авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 39 | 40 || 42 | 43 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 41 ] --

Называть мое отношение к старикам презрительным можно только на почве пристрастия, подозрительности. Всегда высоко ценил 12 подпи савшихся как артистов, много любил как друзей, никогда не оскорблял презрением, даже расходясь ближайших задачах театра. Но реальный удар, нанесенный мне, сильнее всех словесных обид. Вряд ли смогу забыть, простить. Будущее покажет, кто из нас прав и на ком ляжет ответственность за последствия. Еще на год остаюсь за границей.

Немирович-Данченко 1147. А.В.Луначарскому Телеграмма [9 мая 1926 г. Нью-Йорк] Спектакли Музыкальной студии заканчиваются. Вам будет доставлен обширный доклад, из которого по громадному количеству восторженнейших статей Вы убедитесь в совершенно триумфальном успехе. По всем городам сборы были очень хорошие, но громоздкость аппарата привела к небольшому убытку. Не имея театра на зиму, я своевременно официально снял с Наркомпроса ответственность перед артистами за будущий год. Некоторые артисты в ожидании помещения устраиваются за границей, остальные организованной группой соби раются играть, чтобы сохранить коллектив. Подробности Вам будут доложены. Лично я прошу Вас продлить мой отпуск еще на год. Здесь все время находился в большом артистическом возбуждении, во мне окрепли и назрели крупные замыслы. Часть их, Вам известную, не могу осуществить, не имея для Музыкальной студии даже скромного рабоче го помещения. Другие замыслы – подойти вплотную к кинематографу, изучить его технику, поискать путей наполнения его новым содержани ем. Никогда так ярко не чувствовал его колоссальное влияние на массы.

Лучшая американская фирма Калифорнии обеспечивает мне широкие возможности для изучения техники и экспериментов, не требуя от меня решительно ничего. Принимая предложение на один год, я прошу Вашего утверждения. В Художественном театре без меня пока доста точно благополучно, Вы легко можете утвердить существующий поря док. Остаюсь глубоко Вам преданный и любящий Немирович-Данченко 1148. А.В.Луначарскому [Между 9 и 20 мая 1926 г. Нью-Йорк] Дорогой Анатолий Васильевич!

Сильно побаиваюсь, что благодаря моей скромности, благодаря тому, что я не хотел раздувать случившееся, у Вас будет неверное впечатле ние о причинах моего неприезда. А я слишком дорожу Вашим отноше нием... Уж извините, если мое письмо окажется длинно. Я постараюсь быть кратким.

За весь год я ни разу, ни на минуту не колебался относительно моего возвращения. Хотя я получал в Нью-Йорке предложения остаться бле стящие.

Я еще очень киплю замыслами творческими. Наиболее меня волную щие – в Опере. Успех того, что вложено в постановку «Карменситы», окрылил меня. И замеченные недочеты закалили. Кроме «Бориса Годунова», я разрабатывал план «Пиковой дамы», весьма неожидан ный и еще – уже самую главную – постановку, или вернее, – создание совсем нового представления. Мой коллектив окреп, вырос, професси онально сплотился.

Но мне нужен был театр.

Это самый важный момент.

Театра не оказалось. Хорошо, буду ждать еще год. От всего коллектива оставлю только ядро. Кормиться оно будет летучими спектаклями, концертами, а в зале коллектива Музык. студии, в тиши, скромно, под готовлять со мною будущие постановки. Этот зал находится в Худож.

театре (Вы в нем не раз бывали), он отстроен специально для Муз.

студии, отчасти даже на частные средства, он даже носит название «Зал К.О.» (Комической Оперы) и в нем даже висит мой портрет. Тут в течение 5 лет шла постоянная работа коллектива Муз. ст., упражнения, классы, репетиции. Отсюда появились и «Перикола», и «Лизистрата», и «Карменсита», и все то, что еще не было показано... Разумеется, в тот момент, как у Муз. студии появился бы свой театр, зал К.О., за ненадобностью, от нее отошел бы. Но пока нет другого помещения, он играет огромную, решающую роль. (Я еще на юбилее Большого театра говорил, что в театральном деле помещение всегда играет решающую роль, – помните, я говорил о «болоте»?..) Подите-ка найти в Москве помещение для театральной работы, да еще чтобы мне не пришлось тратить время на переезды!..

Какой шум был поднят «наверху», когда явился проект переселить 3-ю студию МХАТ из ее помещения на Арбате!

А тут я просто получил телеграмму, что зал К.О. будет у Муз. ст. совер шенно отнят.

Дело в том, что т.н. «старики» Худ. театра, решили твердо обособить ся, совершенно огородиться, отмежеваться от Муз. ст. и сделать это с такой решительностью, как бы это было вопросом существования самого МХАТ.

Я уже ни в малейшей степени не настаивал на каком бы то ни было «слиянии». Мне нужно было только помещение для работы. Наконец я просто рекомендовал отложить окончательное решение вопроса до моего скорого приезда (телеграммы в первых числах мая, а я должен приехать 20–21 мая). Но даже на это получил самый резкий, даже сер дитый, отказ.

От кого? – можете спросить Вы, нарком, назначивший меня директором МХАТ и не отменявший этого назначения. – Кто мог предписывать директору то или другое решение?

От 12 главнейших сил Худож. театра, – Станиславского, Москвина, Качалова, Лужского и т.д.

Недоразумение?.. Можно было, в крайнем случае, совершенно изолировать зал К.О., благо у него имеются отдельные входы... Нет, полная непримиримость... «В решении тверды» – говорилось в теле грамме1.

1149. К.С.Станиславскому Нью-Йорк 12 мая 1926 года [12 мая 1926 г. Нью-Йорк] Дорогой Константин Сергеевич!

Вы, вероятно, уже сами позаботились и сделали распоряжения по поводу приезда Геста в Москву. Но может быть, Вам помогут и мои предложения1.

Сколько я знаю, Вы все хотели бы поддерживать прочную связь с Морисом Гестом. Я вполне это поддерживаю, так как думаю, что впе реди еще будут крупные общие дела. Даже, может быть, скорее, чем это кажется сейчас.

В его, действительно, искренней преданности русскому искусству я так же убедился в эту поездку, как и вы раньше. Может быть, даже больше, потому что ваша поездка имела большой материальный успех, а моя принесла ему убыток, и однако, его отношение к спектаклям и артистам оставалось совершенно неизменно. Лучшее доказательство, что перед концом поездки он делал большой, пышный ужин всей труппе, на кото ром благодарил за спектакли.

Конечно, в Москве отношение к нему, как к предпринимателю, может быть охлаждено подозрительностью или вообще социальным недо верием. Но в этом смысле нетрудно представить его как, во-первых, исключение, а, во-вторых, как человека, который укрепляет связь с Америкой через русское искусство теми средствами, какие находятся в его распоряжении и какие возможны в государстве с его социаль ным строем, т.е. в демократической республике Северо-Американских Штатов.

Он приедет, как в лес. Хотя он понимает и говорит по-русски, но и ему лучше иметь переводчика, и в особенности для едущих с ним.

Я отсюда думаю, что Вы назначите Диму Качалова и Савву Саввича Морозова. Меньше двух нельзя.

Для извещения о приезде я даю Гесту адрес Юстинова, т.е. Гест уведо мит Юстинова из Берлина и о дне выезда и о количестве необходимых ему комнат.

– ним приедет Стивенс, – один из первых драматических критиков Америки. Живет и пишет в Чикаго. (Кажется, Вы с ним не встрети лись?) По-моему, ему необходимо устроить внимание со стороны московской прессы, в частности – театральной.

По-нашему, здесь могут очень помочь, организовать связь Сергей Яковлевич Белоконь (из «Известий»), Гальперин... Вероятно, Вы еще имеете кого-нибудь в виду.

Ну, конечно, Подобед и Телешов покажут им Музей (и даже американ ский отдел?)2.

О спектаклях в помещении театра я не пишу, так как это всё, вероятно, будет сделано блестяще.

Может быть, Стивенсу в Кружке Лучинин устроит маленький банкет?

Надо просить Колоскова давать им места в театрах. Не худо бы сказать Владимирову.

Я пишу от себя Анатолию Васильевичу, но, конечно, Ваше слово будет тут очень ценно.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1150. М.А.Чехову Нью-Йорк 16 мая [16 мая 1926 г. Нью-Йорк] Дорогой Михаил Александрович!

Это письмо пишется специально относительно Лидии Степановны Беляковой.

Вы, пожалуй, не знаете ее, но Вам легко напомнят знающие Музык. сту дию. Она играла Лизистрату, Ланж, Клеопатру, она много раз слышала от меня: «Вы очень хорошая актриса»1. Она рвется на драматическую сцену. Поет она много хуже, хотя имеет хороший голос.

Лучше всех Вам может рекомендовать ее Котлубай, которая с ней много занималась.

Вот!

Поскольку это возможно, обратите на нее внимание. Подробностей не рассказываю.

Пока она студии очень нужна, т.к. является единственной в этих ролях дублершей Баклановой.

Обнимаю Вас и желаю всего наилучшего.

В.Немирович-Данченко 1151. М.М.Тарханову Телеграмма [1 июня 1926 г. Берлин] Получил от Наркомпроса годовой отпуск. Шлю всей громаде Художественного театра со всей молодежью горячий привет из глу бины сердца, неизменную любовь, пожелания смелости, здоровья, счастья. Не бросайте меня из памяти, поберегите те дорогие чувства, которые вы мне оказали. Немирович-Данченко 1152. В.В.Лужскому Телеграмма [28 июня 1926 г. Карловы Вары] Шлю привет окончанием трудного года. Прекрасно учитываю сложность его задач и ваше огромное напряжение. Рад общей успеш ности1. Извините некоторую сухость к Вашим любезным сообщениям, глубокая обида мешает полноте радости. Немирович-Данченко 1153. Ф.Н.Михальскому 9 июля [9 июля 1926 г. Карловы Вары] Милый Федор Николаевич!

Вы пишете: «Если же Вам грустно, тяжело, то какие-то строчки из Москвы будут Вам немного радостны»...

Знаете ли Вы, что до сих пор Вы – единственный из всего Театра, чутко отозвавшийся на мои переживания!

«Я даже улыбаюсь», как говорит Епиходов.

Да, когда я думаю о вопиющем поведении стариков по отношению ко мне, – то с трудом нахожу себе место. Когда я думаю, что Раевская!!!

