авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 40 | 41 || 43 | 44 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 42 ] --

Я радуюсь здесь многому, и оттого, вероятно, радость и большая, что связь наша с вами многогранна и благодаря этой многогранности не может не быть искренна, – я в это верю. Я радуюсь тому, что оправ дались давно-давно сказанные мною слова, что во 2 й студии больше, чем где-нибудь, индивидуальных дарований. Радуюсь тому, что во 2-й студии всегда было такое крепкое, непоколебимое отношение к метро полии. Радуюсь, что судьба направила в главное русло театра именно 2-ю студию и что ее вожаки шли по этому пути со смелостью, ясностью и безоговорочностью – качества, с которыми только и можно побеж дать. И тут я всегда помню в первую голову – Судакова, Прудкина, Женю Калужского, Баталова, Вас, Станицына, Андровскую, Еланскую, Молчанову, Телешеву, Зуевых и вашу вторую молодежь. Во всех сту диях есть спаянность, но, я думаю, ни в одной не было такой – сказал бы – стихийной спаянности, как у вас. И потом радуюсь, что мне уда лось быть с вами на самом рубеже студии и театра, так сказать, помочь вам перейти Рубикон. И совесть моя здесь особенно чиста, потому что отношение мое ко всем вам было высоко бескорыстное. Все, что я делал и чего хотел, – дать расцвет вашим дарованиям, передать вам лучшую часть моей души и помочь строительству реформированного Художественного театра перед его новым 20-летием. Не получая за мои стремления ровно ничего.

Я пользуюсь случаем через Вас поздравить всех названных мною, и тех, кого я случайно забыл, но не выкинул из сердца, – и тех, кто примкнул к вам из других студий, – поздравить с удачей, закрепляющей за вами лучшую русскую сцену2.

Я не раз слышал, что наши великолепные «старики», глядя с грустью на молодежь, не верили ей, думали, что вместе с ними чуть ли не кончается все русское искусство. Я не соглашался с этим ни разу, ни на одну минуту. Моя вера в силы молодости никогда не подвергалась ни колебаниям, ни испытаниям. Думаю, что эта тенденция «стариков»

должна уступить место большему оптимизму. Они могут быть спокой нее за судьбу их театра.

Но Ваш путь только что начат. Я не сомневаюсь, что все вы это отлично сознаете. Остается желать – хороших ролей!..

Вы понимаете, с каким интересом я буду следить отовсюду, где бы я ни был и как долго ни продолжалось бы мое отсутствие, за ростом каждого из вас отдельно.

Крепко жму Вашу руку и передайте мой привет Вашим товарищам3.

Ваш В.Немирович-Данченко.

В частности, кланяйтесь П.А.Маркову. Вижу издали, что немало тут и от него.

1179. Из письма О.С.Бокшанской 6 января [6 января 1927 г. Голливуд]... По-моему, «Фигаро» должен иметь очень большой успех. Если дать молодежи играть просто, молодо, весело. В этой пьесе заложено нечто такое самое настоящее театральное, что если ей довериться, она сама понесет. Очень опасно перегрузить ее внешними представления ми. Еще опаснее – «переидеить» ее... Вот как играют «Льва Гурыча», так пусть играют и «Фигаро». Не надо, чтоб «Бомарше», «предчувствие Французской революции» и т.д. пугало исполнителей, настраивало их на излишний серьез. Это все надо только для режиссеров... А для испол нителей: чтоб «слова, стали своими» и темп, темп, темп!..

1180. Из письма О.С.Бокшанской 20 янв.

[20 января 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Давно не писал вам. Если говорить все, – писал. Но опять, как и в тот раз, не послал писем. Последнее, написанное, даже вот оно – чистехонь кое, без помарок, но тоже не идет. Чтоб не напускать туману, скажу Вам, в чем дело: в Вашем письме от 17 дек. (№ 17) был кусок о Музык.

студии, о возможности ее выселения даже из нового помещения. Это произвело на меня такое впечатление, что я и т.д....

На вопрос К.С., нет ли у меня плана какой-нибудь постановки на буду щий год, – передайте, пожалуйста, мою благодарность за внимание и скажите, что – нет1. Никаких мыслей у меня на этот счет нету. И в своих планах и соображениях он может совсем не считаться со мной в этом отношении.

Ведь Фальк для «Кромдейра» уже делал эскизы. Я их помню.

Вообще я очень остыл к этой пьесе2....

Какая это гадость – запрещение «Отелло»!3 Или «Китежа» (раз в неде лю) и т.д. Ну, как с этим мириться?

(Кто-то где-то сказал, что я не люблю «Отелло». Это спутали. Я был против того, чтобы «Отелло» с Леонидовым делать пьесой сезона.

Т.к. знаю, как Леонидов будет играть, начиная с 5-го раза (maximum).

Но вообще «Отелло» и именно с Леонидовым, просто – для какого-то «дня» искусства – оч. хорошо).

Прекрасно Вы рассказали о банкете 27 дек. Я читал всем нашим, и все нашли, что словно сами побывали.

Конечно, мне было приятно читать и об отношении ко мне со стороны молодежи....

1181. О.Н.Андровской 29 янв.

[29 января 1927 г. Голливуд] Милая Ольга Николаевна!

Я в своей жизни много получал ласковых писем, но такое, как Ваше, все-таки редко. Право, у меня и у моих (Ек. Ник. и Миша), которым я потом читал Ваше письмо, навертывались слезы, – благодарные.

И для колеблющегося – скорее ли возвращаться, или оттянуть возвра щение – Ваше письмо было бы сильнее не только многих-многих дово дов, самых идеологических, но даже сильнее приказов власти.

Ваш и Нины Иосифовны1 портреты, по распоряжению Случая, нахо дятся при мне, и мой глаз часто падает на них. И всегда мне от этого теплее.

Как жаль, что мое письмо к Нине Иосифовне еще летом, дойдя до кон торы Худож. театра, потом куда-то исчезло. Я там писал (а это я писал в письме к Судакову), что иногда мечтал составить новую труппу – вот из вашей молодежи – и возиться с ней с задачей (самой любимой моей задачей) смотреть, как пышно расцветают индивидуальности. И мне бывает грустно думать, как медленно происходит этот расцвет теперь.

Еще спасибо Судакову – я рад, что не ошибся, так крепко приблизив его к управлению театром. Он хоть действительно старается о молодежи, не щадя времени и сил.

Будьте счастливы, милая Ольга Николаевна. Кланяйтесь от меня крепко всем, кто меня хорошо вспоминает. Пусть пишут мне. Я прежде не знал радостей дружеских писем так, как знаю их теперь.

Екат. Ник. очень благодарит Вас – и за строки к ней и за все письмо.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1182. Из письма О.С.Бокшанской 5 февр.

[5 февраля 1927 г. Голливуд]... Сталин и Бухарин в восторге от «Дяди Вани»... Сталин и Молотов восхищались «Мудрецом»...1.

Если надо как-нибудь оправдать присутствие в репертуаре этой – изви ните – ветоши, то лучше просто актерским мастерством. Вообще же высшие власти – те из них, которые не стоят около самого искусства, – всегда любили и хвалили то, что уже любила большая публика и что уже перестали любить передовые вожаки театра. Когда мы были этими передовыми вожаками, мы знали цену похвалам тогдашних наших высокопоставленных гостей. Мы были благодарны за то, что их похвалы в известной степени обеспечивали наше существование, но мы ими не пользовались для руководства.

А Чацкий – Качалов... Это, по-моему, все в пику мне. Шучу, конечно, но, пожалуй, за этой шуткой есть и какая-то правда2.

Я помню, как мы с интересом смотрели, как знаменитый европейский трагик в 60 лет играл Гамлета. Это был, так сказать, академический интерес для немногих.

В данном случае, пожалуй, и этого нет. Вас. Ив. брал в Чацком своим обаянием, а не мастерством или счастливой проникновенностью.

Между тем вырвать 10 спектаклей у молодых Чацких – значит задер жать их артистическое развитие.

Нет, я отношусь ко всему этому отрицательно без всяких оговорок3.

Очень приятно было прочесть, что М.П.Лилина вернулась на сцену свежею и бодрою4.

Конечно, до меня доходит, как в театре встречают тосты за меня. И меня радует и волнует, когда мое ухо слышит искреннее, настоящее...

Об истории с Ливановым. Пишу с тяжестью...5.

Конечно, он не смел вести себя дерзко с приглашенными Представителем театра, – хотя бы Представитель театра и сделал этим приглашением ошибку. Конечно, Ливанов должен получить нагоняй и, м.б., очень сильный.

Но я никогда не позволил бы себе «отобрать у него все роли» или «приказать» не являться в театр впредь до и т.д. Это – один из тех не редких в истории театра случаев, когда я был самым резким врагом подобной деспотически-дисциплинарной политики... Ведь это же уни жение актерского достоинства. И не рискованно ли – при склонности у нас к административному своеволию – допускать в своей актерской семье меры такого «поощрительного» характера. Ведь как будем мы, так будут и с нами.

Отобрать роли в административном порядке!.. Это совсем ново. И я никак не могу одобрить.

От Зельдовича получил – и его письмо и письмо Анатолия Васильевича6.

Жаль, что не знал о 20-летии Митропольской. Послал бы ей привет.

Что «Лизистрата» на Дмитр. театре пропадет и что Муз. ст. застрянет с обещанным в абонемент новым спектаклем, – все это я продумывал...

– «совхозом» ничего другого и нельзя было ожидать. Предупреждение:

подумать еще о доме.

Получил журналы, рецензии. Пересмотрел.

Какую травлю, однако, выдержали «Турбины». Есть в этой травле и искреннее и даже уважительное, есть злобствующее (Блюм) и против ное, но большинство – до чего лакейское!.. Вся эта история на плюс Луначарскому и тем, кто брал «Турбиных» под защиту, кто защищал свободный (более свободный) подход к репертуару.

Просмотрел Ваши письма полностью.

Будьте здоровы и веселы. Лизочка Асланова писала, что на юбилее студии самой интересной женщиной были Вы.

Екат. Ник. очень кланяется.

Миша тоже.

Крепко жму Вашу руку.

В.Немирович-Данченко.

Напишите мне, как поживает Елена Константиновна. Не забывай те о Сумбатовых.

1183. О.С.Бокшанской 20 февр.

