2.

Обнимаю Вас от всего сердца Вл.Немирович-Данченко 1141. В.В.Лужскому 1 апр.

[1 апреля 1926 г.] Так сказать: «официальное», – вернее: обращение к старикам.

Дорогой Василий Васильевич!

Я не знаю, какие «внутренние реформы» совершаются в театре, но меня сильно обеспокоили Ваши строки о Марье Петровне, Сергее Львовиче, Подобеде...

Обидеть Марью Петровну это все равно, что уменьшить жалование Раевской, удалить за ненадобностью Михайлова, отнять последние роли у кого-нибудь из стариков. Вообще как можно поднимать вопрос о какой-нибудь перемене в ее положении? Марья Федоровна моложе и лучше?1 Понимаю. Оставьте ее в подчеркнуто активном положении, а Марью Петровну поставьте в почетно-пассивное. Всегда можно при думать. Но нельзя же допускать несправедливости, под которой всегда легко заподозрить мстительность.

Или Сергей Львович. Великолепный работник во всяком деле. И опять-таки понимаю, если он не нужен. Но сделайте так, как это дела лось относительно всех, а не выбрасывайте на улицу. То есть, дайте ему время.

Подобед. Я сам иногда сердился на него за формализм. Но ведь не най дется крысы в театре, которая не считала бы его идеально порядочным, бесконечно работоспособным. Поищите такого еще. Не мы ли бились, хлопотали, чтоб отнять его у Морского Штаба? За что его выбро сят? Созовите судий откуда хотите, арбитраж, и поставьте им задачу добраться: за что, за какие провинности его выбрасывают? Пусть загля нут в самую глубь. И все увидят явную, грубую, непростительную для такого культурного учреждения, несправедливость.

Вы знаете, дорогой Василий Васильевич, когда я об этом обо всем думаю, меня охватывает такая горечь, такое волнение, что свет стано вится противен.

Ведь это что же? Потому что люди несколько перегнулись в мою сторо ну, или захотели пожить за границей, или не угодили тому или другому, – за это им мстят?!.. Стоило только, чтоб власть выпала из моих рук?

Для меня это вопрос первостепенной важности, т.е. вопрос о том, как поступят с теми, кто пошел за мной. И я хочу, чтоб все знали, что для меня это вопрос огромный и личный.

Вообще я считаю, что если Музыкальной студии суждено закрыться или съёжиться, и если поэтому все работавшие в ней попадут в ката строфическое положение, то Художественный театр не имеет права пройти мимо этого с таким же равнодушием, на какое имеет право всякий другой театр. Я не говорю, что Художеств. театр должен взять на себя обузу. Но он обязан оказать максимальное внимание и во мно гом, без ущерба для себя, помочь.

Неужели же это обязательство надо доказывать?

Неужели надо напоминать: кто знает, что было бы с Художественным театром сейчас, если бы не было Муз. ст.?

Неужели надо доказывать, что работа Муз. студии непрерывно поддер живала внимание к Художественному театру, когда только ленивый из левого фронта не ругал его с успехом?

Неужели и сейчас, вот здесь, по всей Америке, среди самых утончен но-аристократических кругов Нью-Йорка, не видно, что делает Муз. ст.

для имени Худож. театра?

Радость, солнечная радость, которую, в мрачное время голода и отча янной тоски, принесла «Анго», – разве это было в Малом театре или у Корша?

Вы думаете, что «Лизистрата» не имела очень большого влияния не только на другие театры, но и на наши студии?

Или когда будут говорить о громадном ударе, сделанном «Карменситой», то кому-нибудь припишут это, кроме Художественного театра?

Так можете ли вы (я обращаюсь, – Вы понимаете, дорогой Вас. Вас., не к Вам лично), – можете ли вы спокойно смотреть (если еще не чуть-чуть злорадствовать), – как это все рушится? Можете ли не считать своей обязанностью, самой настоящей моральной обязанностью, сделать все, что в силах театра, чтоб облегчить положение лиц и помочь не расте рять завоеванного?

И уж, конечно, прежде всего не допускать каких-то «расчетов» за то-то и то-то с тем или с другим.

Повторяю, помощь не должна быть обузой для Х.Т.

Но вот первое: места в хоре должны остаться за теми лицами, кого я укажу. Т.е. хор, помогающий Худ. театру, участвующий в его спекта клях, может состоять из тех лиц, которые там наверху, в «Зале К.О.», готовят потихоньку свою будущую постановку.

Вовсе не надо делать материальных жертв, а все-таки это уже какой-то небольшой приход для съежившейся студии.

Или еще: не брать со студийцев за отопление и освещение залы К.О. Разумеется, если бы там понадобилась прислуга, лишняя, – то Художественный театр не обязан ее давать.

Если в этом зале К.О. будет вечер, то или брать за расходы минимум, или брать % со сбора...