Москвин!!! Грибунин!!! и другие, – с большим или меньшим количе ством восклицательных знаков – подписались под злой, грубой, эгоис тичной и глубочайше несправедливой телеграммой, – тогда я чувствую себя выгнанным из моего собственного дома1.

От того, что я получил работу с прекрасными условиями, поступок «12 подписавшихся» не стал лучше. Судьба послала мне, во-первых, немедленное утешение, а во-вторых – возможность сохранить мою гор дость без больших испытаний. Но это вовсе не уменьшает всех качеств поведения стариков.

То, что я не возвращаюсь в Москву, – в сущности, к счастью «12 под писавшихся». Ну, как бы они со мной встретились? Ну, как бы встре тилась со мной Евгения Михайловна? Качалов? Подгорный?.. Ведь я не мог бы поцеловать их, как обычно.

Все было сделано под флагом экономии2. Но женщины в своих письмах легко проговариваются. Ни при чем тут экономия. Всегда можно было резко и твердо огородиться от всяких чуждых коллективов. Для этого не надо было отнимать у меня возможность осуществить большие художественные замыслы, совершать двойное художественное убий ство – убийство коллектива Муз. ст. (потому что, конечно, он зарезан) и убийство моих замыслов, – потому что без коллектива мне их не осуществить.

Экономия тут ни при чем. «Хотели остаться одни, как в старину!» А куда же денут всю огромную молодежь? Да и чем Муз. ст. мешала – вот в то время, когда репетировали «Горе от ума», «Пугачевщину», «Лизавету Петровну»? Чем тогда мешали все эти Дурасовы, Полозовы, Рахмановы?.. Не они мешали и не Муз. ст. мешает, а мешало мое отношение ко всем работам театра, мешал я как таковой. И не Раевской, не Москвину, не Качалову, не Грибунину мешал, – а одному, кто не мог больше терпеть, подавлять тяжелые чувства...

Книппер пишет Бертенсону: «Мы наконец после 19-го года остались одни, и захотелось быть одними...». Бессовестная! А где же она была в 20-м, в 21-м, в 22-м году?4 В Камергерском переулке? И где я был?..

И чего им так захотелось обособиться? Что такое произошло не только с 19-го, но и с 17-го года, когда театр находился в непролазном тупике?

Все стали еще старше, и только. А если в психологии театра и прои зошло нечто новое, так ведь не благодаря тем, которые 5 лет были за границей, а только благодаря тем, кто оставался.

Мешал мой лозунг «Курс на молодежь!», а не экономия с Музык. сту дией.

Мешало то, что я возвращение к «Мудрецу» и «Дяде Ване» нахожу махровой реакцией, за которую Худож. театр жестоко расплатится.

Но даже если бы и экономия!

Бывают явления, при которых не должно быть никаких компромиссов.

Бывают явления, которые не могут быть оправдываемы никакими соображениями.

Никакие ни экономические, ни политические соображения не могут оправдать поступка, после которого люди не в состоянии посмотреть друг другу в глаза! А 12 подписавшихся... пусть спросят себя: могут они легко посмотреть мне в глаза?..

Пишут: как такой умный человек, как Вл.Ив., мог решать вопросы на расстоянии?

Нет, это я должен спросить.

Потому что я телеграфировал: «Разве нельзя отложить решение острых вопросов до моего скорого приезда?» (Всего через 17–18 дней), а мне с мужеством, достойным лучшего применения, отвечают 12 подписав шихся: «в решениях тверды».

Это – Коренева, это – Подгорный, это – Александров отвечают мне:

«Цыц!».

Я мог бы теперь хорошо научить актеров играть «Короля Лира».

И вот, когда я опять и опять думаю об этом, – я хожу, хожу – и не оты скиваю себе места. Так что Ваше письмецо мне было особенно приятно.

К сожалению, я думаю, что ни труппа, ни в особенности молодежь не знают всей подоплеки. Иногда мне даже кажется, что многое скрыва ется.

Обнимаю Вас от души.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Екат. Ник. особенно нежно вас обнимает. Миша тоже.

На всякий случай мой адрес: Чехо-Словакия. Карлсбад. Karlovy Vary, Stadt Gotha. Nem.-Dan.

Конечно, то, что я Вам пишу, ни в малейшей степени не составляет секрета.

Напротив, я готов кричать об этом.

1154. Е.М.Раевской 6 авг.

[6 августа 1926 г.] Дорогая Евгения Михайловна!

Со времени недоразумения (?) «прошло три месяца», а – знаете – я начинаю думать, что никогда не оправлюсь от этого удара. Потому что с тех пор я еще не прожил ни одного дня безмятежно и не прошло ни одной ночи, чтобы я не повернулся, по выражению Гейне, «от зубной боли в душе».

Мне кажется, все, знающие меня 28 лет, должны были давно решить про себя так: он человек умный, всегда умел рассматривать события со всех сторон;

умел чувствовать и психологию события;

умел признавать также и свои ошибки и заблуждения, – никогда себя уж очень не пере оценивая, не мог же он отдаться до такой степени во власть «недораз умения». Очевидно же, в этом событии есть какая-то скрытая струйка, может быть, очень тонкая, но такой силы ядовитая, что смогла отра вить темнотой и факты и умы. Просочилась в души, ложно осветила явления, замутила благородство, лежавшее в основе взаимоотношений.

И никакие наиразубедительнейшие доказательства нашей правоты, никакие самые умные и логические доводы, целые горы веских сооб ражений не заглушат ощущения острого злого яда этой струйки. Но мы предпочитаем не замечать ее, благо есть такое все ликвидирующее слово – «недоразумение».

Ваше письмо, дорогая Ев. М., – и умное и трогательное1, и я понимаю, что оно стоило Вам больших волнений, в искренность которых я вполне верю. Было бы непохоже на меня, если бы я «саркастически улыбался».

Я часто вижу многих вас во сне и всегда в самом же сне спохватываюсь:

«Ах да, ведь это все было». И потому во сне я, вероятно, суровее, чем был бы наяву.

Очень и искренно рад, что Вы так бодры. Сыграть 158 раз – это и моло дому много2. От души желаю Вам продолжения таких же сил. Ек. Н.

шлет Вам свой искреннейший поцелуй.

Вл.Немирович-Данченко 1155. В.И.Качалову Divonne-les-bains. 24 авг.

[24 августа 1926 г. Дивон-ле-бэн] – большим волнением получил я Ваше письмо, дорогой Василий Иванович, но чем больше вчитывался в него, тем больше разводил руками, тем недоуменнее было мое состояние1. И не потому, что Вы пишете так много о конце, о завалинке, о консерватизме, силе прошло го, необходимости дружного всепрощения и проч., и проч., а потому, что не понятно, зачем Вы все это пишете. Очень многое очень умно, все красиво, но куда, к чему, к кому все это обращено, – с трудом раз бираюсь.

Я, не задумываясь и не колеблясь, подписываюсь под тем, что «наша сила, источник и продление нашей жизни – в нашем прошлом», что чем мы искреннее, тем современнее, что мы должны черпать силу для рабо ты «в нашем мастерстве, серьезности, значительности задач, в чистоте этической атмосферы», что все это «всегда важно и нужно для всякой современности».

И дальше, – что «надо бороться со всякого рода искушениями модного успеха, всякого революционного (и не революционного) снобизма», что надо помнить о нашем почтенном возрасте, что не надо «дерзать ради дерзаний», не надо «бессильных взлетов», «покушений с негодными средствами» и т.д. и т.д. и т.д.

Ну так что же? Кто же с этим будет спорить?

Если это все хоть в малейшей степени относится именно ко мне, то мое недоумение переходит в полную растерянность, и я спрашиваю:

неужели наше непонимание друг друга дошло до таких гомерических пределов?

Я – революционный снобист? Я – склонен к «нерасчетливым порывам и таким срывам, которые грозят безнадежным увечьем»?..

Это так курьезно, что мне скучно было бы возражать на это.

Нет, это, очевидно, относится к доказательствам необходимости кон серватизма. И, повторяю, я под всем этим подписываюсь.

Но вот чего я уж никак не пойму.

Почему сила прошлого, мастерство, чистота эстетизма, скромность внешних задач при значительности внутренних и т.д. и т.д., почему все это должно остановить искусство вашего ТЕАТРА? И от эволюции и от широкого влияния на другие сцены? Почему вы, другой, третий, пятый из Ваших товарищей, числом 12, должны вобрать в себя от задач Театра то, что вы честно и добросовестно вмещаете, а все остальное отбросить, окружить себя каменной оградой и предопределить, чтоб вместе с вашей кончиной здесь образовалось кладбище? Почему вы говорите: Художественный театр это то, что мы сделали, и то, что мы можем еще повторять, а вместе с нами конец и ему и вообще русскому сценическому искусству?

Я сам говорил, что если бы вас заставили играть «Вишневый сад»

по-новому, то это было бы кривляние. Мало того. Если бы я в качестве режиссера принялся ставить «Вишневый сад» по-новому, то тоже полу чилось бы кривляние. Но значит ли это, что «Вишневый сад» должен умереть вместе с нами? Он умрет только вместе с Чеховым. Однако есть в Вашем исполнении Чехова такие черты сценического искусства, которые, может быть, даже наверное, – переживут и Чехова. Это черты актерского, театрального искусства. Они переживут всякого автора, потому что театр умрет только со смертью актера. Театр! Вы можете стареть, вы все же будете оттачивать ваше искусство... Федотова никог да не играла с такой совершенной простотой, как на своем 50-летнем юбилее. Южин только в самые последние годы достиг своих вершин, которые нам давно были видны. Если бы Федотова и Южин отмах нулись от того движения, которое проявил Худож. театр, – они бы не дошли до своих вершин. А уже сейчас, уже несколько лет можно утвер ждать, что актерское искусство, независимо от индивидуальностей, пошло дальше Художественного театра. Какие же данные говорить, что Художественный театр весь за этой каменной оградой, которую вы хотите строить?

Между мною и вами разница вот какая: и Вы и я – актеры по существу, по духу, по нашим потенциям. Но вы ваше актерство воплощаете в вашей роли, в вашей обособленной, индивидуализированной роли, занимающей известное, очень большое, место в театре. Я же мое актерство воплощаю в идее самого Театра. Если театр есть какое-то обширное духовное здание, как какое-то бесформенное явление, то без вас оно мертво, тускло, не радует. Вы даете ему жизнь, свет и радость.