[20 февраля 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна! За эти дни получил от Вас № 22 и с 24-м. Я уже не раз благодарил Вас за отличную информацию, бла годарю опять. И – поверьте – Ваша работа не пропадает. Я читаю со вниманием. Многое читаю своим, иногда перечитываю еще. Видите!

Монастырева и Чижевского – обоих – как сейчас вижу и слышу1.

Кланяйтесь от меня Монастыреву, а также и Тюремновой и Бор.

Львовичу.

Коренева. По письму № 22 лелеет мечту, что «Дядюшкин сон» отложат до будущ. года, а по письму № 24 разрывается оттого, что отложи ли... Хорошо, что я не принял всерьез ее мечту пройти роль со мной2.

Скажите ей, однако, что я ее искренне люблю и жалею, что между нами на всю жизнь встала Муз. ст.

«Дядюшкин сон» мне не посылайте. Куда мне заниматься проверкой того, что сделали Горчаков с Марковым! Почему Лужский обратил Евгению Михайловну раз навсегда в мишень своих дурных шуток? Задал я сейчас этот вопрос и тут же решил: да все потому же! Потому что Ев. Мих. трусиха. А если бы она осадила раза два, то... То что?.. – То ее не было бы в театре... У нас никогда не любили имеющих свой голос...

«Растратчиков» тоже, пожалуй, не присылайте. Тут есть роман5.

Если Муз. ст. будет настаивать на «Пиковой даме», справедливость тре бует ей уступить. Отняли «Бориса», теперь отнимут это!..6 Я недавно послал им план постановки... Они все же молодцами вышли из своего тяжелого положения. Очень уж нехорошо обижать их.

Поверьте, что я разбираюсь в отношении Дмитр. Ив. к Правлению, в частности к Егорову, которого Вы так хорошо рекомендовали. Я счи таю Д.И. очень талантливым дельцом, но знаю и недостатки его.

На этот раз письмо мое короткое. Некогда.

В Ваших письмах есть два, тревожащие Вас вопроса. Первый: когда я приеду и что я тут делаю.

Когда я приеду? Но Вы же знаете, что мой контракт окончится только в октябре. Что я здесь делаю? Как-то я Вам написал, что не нахожу «тона» для рассказов об этом в театр. Странно, что Вы не обратили внимания на эту фразу. Отсюда же и второй Ваш вопрос – о чем-то, что Вам почудилось в моем письме к Хмелеву7. Что мне сказать Вам на это? Гадаю: или Вы со мной дипломатничаете. Или Вы наивны. Или меня считаете – как бы это сказать? – легковесным, что ли.

Я не помню, что я такого писал Хмелеву, но если бы?.. Почему это Вас удивило? Что нового произошло не только после майской теле граммы, но даже после моих писем Михальскому, Качалову? На осно вании каких событий, происшедших с тех пор, в Ваших соображениях все распланировалось по какому-то желательному и небеспокойному плану? И Вы пишете «опять почудилось». А что в моих письмах дало Вам хоть из мелочей повод думать, что мои раны совершенно зажили?..

То, что я интересуюсь театром? Или что часто тоскую по нему? Или что очень многих там люблю «свободной» любовью, не отравленной?

Сомневаюсь, чтоб во всех моих письмах к кому бы то ни было нашлась хоть одна фраза маниловщины.

Выходит, милая Ольга Сергеевна, что это скорее я должен удивляться – хотя бы тому, как Вы, однако, поверхностно думали обо мне.

И точка.

Еще раз благодарю Вас за письмо.

Будьте здоровы, веселы.

Ек. Ник. Вам всегда велит кланяться. Мишельчик тоже.

Ваш В.Нем.-Дан.

А подумали Вы хоть разочек, что я переживаю, читая о «Борисе Годунове» в постановке Лосского, посвященного во все мои замыслы и репетировавшего под моим руководством и, конечно, испортившего замысел? Еще курьезнее, что – пишут мне – в студии К.С. думают ста вить «Бориса»!! 1184. В.Г.Гайдарову 23 февр.

[23 февраля 1927 г. Голливуд] Дорогой Владимир Георгиевич!

Не писал, но не только не забывал, а даже сам себе надоедал: «Ах, Боже мой, когда же я напишу Гайдарову»... «Ты написал Влад. Георг.?» – спрашивала часто-часто Ек. Ник. «Да нет же, опять не успел».

И так много месяцев.

А знаете почему? Потому что маленькое письмо хоть и не пиши. Надо много-много рассказывать. А на большое нет... чего нет?.. Времени? Да нет, времени много, пустого... Нет запала. И сейчас нет запала, а полу чил вчера Ваше письмо;

стало быть, уж совсем до границы дошло...

Как бы это все в двух словах?!

1. Если в конце концов все-таки рискнете ехать в Холливуд, то непре менно должны свободно, хотя бы сносно, говорить по-английски.

Запомните это первое крепко. Как без визы нельзя ехать, так нельзя без языка.

При всем уважении, каким я здесь пользуюсь, меня здесь 25 %, не боль ше, никак не больше.

Это я Вам хотел написать прежде всего. Положите себе – во что бы то ни стало!

Запомните крепко! Не поддавайтесь никаким уговорам, что это второ степенно.

Второе. Не зарьтесь на Америку. Все рассказы об обогащении неверо ятно вздуты. Доллары здесь раздаются очень трудно. Все, что говорят, это только редкие исключения. Европейских актеров сильно прижи мают. Конрад Вейдт 30 раз проклинал, что поехал сюда. Яннингс должен был употребить всю напористость своей мощной фигуры, чтоб добиться своего. Удастся крепкий, прочный контракт (и если говорите по-английски) – рискните, но контракт с солидной фирмой. Мозжухин, впрочем, и с контрактом хорошим, но был поставлен в такие условия, что лучше бы и не ездил. Туржанского поставили в ужасные условия.

Повезло Вавичу (я же его устроил в счастливую минуту). И это, кажет ся. единственный русский.

Но, Боже мой, что тут делается с тысячами русских когда-то хороших актеров, где-то даже стяжавших успех! Они толкутся у входов, жадно ищут протекций, лгут, интригуют, из славных порядочных людей ста новятся неприятными... И рады бы уехать назад, да на какие средства?

Чтоб уехать, надо minimum 500 долларов на человека, а обыкновенно живут парами, значит 1000. А кто имеет 1000 долларов, решает пере биться, подождать...

Так наз. extra (выходные) – 5,7,10 долларов за день... Но проработал два-три дня и опять жди недели... В конце концов голодных, кажется, нет – не слыхал, но и взобравшихся в благополучие – не вижу.

«Помилуйте, он получает 250 дол. в неделю». Да, получает. Но сколько недель он занят в году?..

Женщинам еще хуже. Какая-нибудь красотка приедет и начнет отлич но, даже может быть, как редкость, попадет в картину, не заходя в спальню режиссера. Но, во-первых, в угоду «звезде» ее кадрики вырежут, а во-вторых, если она только хорошенькая, то через две-три картины застрянет... Я видел в толпе extra десятки очаровательно-хоро шеньких – это все или мечтавшие и разочаровавшиеся, или мечтающие с оттенком безнадежности. Через год это все в той или иной степени и форме торгующие своей красотой. А рядом бывают головокружитель ные взлеты... Не знаю только, надолго ли...

«Искусства» нет, – есть великолепная индустрия.

К сожалению, я, по признанию самих заправил, оказался «слишком большой» для кино. Приехал я сюда с какими-то желаниями, был встречен торжественно – публикой с комитетом по встрече меня, с мэром города, поднесшим мне ключ к успеху, с показыванием моего приезда потом во всех кино. Когда ехали мы к гостинице, то впереди неслись полицейские на мотоциклетках и орали в сирены, чтоб расчи щать путь...

Но постепенно, почти ничего не делая, я так остыл ко всему, что уже не увлекаюсь, когда мне сулят огромные жалованья... Режиссеры кино говорят мне, что стоит только мне раз увидеть воплощение моей фанта зии на экране, я уже не оторвусь от него. Может быть, не знаю. Пока я нахожу это дело невероятно скучным. Никогда не думал, что это будет так скучно. Правда, все, что делается хотя бы самыми знаменитыми, так для меня банально, что, м.б., поэтому мне скучно?..

Словом, я еще ничего не сделал. Как это случилось? Очень долго рас сказывать. То ли мне не доверили, то ли меня побоялись, но мне даже и не дали поставить картину. Вернее всего, побоялись, что я размахнусь.

Кто-то сказал: «Вот всадит он (т.е. я) Скэнка в миллион (долларов, конечно), тогда узнают, чего стоит мистер Dantchenko» (я здесь урезан в имени моем). Впрочем, это все не совсем так. Дважды предлагали мне... Я сам говорил, что пришел к убеждению, что надо мне сделать все самому, м.б., с помощью американского режиссера-техника. Вот меня и попросили написать story, я написал. Рассказ мой имел боль шой успех. Но предполагалось это для Барримора, а он нашел, что, во-первых, роль его не единственная, что часто внимание уходит к другим, во-вторых, что-то еще... Так story и лежит. Потом мне предло жили еще написать с тем, что я же буду и supervisor’ом1, – я написал.

Тоже с очень большим успехом. Даже актеров главных наметил. Но тут опять Барримор вмешался, Ему очень понравились и story и роль.

Однако для него надо было урезать женскую роль. Кроме того, моя режиссерская затея в главной части слишком привлекает внимание к самому рассказу, и главный исполнитель сливается с рассказом, а не царит над ним (уверяю Вас, я не шучу). Наконец, испугались, что будет стоить дорого. Словом, попросили меня разрешить переделать. Я, разумеется, разрешил, но сам отошел. Потом меня попросили сделать 1 Инспектор, шеф (англ.).

еще один сценарий, но уже за особое вознаграждение (предыдущие как бы оправдывали мое жалованье, что, впрочем, тоже составило очень высокую оценку).

Из всего этого Вы видите, что я здесь ничем не командую, ничем не руковожу, состою в отличных отношениях с Мэри Пикфорд, Фэрбенксом, Нормой Толмедж и другими (Барримор при первой встре че со мной поцеловал мне руку... Я думаю, был пьян...). Екат. Ник.

имеет огромный успех у них. Обедали у нас, обедаем мы у них... А дела никакого... Знаю, придет! Сразу! Да скучно ждать. А между тем из Москвы всю зиму несутся самые трогательные зовы.

