авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 43 | 44 || 46 | 47 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 45 ] --

Все хорошо, что хорошо кончается, но как много было в сезоне боль ных мест. Когда я перебираю прошедшее (я этим занимаюсь всегда по окончании сезона), я думаю, что на некоторых обстоятельствах необ ходимо приостановиться. Конечно, не на мелочах, а на таких, которые характерны как «явления». Куда надо идти. Не вопрос – куда нас ведут, потому что нас именно стараются вести не туда, куда надо, – а куда ука зывает нам сама правда жизни, сама психология сегодняшней театраль ной залы. Или: разве уж так и не уйти от халтуры? Не доказывается ли на каждом шагу правота первого принципа старого Художественного театра – делай непременно наилучшим образом? Материальные опа сения – малодушие, а точнейшие сроки – призраки. Все станет на свое место, если будешь делать непременно наилучшим образом. А потом:

какая разница между декларациями за столом и стаканами чая, когда мысль так ласково и приятно тешит самолюбие красивыми заповедями, – и действительностью, когда возбужденные нервы поднимают «со дна души» все мелкое, нехорошее, звериное. Или вот еще: демагогия вещь скучная и досадная, но она не страшна, пока ее не оценивают выше таланта. Как в нашем деле надо любить и дорожить талантом. Ему пер вое место, и тогда сам Фрумен замолчит или «останется один»1.

И т.д. Это мы с Вами переберем.

Я так и не знаю примерного распределения ролей ни в «Мертвых душах», ни в «Хлебе». Между прочим, думаю, что «От автора» в «Мертвых душах» если не Качалов, то Топорков, а Качалов – Ноздрев.

Если же Качалов уже вовлечен в роль «От автора», то Топорков – Чичиков. Ноздрев? Москвина в Ноздреве не очень вижу. Плюшкин – Леонидов? Это я стороной узнал. Может быть. Я думал – Хмелев, но Леонидов интересно очень2.

А как же с Треневым? Я получил такой вопрос в телеграмме Маркова.

И удивился. Надо его удовлетворить по договору. Причем я так и не получил его пьесу...3.

Значит, Вы и не отдыхаете. Это очень плохо. Надеюсь, что Вы что-ни будь сделаете в этом роде.

Крепко жму Вашу руку. Будете писать – пошлите привет Е.В.4.

Вл.Немирович-Данченко 1291. М.В.Немировичу-Данченко 28 июля Женева [28 июля 1930 г. Женева] Милый мой Мишенька!

Сегодня, т.е. в самый день моих именин, утром, как встал, увидел под дверью кучу телеграмм и среди них все ваши кисловодские: твоя, милая и нежная;

твоя же с тремя Катеринами и Любовью;

трогательная – Анны Сергеевны и веселая – компании Кемарской1.

Пожалуйста, передай всем им по очереди мой привет и благодарность.

А мы тут справляли мои именины вчера, в твой день. И вчера был чуд ный день, а сегодня опять дождь.

Несмотря на дожди, тут очень, замечательно хорошо. И Екатер. Никол.

и мне очень хочется, чтоб ты хоть немного пожил этой жизнью, отдох нул от трудной нашей жизни дома.

Крепко тебя целую.

Твой Влад. Ив.

1292. К.С.Станиславскому 11 авг.

Genve, Suisse Htel «Bristol»

[11 августа 1930 г. Женева] Дорогой Константин Сергеевич!

Письмо Ваше с радостью получил. Очень много думаю о Вас. – боль шим удовлетворением читал Ваши строки о том, как нам надо постро ить наши взаимоотношения в будущем на благодарных воспоминаниях о прошлом1. Но ведь именно с этим я и вернулся из Америки! При первой встрече на вокзале я Вам сказал: «У меня такие чувства, как были в 98-м году! Точно мы встречаемся в Севастополе»2. И я оставал ся непрерывно с этими чувствами. Об этом-то я и писал Вам в начале моего письма. Этого-то и недооценили многие из стариков, а в особен ности окружавшие нас лица заинтересованные...