Как какой-то силой радия или электричества. Но, может быть, это и не вы, а Сальвини, Барримор на экране, Шаляпин поющий, Павлова тан цующая. Они тоже заряжают духовное здание театра.

Если я или Станиславский были хорошими директорами театра, то это потому, что мы были жрецами этого духовного здания – Театра.

Станиславский гораздо раньше меня думал (и действовал), что театр никогда не смеет стариться, что он не смеет останавливаться ни на натурализме, ни на символизме, ни вообще на каком-нибудь направ лении, что театр вечен, поскольку вечно желание человека мечтать и играться. И хотя Станиславский утвердился в актерском искусстве на базе «щепкинства», но это не остановило его от того, чтобы вводить в это искусство такие понятия, о которых если бы Щепкин услыхал, то у него бы волосы на голове поднялись. Он, Щепкин, думал бы, что Станиславский с своими «ритмом», «праной», «зерном» покушается на его, щепкинский, реализм, а с своей настоящей правдой – на благород ство его искусства.

Но Станиславский, к счастью для актеров и к несчастью для театра, больше актер, чем директор, то есть чем руководитель театра. Его внимание часто, сосредоточившись, задерживается на актерстве, да еще его личном, индивидуальном, а не расширяется в сферах идеи Театра. Отсюда и наши с ним разногласия. Он отлично понимает все, но в процессе работы, углубляясь, приостанавливается, а я, занятый другим сквозным действием, несусь вперед, вверх, вправо, влево. Но я не Валерий Бебутов, не Блюм, и отлично понимаю, что если бы я стал таскать вас всюду за собой, то сбил бы вас с толку и лишил бы вас самого ценного, что в вас есть. Поэтому я работаю для идеи театра и с другими радиоактивными силами сцены. Но всю силу моего вдохно вения я не перестаю неизменно черпать в моем, в нашем прошлом. Я попадаю в новые условия, сталкиваюсь с новым материалом, но заряд мой все тот же, а где чего не умею, предоставляю тем, кто умеет и кто заряжается моим, нашим прошлым. При чем тут революция? Я просто продолжаю делать то, что делал, начиная с 17 лет, а может быть, и раньше. Делать то, что могу делать искренно. Революция дала чудодей ственный толчок или даже ряд толчков, чтобы вывести нас из тупика, в котором все мы – я, Вы, Москвин, Станиславский, художники, авторы, критики – застряли. Я, может быть, больше других видел эти тупики...

Страшно было бы, если бы Вы, в Вашем консерватизме, впали в обыч ное русло всех консерваторов: из боязни потерь вместо консерватизма – косность. В реакции не замечают, как далеко откатываются назад. Я ярко и глубоко знал всю историю Малого театра и всегда боялся, что и мой театр повторит его ошибки. Я никогда не переставал чувствовать широту задач Худож. театра и поэтому в нем сосредоточивал всю свою деятельность, в нем воплощал все свои идеи – и литературные, и поли тические, и художественные, и этические.

Вы мне сказали: развертывайте Вашу деятельность где угодно, но не с нами.

Даже не около нас!

Кого вы оскорбили? Человека, директора, художника? Как это разо брать? Вы убили мои замыслы. На всем их полете. Я еще не видел с тех пор Рахманинова, но воображаю его изумление, когда я ему расскажу, что все, о чем мы с ним промечтали, рухнуло по упорному, узкому, жесткому приказу моих лучших друзей по искусству.

Во всех этих экономических и других фискальных соображениях насчет пресловутой Муз. студии вы, никто, нигде, ни одним словом не обмолвились о том, что вы разрушаете мастерскую художника как раз в то время, когда его замыслы окончательно созрели и материал приго товлен. Вы просто пренебрегли этим. Вам это как будто и в голову не приходило. Вы зарезали мой сон2. Вы облили презрительным невнима нием мою вторую жизнь.

Очаровательно, если среди вас есть еще мысль, что все это с моей сто роны – революционный снобизм!

И вот Ваше письмо: не послушались меня как директора;

не приняли какого-то плана;

не оскорбляли меня как человека;

надо прощать, пото му что мы уже стары...

Нельзя придумать слов более вялых по сравнению с совершенным при Вашем участии преступлением.

После моих горячих телеграмм!

Знаете ли Вы, доходило ли до Вас, Василий Иванович, что когда я сооб щил Музыкальной студии, что у нее отнят зал К.О., то рыдали не только женщины, но и многие мужчины?..

Еще одна мысль, когда я читал Ваше письмо. Неужели это писал человек, проведший 5 последних лет за границей, до Америки вклю чительно, художник, столкнувшийся с лихорадочным пульсом всего человечества, с горячим жизнесколачиванием десятка стран, только что бывший свидетелем невероятнейших человеческих катастроф? Нет.

Это Вы притворились для этого письма. Остерегайтесь такого консер ватизма, Василий Иванович.

Будьте здоровы. Кланяйтесь Нине Николаевне.

Вл. Немирович-Данченко 1156. В.В.Лужскому 25 авг.

[25 августа 1926 г. Дивон-ле-бэн] Дорогой Василий Васильевич!

Сначала о Ваших сомнениях по поводу Ваших писем ко мне, Ваших «отчетов», моего отношения к ним и т.д. Не будем забираться вглубь и поставим вопрос проще.

Во-первых, Вы, конечно, являетесь не заместителем моим, а просто директором. Так это фактически теперь, да так, очевидно, было бы, и если бы я приехал. Что Наркомпрос не очень склонен признать Верховный совет и отказаться от своей системы единоответственности, – имеет значение только формальное. Постепенно Наркомпрос привы кнет к этой конструкции в Художественном театре.

Во-вторых, получать от Вас сообщения о делах театра мне не может быть «неприятно». Но меня стесняет и то, что Вы считаете себя моим заместителем, и то, что Вы, при огромной работе, должны тратить так много времени на эти письма. Поэтому, конечно, воспользуемся пре быванием в театре моего секретаря – Бокшанской. Поручайте ей писать обо всем, а в тех случаях, когда Вы сочтете необходимым написать лично, или Вам этого очень захочется, – тогда пишите, буду Вам очень благодарен.

Пока адрес – office Геста.

Если Вам, вообще говоря, интересно мое мнение о новом репертуаре, то должен сказать, что мне больше всего улыбается «Хижина дяди Тома»

и совсем не нравится «Дядюшкин сон».

«Анго» Мельникову я бы не давал. Самой студии может понадобиться.

Да Мельников и не сделает из этого текста что надо1.

Будьте здоровы, сильны.

Вл.Немирович-Данченко 1157. А.И.Сумбатову (Южину) 30 августа [30 августа – 7 сентября 1926 г. Париж] Милый Саша! Я носился – то из Трепорта в Париж, то обратно, потом мы уехали в Дивонн, это даже парижане плохо знают, около Женевы, а теперь опять в Париж.

На днях мы уплываем. Отплытие в Америку – очень много хлопот. В прошлом году это все проделывал мой уполномоченный по поездке Студии. Теперь же мне больше приходится самому принимать участие.

Хотя главную часть забот несет Бертенсон (он приглашен «состоять при мистере Данченко»).

Надо тебе сказать, что Судьба вернула мне мое гимназическое прозви ще. В Америке меня решительно спросили: как Вас называть? Какой фамилией? одной? Потому что две для нас длинно. Я предоставил им выбирать.

Трудно было бы даже рассказать, не только писать, какая у меня огром ная реклама. Если бы собрать все, что обо мне когда-либо писалось хорошего, то это было бы только частью тех кип, которые писались в Америке. Очевидно, моя характеристика пришлась американцам по душе. Как я прежде дорожил всем этим! Теперь – я думаю, у меня в архиве не сохранилось и десятой доли.

Вот и сейчас – по поводу моего возвращения в Америку идут анкеты и сыплются такие комплименты и ставятся такие ожидания, что даже не понимаю, как я смогу их удовлетворить. Впрочем... Порассказал бы я тебе, насколько стал мудрее в смысле ожиданий, стремлений, надежд, распределения своих сил... Самое главное, к чему приучаешь себя:

поставив себе цель, иди к ней, не растрачиваясь ни на что другое, и никогда не ослабляй зоркости, потому что, знай, что все-таки то, чего ты хочешь, придет совершенно неожиданно и, наверное, не там и не тогда, где и когда ты рассчитывал.

Извини, если я еще немного остановлюсь на себе.

Я в последние годы, лет за пять, стал увереннее, – сказал бы даже так, – наконец от чего[-то] освободился или окончательно нашел в себе опору...

Был такой случай, – ты его, конечно, не помнишь, а у меня он врезался в память на всю жизнь. Я и ты вышли от меня в Чудовском переулке (на Мясницкой), было днем. Мы говорили с тобой, спорили и с этим вышли. И еще, проходя по дворовому переходу до ворот, ты, идя впе реди, сказал с какой-то хорошей, мужественной дружбой: «Вообще, Володя, при всех твоих достоинствах (до которых нам далеко, – при бавил ты, чтобы смягчить), ты все еще какой-то незрелый». И еще немного развивал эту мысль.

Я тогда почувствовал в этих словах одну из тех редких правд, которые освещают всю глубинную сущность. И помнил я об этом всегда, и вдумывался на всех путях и случаях моей жизни. Но я довольно скоро понял, что это не незрелость. И не бранил себя за нее. Я понял, что она от противоречивости между большой внутренней содержательностью, идеологической требовательностью и реальной жизнью, от какой я все-таки не хотел отказываться. И чем глубже мое отношение к жизни и мельче ее реальность, тем компромисснее моя деятельность. Я преодо левал частично, завоевывал право быть собою – кусками. И революция мне помогла чрезвычайно. Для меня от нее выигрывала моя идеологи ческая закваска, а умалялась та внешняя сила житейского консерватиз ма, ради которой я так часто не был самим собою.

Насчет моего «блестящего» предложения в кино – это тоже не совсем верно. Я ни одним звуком не возразил на ту цифру, которую мне пред ложили. А разумеется, мне предлагали в ожидании торговли со мной.

Гест говорил: «Мы взяли его (т.е. меня) даром». Но во мне такая кипела буря негодования против моих товарищей в Худож. т., что мне было не до торговли. Правда, мне платят пока только за вступление в дело, а если я буду ставить или что другое производить, то будет другая плата.

И в этом смысле возможности больше.