Теперь дело стоит так. Гест, который хорошо меня знает, просил без него ничего не решать («они будут целовать вам ноги», – говорил он мне, как бы утешая, что я не сделал до сих пор ничего). И многие арти сты и режиссеры ждут этого, рассчитывая, что я все-таки возьмусь за дело крепко, что Гест будет финансировать и т.д. Это должно решиться недели в две...

Есть у меня еще крупное предложение (театральное... «Преступление выпустить Вас из Америки»)...

Но все это еще под вопросами...

Понимаете теперь из всего письма, почему я Вам никакой реальной радости не мог оказать?

Вот и все пока.

Ек. Ник. обоим вам очень кланяется и просит писать.

Желаю Вам всего лучшего. Ол. Вл.1 спасибо за строки. Целую ее ручки.

Миша целует ручки Ол. Вл. и крепко кланяется Вам.

Вл.Нем.-Дан.

1185. А.В.Луначарскому [Февраль до 26-го, 1927 г. Голливуд] Я Вам писал два раза, но оба письма остались непосланными. То я боялся поставить Вас в неловкое положение как наркома, то коле бался в Вашем отношении ко мне. Теперь Ваше письмецо разрешило эти колебания1. Я его получил уже с неделю, но прохворал это время.

Поэтому пишу с опозданием.

Мне кажется, если б я с Вами встретился, то проговорил бы много-м ного часов.

Поездки Музыкальной студии я уже, конечно, не буду касаться. В своем отчете я старался рассказать о ней со всей полнотой. Признаюсь, мне даже грустно, что этот отчет остался, кажется, вообще не про читанным. По-моему, в нем было много очень интересного и очень назидательного.

После того – победа Экскузовича в вопросе о театре для Музыкальной студии и мое столкновение с так называемыми «стариками» МХАТа.

Оно нанесло мне раны, до сих пор не зажившие, – и моральную, и артистическую. Я уверен, что Вы знаете, в чем дело, но, к сожалению, уверен также в том, что Вы знаете не в настоящем освещении. Но Вы можете поверить, что я до сих пор то и дело проснусь и ворочаюсь среди ночи с тем чувством глубокой обиды, которое бессилен утишить.

И не знаю, какая рана сильнее – моральная или артистическая, – потому что я должен был поставить крест на созревших замыслах как раз в то время, когда после шести лет весь живой материал был готов.

Огромное Вам спасибо за все, что было за это время непосредственно или косвенно от Вас, и в смысле ликвидации поездки, и в смысле раз решения мне вернуться назад в Америку.

Я заключил условие в конце мая, но вышло так, что мой годовой кон тракт считается начавшимся со дня моего приезда в Холливуд, а это было только к октябрю. Условия контракта очень скромны, так как я не связан никакой обязательной работой.

Холливуд – часть Лос-Анджелеса;

тут чуть ли не 20 городков, слив шихся вместе. Нас с Вами разделяет 10 с половиной или даже 11 часов.

Когда у вас понедельник, 8 часов вечера, у нас еще только 9 часов утра. Это – страна, где луна имеет такой вид: лежит вверх углами. А Большая Медведица стоит стоймя, вывернутая. Орион, наоборот, почти лежит. Где куры несут яйца без петуха, и в обиходе эти яйца даже предпочитаются плодотворным, а на вид и во вкусе не представляют ни малейшей разницы;

где старые двухэтажные дома в 8–10 комнат увозятся на больших грузовиках, а на их место на другое утро ставятся новые, и во время перевозки люди щеголяют тем, что сидят в столовой за завтраком;

где птицы поют в зимние месяцы, как в мае;

где из дней 300 ярких солнечных;

где количество автомобилей – по одному на 3–4 жителей;

пешеходов очень мало;

лошадь можно встретить одну в день, и то рано утром;

где небоскребы запрещены;

большая редкость дом в 8–9 этажей, даже 4-этажных мало, а все долины, холмы и горы застроены прелестными маленькими особняками в 1–2 этажа, и при каждом цветники и газоны;

где состязание футбола происходит перед 80–90 тысячами зрителей;

театр, где пел Шаляпин, вмещает 6000 зри телей;

где воровства не бывает, и потому, что никто денег у себя не держит, и потому, что нищих нет;

за все время я встретил троих калек, продающих карандаши или спички;

где деньги на молоко оставляются на окне на террасе;

тут же оставляется с вечера и узел с бельем для прачечной;

где, однако, возможен такой случай, что когда два рыбака в лодке очутились в 16 милях от берега и через несколько дней один из них с голоду умер, то другой питался трупом своего друга;

а убийства имеют часто повод самый примитивный, точно это происходит 400 лет назад в горах Кавказа;

где люди сравнительно с европейцами непо средственнее, приветливее и считают первым правилом общежития «keep smiling»1, и никому не должно быть никакого дела до другого;

где уровень грамотности 100%, а уровень духовной культуры совер шенно детский;

вероятно, поэтому царь жизни – доллар;

все заняты его получением, но достается он очень нелегко;

рассказы о том, что тут доллары сыплются с деревьев, – сказки;

есть богатейшие люди и есть колоссальные заработки, но их единицы, десятки;

из артистиче ских имен всех искусств вряд ли можно насчитать 30–50, получающих громадные деньги;

все население Холливуда занято так или сяк при кинематографической индустрии, именно индустрии, которую даже и не пытаются назвать искусством.

О своих делах я не писал еще никому ни строчки, это Вам первому.

Надо Вам сказать, что, присмотревшись прошлую зиму к жизни амери канцев, я выработал формулу, на которой часто строил свои «спичи» во многих публичных выступлениях. Я говорил: «Творить можно только в России, продавать надо в Америке, а отдыхать в Европе». Я думал, что здесь, в царстве кино, я откажусь от этой формулы, но Вы даже пред ставить себе не можете той наивности в вопросах искусства, которую я здесь встретил.

Поражает резкое несоответствие между сногсшибательной роскошью оформления с великолепной фотографической техникой и бедностью содержания, не только идеологического, но даже просто элементар но-психологического. При выборе содержания руководствуются так называемыми «американскими вкусами». Но это бы ничего, если бы вкусы-то эти понимались не так односторонне и рабски. Мне говорят: не забывайте, что картина должна удовлетворять не только нью-йоркского изысканного критика, но и 12-летнего мальчика на ферме. При этом успех в Нью-Йорке, даже очень большой, доходов не даст, доходы дадут миллионы театров в провинции. Потом – думать и сильно волноваться в синематографе нельзя. Человек заходит туда после большого рабочего дня, ему надо развлечься и в постели забыть, что он видел. Поэтому проблем и сильных, волнующих картин надо избегать.

На экране могут происходить десятки убийств, но Боже сохрани, если хоть одно из них произведет реальное впечатление. И, наконец, высшая точка американских вкусов: счастливый конец. Тут доходит уже до невероятных курьезов, вроде того, что Анна Каренина получает развод от самого царя и выходит замуж за Вронского или что она уходит в монастырь.

Однако сами американцы уже начинают выступать против такого порядка.

Искусство же сводится к системе «звезд». Здесь действительно собраны самые обаятельные артистические индивидуальности. Имена многих из них, с которыми я теперь сталкиваюсь, Вы, вероятно, знаете. В той ком пании, с которой я связан, работают Мэри Пикфорд, Норма Толмадж, 1 Улыбайтесь! (англ.). (Перевод Н.-Д.) Глория Свэнсон, Барримор, Фэрбенкс и т.д. На каждую картину затра чивается от 500 тысяч долларов и свыше, до миллиона, – однако в кар тину допускается только одна из «звезд». Вы не можете в одной карти не занять Джона Барримора и Лилиан Гиш, – это обошлось бы слишком дорого: на какой-нибудь ферме картина может пройти самое большее два дня, а две картины с двумя «звездами» порознь пройдут четыре дня.

Среди этих «звезд» есть актеры великолепные, с прекрасной простотой и искренностью. Но как благодаря содержанию фильм, так и всему уровню актерского искусства, – оно здесь стоит не выше нашей про винциальной оперы, а лучшие – легкой комедии Корша. Между тем все они говорят об «искусстве», которое с моим приездом должно, видите ли, невероятно подняться. Но или меня разбирает нетерпение, или что другое, – только все хорошие слова об искусстве разлетаются перед этим темпом широкого, сильного потока фабричной индустрии.

Когда я сюда приехал, я был встречен с невероятной помпой. Был целый организационный комитет для встречи, с мэром города во главе, поднесшим мне громадный ключ от города, а жене – цветы в американском масштабе, и когда я ехал с вокзала, то впереди летели на мотоциклетках полицейские и отчаянными гудками расчищали мне путь. Если б я не знал цену американской рекламе, я бы в самом деле возомнил о себе. Мой скептицизм очень скоро и оправдался. Я попал в этот индустриальный поток, шли съемки картин одна за другой, и хотя некоторые начинались на моих глазах, тем не менее никому, кажется, и в голову не приходило обратиться ко мне за советом, попросить меня высказаться или помочь с актерами. Я-то, знаете ли, думал, что вот сейчас пойду и скажу: «Это – так, а это – так», но я скоро понял, что если б я даже и вмешался, то только бы напутал, что заплаты ничуть не помогут, что здесь или надо начинать все сначала, или показать то, чего мне хочется, на самой работе.

Надо ли мне оправдываться, что я не так наивен, чтоб подходить к кино с приемами литературно-психологического театра или чтоб забывать, что это прежде всего фотография, а не непосредственное общение акте ра с публикой и т.д.

Слишком долго было бы рассказывать все очень интересные пери петии моего общения как с вожаками, так и с актерами. Я работник добросовестный. Я не могу «прийти, понюхать и уйти». Правда, я себя не связывал определенными целями, а тем более честолюбивыми.

Сумею что-нибудь сделать – хорошо, а не сумею, так не сумею. Но пришлось прийти к заключению, что если смогу, то только собственной постановкой и, вероятно, даже и с собственным сценарием. К этому теперь и приступаю. Что из всего этого выйдет – предсказать не могу.

Отношение ко мне всех, с кем я сталкиваюсь, великолепное;

возможно сти медленно, но приближаются, и хотя для меня (все-таки с закваской старого эстета) все это дело иногда кажется очень скучным, но его колоссальное влияние на публику необыкновенно притягивает.

Разумеется, я изучаю самую фотографию, как самый маленький помощ ник оператора.