Какая милая Hapgood, что помогает Вам3.

Ваша первая книга имела очень большой успех. Да и до сих пор имеет.

Надо надеяться, что и вторая будет встречена так же, а то и еще интен сивнее... К сожалению, они мало дают, книги!

Сколько ни думаешь, лучшее положение для нас было бы (или будет) только при ценном курсе червонца! Если доживем, – Вас не будет тяго тить забота о своих.

Я Вам еще буду писать.

А Женева совсем не «суматошная», как Вам кажется. Мы живем в ней, как в деревне или на даче.

Обнимаю Вас и Марью Петровну.

Котя шлет Вам самые горячие пожелания полных сил и целует М.П.

Вл.Немирович-Данченко 1293. С.Л.Бертенсону Берлин, 30 августа [30 августа 1930 г. Берлин] Дорогой мой Сергей Львович;

не писал Вам целую вечность. Не разберу почему. Ничего не делал, лентяйничал. А материалу бездна.

О Толберге и К°. Вам известен его ответ мне или нет? Очень умный и благородный. «Дорогой друг! Положение слишком сложно, чтобы я мог себе позволить ввести Вас в него». И от Левина подлиннее. Сначала извиняется, что не отвечал, перенес тяжелую операцию. Потом, что Толберг боится «языка» для токиса и считает «несоветуемым» или «неблагоразумным» мой приезд. Я буду им писать. Все еще не собрал ся. Я оружия не складываю. Я преодолею это препятствие. Ведь я непрерывно занимаюсь языком. Где бы ни был. В Москве, приехал в Берлин – взял какого-то славного индуса из Америки. Переехал в Женеву – со второго дня со мной была американская леди. Послезавтра уже ко мне здесь кто-то придет. Такие нетрудные вещи, как пьесы Оскара Уайльда, читаю, редко прибегая к лексикону. – Ек. Ник. в обиходе говорю только по-английски. У Рейнгардта все время говорил с женой знаменитого Сноудена (министр финансов макдональдского правительства). Но, конечно, понимаю, что с таким языком работать в токисе еще нельзя. Ладно...

Вы правы, что постановка в Нью-Йорке может оказаться отличным мостом для Холливуда. А это дело обстоит так. Конечно поставить у Гилда «Воскресение» было бы как-то благороднее, да и легче, хотя и гораздо менее выгодно1. Но Юрок идет на все, что я ни предложу. Во всяком случае, вопрос с ним решится скоро. Я ему поставил срок. А он сам зависит от денег в Нью-Йорке. Хотя мне неудобно начинать переговоры с Гилдом, ведя их с Юроком, однако я на днях пошлю через Булгакова подробное изложение и вообще все данные2. Юрок уже предлагал мне аванс, и то я не соблазнился (Ваши 400 долларов помог ли моей твердости). Так я и не знаю, как будет с Америкой. А от этого в огромной степени зависит мое возвращение в Москву, т.е. его срок.

– Рейнгардтом же вопрос еще, по-моему, не решен окончательно. Хотя он вел себя со мною так, как будто это решено. Но последнее слово не было сказано. Вчера я ему послал телеграмму, прося назначить срок, когда я могу знать окончательно, ставит он или нет. Он влюблен в Чехова и очень хотел, чтоб Чехов участвовал или как лицо «от автора»

(Качалов) или как моя правая рука в режиссуре. Но Чехов уже начал «свой театр в Париже» и, соблазнившись предложением работать в «Воскресении» у Рейнгардта, сказал, что готов отложить свой театр, но чтоб для этого уплатили все понесенные им расходы. Это оказалось неприемлемым. Во всяком случае, это дело у порога разрешения. Уже сговаривались с Добужинским. Уже перебирали немецких актеров, которые могут играть...3.