И все-таки... Америка, Саша, выжимает все соки. Она, еще не создав шая сама духовных ценностей, жадно набрасывается на все, что ей кажется для нее нужным, но платит с огромной требовательностью.

Все эти россказни о легкости наживы в Америке – сплошная ерунда.

Люди бьются буквально как рыба об лед. Есть имена (я говорю об артистических) зарабатывающих много, но таких имен 20–30 на всю Америку. Живут экономно, с большой сдержанностью, работают все до устали, до измору.

Вообще ведь ты знаешь, работают здесь чрезвычайно, и в этом сила европейца или американца перед русским... М.б., даже не столько рабо тают, сколько непрерывно находятся в работоспособном состоянии, в готовности производить и заработать. Минимум лени.

Накануне моего нового договора я еще не сомневался, что возвраща юсь домой. Накануне мне еще не приходило в голову, что остаться в Америке будет так легко. Словом, только накануне я себе сказал: «Если завтра от «стариков» придет телеграмма с отрицательным ответом, я в Москву не вернусь». Но что я буду делать в Америке, что буду зарабатывать – решительно не знал. У меня был ряд предложений, но меня это мало интересовало. Интересовало только кино, но оттуда я предложений не имел, по крайней мере, сколько-нибудь реальных. И получил предложение через полчаса, как сказал окончательно – «что бы ни было, а в Москву я в этом году не поеду!»

А болеть обидой я не перестал до сих пор. Нет-нет и «заболит зуб в душе»... Особенно по ночам...

7 сентября.

Опять сколько дней прошло!

Сегодня получили славное письмецо от Маруси1, поцелуй ее крепко от нас. Завтра утром из Парижа – в Шербург (специальные поезда, беру щие нас, едущих в Америку, точнее – поезда-парохода, отплывающего в этот день), а часа в четыре на том же пароходе, на котором отплывали в конце ноября, – «Мажестик» – огромный, 56 тыс. тонн. Более футов длины. Я как-то вымерял от подъезда Большого театра до самой белой Китайской стены (через сквер и розарий). И высотой в 10 этажей.

Плывет более 3000 человек.

Как-то во мне все еще нет чувства, что я еще на год уплываю на другое полушарие.

А Лос-Анжелос – это от Нью-Йорка через всю Америку к Тихому оке ану, пять суток экспресса!

Общество, которое меня пригласило, – сосьетеры – все лучшие артисты кино: Мэри Пикфорд, Дуглас2 и Чаплин, Норма Толмадж, Барримор (лучший Гамлет в драме) и т.д., я их никого не знаю.

Значит, Саша, я уплываю. Но непременно хочу иметь постоянные све дения о тебе и о всех вас.

Вот что, Саша и Маруся. Мой секретарь Ольга Сергеевна Бокшанская вернулась в театр. Пожалуйста, сообщайте хоть через нее. Или по теле фону, или вызывайте ее.

Крепко и нежно целую всех, начиная с тебя. Не пересчитываю. Пусть каждый скажет себе: вот он и меня целует, и я отвечаю ему тем же. И пожелайте нам всего хорошего.

Котя молодцом. Превосходная переводчица моя в самых больших собраниях (200–300 человек за завтраком), когда я говорю много, горя чо. Она, не отставая от меня, непрерывно переводит...

Однако пришлось и мне взяться за английский. Летом начал учить...

Разумеется, Котя всех вас крепко целует. Миша шлет свой почтитель ный и ласковый привет.

Жаль, что не удалось написать и доли того, что хотел. Я отвлекся и писал ту бумагу, которую буду просить тебя прочесть Анатолию Васильевичу. Но и ее не кончил.

Крепко целую.

Ваш В.Немирович-Данченко 1158. О.С.Бокшанской Hollywood. 30 сент.

[30 сентября 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна! Сегодня получил Ваше письмо № 2 от 10 сент. Читал с волнением... Благодарю за подробности. На некоторые отвечаю.

Очень рад, что так объяснилось с Гальпериным. Мне было бы больно узнать, что он повернулся ко мне спиной1.

Привета 2-му МХАТу я не посылал. Я благодарил Берсенева за письме цо. М.б. кстати и пожелал им всего хорошего.

Или я желаю МХАТу 1-му всего дурного?..

Как мне грустно, что Подобед отодвинулся...2.

Я не знаю роман «Две сиротки». Это не то, что играли в кино? А мелод рама была отличная.

О «Хижине» Лидин мне не писал3.

Разве в Муз. ст. не установлено до сих пор, что это – Товарищество?..

Напомните, пожалуйста, Дмитрию Ивановичу о моем заявлении отно сительно того, что я не смогу брать на себя никакой ответственности.

Мы приехали сюда в субботу. Была торжественная встреча на вокзале – от кино и властей города – (мэр поднес мне ключ от города, огромный, декоративный, конечно) речи, фотографы...

Нашли очаровательную виллу (Бертенсон с женой отдельно) с кипа рисами, пальмами, террасами, гаражом, – небольшую, но целая дача...

Hollywood удивительное место для работы. Имеет все преимущества большой столицы, – т.е. все достижения последнего слова культуры и никаких недостатков города, – никаких небоскребов, почти исклю чительно маленькие дома с садиками. Никакого шума, ни заводов, ни собвеев, ни элеветидов1, даже трамвая и автобуса не слышно.

Погода изумительная. Какие-то незнакомые мне птицы поют без конца.

Я уже хожу по «Студиям» – где «крутят» фильмы... Вчера познакомил ся с Барримором, с которым, вероятно, и начну работать...

Сегодня меня везут куда-то...

Постараюсь написать Вам подробнее. Сейчас спешу, чтобы послать письмо...

Жму крепко Вашу руку и шлю приветы...

В.Нем.-Дан.

Мои все Вам очень кланяются.

Еще не совсем устроившись.

1159. Н.И.Сластениной [17 октября 1926 г. Голливуд] Милая Нина Иосифовна!

Мне было очень, очень приятно получить от Вас письмецо. Так что, видите, я даже выиграл от того, что Вы не получили моего.

Я часто думаю о молодежи театра – и, разумеется, о Вас. Помнится, даже в том, пропавшем, письме я писал больше всего о нашей молоде жи – в каких-то лирических тонах.

Мне надо думать, что у вас все обстоит благополучно. Иначе мне было бы беспокойно, а мне этого нельзя. Я должен все внимание отдавать делу, которое ново для меня по технике, не особенно легко по необхо димости бороться с рутиной, штампом, плохим вкусом, фабричностью.

Хотя, надо сказать правду, условия работы – а главное – жизни здесь необыкновенные.

Помню, лет 15 назад я все мечтал перенести Худож. театр на юг, в Киев, в Одессу, в Тифлис. Даже готов был сократить до того, чтобы работать и жить в Ялте, а в столицы только наезжать, – так хотелось солнечных условий жизни. И вот: Калифорния. Сейчас воскресенье, 17 окт., я пишу на террасе в легкой шелковой рубахе. Прекрасный июньский день. Чистейшее небо и ни ветерка. И эта погода стоит со дня моего 1 От англ. “subway” (метро) и “elevated railway” (надземная железная дорога).

приезда, т.е. вот уже 3 недели. Говорят, это, в сущности, началась зима.

Но летом немного жарче. Вечера и ночи попрохладнее. Однако у нас все окна открыты. Цветы, фрукты в огромном количестве.

Город, или города (слившиеся) особенные, словно выстроенные в протест Нью-Йорку, Чикаго и т.д. Два-три дома по 12 этажей, а то все двух-, одноэтажные. Как будто дачное место;

домики в садиках или вообще виллы, газоны, кипарисы, пальмы, по дорогам – эвкалиптусы и какие-то незнакомые мне деревья. Причем это не деревня, а город с последним словом культуры во всем обиходе жизни, с самыми идеаль ными удобствами. Прибавьте к этому нравы, какие можно встретить только в Женеве или Норвегии, т.е. дом остается незапертым. – ночи на утро вы оставляете на террасе деньги за молоко, которое вам должны привезти, или белье, за которым приедут из прачечной...

Работать я, конечно, еще не начинал. Хожу по местам съемок, беседую с актерами, с администрацией, больше всего – с операторами. Смотрю картины, которые мне крутят, какие я захочу, – ведь я до сих пор очень мало видел. Актеры той организации, где я работаю, очень славный народ. Их очень немного, постоянных. Вы их, небось, хорошо знаете – Барримор, Дуглас Фэрбенкс, Мэри Пикфорд, Чаплин, Норма Толмадж и т.д. – все мировые знаменитости. Сейчас здесь еще немецкая знамени тость – Вейдт. – каждым из этих то и дело снимают фотографы...

Встреча мне здесь была сделана довольно помпезная. Мэр города подал ключ от города. Был целый комитет «встречи мистера Данченко». По городу, пока я ехал, останавливали движение, впереди летели блюсти тели порядка, – не знаю, как их назвать, потому что на улицах нет ни одного милиционера...

Напишите мне, или – пишите, как Вам живется и работается.

Очень кланяйтесь Андровской и тем, кто меня не выбросил из памяти.

Ваш В.Нем.-Дан.

Писать так на конверте: Америка, m-r Danchenko. Ioseph Schenk Productions. Hollywood. California.

1160. О.С.Бокшанской 6 ноября Hollywood, 1945, Franklin Circle [6 ноября 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Получил Ваше письмо от 14 окт. Вы сами признаете, что пишете нехо рошо – редко.

А меня это, сказать прямо, начинает удивлять. Неужели и на этот раз в Вашей переписке со мной будут такие пробелы, как бывали раньше?

Или даже еще хуже? Неужели и Вы окажетесь по отношению меня настолько не чуткой? Да, да – именно не чуткой. Иначе хватило бы энергии писать – скажем, раз в неделю.

Грущу и удивляюсь. И то в Ваших предыдущих письмах мелькали такие интонации или даже соображения, на которые мне приходилось пожать плечами. А если за этим еще последует молчание, изредка пре рываемое, – мне будет еще и еще раз горько. Вы слишком умны, чтоб не чувствовать, как я жду и принимаю известия из Москвы, из театра...

Пишу, как всегда, по пунктам Вашего письма.

Ваше письмо № 5.

О репертуаре я уже писал Вам, что я его не только «просматриваю», но и внимательно просматриваю. И разные мысли мелькают при этом.