Не сумею Вам в письме передать и те чисто практические мысли, которые у меня есть насчет связи здешних фильм с нашими, тем более что здесь дела делаются совсем не так скоро, как принято думать об Америке. Машины здесь действуют скоро, а новые дела затеваются очень медленно. Вероятно оттого, что Америка так богата.

1186. А.И.Сумбатову (Южину) 26 февр.

[26 февраля 1927 г. Голливуд] Милый, дорогой Шура!

Как большую часть моего письма, посылаю тебе копию с письма Луначарскому1. Чтоб мне не повторяться. Там продиктовано сжато, не размазываю в расчете, что будут читать люди, которые сами сумеют развить каждую строку. Разумеется, это очень малая доля моих здеш них впечатлений. Нет ни характеристик, ни случаев, ни анекдотов. Но это все надо рассказывать...

Тут около 40 кинематографических «компаний». Та, в которой нахо жусь я, считается наиболее шикарной. Она производит не более 12– картин в году, тогда как другие, большие компании – 50–75. Мелких картин, таких, какие ставятся по две в сеанс, совсем не производит. В сущности, это почти механическая связь нескольких «студий» (студией называется все дело, как «театр»). У Фэрбенкса с Мэри Пикфорд была своя, у Чаплина своя, у Барримора, у сестер Толмадж, у Свэнсон, – а потом они все объединились в это общество «United artists». Работает как следует, т.е. с исканиями нового, пожалуй, один Чаплин... Вернее, работал: у него теперь процесс с женой (возмутительный по сплошному лицемерию и глупой морали), и ему не до работы. Остальные, правда, очень долго ищут сюжета, сценария, но затем играют, как Бог на душу положил. Стало быть, выезжают на личном обаянии.

«Звезды»;

режиссеры (directors);

актеры на большие роли, актеры на маленькие: народ (extra)... Первых здесь вообще 30–40, вторых, я думаю, 100 (из них человек 10–15 знаменитых), актеров – с 200, сотрудников – тысяч 10–15. Эти или уже старые, их всюду зовут, или молодежь, рыскающая по студиям и агентурам за заработком и не потерявшая мечту выдвинуться. Получающих бешеные деньги очень немного. Барримор получает 7 тыс. в неделю. Если он снимается в двух картинах в году (вернее, в трех), по 12 недель, то, значит, получит около 170 тыс. (долларов!). Но это не все: он еще участвует в дивиденде, а это – главный его доход. Но таких не наберется и десятка «звезд». A «extra» получают maximum 10 долларов за день. Причем проработают неделю, другую, а затем – опять бегают, ищут работы. Главнейшие рас ходы идут на обстановку, которая выполняется со сказочной роскошью и с изумительной скоростью. Есть «студии», где, например, сделана вся площадь с храмом Notre Dame, есть целые улицы разных городов, длинные, широкие, дома многоэтажные, есть колоссальные корабли...

Недавно снимали Венецию, и весь ее кусок с Canale grande и частью Дворца дожей был налицо – и шныряли гондолы в огромном количе стве и т.д. Натурализм царит, как нигде (это оправдывается фотогра фичностью искусства), но и искусство актера и, еще более, содержание – на низкой ступени.

На какие-нибудь реформы толкнуть здесь нелегко: на что им? Их хва лят, им платят! Но, кажется, мне удается сдвинуть с места... Однако это требует времени. Хотя я и не ставил себе больших целей здесь, но печать, как европейская (Берлин и Париж), так и особенно нью йоркская, ждет от моего приезда в Голливуд интересных результатов...

Пока что я добился, что мой патрон не побоится рискнуть картиной со мной, с несколько новыми подходами, с «психологией» и т.д. И случай подошел. Но все это – длительно!

До сих пор я очень мало что делал. Больше учился фотографии. И очень много смотрел и думал. Я ведь до приезда сюда вообще мало посещал синематографы. Тут мне вертели по две, по три картины в день, чтоб я перезнакомился с ними.

Впоследствии расскажу, как пойдут дела... Скучаю ли я по Москве или театру?

Я не скажу, чтоб скучал. Но думаю очень много. Бывает некоторый приступ тоски, но не больше. Не надо забывать, что я отдыхаю от забот, которые наполняли мой день 28 лет и которые в последние годы стали мучительны, т.е. жалованье, ставки, сборы, профсоюз, местком, собра ния, отчеты, отписки, а тут еще – спектакль, роли, Блюм... Отдыхаю в полном смысле!

...Хочу послать тебе скорее письмо, поэтому бросаю.

Крепко и нежно целую тебя.

Целую всех, тебя в доме окружающих, начиная с Маруси, и всех «наших».

И привет всем, кто меня не забывает по-хорошему.

Твой Вл.Н.-Д.

1187. С.В.Оболонской 7 марта [7 марта 1927 г. Голливуд] Милая Софья Витальевна!

Ваше письмо пришло в Чистый понедельник. И веет от письма также Чистым понедельником, примирением, прощением...

Я пишу Вам, чтоб сказать, что я сумел оценить в Вашем письме не только чувство прощения, но и бывшее до него негодование, негодо вание от сочувствия мне, оценил силу Вашего отношения к нам, – в частности ко мне.

Ценю, дорогая Софья Витальевна, и благодарю.

А все-таки еще одну поправку.

Я знаю, – и подозревал, что так будет, – что эти друзья мои «старики»

будут оправдываться бюджетом. Ну, что можно против этого сказать?!

«Мы оч. ценим творчество Вл.Ив., но от нас требуют сокращения рас ходов, мы не можем брать на себя такую огромную обузу!»

И каким самодуром должен я представляться для третьих лиц. Не хочет понять – да и только! Желает, чтоб из-за его Музык. студии голодали люди, положившие 25 лет труда на создание этого дела.

Но ведь это ложь!

Я совершенно категорически, без малейших оговорок отделял Муз.

студию от театра. Никакой материальной связи! Я требовал только «Зал К.О.», тот зал, где протекла вся шестилетняя работа Муз. студии.

Только этот зал, который студия могла по праву считать своим. И то еще: до нового помещения. Я не верил, что студии дадут театр, и искал для нее самой простой опоры – где можно собираться, репетировать, обсуждать. Я и сейчас глубоко убежден, что если бы я нормально со Студией вернулся, то она не получила бы Дмитровского театра. Нужен был такой скандал, чтоб Станиславский, оправдываясь, удесятерил свои хлопоты. Но если бы получили, то немедленно освободили бы и зал К.О. А без такой pice de rsistance1, без какой-нибудь зацепки я не смел везти тех, что имел порядочные предложения в Америке, а это были главные силы. Вот что зарезало Студию1.

Теперь они говорят о бюджете – и лгут. Они просто хотели, пользуясь моим отсутствием, нанести этот убийственный удар. Морально и худо жественно, а не материально!

Да, ревность!

И только.

Но ревность не от любви. Не всякая ревность от любви, далеко не всякая.

Ну, будет!

Целую Ваши ручки, благодарю, желаю Вам здоровья и еще здоровья.

Ваш верный Вл.Нем.-Дан. 1 Главное блюдо за столом, жаркое (франц. идиома).

1188. Из письма О.С.Бокшанской 19 марта [19 марта 1927 г. Голливуд]... О «Вратах царства». Вполне понимаю, что интереса мало. Но радость, что выдвинулась окончательно Еланская. Меня это очень раду ет. Я и по «Горю от ума», и по «Грозе», и по «Розе и Кресту» убежденно говорил, что, будь она, при прежних условиях, на частных сценах, из нее вышла бы, что называется, большая актриса. У нее есть очень ред кое в настоящее время качество: самая настоящая, стихийная любовь к театру, к представлениям, к выходу на сцену, к гипнотизированию себя в каком-то театральном радостном образе. Она радуется тому, что она актриса, что она на сцене, загримированная, что на нее смотрит тысяча человек, радуется так, как радовались в старину, – неудержно, без лите ратуры, анализа и «идеологии». Радуется, что чувствует, что красива, что слово ее летит благодаря хорошей дикции, что переживания свои она успела полюбить и т.д. Повторяю, это теперь очень редкое каче ство, оно дает непосредственность и самое главное, что только может быть на театре, – радость, радость и радость. Главнее идеи, пропаганды и даже психологии. Радость, какую испытывает сама и какою заражает.

Я бы хотел, чтобы руководящие ее судьбой хорошо поняли это.

Им же, этим руководящим, я бы хотел сказать, что Андровская тоже исключительная актриса. У нее другое, но тоже редкое качество: все ее замыслы великолепно и легко доходят до зрителя. Это то, что присуще настоящим талантам of speak stage. В ее изящной, легкой дикции самые тонкие оттенки характеристики или психологии. Причем она готовая актриса. И с большим обаянием.

Как жаль, что Станицын перегрубил. Кто это его потянул? Какой нибудь друг «созвучия современности». А как мягко он может играть, помните в «Елизавете Петровне»?1...

Относительно Муз. ст., очевидно, вина Ваша, я сейчас перечитал пись мо № 17. Там слишком ясно, не подлежит двум толкованиям, что речь идет о выселении ее из б.Дмитровского театра. И много у меня было тяжелых мыслей по этому поводу. Даже относительно Вас, что Вы можете говорить об этом с такой легкостью, с такой жуткой наивно стью.

Поездка по России без Баклановой, Великанова, Лосского, Беляковой, Сперанского, Белостоцкого (Бакалейникова)!!!..

Вздохнешь!.. (я нечаянно глубоко вздохнул).

И опять пойдут тяжкие мысли, и опять майская обида отнятия залы К.О. встанет в душе, как спазма в груди, как неизлеченная болезнь, и опять сердце работает с перебоями. И чудесный летний день уже не просто день, сверкающий радостью, а пронизанный звенящей тоской, возбуждающей душевные метания. И опять, паки и паки, текущая работа тихо отодвигается, куда-то уходит из памяти: студии, оператор, Норма, Барримор, Скэнк, планы, переговоры, ожидания, а на их месте – какие-то осколки, разбитые куски дорогого, во что были вложены, м.б., последние силы и, м.б., последние мечты.

А Вы хотите, чтоб я писал Вам побольше о себе.