Да, был я в этом Леополдскрон, но Ваших впечатлений совсем не пере жил4. Большую психологию сыграло тут, конечно и разница в настрое ниях, как Вы туда приехали со Скэнком и как я с Леонидовым. Помимо Вашего собственного тогда самочувствия – перехода от столовой у Книппер5 к надеждам у Скэнка, Рейнгардт имел выгодные перспективы со Скэнком, тот тоже, а тут еще Лилиан Гиш... За Вами великолепно ухаживали и пр. У нас же с Леонидовым началось с того, что нас ни только никто не встретил на вокзале, но на телефон Леонидова секре тарша Рейнгардта сказала, что замок так переполнен, что нет для нас ни одной комнаты. Это, несмотря на очень точную переписку Леонидова с секретаршей и точное указание дня нашего приезда. Если какое-то чувство обиды и можно было притушить (мне это далось очень легко, я больше потешался над нашим положением, а Леонидов пылал), то хуже было, что не только в отеле, но во всем городе нельзя было найти ни одной комнаты. Погода плохая, ветрило, то пыль, то дождь, мы с вещами на вокзале проводим часы, причем я прохаживаюсь и разгляды ваю, что это за город знаменитый Зальцбург, а Леонидов не отходит от телефона. Как это случилось, что секретарша Рейнгардта оказалась так невнимательна и забывчива, я до сих пор не понимаю. Случайно узнал об этом бывший там же в замке Герцберг и стремительно прилетел на вокзал, снова полетел в замок и т.д. и т.д. В конце концов для меня во флигеле была устроена очень хорошая комната, а бедный Леонидов только к ночи нашел комнату у какого-то полицейского чиновника.

Рейнгардт, можно поверить Герцбергу, ничего об этом так и не знал.

Лично он и она принимали меня как следует. Я на всех обедах был у нее справа. Самый замок, парк великолепны (на другой день стояла дивная погода). Лакеи, горничные, весь тон приема, это все дворцово. Еда отличная... Но... Я не мог ни на минуту отделаться от чувства неловкой улыбки. Замок архиепископа, библейские картины, фамильные портре ты, при чем тут знаменитый режиссер Макс Рейнгардт! Не он строил этот замок, не его предки, даже не его религии эти картины, не он соби рал эту изумительную библиотеку. А держит он себя совершенно как король, император. Такой большой художник и такое сходство с пар веню или с мещанином во дворянстве! И все кругом держится тона не как перед любимым артистом, а или перед великорожденным или как перед азиатским сатрапом. Нет, нехорошо! Это даже самым отдален ным образом не напоминает очаровательную жизнь у состоятельных или богатых русских помещиков. И какая же тут «культура»? Самая примитивная, легко покупаемая, если есть деньги или если знаешь, где их найти. В дальнейшем я убеждался, что не сам Рейнгардт такой, а его делают таким рабы. А его медлительно императорский тон не от того, что он так хочет, а от величайшей усталости. Он работает совершен но сверх сил. Он должен оправдать положение кумира в Зальцбурге в сезон, когда каждая щель занята какой-нибудь знаменитостью или знаменитым туристом.

Нет худа без добра: Рейнгардт так занят, что у него не могут по неде лям получить деловую аудиенцию, но т. к. Леонидов по-настоящему озлился и на первое приглашение к ужину не пришел, то Рейнгардт искренно заволновался. Зато на другой день у нас состоялось деловое заседание, и они помирились. На этом заседании я демонстрировал спектакль «Воскресение», показывал фотографии и пр. Я пробыл там всего две ночи. Это удовольствие обошлось мне около 100 долларов.

Во всяком случае, я очень доволен, что съездил. Представьте, что здесь нашлись люди, которые устраивают мне крупные деньги через швей царские банки, если я организую собственную студию для съемки. И это очень реально. Но вот немецкого языка я боюсь гораздо больше, чем английского. И плохо верю в прочность Берлина вообще, т. е. здесь легче вдрызг прогореть, чем в Холливуде.

Обнимаю Вас крепко. Ек. Ник. шлет Вам самый нежный привет.