Газеты я вижу только «Известия». Не совсем аккуратно и даже с про валами, но читаю внимательно. Когда-то Вы обещали – тоном креп ким обещали, не допускающим недоверия, – высылать и театральные журналы... Но об этом я не тоскую. Интересуюсь там только всякими выступлениями Луначарского.

И вот ведь в каком Вы плохом, по отношению меня, настроении:

«Постараюсь собрать рецензии». Ну и послали бы, что попало под руку.

Но еще лучше с пьесами: «У меня уже лежат переписанными для Вас несколько пьес, но не хочу посылать, пока не перепишу «Унтиловск»».

А дальше: «Вероятно, больше всего Вас интересуют «Дни Турбиных»»

и т.д.

Сама же признаете, что меня особенно интересуют «Дни Турбиных», – так вот и послали бы... А то жди еще «Унтиловска»...

Нет энергии подумать обо мне, не только похлопотать...

Вот Вам и упрек!

Итак, Иван Яковлевич в качестве помощника Симова заведует уже постановочной частью...

Сахновский в Художеств. театре. Это ведь событие!.. Что меня еще удивляет – это денежная сторона. «Сезон без дефицита» – об этом было так много писано и говорено!.. Откуда же долги выросли в 100 т.?..

Итак, Вы попали случайно на репетицию Музык. студии. А почувство вали себя там хорошо. Так отчего же случайно?

Не напишут ли мне оттуда как-нибудь случайно несколько строк?..

Я получил телеграмму после открытия из студии. Но из телеграммы нельзя было узнать, ни чем открывали, ни при каких условиях...

Меня очень порадовали Ваши строки о том, что студийцы бодры и весе лы. Если бы они знали, как бы я радовался услыхать, что они отлично поют и играют, что они работают бодро и единодушно, что имеют большой успех и делают хорошие дела...

Скажите им это. Как живут студийцы в Америке, не знаю. Имею пись ма только от Ольги Владимировны, но и она ничего о них не пишет, Сама, кажется, довольна, но о Москве очень думает. Не похоже, чтоб собиралась оставаться в Америке2. Но жизнью, кажется, довольна. И комнатой и занятиями. Читал о ней специальную статью в газете, вос торженную...

Так Вы часто горюете, что не остались за границей?

Ничего! Скоро опять попадете.

В Лондон надо ехать Худож. театру.

Вот Вам поручение. Передайте кому следует (Василию Васильевичу?), что в Лондоне идут с огромным успехом и «Вишневый сад», и «Дядя Ваня», и теперь (недавно) «Месяц в деревне». Так что почва подго товлена великолепная. Англичане пьесы узнали и кинутся смотреть оригинал...

Но о гастролях надо хлопотать заранее.

Леонидов, вероятно, думает об этом, если не совсем «онегрился»3.

Ехать надо. Пражская группа уже совсем было подписала хороший контракт в Лондон, но я резко запротестовал. Однако нельзя же быть собакой садовника...

Вообще в этих строках Ваших – о том, что горюете, что не остались за границей, – что-то новое. «Я к теперешнему Театру ни за что не привы кну... И лучшего не жду...»

Что это?..

Стараюсь угадать, но не могу. М.б. то, и то, и то...

Адрес телеграфный я Вам послал:

Dantchenko Unartisco Hollywood.

«Все, кто со мной», также шлют Вам сердечный привет.

Впрочем, Екат. Ник. посуше. Она привыкла, что Вы ее выделяете из «всех, кто со мной». Она даже усомнилась, писал ли я Вам от нее при веты...

Надеюсь, что до получения этого письма история с требованием Ходоровского кончилась...

Вы понимаете мое изумление? Наркомпрос требует исчерпывающего доклада о поездке Муз. ст. и т.д.

Да где же мой доклад?

Одно из двух: или он у них там где-нибудь завалялся и Ходоровский, когда пришел момент, даже и не знает о его существовании.

Или Любицкий не представил его как следует... Сунул тому-другому, а в Наркомпросе не представил. Неужели он и Луначарскому не дал?!!

Я жду разъяснения с очень большим интересом.

Я надеюсь, что Вы всю эту историю развеяли и энергично и умно.

Будьте здоровы. Не хнычьте.

Ваш В.Нем.-Дан.

Ведь мой доклад в Наркомпрос был специальный, за моей под писью.

1161. О.С.Бокшанской 9 ноября 1945, Franclin Cir.

Hollywood [9 ноября 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Cегодня получил Ваше письмо № 6 от 20 октября. Очень приятно.

И письмо написано уже не в том «отвратительном» настроении, как предыдущее. Это – уже Вы. И Ваша внимательность, а не скучающая рассеянность, и Ваша устремленность, и даже Ваши обороты, вернее сказать, обороты мысли. («И какой Вы – веселый? Радостный?..» И некоторые другие...) Сегодня и вчера мне вообще подвезло. Пришло большое, обстоятельное письмо от Камерницкого. Небольшое, но, как всегда, славное от Феди, совсем небольшое, но зажигательное от Кудрявцева (из молодежи), и тут, в Hollywood’e, две небольшие по значительности, но большие по неожиданной приятности вещи...

Да, эта денежная сторона театра действительно обидна. При таких сбо рах! Ведь вон Малый театр играет в трех местах!..

Как материально живут 3-я и 4-я студии?..

Неужели во 2-м МХАТ материальные дела слабые? 800 р. на «Сверчок»

или «Гибель «Надежды»» – это еще ничего, а новости как? Как «Евграф»?.. Воображаю, как Иван Николаевич ревниво воспринимает успех моло дежи МХАТ2.

Вероятно, я напишу ей (молодежи МХАТ) письмо.

Вот не ожидал, что фру Карено – Еланская. А хорошо3.

Скажите ей, пожалуйста, следующее. Пусть вдумается: фру Карено – крестьяночка, а не мещаночка. Разница колоссальная. Мещаночка хочет мирной, хорошей, семейной жизни с Карено. Мещаночка хочет сидеть с ним на скамеечке вечерком и ворковать. А крестьяночка вся из природы, из солнца. Она хочет, чтоб ее целовали, чтоб жизнь сверкала радостями здоровья, благополучия и любви, любви, любви...

Конечно, и мещаночка рада поцелую, но она от поцелуя млеет, а крестьяночка пылает. Мещаночка чувствует, что уносится в рай, а крестьяночка знает, что летит в ад. Хватить утюгом мужчину, когда он не тот, чьи поцелуи жгли ее, может только крестьяночка. И ей нужно, чтобы за квартиру было заплачено, но это совсем-совсем не так важно.

Мещаночка не могла бы довольствоваться жадными поцелуями без камина, а крестьяночка могла бы в поле, под снопами... Элина – солнце, Карено – луна. В этом драма...

Да, Вам странно читать про пальмы и кипарисы, когда на улице у Вас коричневая грязь, мокрый снег, – что Вы так колоритно отметили. А каково нам читать о снеге, когда здесь лето в самом полном разгаре, – правда, с прохладными ночами. Днем до 27°R в тени. Бертенсон не выносит – я наслаждаюсь.

Здесь совсем нет ветра. Редко-редко легенький «зефир». Облака – ред кость тоже. Здесь, говорят, из 365 дней – 30 дождливых, 35 облачных и 300 ясных. Вот 6-я неделя, как мы здесь, – радостное, сверкающее лето, полное зелени, тепла... Один дождичек ночью.

Впрочем, в 20 милях, на океане (подумайте, на берегу Тихого океана!) – на днях наши туда ездили, – было туманно, холодновато и ветрено.

А я оставался дома на террасе или между пальмами и кипарисами. И около меня распевал какой-то калифорнийский соловей. И ничто не шелохнулось.

Не завидуйте, пожалуйста. Во всяком случае, не завидуйте с чувством недобрым...

Пишу в 9 час. вечера. Все двери настежь.

А по ночам тишина, как в деревне.

О топке, конечно, еще не думали.

Будьте здоровы.

Ваши приветы передал.

Екат. Ник. отвечает сердечным приветом. Другие тоже шлют лучшие пожелания.

Ваш В.Немирович-Данченко 1162. Д.В.Камерницкому 9 ноября [9 ноября 1926 г. Голливуд] Милый Камерницкий!

Если бы Вы знали, какое удовлетворение доставило мне Ваше подробное, отлично, толково изложенное послание от 12 октября.

Об одном мечтаю, чтобы тот пафос, то содружество, та мужествен ность, с которыми студийцы провели эти 5 месяцев, не распылились, не растаяли от второстепенных взаимоотношений. Чтобы все вы закали лись в содружестве так, как это было в Художественном театре.

Если одни будут ослабевать, пусть берегут это высшее благо всякого коллектива другие. Судьба послала студии огромное испытание. Она катилась под гору, и еще не столько материально, сколько морально.

Она была поставлена судьбой на резкий перелом: либо сломается и рассыплется в осколках, либо выживет, – а если выживет, то не много понадобится усилий, чтобы закалиться в крепкий и ничем не рушимый коллектив. Если он у вас скуется прочно, тогда не страшно ни слияние со студией Константина Сергеевича (пока, по-моему, это чересчур рано, – не раньше, как пройдя опыт целого года!), ни завистливые, и, может быть, действенные люди со стороны – ничто не страшно.

Разумеется, впереди еще самое важное, то есть то, ради чего и нужны эти ваши героические усилия, – я говорю о художественной стороне дела. И, конечно, именно здесь труднее всего удержаться в единоду шии. Тут вам еще предстоят самые большие испытания. Особливо, когда появятся попытки закрыть двери талантам извне. Но когда вы все будете чувствовать себя настоящими хозяевами дела, завоевавшими его терпением, жертвами, настойчивостью, умением, – тогда переработает организм коллектива и эти испытания.

Давай вам Бог!

Давай вам Бог оправдать эту дату – 27 октября! Буду теперь ожидать более подробных вестей.

Отчего бы Вам не возложить на кого-нибудь регулярные письма ко мне.

Не взялась ли бы, например, Ольга Сергеевна, ну хоть раз в две недели писать под Вашу диктовку?.. Или, если Вам это трудно, – Коноплев, или еще кто... Или бы Ольге Сергеевне раз в две недели, или два раза в месяц (каждое воскресенье после 1-го и 15-го числа) приходить в театр и писать под диктовку...


Что-нибудь в этом роде.

А то и забудете меня совсем!..

Привет всем самый горячий.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Екатерина Николаевна благодарит за память и Вам кланяется.