Вы, вероятно, думаете, – и другие, вероятно, так думают, что время все излечит. А выходит даже наоборот. Время все усиливает боль. Надо что-то делать, что-то действенное может еще или устра нить воспоминания или перецветить их, а рассчитывать только на время – чепуха! М.б., если бы я столкнулся, сталкивался с Москвиным, которого обругал бы со всей грубостью, на какую имеет право отец;

с Лужским, о котором мне столько писали анекдотического, веро ятно, много преувеличенного, но кое-чего и верного, с Кореневой, Подгорным, которые должны были бы смотреть мне прямо в глаза и т.д. М.б., встреча и «все на стол» помогли бы вырвать из сердца боль...

Не знаю. Большею частью, все мои такие периоды заканчиваются жела ньем не возвращаться в театр. И если бы не письма молодежи, давно бы пришел к этому заключению. На всякий случай я уже даже писал Луначарскому, что, м.б., попрошусь к нему в Госкино–Совкино!...

1189. К.С.Станиславскому Телеграмма [12 апреля 1927 г. Голливуд] Очень благодарен, печальный слух опровергнут. Немирович Данченко 1190. К.С.Станиславскому Телеграмма [26 апреля 1927 г. Голливуд] Сердечно благодарим всех вспомнивших нас. Немирович Данченко 1191. Из письма О.С.Бокшанской 4 мая [4 мая 1927 г. Голливуд]... Теперь прежде всего поставим точку на той части, которая «навалилась на Вас тяжестью». Я хочу облегчить Вам писать мне. Сам буду избегать «лирических отступлений». Без всяких подстрочных интонаций пишу. Я, милая Ольга Сергеевна, остаюсь при непоколе бимом убеждении, что Вы относительно меня в этом вопросе не правы и что придет время, когда Вы это признаете, и Вам будет неловко, что Вы окажетесь около тех, кто тоже признается, что совершил со мной акт грубый и непристойный. Ни в какие обстоятельства, которые нельзя изложить в течение года и для которых нужна непременная встреча, я не верю. «Все это бывало», как говорил когда-то Бен-Акиба1. И когда я Вам писал о «встрече», то это вовсе не означало, что я рассчитываю тогда что-то уразуметь;

наоборот, это означает, что при встрече, глядя мне в глаза, люди поймут, что нельзя уж маскировать свой поступок разными обстоятельствами-жупелами и что пойти на такую «встречу»

– значит пойти готовыми на мир и прощение. А что пока ни я не чув ствую этого ни в какой степени, да и не просит у меня никто никакого прощения.

И точка....

Из начатого письма к Вам 18 апреля. По поводу «Соломенной шляпки»

Вы писали: «И все повторяли одно и то же: больно и обидно, что из-за этого театра (т.е. Муз. студии) между МХАТ и Вл.Ив. разрыв»2. Если Вы когда-нибудь еще услышите это, то я Вас прошу ответить:

Разрыв произошел именно из-за того, что я не хотел, чтобы этот театр стал таким.

Разрыв произошел из-за того, что знаменитая телеграмма об отказе в зале К.О. превращала театр Муз. ст. или в труп или в то, чем он стал.

Разве разрыв произошел из-за этого театра, который играл «Соломенную шляпку»? А не из-за того, который играл в Берлине и Америке? Разве этот театр может мечтать о тех постановках, к которым готовили тот и по которому была телеграмма 12 подписавшихся....

«Растратчики» я читал – роман. М.б., я уже писал Вам об этом. Роман произвел на меня очень большое впечатление. Я нахожу его одним из самых замечательных произведений всего последнего времени. Автор может написать великолепную драму, только... только в новой сцени ческой форме...

Хотел написать «до свиданья». А впрочем... хорошо, если бы Гест уговорил Ваших ехать в Америку. Конечно, на условиях первой поезд ки, а то и повыше....

1192. О.С.Бокшанской Телеграмма [6 мая 1927 г. Голливуд] Передайте Константину Сергеевичу: радуюсь всем сердцем, при ветствую Театр. Немирович-Данченко 1193. Из письма О.С.Бокшанской 18 мая [18 мая 1927 г. Голливуд]... Спасибо за превосходно сделанные отчеты о «Фигаро».

Понимаю характер успеха. Вижу обаятельного Головина, мастерские находки К.С-а. Жалею о неудачах Баталова и Сластениной. А отчего Вы так равнодушно мало пишете об Андровской? Обо всех помногу, а о ней – одна строчка1....

– большим интересом ожидаю, поедет театр в Америку или нет. Вы об этом ровно ничего не пишете. Из этого заключаю, что скорее нет.

По поводу моего «всепрощения». А Вы не думаете, что если бы кто из «12» прочел Ваши строки об апелляции к моему дару прощать, – не погладил бы Вас по головке? Разве кто-нибудь ожидает от меня проще ния? Разве кто признал свою какую-нибудь вину? Вот уж, как говорят у вас в Москве, – ничего подобного!...

Скажите Нине Николаевне: во-первых, я тронут, что она еще интере суется, какое мнение о ее работах складывается во мне;

во-вторых, что Ваша информация все-таки была такова, что я ясно представил себе и новости в интерпретациях ролей (Элина, Бондезен), – причем новости эти мне очень по душе, – и любовь, интерес, горячность (на англ. языке сказали бы «энтузиазм»), вложенную режиссером во всю работу2.

Нет, на Ваши информации жаловаться никто не может. А вот чьи информации у Зин. Григ. Морозовой? которая – несмотря на свою близость к театру, несмотря на миссию, какую она взяла на себя, – нахо дится в полной уверенности, что причина моего разлада со «стариками»

– мое требование соединить Муз. студию с театром!!

Ну, не прав я был, когда говорил, что – как бы это выразиться не резко?.. – что грубое, нетоварищеское отношение ко мне будет в обще ственном мнении маскироваться моей дурацкой настойчивостью?

Как в Одессе выражаются... – «а вы говорите!»...

1194. К.С.Станиславскому Телеграмма [9 июня 1927 г. Голливуд] Известно ли Вам, что Наркомпрос постановил изъять Музыкальную студию из сети гос. театров. Хочется думать, Вы сдела ете все зависящее, чтобы остановить эту вопиющую несправедливость хотя бы на один год1. Привет. Немирович-Данченко 1195. О.С.Бокшанской 16 июня [16 июня 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Это уже героический труд (Вам должны дать вообще «героя труда») – переписать три письма заново. Я понимаю: Вы думали, не подозреваю ли я, что Вы не писали этих писем. К чести Вам сказать, ни одной секунды. Что-что, а такая мелкая ложь не свойственна Вам.

Сказать правду, я думал, что в тех, не дошедших до меня, письмах име ются ответы на вопросы, бывшие тогда острыми и меня волновавшие.

Я был бы очень разочарован: на все эти вопросы Вы отмалчивались. А почему? – недоступно моему пониманию.

По поводу моего портрета в зале К.О.... Нет, Вы ошиблись. В таких случаях я не сомневаюсь в искренности приказа Конст. Серг.. А вот исполнен ли его приказ, – это другое дело1.

Совершенно не понимаю, из чего Анат. Вас. заключил, что я прошу нового отпуска, из каких строк?..

И Гест размахнулся, сказав решительно, что я остаюсь. Это он так решил, а не я. Причем у Вас он говорил, что я сделаю здесь революцию в искусстве, на тост Вас. Ив. о революции (Вы мне об этом не сообщи ли, – почему?), а здесь он кричал: «Они (т.е. здешние кино) будут ноги Вам (т.е. мне) целовать». А одному режиссеру, которого он приглашал ожидать его возвращения, на вопрос «Что же мне делать до Вашего приезда?» Гест ответил «Чистить сапоги мистеру Данченко».

Но хотя из всего этого я легко делаю вывод, что Гест, как говорится, не остановится перед затратами, – однако мне так трудно жить без моего дела – а дело кино еще и не начало становиться моим делом, – так трудно без привычной мне атмосферы, что весы мои каждый день меняют стрелку: сегодня ниже Москва, а завтра ползет вниз Холливуд...

Каждый день...

Не понял Анатолий Васильевич и строк моего письма о кризисе с МХАТом, о моих столкновениях со стариками. А то, что К.С. несколь ко растерялся при этом, опять и опять вызвало во мне мысль, что он, т.е. К.С. и наполовину не осведомлен о том, как я воспринимал те или другие детали, частности моего столкновения со стариками, что его оберегали от излишних волнений. Не даром же сюда так много пишут о недоступности К-а С-а, о «стене», отделяющей его от людей. Ах, это так похоже на него! Да уж чего лучше: я глазам не поверил, когда Вы мне писали, что Ваши строки из моего письма – Рипси 4 дня не переда вала К-у С-у!!! Рипси – цензор моих строк, так или иначе обращенных Вами к К-у С-у!!

Знаете, когда я здесь иногда думал написать большое письмо К-у С-у, то я должен был тут же придумывать: через кого же мне послать, чтобы оно не попало еще под чью-то цензуру? На первом месте у меня, конеч но, Вы, но и то я думал: а разве на нее не повлияют? Если ее строки обо мне находятся под цензурой Рипси?

Это же чудовищно! И если бы я, в самом деле, писал К-у С-у, то об этом, конечно, в первую голову. Потому что мне уж обидно за него, если его обставляют таким монархическим покоем. Такими огражде ниями, которые люди культуры всегда считали позорным или стыдным для обстановки монарха.

Посылаю это письмо на театр в Москву, в расчете, что Вы там оставили летний адрес.

Мы все лето будем, конечно, тут. Ведь наш «коттедж» совсем как на даче... Притом же и работа здесь не прерывается.

Интервью со мной о «Днях Турбиных» и «Прометее», я думаю, сочи нение какого-нибудь недруга Константина Сергеевича или Подгорного.

Не – моего друга, а именно – ихнего недруга. А Вл.Ив., мол, вон как думает! Он вон умный, а вы – такие-сякие! Сколько около т.наз. искусства – лакейства, вранья, лицемерия, болтов ни, подхалимства.

Есть от чего в отчаянье прийти! Думая о Ленинграде, часто вспоминал с удовольствием о Б. Др. театре, о Лаврентьеве, об Европейской гостинице и извозчиках у подъезда и т.д. и т.д.4.

Будьте счастливы!

Ваш В.Н.-Д.

Вам сердечный привет от Е.Н. и Миши.

1196. О.Л.Книппер 29 июня [29 июня 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Леонардовна!

Книжку получил. Спасибо. Читал жадно1.