Думаю, что Мишу выпустят. – ним, бедным, случилась огромная неприятность. Его в Кисловодске на квартире до ниточки обокрали. Он остался без всего6.

Ваш В.Немирович-Данченко.

1294. Труппе МХАТ 1 сент.

Берлин [1 сентября 1930 г. Берлин] Товарищам по Театру перед новым сезоном1.

Когда отойдешь в сторонку от непрерывной текучести нашего дела, оглянешься на пройденное, чтобы сделать оценку ошибкам и дости жениям, тогда с особенной яркостью видно, какое громадное, какое первенствующее значение имеет в нашем деле наше искусство. Без него ничто сказанное нами не убедительно. Без него самые благородные наши замыслы не перекидываются через рампу. – плохим искусством мы – солдаты с плохим оружием, и никакая храбрость не спасет нас от бесцельности наших попыток.

Если мы хотим быть хорошими гражданами и нести народу лучшие идеи нашего времени, то мы прежде всего должны любить наше искус ство, беречь наше искусство, оттачивать его.

Не будем засорять его ни халтурой, ни бытовыми дрязгами, ни пусто звонством, ни дурной моралью. Верю, что вам и природой и тради циями отсыпано в большую меру и таланта и прекрасных намерений.

Желаю здоровья, удачи и сил претерпевать невзгоды.

Вл.Немирович-Данченко 1295. О.С.Бокшанской Понедельник [1 сентября 1930 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Совершенно вышибло у меня из памяти, когда начинается сезон. А в письмах Вы не повторили этого. Посылаю несколько строк для труппы.

Перепишите, пожалуйста, и вывесите – где следует.

Скажите Сахновскому, что я в полном недоумении. Я все жду и жду, что вот-вот он или Булгаков пришлют мне наконец подробнейший план сцен из «Мертвых душ». Так сказать, на мой окончательный суд.

А оказывается, не только существует уже план, но уже есть и готовый экземпляр и – совсем замечательно – настолько готовый, что уже име ется перевод его на немецкий язык с титулом: «Экземпляр Московского Художественного театра». Я сам своими глазами видел этот экземпляр.

Вот какие дела!

Крепко жму Вашу руку Вл.Немирович-Данченко 1296. Из письма О.С.Бокшанской 15 сент.

[15 сентября 1930 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Благодарю, что Вы держите меня в курсе всех подробностей театраль ной жизни. Когда я приеду?... По всем видимостям я пока и не нужен, – ни в Худ., ни в Музык. театрах. Там только съедутся к октябрю, а здесь – возобновления, ударные бригады, ликвидация прорывов и едва-едва начальные разговоры о новых постановках. Так еще и не знаю...

«Воскресение» у Рейнхардта было совсем-совсем на мази. Я был у него в Зальцбурге, беседовали... Теперь расстроилось. Жаль1.

Конст. Серг. писал Леонидову о приезде в Берлин не то 3-го, не то 5-го.

Взаимоотношения между мною, Конст. Серг. и Мих. Серг. (два Сергеевича!)... Это тоже... требует свидания, а пока тоже ни того, ни другого в Москве... Впрочем, здесь, в области административных прав я в настроении уступчивости до самых крайних пределов, даже беспре дельно. И К-у С-у я об этом писал. Надо положить самый решительный конец всему, что может мешать нашим, глубоко-дружеским, отношени ям. Так что если Вас кто спросит, – кому же теперь больше стараться быть приятным – Вл. Ив-у или К-у С-у, раз они оба на лицо? – отвечай те определенно: К-у С-у!

Ждем Мишу!!

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Приходили ли к Вам из Шведского театра за фотографиями «Власти тьмы»? Дайте, что можно. Конечно, за деньги...

ВНД 1297. А.Н.Александровой 4 ноября [4 ноября 1930 г. Москва] Дорогая Анна Николаевна!

Требование доктора не выходить лишает меня возможности и про водить прах дорогого Николая Григорьевича1 и лично выразить мое глубокое соболезнование Вам и Марье Николаевне2.