Миша по всех вас скучает.

Бертенсоны кланяются.

Голубчик! Рисунок марки или эмблемы мне совсем не нравится, наире шительнейше не нравится.

Старо, надоедно.

Лира – ни к чему. Уж если надо что-нибудь, то маска была бы правиль нее, потому что главное в вас – актер. Но и маска надоела.

Непременно придется выдумывать другую. Не спешите.

В.Н.-Д.

1163. Ф.Н.Михальскому 10 ноября 1945 Franklin Circle Hollywood, Cal.

Для телеграмм: Dantchenko Unartisco Hollywood [10 ноября 1926 г. Голливуд] Дорогой Федя!

Получил Ваше письмо после представления «Семьи Турбиных». Очень приятно слышать, что молодежь оправдала себя, что те жертвы, кото рые она несла, тот огромный труд, какой она проделывала так беско рыстно, не пропали даром. Может быть, опять оправдывается, что «за Богом молитва, за Художественным театром служба никогда не пропа дают». Так было до сих пор...

Я рад, что Ваша жизнь опять вошла в родную Вам колею, что Ваш день проходит среди тех, с кем Вы сжились и слюбились, что Вы трудитесь для того дела, которое любите больше всего. Это – счастье. И хоро шо, что Вы это сознаете и цените. – этим только и можно перенести невзгоды...

Обнимаю Вас.

Екат. Ник. и Миша целуют Вас крепко.

Вл.Немирович-Данченко 1164. И.М.Кудрявцеву 11 ноября [11 ноября 1926 г. Голливуд] Милый Кудрявцев!

Ваше письмецо очень тронуло меня1. Я вспоминаю, как я, в первых шагах моей деятельности, горел радостным осуществлением мечтаний и благодарностью к тем, кто – казалось мне – вдохновлял меня. Теперь меня радует до глубины души, больше всего радует, когда я слышу об успехах тех, кто хоть чуть-чуть, хоть стороной, вдохновлен моей любо вью и преданностью русскому искусству.

Я, конечно, отлично помню Вас и Ваше всегда сдержанное, но пламен ное отношение к работе.

От души желаю Вам и Вашим товарищам новых работ и новых заво еваний.

Жму крепко Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1165. C.В.Оболонской 12 ноября [12 ноября 1926 г. Голливуд] Милая Софья Витальевна!

Вы пишете, что были «до слезы» огорчены сообщением о моем ответе на письмо Василия Ивановича1. И призываете меня отыскать другой тон и другие слова.

Как это странно, что Вы ожидали от меня полного миролюбия. Я думаю, что Вы недостаточно ясно видели нанесенные мне раны. Вам застилали Ваше «угадывание на расстоянии» моих переживаний, – застилали хорошими словами, теплым – вероятно, даже искренним – тоном, всем тем, чему Вы легко верили. Тем более что Вам так хотелось этому верить.

Но ведь преступление-то совершено! Ведь все мои назревшие, яркие замыслы, которыми я горел и ради которых я работал 6 лет, создавая этот коллектив, зарезаны! Ведь это уж навсегда. Ведь я уже не постав лю ни «Бориса Годунова», к которому был совсем готов, ни «Пиковой дамы», которую с волнением разрабатывал с Рахманиновым, ни еще одну, последнюю постановку, чтоб окончательно утвердить новую оперу. Ведь все это у меня отнято! И Вас. Ив. участвовал в главном ударе! Несмотря на мою телеграмму даже к нему лично!

Четыре месяца я не знал ни одного дня, не омраченного этой мыслью, и четыре месяца мое сердце ныло от обиды. Обиды – сугубой, потому что она захватывала и отношение ко мне как к руководителю театра.

Вот и сейчас... Прошло еще два месяца, я уже успокоился, кажется;

в новых интересах забываю обиду, но стоило мне остановиться на этом воспоминании подольше – и я весь пылаю...

Милая Софья Витальевна! Никакие объяснения, ссылки «на рас стояние», «телеграфный язык» и т.п. «недоразумения» не смывают этого пятна не только на отношениях ко мне, но и на истории Художественного театра. И Вы хотите, чтоб я от одного благодуш ного, красиво изложенного письма все забыл, размяк... Не дорого же я ценил бы себя и свои духовные запросы.

И сейчас – я чувствую, что в театре держатся такого тона, как будто ничего не случилось... Так, недоразумение, от которого я, уехав в Калифорнию, даже выиграл! А я и сейчас не представляю себе, как бы я встретился с ними... Не представляю...

Нет, милая Софья Витальевна, в моей душе далеко еще не наступило то, с чем люди забывают обиду. Очень далеко!

И – как вы думаете – легко это мне? Легка мне разлука с nеатром?..

Я думаю, что слеза, оброненная над моими переживаниями, была бы бесконечно, несоизмеримо уместнее, чем над огорчением Вас. Ив. от моего письма.

Я очень люблю Вас. Ив., и мне жаль, что я причинил ему грусть, – но что эта грусть по сравнению со всеми моими испытаниями!

Целую крепко Ваши ручки.

Вл.Немирович-Данченко 1166. В.Г.Орловой-Аренской [1 декабря 1926 г. Голливуд] Милая Вера Георгиевна!

Ваше письмо доставило мне большую радость1. Я верю в Вашу пре данность и принимаю ее, потому что я отвечаю таким же хорошим чувством.

Мне мало пишут. Утешаю себя, что это просто по непривычке к пись мам, а не по охлаждению ко мне.

Рад за Вас, что Вы, наконец, дотерпелись до роли, и верю, что Вы ее хорошо сыграете. Это письмо придет к Вам, когда Вы уже сдадите роль2. Мне хотелось бы, чтоб, читая его, Вы торжествовали.

Кланяйтесь от меня и Ек. Ник. Павлику. Это очень хорошо, что Вы счастливы с ним.

Как мы тут живем? Очень хорошо уже потому, что здесь постоянное лето, а я так мечтал жить в таком крае, где много лета. Ведь я юность и детство провел в Тифлисе и родился на Кавказе. Было время – даже мечтал пересадить Худож. театр на юг. Сегодня – 1 декабря, а все еще – чудесное лето. Два раза за все месяцы надел (летнее) пальто! И зеле ные деревья, и зеленые газоны, и цветы, и чисто-чисто! И все дома, как игрушки. И народ все улыбается.

Работать пока – ничего не работаю. Все «присматриваюсь», «изучаю техники». Да знакомлюсь близко с звездами, имена которых Вы, верно, знаете лучше меня.

Думаю ли о Москве и театре?.. О, очень много! Больше, чем он того заслуживает!..

Будьте же здоровы, благополучны.

От всех здешних (Ек. Ник., Миши, Бертенсона) Вам сердечный привет.

Я Вас целую.

В.Немирович-Данченко 1167. Из письма О.С.Бокшанской 1 декабря [1 декабря 1926 г. Голливуд]... Затем пьесы. Где же они?...

Особенно интересует меня «Семья Турбиных». Кстати, думается, что из нее можно было бы сделать хороший фильм. Конечно, сейчас у нас, в Госкино или Совкино, даже и не разрешат. А может быть, можно было бы здесь?.. Если бы я прочел пьесу, я бы это сразу решил. И помог бы автору материально и помог бы фильму не «перебелогвардейничать»...

(попробуйте сказать скоро). Хорошо даже, если бы Вы предупредили об этом автора.

Надеюсь, что ближайшее Ваше письмо и другие мелькнувшие острием вопросы в Вашем письме: 12 ноября, пятница, – заседание Правления «Муз. студии» (сократили-таки) о задолженности, отчете в Наркомпр. и пр. И решение Совета насчет каких-то внутренних неладиц с дирекцией и «Инспекцией» (это что такое?). И не в результате ли этих совещаний явилась отставка Вас. Вас.?...

Почему же Вы мне не присылаете никаких рецензий?!!..

Не понимаю Вас...

– «Прометеем». Как не стыдно было Смышляеву пускаться в сережни ковщину, да еще в припляс!.. Пожалуйста, скажите Прокофьеву, что письмо его получил, очень тро нут и еще напишу ему...

Устройте через Дм. Ив. мои платежи в профсоюз.

Письмо это Вы получите к праздникам2. Желаю наилучшего Вам и всем, кто вспоминает меня без душевной тяжести. Впрочем, и тем желаю всего наилучшего!.. Выходит, «всем».

О себе писать... пока что слишком длинно...

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1168 О.С.Бокшанской 2 дек.

[2 декабря 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Через день после № 8 получил № 9, а писано письмо – через пять дней.

Такая разница, вероятно, от пароходов.

Я ждал в этом письме сообщения о заседании Муз. студии в пятницу 12-го, но, видно, внутренние дела в театре так Вас захватили, что о бедной студии Вы забыли...

Когда я читал Ваше предыдущее письмо, я, оказывается, недаром поставил вопрос перед «инспекцией»... Это ведь для меня совершенная новость...

Мне и сейчас не совсем ясно, по чьей инициативе создался этот орган.

Наркомпроса? Управления? Или внутри театра? Вы пишете об этом в таких выражениях, которые свойственны только официальным «сфе рам»: «Положение об инспекции, учреждаемой Высшим советом...» По другим же фразам – как будто эту инспекцию сами выдумали1.

Я, на другом полушарии, конечно, не могу считать свое мнение оконча тельным, но весь мой административный опыт суфлирует мне, что этот орган – один из тех бюрократических привесков, которых такое множе ство создавалось при советской власти и которые ею же уже осуждены.

Корень их – в недоверии. Лицо или орган, облекаемый властью, тотчас же окружается пулеметами – справа, слева, сверху, снизу. Чтоб работал с оглядкой. Я всегда был решительным врагом такой политики. Или лицо пригодно, или непригодно. Если вообще пригодно, пусть лучше делает ошибки, чем будет связано по рукам по ногам.

Не могу додуматься, зачем это понадобилось. При недоверии к Василию Васильевичу, как моему заместителю, достаточно было Высшего сове та. Притом же во главе Совета находился Конст. Серг., огромных пре рогативов которого никто не стал бы оспаривать. Зачем же это, – как в старину называли, – средостение? Какая наивность было думать, что дело обойдется без самых резких столкновений. Разумеется, дирекция начнет брыкаться.


«Можно было бы работать в полном контакте», – пишете Вы.

Простите: детские слова. В полном контакте работают только ангелы, а люди очень редко, да и то вначале.