И т.д. и т.п. – это все такие пустяки...

Может быть, участвовать в каком-то большом спектакле в пользу сту дии...

Я не сомневаюсь, что все вы, все старики, все решительно, прослушав это мое письмо, скажете: «Разумеется, да». У всех у вас, у всех реши тельно, вместе с чувством ревности было и такое чувство к молодежи, работавшей в этих стенах, которое примиряет, привлекает внимание и даже привязывает.

К настоящему моменту, когда я пишу эти строки в паршивом Кливленде, довольно ясно, что помещения студия не получит, что Любицкому не только не удалось двинуть дело вперед, но он скорее спугнул даже быв шие возможности. И потому у меня складываются мысли так:

1. Надо спасти то лучшее и достойное сохранения, что студия нажила.

Это значит: сохранить «Карменситу» как спектакль, чрезвычайно выросший, сохранить тех немногих, которые, действительно, стали певцами-актерами.

2. Искать возможностей хоть небольших заработков.

3. Готовить новую постановку, зерно ее, ядро. Рассчитывая, что потом можно будет найти и денег для осуществления, и театр.

Мало ли что еще будет?!...

Среди этих лучших студийцев есть Иван Яковлевич. Вы сами знаете, что это – чистое золото.

Нельзя нам, т.е. Художественному театру в целом, во всем объеме, – терять его.

И опять повторю: Сергей Львович. Да где же найти теперь хотя бы такого знающего языки театрального человека?! Да если бы его у вас не было, а был бы он в Большом театре, – вы бы старались сманить его.

Теперь, когда связи с заграницей все будут расти, когда у вас каждый вечер несколько иностранцев, да мало ли?.. Когда вы, того гляди, опять поедете за границу, вы, старики (Гест говорит, что через год охотно).

Да если и не поедете... По-моему, Бертенсон единственный в известной области. Не давайте ему должности зав. труппой, но держите как «кор респондента» или что-нибудь в этом роде.

Это письмо написано очень искренно (т.е. особенно искренно). Мне не хочется его перечитывать или передиктовывать... Да и не хочется, чтоб о нем знали те, за кого я заступаюсь. Я рассчитываю, что все вы хорошо меня поймете. Я рассчитываю, что те из вас, в чьих руках сейчас глав ное влияние на дела театра, – не допустите до такой степени зарыться в интересах сметы, требований сокращений, что забудутся все и мораль ные связи, и широко-общественные частности, и будущее. Словом, что все сегодняшнее, текущее, остро-ощущаемое, – правда, совершенно необходимое, первостепенное, но всегда затягивающее в мелочность, – совершенно заслонит то более духовное, крепкое, что всегда отличало наш театр. Мы, в С–СР, переживаем полосу самых жестких требований практической самоокупаемости и производительности. Но сохрани Бог такое учреждение, как Художественный театр, от того, чтобы окунуть ся в это с головой и от того, чтобы отказаться от драгоценных духовных и культурных традиций прошлого.

А если вы это ощущаете, то согласитесь с теми скромными претензия ми, которые я ставлю в своем письме.

Весь Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Целую ручки Перетте Александровне. Сердечный привет всем Вашим домашним.

Я бы хотел, чтобы Пер. Ал. знала это письмо.

Я написал и К.С-у.2.

В.Н.Д.

1142. С.В.Рахманинову 15 апр.

Чикаго Congress Hotel [15 апреля 1926 г. Чикаго] Дорогой Сергей Васильевич!

Только что в Чикаго до меня дошла сенсационная весть о том, что Вы пишете со мною вместе оперу. Надеюсь, мне не надо Вас уверять, что в этой новости я совершенно неповинен. Очень огорчаюсь, если Вам этот слух сделал неприятность, т.к. вполне понимаю нелюбовь ко всяким крикливым слухам, рассчитанным на эксплуатацию чужой популяр ности. Если это идет от кого-либо из «моих», то я постараюсь за это хорошо взбучить. Думаю, однако, что это – недоразумение, выросшее на почве моих бесед с Вами о совместной работе с «Пиковой дамой»...

А в конце концов такая мысль бродит во мне: – нет ли тут какого-то фатального отзвука от каких-то сил, дирижирующих нашими волями...

Почему же Вам не писать оперу? А может быть даже, Вам непременно надо писать оперу. Жаль, что я уеду из Америки. Я бы попробовал Вас соблазнить каким-нибудь хорошим сценическим, темперамент ным сюжетом... Это все равно – для Муз. студ. Худож. театра или для Метрополитен... Лишь бы были использованы Ваши скрытые силы...

Вряд ли уж мы с Вами скоро увидимся. Я очень благодарен судьбе, что она дала мне несколько свиданий с Вами и с Вашими. Крепко жму Вашу руку и шлю привет Нат. Ал-дровне и Софье Александровне1.