Где, кто и как сумеет оценить в полной мере, чем обязан Николаю Григорьевичу Художественный театр? Да еще в наше время, когда текущая жизнь несется такой лавиной, что некогда оглядываться назад и подводить какие-то итоги. Но все мы, его товарищи по работе, не забудем до конца наших дней образ скромнейшего из нас, глубочайше преданного Театру во всех его проявлениях, горячего сторонника всего благородного и упорного врага пошлости, отдавшего все свои теа тральные дарования делу Художественного театра. Этот образ лежит в нашей памяти крепко, глубоко и овеян самыми лучшими воспоминани ями нашей совместной работы и жизни. И долго-долго еще эти воспо минания будут греть и радовать самые стены Художественного театра.

Примите мое горячее, искреннее, дружеское соболезнование.

Вл.Немирович-Данченко.

Екатерина Николаевна просит присоединить ее искреннейшее сочувствие горю Вашему и Марьи Николаевны.

1298. М.С.Гейтцу [Ноябрь после 3-го, 1930 г. Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

Письмо во 2-й МХАТ написано с большим тактом и сдержанно, но...

мне трудно объяснить... Директор МХАТ 1-го, новый, лучше не напи шет. Но для него МХАТ 2-й чужой, другой театр. А для меня это наш сын и у меня с ним другой тон, м.б., проще, а м.б., и строже. Я бы даже сказал: тон этого письма, как-то отодвигая театр, поднимает его...

Надо, по-моему, так. Поручить Ольге Сергеевне позвонить Берсеневу и сказать о замеченных опечатках. Дирекция, мол, обращает Ваше внимание на это и просит устроить так, чтоб ошибки не повторялись1.

Писал – думал, пошлю через Ол. Сер., но потом решил – лучше прямо.

Вот почему все это имеет такой непрезентабельный вид. Пожалуйста, извините.

Крепко жму Вашу руку.

Когда я Вас увижу?

В.Немирович-Данченко 1299. М.С.Гейтцу [Ноябрь после 11-го, 1930 г. Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

Не кажется ли Вам, что «спектакль отменяется» стало явлением обыч ным и поэтому совершенно непристойным. По отношению к публике, которая с таким трудом приобрела билеты! Посмотреть несколько дней в газетную афишу, – нет такого дня, когда бы «спектакль отменяется»

не повторилось в нескольких театрах1.

Я предлагаю собраться директорам или представителям дирекций и обсудить меры к борьбе с этим явлением.

Конечно, это происходит от того, что учреждения, покупающие спек такли, делают это, когда они находят для себя удобным, внезапно, не считаясь с той публикой, которая приобрела билеты. Значит, во-первых – надо ли удовлетворять все учреждения, которые к этому прибегают?

Иногда ведь еще вопрос, когда Вы идете против общественности – когда отказываете учреждению или когда игнорируете интересы тыся чи, м.б., преимущественно рабочих. Кроме того, можно обратиться ко всем учреждениям, ради которых спектакль отменяется, нарисовав им картину этих отмен, с просьбой делать свои предположения заблаго временно. Затем, м.б., театры, выпуская репертуар за две недели, долж ны по одному, а то и по два спектакля в неделю не объявлять, держать в запасе... В особенности предвидя съезды...2.

Это все в грубом виде, что я предлагаю... Собрание лучше обсудит. Но оставаться в положении дирекции, плюющей на публику, нам нельзя.

Ваш В.Нем.-Дан.

1300. О.С.Бокшанской 25/ХI. [25 ноября 1930 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна!

Орлов – Манилов... Переспросите Михаила Сергеевич. Я не помню.

Мне казалось, что я не протестовал. Но предоставляю Мих. Серг. У него могут быть еще неизвестные мне соображения1.

О Массальском как репетирующем за Дорохина – не протестую. Но как дублирующего Дорохина – думаю, что сама Нина Николаевна предпо чтет снять спектакль, чем заменить Дорохина2.