«Коттедж», в котором мы живем, улица за коттеджем в гору, а там по левую сторону большая глубокая лощина, – всегда наводит меня на воспоминания о даче Ант. Павл. и дороге от нее наверх, по направле нию к Исару. Конечно, этому воспоминанию больше помогает климат, кипарисы. Правда, Калифорнии далеко до Крыма не только в геогра фическом смысле, но и в красоте и лирике. Однако когда я там гуляю, воспоминания всегда поскребут мою душу больше или меньше.


Книжка как-то еще больше раздразнила воспоминания.

Пишу Вам по адресу театра, – не знаю, где Вы летом. Кто-то написал, что Вы материально стеснены настолько, что даже поездка в Крым ста новится «вопросом». Это чудовищно! Когда вот этакое услышишь, то на весах «Москва? – Америка?» чаша Москвы начинает подниматься...

Будьте здоровы. Живите счастливо.

Если это письмо придет к вам в Крым, – кланяйтесь Мар. Павл.

Ваш В.Немирович-Данченко.

Екат. Ник. шлет Вам сердечный привет.

1197. К.С.Станиславскому Телеграмма [8 июля 1927 г. Голливуд] Познакомившись из письма Бокшанской с Вашей телеграммой в Наркомпрос1, шлю Вам сердечную благодарность. Дружеский привет.

Немирович-Данченко 1198. О.С.Бокшанской 9 июля [9 июля 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Получил № 39 (18 июня). Вы отвечаете на мое письмо, написанное в «добродушно-издевательском» тоне (Ваше определение).

В сущности, когда расстояние между письмами 3–6 недель, надо писать в каком-то объективном, нейтральном тоне. Тем меньше люди обязаны контролировать свое настроение, чем они ближе. И наоборот.

Впрочем, в том добродушии я бываю часто – реже, чем Вы привыкли меня видеть, но бываю.

Телеграмма К.С. в Наркомпрос меня приласкала. Вчера я его поблаго дарил телеграммой. А чем кончились хлопоты о Муз. студии, так и не знаю еще. Если она все-таки будет исключена, это меня очень озлит.

Чувствую это.

А между тем надо решать мое будущее поведение. Геста ждем неде ли через две-три. Говорят, он собирается предложить мне огромные шансы, огромные.

Мне кажется, что решение во мне уже созрело. Нужны какие-то один два последних толчка – на чаши весов.

Должен с упреком констатировать, что письма из театра не сумели сыграть большой роли в моих решениях. Вы – вообще «вы» – были не чутки, психологически близоруки, короткими чувствами задерживае мы, без взмаха, без смелых признаний, – как всегда в Худож. театре, боялись своей собственной правды и своей собственной искренности, точно педагоги и чиновники, а не артисты и друзья1.

Скажете: я сам отталкивал?

Не правда. Не думаю.

В одной моей пьесе Рыбаков играл господина, который на все, что происходило кругом, только тихо вздыхал: «Ах, Боже мой, Боже мой!» Бертенсону пишет его матушка о визитах к ней Книппер, Кореневой...

Книппер говорит, что Сергей Львович сам виноват, что выбыл из теа тра, потому что слишком симпатизировал Муз. студии.

Недурно?

А Коренева говорит: «Во всем виноват Вл.Ив., т.к. он сам захотел остаться в Америке».

Если напомнить Кореневой телеграмму «В решениях тверды», ею подписанную, – то, стало быть, Вл.Ив. виноват в том, что не желал подчиниться ее решению...

Все это, конечно, ерунда. Т.е. что говорят Книппер и Коренева. Что бы они ни говорили, – все это второстепенно.

Важно другое. Важно, что сезон закончили, по-видимому, непроиз водительно. Какого-то шумного самоудовлетворения много, а итоги слабые.

Важно, что Вы пишете: «Удастся ли старикам поехать в заграничные курорты: в такое тревожное время не хочется уезжать из России».

Важно, почему это. И куда это приведет театр? И отчего тут какие-то противоречия – между «удастся», двоеточием и «не хочется»?..

Впрочем, помню Ваши слова, что Вам приходится писать письма вто ропях и нельзя ожидать точности в выражениях.

И все-таки!..

Я раздавлен случаем с Невяровской. Два дня не находил себе места3.

Журнальчики получил. Читал и говорил: «Ах, Боже мой, Боже мой!»

Да, Вы здорово наработались за зиму. Это лучше, чем сидеть на 7-й avenue в office’е Shenck’а и писать на машинке. По-моему, у Вас было достаточно атмосферы и для горения.

Жму Вашу руку. От Ек. Ник., Миши и Бертенсона привет и привет.

ВНД 1199. Е.С.Тизенгаузен 11 авг.

[11 августа 1927 г. Голливуд] Дорогая Елена Самсоновна!

Простите, что не сразу ответил на Ваше письмо. «Прицеливался», могу ли что-нибудь сделать. К сожалению, ответ мой не утешительный.

Я не только не смогу ничего сделать, но я не советую Вашему веаu fils’y1 ехать сюда, решительно не советую. Этот поток в Холливуд, эти мечты здесь устроиться сделали здесь такой затор, что люди пережи вают чуть что не голод. Только потому не голод, что всегда не трудно найти места в ресторане – мыть посуду, на улице – метельщика и т.п. Я лично знаю очень многих артистов, которые спасались на такой работе.

Здесь так называемых «extra» – составляющих в картине толпу или «атмосферу» – десятки тысяч. Они бегают, ищут, куда бы пристроить ся. Получат работу по 7, даже 10 долларов в день. Хорошо? Но через два-три дня опять ждут и ищут, иногда месяцами. В работе обращают ся с ними, как с животными. Вообще это дело здесь поставлено пока возмутительно-спекулянтски. Может быть, они организуются в союз и устроятся, но уже печатают по всем газетам: «Не ездите в Холливуд!»

Вот, дорогая Елена Самсоновна!

Протекцией здесь нельзя сделать ничего.

Визу получить можно, только имея контракт.

Целую Ваши ручки. Обнимаю брата.

Ек. Ник. шлет Вам всем сердечный привет.

Я писал Вам, что несколько раз громко читал его замечательнейшее письмо в газеты по поводу слухов о его смерти, замечательное и по юмору, и по смелости чувств, и по выразительности.

Я послал в Россию 4 экземпляра. Не знаю, дошли ли.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1200. О.С.Бокшанской 24 авг.

[24 августа 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Я Вам долго не отвечал. Получил Ваши письма из Латвии1. Ваше письмо с горячим призывом, признаюсь, удивило меня. Неожиданно.

Все Ваши последние письма до странности замалчивали очень многое.

Часто казалось, что Вы не получаете моих писем, – до такой степени в Ваших нет никаких отзвуков на мои. А тут вдруг – вот!..

Конечно, Ваш призыв был довольно крупной гирькой на чаше весов – «Москва – Америка». В особенности, это «мы», т.е. еще Ник. Аф. и Егоров. Это уже не лирика. В этом же роде я получил еще несколько писем, тоже не лирических, а угрожающих... Но жаль, что Ваше письмо в некотором отношении запоздало. Может быть, оно сыграло бы боль шую роль, если бы было раньше...

Это долго объяснять...

1 Зять (франц.).

А вот чего совсем не понимаю в Вашем письме, это – восклицания «и есть ли на свете то, что надо» (чтоб я приехал). Хорошо бы пофилософ ствовать на эту тему: как одно и то же явление может быть удивитель но, трогательно близким и невероятно далеким. И зависит это совсем не от физического расстояния. И тогда хочется сказать: «На свете есть все, что надо» – только надо знать, что надо.

Я Вам писал в последний раз, что наступают дни окончательного решения о сроке моего возвращения. (И не пойму, получили ли Вы это письмо. Кажется, там было приложено письмо моего брата.) Да, а вот месяц уже прошел, а вопрос не только не сдвинулся с места, а еще боль ше запутался. И нечего мне ни протелеграфировать, ни написать Вам...

Да, вот что я еще хотел сказать Вам все по поводу того же Вашего «при зыва» – потому он раньше был бы сильнее, что я меньше бы внушал себе, что в Москве отлично обходятся и без меня. А уж после поездки в Ленинград и успеха «Дяди Вани» и «Мудреца» – даже, пожалуй, и лучше без меня. А если бы я себе меньше внушал это, то не сделал бы здесь неосторожных обещаний.

Когда Вы получите это письмо (12-го?), сезон уже начался? Судя по Вашему письму, предполагался 3-го.

Чувствую, что мое письмо никак не удовлетворит Вас, но решительно не знаю, как я мог бы это сделать...

Подождите.

Я надеюсь получить от Вас не одно письмо... Может быть, протелегра фирую.

Ваш Вл.Нем.Дан.

1201. А.В.Луначарскому 29 августа 1927 г.

[29 августа 1927 г. Голливуд] Дорогой Анатолий Васильевич!

После Вашего внимательного письма ко мне1 я готовил Вам целый доклад по поводу разных вопросов, волновавших театральную Москву.

Тут были и конференция по театральным делам2, и конфликт в МХАТ 2-м3, и признаки реакции... Но, очевидно, при современном темпе жизни в С–СР, переписываться с другого полушария – занятие мало полезное: пока я писал, приходили новые известия, обесценившие мой доклад... Потом Вы уехали за границу. Так я Вам ничего и не послал.

Начну с некоторого недоразумения между нами. Будто бы Вы сказали Станиславскому, что я просил у Вас отпуск еще на год4. Очевидно, или Станиславский не понял Вас, или Вы меня: в своем письме к Вам я только указывал, что мой годовой контракт не с мая по май, а с октября по октябрь.

Но, может быть, Вы прозорливо угадали;

я действительно до сих пор не могу решить: оставаться ли мне после контракта еще некоторое время, или поспешить домой? Удастся ли мне сделать хоть что-нибудь с здешним невероятным консерватизмом, с отсутствием всякого тяго тения к искусству, или махнуть на это рукой? Точно ли я очень нужен в Москве?..

Все мое существо так потрясается тяготением домой, что я все время чувствую себя между двух стульев. И это не только лирика – родной язык и березка, – а, во-первых, самая настоящая тоска по искусству: по художеству, по идеологии, по широте мировоззрений, по благородству вкуса, по исканиям, по запросам в самой публике, – ничего подобного здесь, в Холливуде, как атмосферы не существует;

во-вторых, непре рывные мысли и о том, все ли дома благополучно. В этом отношении у меня на душе бывает разно. Бывает спокойно, когда приходят сведения, что в МХАТ все обстоит великолепно или что вообще театры в Москве процветают;

но бывает подозрительно, – когда чувствуется заметный перегиб к реакции;

или тревожно, – когда думается: при мне бы этого не случилось, и т.д.