Екат. Ник. не знает, что я пишу Вам, а то бы, конечно, сказала бы то же, что и я.

Ваш В.Немирович-Данченко 1143. Участникам Музыкальной студии [28 апреля 1926 г. Детройт] Я скоро уеду в Москву, чтобы еще до лета решить дальнейшую судьбу Студии. Я получил отрадные вести. Видимо, у нас есть большие и сильные друзья, которые любят нас, верят нам, хлопочут за нас...

Пока я не могу сказать больше ничего.

Но вот что я должен сказать, и пусть всякий, кому следует, задумается над тем, что я скажу.

Мне надо ехать добиваться благополучного существования Студии.

Для этого мне нужно иметь не только здоровье и силы, но и крепкую опору. Между тем некоторые из вас колеблют мою веру в Студию, охлаждают горячность, с какой я всегда относился к ее интересам.

Эта поездка высоко поставила художественное имя Музыкальной сту дии.

Эта поездка расширила ваши духовные кругозоры, ваше духовное богатство.

Эта поездка дала вам тяжелую, но полезную профессиональную школу.

Однако не все сумели оценить лучшее, что дала эта поездка. Многие, под давлением материальных разочарований или усталости, малодуш но отдались мелочной враждебности, дрязгам, дешевой демагогии. Их любовь к Студии не выдержала испытания. Они принесли деморализа цию, дурной тон, такие приемы – художественные и моральные, – кото рые подрывают коренные принципы Студии. Они своими письмами в Москву – может быть, легкомысленно и бессознательно, – но портили репутацию Студии и мешали ее будущему.

И не раз уже я думал, стоило ли мне отнимать все мои силы у Художественного театра, чтобы создать заурядную, банальную актер скую компанию с безвкусными претензиями, с слабой верой в прекрас ное, с изменой в душе?

И все-таки я не разочаровался, все-таки я собираюсь еще и еще напрячь силы для создания НАШЕГО ТЕАТРА.

Среди вас много таких, которые во времена самых трудных пережи ваний не перестают быть «настоящими студийцами», которые всегда чувствуют разницу между дешевым успехом и настоящим искусством, которые глубоко носят в душе любовь к благородной атмосфере, к благородным взаимоотношениям, к традициям воспитавшего вас Художественного театра.

Я хочу верить, что таких большинство, что много таких еще и среди ваших московских товарищей и что все вместе представляют еще ту громадную силу, на которую я буду опираться, когда мне будет нужно в моих хлопотах в Москве1.

1144. В.В.Лужскому Телеграмма Отель «Авзония», Бродвей 73– [2 мая 1926 г. Нью-Йорк] Оскорблен, обижен, возмущен. Суровой материальной необходи мости исключения Бертенсона не верю и настаиваю на его временном сохранении. Безапелляционное заявление относительно залы К.О.

считаю грубым насилием. До нового помещения никто не смеет отнять у меня и у коллектива рабочий зал, где каждый вершок создан нашим пятилетним горением и трудом1. Немирович-Данченко 1145. К.С.Станиславскому, В.И.Качалову, И.М.Москвину Телеграмма [2 мая 1926 г. Нью-Йорк] Stanisl. 6 Leont. p.

Не могу поверить, что телеграмма Лужского составлялась при Вашем участии. Спросите у него мой ответ1. Кому надо так оскорбительно торопливо пользоваться моим отсутствием. Оскорблен бесцеремон ным пользованием моим отсутствием. Разве трудно отложить острые вопросы до моего приезда.

Качалову.

Последней телеграммой Лужского вопросах зала К.О. и Бертенсона считаю себя глубоко обиженным оскорбленным.

Москвину.

Как ты можешь допускать участвовать таком игнорировании моих горячих, настойчивых просьб, а также такое оскорбительное заявление о зале К.О. Чувствую себя глубоко обиженным.

Lunatcharskomu.

Arriverai prиs 20 mai. Priиre attendre que possible avec les rformes srieuses d’organisation Hudojestveny thtre. Saluts sincиres. ND1.

М.Гальперину и Ю.Любицкому Передайте тем из студии, кто...

1 Луначарскому.

Приеду около 20 мая. Просьба по возможности задержать серьезную организа ционную перестройку Художественного театра. Сердечный привет. НД (франц.).

1146. К.С.Станиславскому Телеграмма [6 мая 1926 г. Нью-Йорк] Известие о лишении зала К.О. произвело на Студию впечатление ошеломляющее. Не имея своевременно театра, Студия начала распа даться. Зал К.О. был единственной возможностью сохранить ядро.

Постановление двенадцати подписавшихся, упорное, жесткое, даже с отказом подождать моего скорого приезда уничтожает Студию1.



Pages:     | 1 |   ...   | 38 | 39 || 41 | 42 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.