Вообще, самая плохая политика – сидение на двух стульях или сиде ние двух на одном стуле. Вот и с ролью «ответственного директора».

Совершенно ясно, что К.С. имеет такие же права быть им, как и я.

Это просто и всем понятно. И если действительно стало опасно, что кого-нибудь посадят на голову, а настоящий ответственный вот уже второй год на другом полушарии, то вопрос разрешается легко и нет надобности прибегать к тем объяснениям, которые приводили Вы, т.е.

к тому, что у нас якобы всегда было два директора...

А что за «неурядицы» во 2-м МХАТ и в 3-й студии? Скажите в двух словах.

Огорчает меня, что раз Качалов войдет в «Унтиловск», значит «Прометей» отойдет «ad calendas graecas»12. А в это время пройдет «Орестея», и интерес нового подхода к трагедии перехватит МХАТ 2-й3.

(Ах, «Борис Годунов» в Музык. студии!!!!) Ну, будьте здоровы.

Пишите чаще.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1169. О.С.Бокшанской Телеграмма [7 декабря 1926 г. Голливуд] Поздравляю студийцев Второй студии счастливым десятилетием.

Благодарностью вспоминаю вожаков, укреплявших глубокую связь с 1 До греческих календ, – т.е. до срока несбыточного (поскольку в греческом численнике никаких календ вообще не было).

дорогим Театром. Посылаю из моего далека любовь и беспредельную веру в силы молодости. Немирович-Данченко 1170. О.С.Бокшанской 8 дек.

[8 декабря 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Это из мыслей при чтении Вашего письма № 10 от 19 ноября. Получено сегодня.

...Вы, когда пишете о «Турбиных», называете имена (вроде «Лариосика») в таком тоне, как будто я читал пьесу. А я ее не имею!

...Какое это благополучие иметь «гвоздь»!.. Но какая бедность, что уже после 20 спектаклей семирублевые места начинают пустовать!.. А нельзя играть 5 раз?..

...Милый Яншин! Играл при 39.4. Как я его великолепно помню.

Раевский тоже славный. За что ж Вы его так обижаете, что только «на пожарный случай». Т.е. это правильно, что не даете очереди, но чтоб он был готов для пожарного случая – иногда надо давать сыграть...1.

...Неужели «Дядя Ваня» так-таки окончательно в репертуаре?! Как это удивительно!.....О какой телеграмме «Музык. студии» Вы спрашиваете? О той, где они просили «чайку»?..3 Получил и ответил телеграммой же.

...О дирекции Вы пишете: «Все трое подали в отставку»... Кто же трое?

И почему же, кроме Лужского, и другие подали в отставку?.. Очевидно, чтоб очистить места для тех, кого назначит директор? Но разве есть мысль, что К.С. будет менять, напр., Юстинова?..

...Как Вы ужасно пишете о постановке «Прометея». Не хочется Вам верить. Все думаю, что происходит самый обыкновенный в нашем театре случай: судят, прежде чем созрело, когда мелочи, которые легко убрать, донельзя портят все...4.

...Гаррель – невеста в «Царских вратах», это отлично, а я-то все думал, зачем понадобилось переделывать образ Ингеборг5.

...»Из властей была Ел. К. Малин.». Разве она опять у власти? Или Вы это – по старой памяти?..

...Отсюда мне кажется, что напрасно пускали «Унтиловск» на диспут, хотя бы и семейный. Это всегда портило дело, понижало влюбленность в пьесу. Это все из той же области излишней осторожности, недоверия.

М.б., это было желанием властей? Разве нельзя было переспорить?

Вообще, у 7 нянек и т.д.6.

...Очевидно «Хижина дяди Тома» после постановки в Малом театре снята у Вас с плана?...По поводу требования Наркомпросом подробного отчета, кроме того подробного, который имеется, надо отправиться и разъяснить совер шенную невозможность этого. Обвинять в бесхозяйственности можно при всяком отчете, надо только желание. Я готов утверждать письмен но, что если и были промашки, то естественные в большом деле, да еще поездке, да еще в чужие страны. И ни при какой другой хозяйственно сти дела не были бы лучше. Разве при другом направлении всей поезд ки, о чем я много писал в отчете, но это направление зависело не от нас, а от Леонидова или Геста. Нельзя к делу, поставленному в особенные условия, предъявлять меру обычных условий.

...Кстати, я бы очень хотел, чтоб бывшие, – и не оплаченные, причитаю щиеся мне проценты (авторско-режиссерские) платились. Но мне их не надо, а пусть идут в погашение долгов: а) Любицкому и б) Юстинову.

...Хотел бы подробнее узнать о случае с потолком над оркестром в «Царской невесте»... Судя по тому, что это было 19 ноября, а сегодня 8-е и вчера была телеграмма от Музыкал.студии об «огромном» успехе «Карменситы», – катастрофа была не так серьезна?.. И что это за «пото лок» над оркестром? Разве в Дмитровском театре так же, как было в Художественном?.....Я без бороды?.. Любопытно бы посмотреть... Здесь много было моих портретов, но слава Богу все более или менее честные, с моей честной бородой... И я с Толстым (Илья)? Я его видел, он приезжал ко мне с просьбой, но фотографий с нас не снимали.

Почему всю такую дрянь видят обыкновенно те, кто нас недолюбливает (в данном случае, Блюм), а не наши друзья или просто знакомые? Не потому ли, что они очень ищут – если не выдумать, то хоть услыхать про нас что-нибудь нас компрометирующее?.. Видите, как я добросовестно ответил на Ваше подробное, 6-страничное, письмо.

Крепко жму Вашу руку.

Привет кому следует.

Ваш В.Нем.-Дан.

Я дал телеграфный адрес (он здесь на листе) – отчего не пишите телеграммы по нему?

1171. О.С.Бокшанской 25 дек.

[25 декабря 1926 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна! Я лежу в постели с забинтованной ногой. Оступился, что-то повредил. Надо пролежать недели 3. Но, пожалуйста, не очень рассказывайте. Чтоб не дошло до Блюма. А то он, сбрив мне усы и бороду, ампутирует ноги1.

Это – причина, что я Вам не отвечал тотчас же по получении на пись ма № 11, 12, 13 (при них копии 8, 7). Неотвеченные у меня еще – от Лужского, Юстинова, Камерницкого...

Получил и от Хмелева. Благодарю его за непосредственность со мной.

А – не слыхали ли? – получила от меня Сластенина – не летом, а отсюда из Холливуда – и Кудрявцев – открытку? А как живет Алла Константиновна? По-прежнему, во дворе театра?

Я Вам очень благодарен за великолепную информацию. И полную и верную, т.е. верно отражающую всю жизнь театра... Теперь я все знаю, все понимаю, или уж во всяком случае – обо всем догадываюсь.

Благодарю за ясный, сжатый доклад Егорова2. Из него знаю, стало быть, и о материальной стороне дела.

Как это все-таки ужасно, что такое дело не может существовать без каких-то нажимов и едва давая прожиточный минимум работникам.

И еще – какая это беда с «Прометеем»! Думаю даже, что эта беда недо статочно осознается. Только с материальной стороны. А в моих глазах это – беда всего театрального дела в Москве. В моих художественных планах, какими я жил еще в бытность в Москве, ставка на «Прометея»

была громадная. Почти как на «Бориса Годунова» в Музык. ст. и более, чем [на] «Смерть Грозного» во 2-м МХАТ3. Трагедия. – Качаловым.

Конечно, Смышляеву надо было послушаться меня и брать Рабиновича, изумительно чувствующего новую трагедию. В том теперь и ужас, что при неудаче у театра надолго отобьется охота... Неуспех новой попытки – что может легче вызвать еще большую реакцию?

А раз реакция, то, разумеется, все те же тупики и то же безрепертуа рье, какие были 10–12 лет назад. И опять начнут избегать всех дорог, которые могли бы вывести из тупиков, а выхода искать только... в собственном соку...

Боюсь, что этого не только не сознают, а может быть, даже и злорад ствуют немножко...

Вы говорите, что слушали письмо Качалову и понимаете, где он мог обижаться4. Я был удивлен, если он обиделся, – потому что можно ли обижаться на человека, который, когда кричит от боли, – ругается?

Качалов мог обидеться или оттого, что я ругаюсь, – это мелочно, – или оттого, что не понимает, от какой боли я кричу, – когда-нибудь поймет.

Вот, вероятно, скоро. И я всегда верил, что он поймет скорее всех, и старался это ему в письме изложить, – может быть, и ругался...

Пьесы получил. «Турбиных» прочел. Много талантливого. Лучше всего – 2-й акт. Совсем плохой последний. Но какое же может быть сомнение в том, что такой материальный успех объясняется «белогвардейщиной»

и великолепной молодой игрой? А больше всего – «белогвардейщи ной».

Что Баратов раскланивается за «Анго» – это Бог с ним. А вот зачем он сидит в первом ряду? Этого у нас никто – никогда не делал.

По поводу Музык. ст., ее положения, героических усилий и проч. и проч. И по поводу еще очень, очень многого – говорить с Вами я мог бы, а писать – нет.

Об отношении к Вам Екат. Николаевны. Странно, что Вы не поняли того, что я Вам писал относительно «Привет всем, кто с Вами...». Это даже не было обидой с ее стороны. Теперь она говорит: «Ты там каку ю-то сплетню развел, ты ее и расхлебывай. А я никогда не меняла к ней отношения и не относилась плохо».

При этом она говорит о Ваших многочисленных плюсах...

Да, вот еще. (Просмотрев Ваши письма.) Вы спрашиваете, как Вам советовать К-у С-у насчет подписывания телеграмм ввиду того, что (делаю выписку) «К.С. сказал, что он дал бы Вам телеграмму от своего имени, но ведь Вы ему никогда не отвечаете» и т.д.

Напомните мне, пожалуйста, те случаи, когда я не ответил Константину Сергеевичу на телеграммы, посланные мне и подписанные им.

Тогда я Вам отвечу на Ваш вопрос.

Будьте здоровы. От души желаю Вам лучшего. Кланяйтесь, пожалуй ста, Вашей сестре и поприветствуйте ее с «ним»5.

В.Немирович-Данченко.

Забыл Вам сказать, что это 4-й экземпляр моего письма к Вам.

Написал одно, порвал. Написал другое – на утро порвал. Написал тре тье – не порвал, но не послал. Не думайте что-нибудь исключительное, – просто нашел, что написал лишнее... Бесполезное...