Здесь я многому научился для себя, но для самой кинематографической индустрии не сделал ровно ничего. Да и вряд ли что-нибудь сделаю.


Для этого надо очень добиваться, ждать, ловить случай, горячо спорить, ссориться. И, очевидно, надо крепко любить это дело.

Меня на это не хватает. Мне скучно ждать, скучно спорить, скучно учить азбуке. И трудно переносимо это царство спекуляции.

А жаль: какое могущественное явление кино! И досадно: сколько тут материальных средств!

И вот, несмотря на то, что физически здесь жить очень легко, что отношение ко мне отличное, что можно даже, как говорится, хорошо заработать, я тянусь домой с голодной тоской.

Вот почему, дорогой Анатолий Васильевич, я и чувствую себя между двух стульев.

Так что вряд ли я попрошу у Вас продления отпуска. И если слова в Вашем письме, что я очень нужен дома, не простая любезность, то Ваше желание выполню.

Из Вашей личной деятельности ни одна мелочь, разумеется, не усколь зает от меня. Вообще за всем, что делается дома, слежу внимательно.

Выписываю газеты и книги, получаю множество писем. Так что, вер нувшись, надеюсь быть в курсе.

Самой интересной темой дискуссий был вопрос о правах и компетен ции театральной цензуры5. Я часто жалел, что не опубликовал хронику (готовил к 25-летию МХАТ) обо всех моих столкновениях с прежней театральной цензурой и светской и духовной. Материал за 40 лет заме чательный. Мне иногда приходит мысль большого самомнения: если бы я напечатал эту хронику и если бы на дискуссиях было обязательно знакомство с нею, то споры пошли бы и по другим направлениям и в другой температуре, чем идут теперь.

То же сказал бы о притязаниях театральной критики, притязаниях, уни жающих саму театральную критику. Читая то, что писалось этой зимой и о чем говорилось, я положительно терял понятие о времени. Ведь 25, 30, 40 лет назад говорились те же слова, делались те же предложения, раздавались те же жалобы с обеих сторон и составлялись такие же при мирительные резолюции из театральной маниловщины.

И часто я думаю: вы, вершины современной идеологии, научили нас максимализму;

в искусстве, в отношении к великим поэтам, мы приоб рели решительность, понимание цельности идеи или образа, научились быть смелыми и беспощадными к яду компромисса. Почему же в этих вопросах люди не вылезают из тришкина кафтана? Или зачем надо склеивать разнородные тела?

Современный русский театр – самый передовой в мире. Он шагнул по отношению к другим на десятьСдвадцать лет вперед. А тут он во власти иллюзий и... красивых речей и дискуссий...

Большое спасибо Вам – как говорится, спасибо до земли, – за все, что Вы сделали для Александра Ивановича6. Я получил от него длинней шее, обстоятельное письмо, из которого вижу, что он уцелел исключи тельно благодаря вниманию, какое оказали ему Вы.

Этого, дорогой Анатолий Васильевич, мы Вам не забудем.

Преданный Вам [Вл.Немирович-Данченко] 1202. О.С.Бокшанской 11 сент.

[11 сентября 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Известие о снятии «Турбиных», «Бронепоезда» (?!?), «Дяди Вани»

(?!?!?!?!?!?!) ошеломило меня, ко всему привыкшего1. Утешился уве ренностью, что Ник. Аф. выручит.

И разрешен «Вишневый сад»? Вы ни разу не писали, сколько помнится, что предполагается возобновление его.

Это – событие. Шансов на успех – 100%. А впрочем, не знаю. Тут так много привходящих соображений... Не напишешь всего.

Как это Вы вывели из моего «июльского» письма такое заключение, что я нынешней зимой не приеду? Я писал: «В сущности, я уже решил».

Но мне казалось ясно, как я решил, – т.е. ясно для Вас – на основании моих телеграмм, что слова Геста преждевременны и что Луначарский, очевидно, не понял – я у него нового отпуска не просил2. А что «пись ма из театра мало способствовали моему решению», так я это писал именно в том смысле, что не письма из театра влияли на мое решение.

Что театр не постарался устранить холод между мною и стариками. Что моя тоска по театру, мое состояние без моей родной атмосферы гонят меня отсюда.

Но вот и половина сентября, а решение мое все затягивается. Днями бывает. То так и рвешься домой, к людям, с которыми так много пере жито, к делу, в котором каждый винтик – свой, к молодежи, которая искренно хочет меня. А то с утра злишься. Вспоминаешь и злишься.

«Когда же мы едем?!» – «Не знаю».

И это несмотря на то, что никаких золотых гор – по крайней мере, на ближайшее время – мне никто не сулит. Говорят – «потом».

И Луначарскому я писал, что пока не прошу у него нового отпуска. А все-таки затягиваюсь здесь.

А Гест заболел, и все его планы полетели или отложены, – не знаю.

Я еще до его приезда говорил его брату, что вряд ли возьмусь за его дело...

Пишите сюда, пока не получите телеграммы. А когда Вы ее получите – не знаю, не знаю, не знаю.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

Ек. Ник. всегда справляется, кланялся ли я Вам от нее.

1203. К.С.Станиславскому Телеграмма [20 сентября 1927 г. Голливуд] Ваша телеграмма облегчает переживания. Сердечное спасибо1.

Немирович-Данченко 1204. К.С.Станиславскому Телеграмма [21 сентября 1927 г. Голливуд] Перед свежей могилой друга протягиваю Вам руку на полное при мирение и полное забвение всех взаимных обид1. Немирович-Данченко 1205. К.С.Станиславскому Телеграмма [27 сентября 1927 г. Голливуд] Благодарю. Обнимаю Вас и всех. Поручите протелеграфировать мне, что известно о похоронах Александра Ивановича1. Не можете ли возложить от меня венок. Надпись: с чувством глубокой осиротелости.

Немирович-Данченко 1206. Из письма О.С.Бокшанской 6 окт.

[6 октября 1927 г. Голливуд] Дорогая Ольга Сергеевна!

Ваши письма № 41 и 42 получил.

Все последнее время, со смерти Ал. Ив., – я думал о театре как-то по-о собенному: непрерывно думал о театре, о К.С., о старых товарищах, но совсем мало о том, когда возвращаюсь, да как это будет и т.д... Конст.

Серг. и составители телеграммы от «стариков» угадали чутко мои настроения.

Сейчас взял перо, чтоб написать о практических частностях.

Это, действительно, ужасно, как затянулось о сроке моего возвращения.

Выражаясь возможно точнее: невероятно замедляется ликвидация завязавшихся деловых взаимоотношений. Например, этому трудно поверить: чтобы сдать одну работу, я – вот седьмая неделя – не могу добиться свидания. Конечно, я мог бы послать сказать «срок контракта окончился (вот только что) и good bye!» Но это очень неловко мораль но, да и в других отношениях. Притом же, тут и еще завязались взаи моотношения... Не пишу подробно, потому что как-то начал писать, но увидел, что конца письма не будет и все-таки не все будет понятно. А между тем, с тех пор как в моей душе сложилось «Москва!», я все сижу между двух стульев. Значит, теряю и тут и там. И просто бездельничаю.

(Тут – теряю в смысле дела. В смысле денег я здесь не теряю.) Думаю, нет ли у моих патронов хитренькой мысли: а может быть, мол, он еще передумает уезжать. Получил от Геста письмо (он поправился) из Нью Йорка. Советует, конечно, не уезжать. Я думаю, между прочим, так:

если бы он решил уже твердо выписывать вас на будущий год и если бы была полная уверенность в том, что вас отпустят, – тогда, действитель но, мне не стоило бы возвращаться1. По крайней мере, я бы задумался.

В конце концов иногда думаю, что мое возвращение есть только дело лирики, а не практической необходимости. Я перечитал все, что пишут около театров, все дискуссии, постановления и т.д., рисую себе жизнь театров, кажется, правильно. И спрашиваю: да точно ли я так нужен?!

Не бесцельны ли те материальные жертвы, которые я принесу себе возвращением?.. Но лирика! Здесь работа очень скучная, а тоска по театру и по своим, и даже вообще по русской общественности – очень большая, часто невыносимая – другое дело, если бы театр был здесь...

Пока мне кажется, что я отсюда уеду только в конце ноября. Но здесь все так: вдруг завтра что-то разрешится так, что я сразу стану свободен.

Необыкновенно здесь все «вдруг»!..

Как видите, мое молчание по этому вопросу, только та неопреде ленность, которая и меня тяготит. Так, пожалуйста, и расскажите – К-у С-у и всем....

1207. К.С.Станиславскому Телеграмма [28 октября 1927 г. Голливуд] Шлю привет годовщиной, верю в крепкий мир, все Ваши теле граммы принимал слезами умиления. Посылаю Театру старому и моло дому все, что имею лучшего в душе. Телеграмму молодой группы не получал. Благодаря здешней безалаберности не могу установить срок возвращения, на днях протелеграфирую. Состоялось ли двадцать пято го погребение?1 Обнимаю Вас. Немирович-Данченко 1208. Н.А.Подгорному Телеграмма [Ноябрь до 5-го, 1927 г. Голливуд] Прошу Вас послать адресатам, а также вывесить коридоре для публики следующие две телеграммы.

Луначарскому Наркомпрос. В эти большие дни чувствую потребность выразить Вам, дорогой Анатолий Васильевич, благодарность за сохра нение живых сил театра в тяжелые годы испытаний. За новую ауди торию, о которой Художественный театр мечтал и хлопотал с первых шагов своей жизни, в свой «утра час златой». За новое содержание, вливающееся в идеологию театра. За поддержку дерзаний новых форм.

Вторая телеграмма Алексею Ивановичу Рыкову.

Из моего временного далека примите горячий привет с наступлением великих дней. Народный артист Республики Немирович-Данченко Привет.