А конечно, даже спасибо Массальскому, если он репетирует, да и может быть такой случай, что и отменить спектакль невозможно, тогда Массальский выручит.

Но и об этом надо снестись с Мих. Серг., т.к. мы с ним договорились.

Скажите Судакову подипломатичнее: он очень любит переделывать пьесы под влиянием первых впечатлений на репетициях, не постарав шись до конца проникнуться автором. Так вот как бы не повторилась история с «Блокадой», когда я, придя, тратил много времени на возвра щение к автору.

Во всяком случае, я хотел бы, чтоб Киршон знал, что предлагаемые Судаковым переделки идут без моего ведома и что на «Блокаде» были вот такие случаи3.

Посвятите в это Мих. Серг. Может быть, он найдет нужным взять это на себя!

Ваш В.Н.-Д.

Привлечен ли Качалов Сахновским и Булгаковым к совместной срочной работе по тексту «Мертвых душ»? 1301. О.С.Бокшанской [26 ноября 1930 г. Москва] Ольге Сергеевне.

«Хозяйка гостиницы». Лучше бы, если бы Нина Николаевна еще пора ботала, Ливанов поискал внутренний комизм, а не выезжал на легких внешних штучках.

Так, как это было, – хочется сказать – не стоит тех великолепных костюмов, которые они надевают. Надо доработать до права на Бенуа – Станиславского1.

Посылаю квартирную квитанцию – еще за октябрь2.

1302. Из письма О.С.Бокшанской [30 ноября 1930 г. Москва]... Я Вам послал романы Пильняка и Федина. Я их не читал, т.е.

теперь не читал, потому что читал уже раньше.

«Это Москва» – мало интересно.

За время моего ареста домашнего я перечел всего Чехова и всем сове тую это делать.

Если есть в новой, новейшей нашей литературе что-нибудь интересное, пусть Марков скажет Вам. Напр., роман Леонова? Ваш В.Нем.-Дан.

О «Дерзости» доклад Горчакова я помню по весеннему совеща нию. Политически это было хорошо. Но опасность – не засушить бы актерскую молодую непосредственность2.

[1931] 1303. О.С.Бокшанской [9 января 1931 г. Москва] Милая Ольга Сергеевна!

Благодарю Вас за деньги.

Относительно билетов дирекционных. Ими, как я говорил с Мих. Серг., должны заведовать Вы. Это его мнение. И, конечно, удовлетворять после меня (и Ек. Ник.) в первую голову просьбы Конст. Серг., Мих.

Серг., заявки Фед. Ник. и т.д.

Я сказал Мих. Серг. о темной пропаже на Мал. сц., оговорив, что Вы пишете не уверенно и потому, вероятно, не сообщили ему. Не шутка!

Что Вам отвечать, когда спрашивают обо мне? – Скоро приду. К сожа лению, «Хлеб» от меня отошел уже!..

На диспутах раньше как месяца через два никак не смогу участвовать.

А м.б., и всю зиму!

На среду я бы принял Сахновского.

Дмитриева тоже, но лучше уже после Сахновского1.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1304. Из письма С.Л.Бертенсону 12 января [12 января 1931 г. Москва] Милый Сергей Львович! Вот как давно не писал Вам! Мне было запрещено даже письма писать. Может быть, преувеличил запрещение.

От мнительности. Но я так напуган грудными жабами товарищей по возрасту, что предпочел быть более мнительным. Правда, у меня не было никаких данных для такого страха, никаких страданий, никаких одышек... А все-таки! Все дело в том, что за лето я не только не отдох нул от чрезмерной зимней работы, но как будто даже усилил утомле ние. А тут два раза отравился, один раз за другим. Ну вот теперь я уже больше месяца гуляю, вообще вполне на ногах, но держусь на линии набирающегося сил, потому что знаю, что стоит мне пойти в театр, как меня запрягут на большую работу. Поэтому принимаю дома. К счастью, и в театре легко обходятся без меня, т.к. прошлогодней работой я обе спечил огромный репертуар. При этом цены на места на «Воскресение»

до сих пор повышенные, а вообще уничтожена так называемая, если вспомните, удешевленная «рабочая полоса». Так что вообще сборы около 4–4.500, а «Воскресение» около 5.600. Без меня готовится пьеса Киршона «Хлеб». Я только «говорил» о ней. По выходе начну с «Тиля», который до сих пор не готов. И потом «Мертвые души» в обработке Булгакова. И это на нынешний год, пожалуй, все. Т.е. вся моя работа.