1172. К.С.Станиславскому Телеграмма [31 декабря 1926 г. Голливуд] Примите благодарность за предложение тоста на банкете 27 дека бря и всем участникам банкета за единодушный прием1. Немирович Данченко 1173. К.С.Станиславскому Телеграмма [31 декабря 1926 г. Голливуд] Дорогому театру новом году желаю здоровых бодрых сил и бла годарных условий для свободного творчества1. Немирович-Данченко [1927] 1174. Н.И.Сластениной 1 января [1 января 1927 г. Голливуд] – Новым годом, милая Нина Иосифовна! Получил Вашу телеграм му и с ней – радость. Спасибо Вам и Тихомировой с Жильцовым. Я Вас вспоминаю очень часто. (Не легко быть оторванным от того, с чем сжился за 28 лет! И мне бывает очень не легко.) Я упал, подвернул ногу и пролежал забинтованный три недели. Вчера встал. Но еще осторожно и с палочкой.

Сегодня уже сидел весь день на террасе (как летом). Розы и вообще цветы. Но по вечерам холодно, т.е., вероятно, 8–6 градусов.

Новый год встречали дома. Прислали мне и виски (англ. водка) и луч ший коньяк. (Это все ведь запрещено в Америке). Было и настоящее шампанское. Кроме того, Фэрбенкс прислал какую-то «игру», а Мэри (здесь Мэри Пикфорд называют только по имени, точно никто больше не смеет носить это простое имя) прислала экран, аппарат, техника. И мы, сидя у себя, смотрели картины.

А Norma (Толмадж) прислала корзину сластей.

Лежа в постели, я все время работал. Что я делал? – когда-либо узнае те... А может быть, и не узнаете, – сам еще не знаю...

Будьте здоровы, милая Н.И. Не забывайте меня. Кланяйтесь, кланяй тесь.

Ваш В.Немирович-Данченко 1175. О.С.Бокшанской 2 янв. [2 января 1927 г. Голливуд] – Новым годом, дорогая Ольга Сергеевна! Я встал. Уже Нов. год встречал как следует. Хотя дома. Были мы званы к очаровательной Мэри (здесь Мэри Пикфорд называют просто Мэри), но для выездов я еще не годен. Впрочем, и дома были в смокингах и дамы в белом.

И пили все самое настоящее – wisky (подарок Schenk’a) и коньяк «три звездочки» (тоже подарок – Douglas’а), настоящий «Мум» (покупка).

Приняв во внимание запрещение, можно оценить1. Так как были еще подарки – сласти (Norma Talmadge), икра, цветы (Мэри), то вышло шикарно. Пили мы и за Художественный театр, конечно.

А дни стоят опять летние, на кустах розы... Я сижу дома, а остальные уехали на берег (Тихого океана).

Я Вам писал недавно, но после того, кажется, получил письмо № 14.

Кажется, после. Я уже писал Вам, что послал Вам только четвертое из тех писем, что писал. И это меня сбило. Я уже и не помню, на что отвечал, на что нет.

Вы отлично рассказали мне и о «Карменсите» и о «Ревизоре», прекрас но описали.

Относительно назначения нового директора получил2. А как К.С. сфор мировал управление, – не знаю еще.

О Прудкине в «Семье Турбиных» мне писали все, кто писал об этом спектакле. Так что я и не заметил «интрижки».

Вот о приглашении Москвина в «Universel». Прежде всего это не кон курирующая компания. Они вообще здесь не конкурируют, действуют в единении и душат выскочек (по их мнению). Когда в United Art.

понадобилась декорация Notre Dame, которая еще оказалась целою в Universal’е, то вся съемка United’а переехала туда. И я несколько раз ездил. Даже с моими со всеми.

Вообще же это колоссальная фирма, но очень халтурного порядка.

Я, конечно, знал, что Москвина приглашают. Они с этим обратились ко мне, но я отклонил. Из опасения получить от театра упрек, что я, отвлекая сюда такую силу, разрушаю дело... Потом я хотел послать Москвину такую телеграмму, что, несмотря на его дурное поведение относительно меня, предлагаю ему свое содействие, если он едет сюда.

Потому что, конечно, иначе он потеряет 30, 40 процентов, а то и боль ше. Но потом я и от этого воздержался, думая, что если б он нуждался в моем содействии, то нашел бы способ обратиться ко мне сам3.

Я получил наконец пьесы. (Да, я Вам писал об этом.) И прочел их.

Кстати: под «Турбиными» стоит режиссером один Судаков. А поставле но, говорят, хорошо. Отчего же его так мало оценили? Сужу по тому, что хоть бы я словечко услыхал о Судакове. Я его поздравляю с таким успехом.

Отчего в афишах «Продавцов славы» нет совсем одного лица, старика, – хорошая роль? Она вычеркнута?

Должно быть, Качалов действительно замечательно играет Николая, потому что – какая это слабая инсценировка! О Пражской группе. Я получил от Марьи Николаевны три огром ных статьи о «Медее» с такими похвалами, каким позавидует любой мировой гастролер, причем там есть строки и о «бессмертном»

Станиславском (ах, – обо мне нет ни слова!). Кроме того, я своими глазами читал также статьи Волконского (нашего) и Сургучева – самые восторженные о большинстве спектаклей, и у первого тоже через каж дый абзац – Конст. Серг.

Я понимаю, что К-у С-у нет интереса прославляться спектаклями, кото рые он не признает. Но с точки зрения как формальной, так и реклам ной, – все это оправдывает многое.

Тем не менее я написал им, что, называя «Вишневый сад» созданием Станиславского, они делают свинство. (Относительно «Карамазовых» я не писал, – мне очень все равно.) Больше я ничего не в силах. Я только запретил им ехать в Лондон.

Я еще не отвечал ни Вас. Вас-у, ни Дмитрию Иванычу. Скажите им, пожалуйста, что отвечу непременно!

Будьте здоровы, веселы.

Ваш В.Нем.-Дан.

Если бы Ек. Ник. узнала, что я Вам пишу, велела бы очень кланяться.

Кроме подарков под Новый год Мэри прислала экран, аппарат, техников – и мы, сидя дома, смотрели картину.

1176. М.А.Чехову [Январь 1927 г. Голливуд] Дорогой Михаил Александрович!

Получил телеграмму к Нов. году. Вас и через Вас весь театр благодарю за память и от души желаю осуществления лучших художественных идей, витающих в Вашем театре.

Слышно про какие-то нелады у Вас, внутри. (Где их не бывает!!) Досадно, конечно. Но мне думается, когда есть нелады, не надо на них махать рукой. Стало быть, что-то завелось, требующее внимания. Если бы кто-либо взялся мне рассказать, я был бы благодарен. Сжато, – я ведь понятливый.

Будьте здоровы. Кланяйтесь жене.

Кланяйтесь всем, кто ко мне добр.

Екат. Никол. шлет Вам сердечнейший привет.

Ваш В.Немирович-Данченко 1177. В.В.Лужскому [4 января 1927 г. Голливуд] Дорогой Василий Васильевич!

Извините, что я не сразу ответил Вам на Ваши письма: хотя я и лежал в постели, но был занят спешной работой.

Да признаться и затрудняюсь я, как писать, что писать. Ведь очевидно, главной темой является все, что совершилось или даже совершается в театре. Особенно по административной части. Но ведь все это только имеет несколько новый «душок», а в сущности, можно было бы назвать с дюжину историй в существовании Худож. театра – с той же психоло гией событий. Все то же и все на тех же местах. Amo, amas, amat...11.

Конечно, год назад я, может быть, еще легко исписал бы на эту тему два листа. Но теперь из моих отношений к театру, в частности к старикам, из моих чувств и мыслей, из того, что мне известно и не опровергнуто, или из того, чего естественно было ожидать, что есть в театре совсем нового или чересчур старого, – из всего этого образовался такой запу танный моток, что не размотаешь его не только распутыванием узлов, а даже и разрезывая одну нить за другой. И трудно мне: об этом говорить больно, дотронешься до больного в себе, а об этом – ни к чему, гово рено 1500 раз. Amamus, amatis, amant... А начать об этом, – не мино вать, – зацепишь то-то. Весь человеческий аппарат нашего театра до того осложнился, до того обнажились все жилы, сосуды, мышцы этого организма, что, затрагивая в одном месте, вперед знаешь, какая реакция будет в других частях.

Что люди хотели бы услыхать от меня? Что все дела театра близко задевают мое сердце? Но ведь тогда я сказал бы, что Вы не имели права сдавать власть, не получив от меня разрешения2. Что Верховный совет не имел права учреждать «Институт инспекции», не спросив на это моего согласия. Я мог бы напомнить, как собранные мною в заседание «старики» по вопросу о заведующем труппой говорили единогласно и требовательно: «Только не Николай Афанасьевич! Лучше других – Бертенсон». И я с грустью сообщал об этом Николаю Афанасьевичу, а старики говорили Бертенсону по окончании сезона слова благодарно сти, – что не помешало им потом выгнать его из театра.

Я бы говорил, а мне бы в ответ: «Митин!» Так сказать, художественный жупел. Я бы свое: ведь вот когда вы проявили хороший отпор – вам же не дали Митина3. А мне бы в ответ: «Вы не знаете обстоятельств». Я бы еще что-то, а мне бы: «Телеграфный язык и расстояние»...

Так зачем же я буду, говоря грубо, беспокоить себя интересом к тому, что делается в этой театральной гуще? Тем более что в конце концов будет под несколько другим соусом опять одно и то же, одно и то же...

Amo, amas, amat...

В частности, я очень рад за Вас лично, что Вы отошли от непосильной затраты рабочих сил. Вероятно, в первое время Вам будет не по себе, но потом Вы посвежеете.

Во всяком случае, прошу Вас поверить, что Ваши письма читаю всегда с живым интересом. Так что когда Вам захочется, пишите без опасений, что я Вас обижу невниманием.

Привет Вам и всем Вашим.

В.Нем.-Дан.

1 Любим, любите, любят (латин.).

1178. Н.П.Хмелеву 6 января [6 января 1927 г. Голливуд] Милый Николай Павлович!

Поверьте, что я оценил чувства, с какими Вы написали мне1. И поверь те, что меня вообще очень трогает отношение молодежи театра ко мне.



Pages:     | 1 |   ...   | 39 | 40 || 42 | 43 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.