1209. К.С.Станиславскому Телеграмма [7 ноября 1927 г. Голливуд] Деньги полностью переведены1. Очень обрадован и успокоен успехом «Бронепоезда», поздравляю всех, пусть Ольга Сергеевна вышлет роман2. Обнимаю, сердечный привет. Немирович-Данченко 1210. К.С.Станиславскому Телеграмма [2 декабря 1927 г. Голливуд] Морально не могу прервать завязавшуюся работу. Вернемся в половине января. Крепко Вас и всех обнимаю. Немирович-Данченко 1211. К.С.Станиславскому Телеграмма [30 декабря 1927 г. Нью-Йорк] Встречаем Новый год на океане с любовью к дорогому театру.

Немирович-Данченко [1928] 1212. В.Г.Орловой-Аренской 15 янв.

Берлин [15 января 1928 г. Берлин] Милая Вера Георгиевна!

Ваше письмо получил. Очень, очень тронут. Но вообще в Москве надежды на меня сильно преувеличены. Когда я прислушиваюсь, чего от меня ждут, то хочу просить у Неба два новых сердца и скидки в годах, так лет двадцать...

Во всяком случае, скоро уж приеду. Но что я буду делать, не знаю.

Вероятно, две-три недели буду только смотреть и слушать.

Обнимаю Вас и Павлика. Ек. Ник. шлет Вам сердечный привет.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1213. И.Д.Сургучеву Берлин 15 января [15 января 1928 г. Берлин] Дорогой Илья Дмитриевич! Я возвращаюсь домой.

Так и не удалось мне ничего сделать для Вас. А не писал я Вам вот почему. Хлопотать об «Осенних скрипках» взялся один уполномочен ный моего нью-йоркского знакомого. Взялся – и пропал! Я знаю, что он очень хлопотал, во-первых, – потому что материально заинтересован, а во-вторых, я слышал от актрис, что он являлся. И все-таки я не смог найти. Написал нью-йоркскому знакомому, ответа долго не получал.

Наконец решил встретиться с ним по возвращении из Калифорнии, оказалось, он в отъезде.

Но ведь Ваши права охраняет издательство?

Я только на это и рассчитываю.

Теперь вот что. Ваше последнее письмо говорит о большой нужде2.

Это мне не дает покоя. – этим вместе я переведу Вам 2000 франков.

Сделал бы больше, да – увы – не в силах. Если Вас не обидит принять от меня как услугу в память лучших дней, – отлично. А нет – примите в заем, когда сможете, вернете. Я Вам пришлю адрес, куда возвращать.

Конечно, мне было бы приятнее, если бы Вы выбросили это из головы.

Вы не имеете никаких данных объяснять это в невыгодную для меня сторону.

Я Вам еще напишу.

Искренно Ваш Вл.Немирович-Данченко 1214. В Управление государственными академическими театрами [23 января 1928 г. Москва] Считаю долгом известить Управление, что я возвратился из Америки после разрешенного отпуска.

Народный артист Республики Вл.Ив.Немирович-Данченко 1215. Л.Л.Авербаху [Не ранее 22 января 1928 г. Москва] Многоуважаемый Леопольд Леонидович (?)!

Мне сказали, что Ф.Ф.Раскольников, Вы и некоторые из Ваших това рищей по Агитпропу1 хотели бы поближе познакомиться со мной и поделиться Вашими культурными задачами. Благодарю за внимание, которое я очень ценю, и предлагаю Вам пятницу на этой неделе, в поме щении Б.Дмитровка, театр, в кабинете директора Муз. студии моего имени. Об этом же я пишу и Федору Федоровичу.

Готовый к услугам – товарищеским приветом нар. арт. Респ. [Вл.Немирович-Данченко] 1216. Ф.Ф.Раскольникову [Не ранее 22 января 1928 г. Москва] Многоуважаемый Федор Федорович!

Мне передали, что Вы в Ваших культурных задачах выразили лестное для меня желание поближе познакомиться со мной. Позвольте просить Вас, как говорилось в старину, на чашку чая в пятницу, в помещение театра – Музыкальной студии моего имени на Большой Дмитровке, в кабинет директора. Очень буду рад встретиться с Вами и Вашими друзьями.

Народн. арт. Респ. [Вл.Немирович-Данченко] 1217. ГосударственомуАкадемическому Малому театру [12 марта 1928 г. Москва] Государственному академическому Малому театру.

Кончина великой Ермоловой опять возбуждает в нашей памяти изу мительные сценические создания Малого театра, о которых полгода назад вспоминали мы по поводу кончины Южина. Все мы, деяте ли Московского Художественного академического театра, или были современниками величайших образов дивной артистки и обязаны ей самыми пленительными воспоминаниями театра, или получили наше сценическое воспитание в высоких традициях той культуры, которую ковали гений, любовь и труд Ермоловой. Слово о великой артистке наперекор преходящей природе артистического творчества победит само время, и имя Ермоловой перейдет из поколения в поколение как имя сценического гения, соединявшего в себе и героический пафос и нежнейшие движения женского сердца.

От всего нашего коллектива, как артистического, так и вспомогатель ного, мы шлем славному Малому театру глубокое сожаление и самое искреннее сочувствие1.

Почетные члены Малого театра [Вл.И.Немирович-Данченко К.С. Станиславский] 1218. В Управление государственными академическими театрами Москвы и Ленинграда [12 марта 1928 г. Москва] Ознакомившись с полученным для руководства на сезон 1928/ г. Положением об абонементах Госактеатров, утвержденным зам.

управ. ГАТ А.Галиным 23/II 1928 г., позволяем себе представить ниже следующие возражения по пунктам 2-му и 3-му Положения ввиду их явного расхождения с теми задачами практического и идеологическо го характера, которые Художественный театр кладет в основу своей абонементной кампании;

что же касается пункта 1-го Положения о распределении абонементов среди профсоюзного организованного зри теля, то этот принцип проведен нами в жизнь еще год тому назад, когда абонементы на текущий сезон были распределены между более чем организациями через посредство месткомов, фабкомов и группкомов.

Переходя к упомянутым выше пунктам 2 и 3, мы должны сказать сле дующее:

По п. 2-му Положения:

«Право преемственности абонементов от прошлых лет отменяется».

Преемственность абонементов в МХАТ диктуется не только традиция ми, но в основе своей – культурно-общественными и художественными задачами Театра в настоящий момент. МХАТ всегда считал чрезвычай но существенным постепенное воспитание своего зрителя, последова тельно, спектакль за спектаклем, год за годом, вовлекая его в круг своих работ и постановок;

в настоящее же время абонементы, охватывая круг организованного профсоюзного массового зрителя, по отношению к которому особенно важно последовательное и непрерывное его раз витие, должны сохранить принцип преемственности не на один – на два, а на несколько сезонов, три-четыре, может быть, не больше. Но ежегодное изменение состава абонементного зрителя внесет вредную случайность там, где особенно существенно преемственное культурное развитие. Вообще говоря, лучше создать одного культурного зрителя, чем удовлетворять любопытство и дать короткую радость пятерым.

Лучше, чтобы одно лицо просмотрело 5 спектаклей, чем пять лиц по одному спектаклю. Желание создать наиболее достигающий цели метод просветительного воздействия на зрителя заставляет МХАТ совершенно категорически настаивать на сохранении за абонентом права преемственности. Может быть, через год начать сокращение пре емственности частями, по четверти (по 25% абонентов).

По п. 3-му Положения: «Распространение абонементов производится исключительно через ЦТК».

Этот пункт является для нас неприемлемым, во-первых, потому, что собственный технический аппарат театра, имеющий за собой долголет нюю практику, гарантирует театр от всяких ошибок и недоразумений в этом деле, причем без всякой дополнительной оплаты за эту работу, в то время как ЦТК, имея абонементную практику лишь 1 год, при нали чии менее опытных, чем у МХАТ, сотрудников, вызывает для театра дополнительный расход до 4%, т.е. более 5000 руб., не создавая при этом уверенности в благополучном завершении технической стороны дела, тем более при обслуживании не одного театра, а нескольких, и не при двух сроках взносов, а при шести;

во-вторых, при распределении абонементов через ЦТК, как заявил заведующий ЦТ т. Перов на одном из заседаний, будет применен такой метод распределения среди орга низованного зрителя, когда подписка на абонемент одного театра будет обусловлена обязательством подписки на абонемент другого;

иначе говоря, подписчику на абонемент МХАТа будет навязан абонемент другого, нежелательного для него театра, чем, естественно, удорожа ется для него абонемент МХАТ. – таким способом распространения абонементов наш театр согласиться никак не может;

в-третьих, если в передаче ЦТ исключительного права распространения абонементов кроется недоверие к администрации театра, то невольно встает вопрос, чем обусловлено большее доверие к администрации ЦТ по сравнению с администрацией МХАТ, на которую до сих пор от абонентов нареканий за неправильное распределение абонементов не поступало, в то время, как распределение дешевых билетов через ЦТК, судя по прессе, не удовлетворяет многие организации.

По п. 15-му Положения: «Абонентам предоставляется льготная рас срочка платежей путем установления шести сроков взносов (с 15 марта по 1-е декабря)».

По финплану нашего театра такая рассрочка неприемлема, ни в отноше нии количества взносов, ни в отношении сроков.

По п. 21-му Положения: «ЦТКасса ведет отчет по предварительной продаже абонементов и взыскивает абонементные взносы по срокам с 15 марта по 15 августа», – таким образом перекладывая на театр работу по получению с абонентов V и VI взносов, – практически это чревато колоссальными недоразумениями с абонентами и при том создает для театра ту же техническую работу, которую он должен был бы выпол нить, выпуская абонемент без посредства ЦТК.

По п. 24-му Положения: «Все расходы по общей абонементной рекламе относятся за счет театров пропорционально оборота каждого театра».

На это мы согласиться не можем, так как это нарушает установленные правила несения каждым театром расходов по общей сводной афише.

Все приведенные выше соображения дают нам основания надеяться, что УГАТ не будет настаивать на выпуске абонементов МХАТ через ЦТК, тем более что в Положении о выпуске абонементов через ЦТ нет пунктов, гарантирующих театру тот же успех проведения абонемент ной кампании, какой Театр имел до сего времени, выпуская абонементы сам без всяких посредников.

Подписали К.Станиславский В.И.Немирович-Данченко 1219. В редакцию газеты «Рабочая Москва»

[Март после 25-го, 1928 г. Москва] В «Рабочей Москве» от 25 марта напечатана заметка под названи ем «Рукоприкладство в МХАТ I».

Прошу Вашу уважаемую редакцию дать по этому поводу место моему письму.



Pages:     | 1 |   ...   | 40 | 41 || 43 | 44 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.