Константин Сергеевич, как только приехал, захворал воспалением почечных лоханок и еще с каким-то осложнением. И до сих пор болен.

Так что театр управляется одним Гейтцем. Он пока что на высоте и культурности, и дисциплины. Состоится ли поездка за границу, до сих пор не ясно. Политический горизонт в этом смысле туманный. Кроме того, Леонидов прислал условия, до смешного неприемлемые. Должен Вам сказать, что Леонид Давыдович меняется заметно, и к невыгоде его. – Сейлером по поводу «Воскресения» у меня идет переписка, очень обнадеживающая. По-моему на 75 процентов, но к осени. Я только что послал ему большое письмо по-английски....

Юбилей Музыкального театра отложен, телеграммы Вашу и Баклановой я сберегу....

1305. М.С.Гейтцу [Между 13 и 25 января 1931 г. Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

Вряд ли кто может понять Ваше самочувствие лучше меня. И вряд ли кто может больше скорбеть за Вас. Но не впадайте в уныние.

Посмотрите на все немного с другого угла. Если вся страна сейчас пере живает тяжелое время, почему театр должен быть от этого избавлен?

И как для жизни всей страны нужно мужество, терпение и вера в то, что настоящие испытания недаром, так и в театре нужно мужественное терпение. Падает дисциплина? Конечно, с этим надо более или менее бороться, но нельзя забывать и о причинах этого: жалованье задержи вается, как этого никогда не было во всю историю Художественного театра, дров нет не только для дома, но и для театра, а если есть, то такие, что, сколько ни жги, не подымешь выше 10 градусов. Для того чтобы при этом не понижалась дисциплина, надо, чтобы вся труппа состояла из героев. Конечно, надо бороться, но про себя позволительно думать, что и на такой высоте дисциплина имеется в немногих театрах, как, вероятно, и на немногих заводах или фабриках.

Художественная сторона? «Хлеб». Было бы великолепно, если бы он 1) пошел в срок, а 2) очень хорошо. Но тут ко всем обстоятельствам – еще моя болезнь. Ну, что же тут поделаешь? Есть два выхода: или пустить его не «очень хорошо», или оттянуть срок. Для меня это не вопрос.

Я всегда решал его одинаково. Блестящий пример – «Воскресение»

в прошлом году. Опоздание может быть вознаграждено, а спектакль, выпущенный плохим, погиб. Но я знаю точку зрения на это Вашу и в особенности «хозяйственной общественности», которая не считает нужным проявлять в этом вопросе терпение – не считает нужным, потому что не понимает этого. Пусть Никитин расскажет им историю с выпуском «Нашей молодости». А может быть, и Вы в этом случае – «plus royaliste, que le roi»? Как я понимаю, в прошлом году обстоятель ства перед выпуском «Воскресения» были гораздо хуже. У нас ничего не было, кроме нудной «Блокады», а теперь у нас огромный репертуар и отличная касса.

В конце концов и по дисциплине и по художественной части дело не так уж плохо. И если Вы заставите себя, проснувшись, улыбаться, улыбаться наперекор всему, то, м.б., на душе у Вас в самом деле станет светлее... Это, конечно, вовсе не означает ослабление вожжей.

Лично со мной еще опаснее поступить неосторожно, чем с выпускае мым спектаклем. Если меня заставить работать до срока, как выпустить несозревший спектакль, то я сломаюсь – и уж, конечно, очень надолго...

Я, впрочем, думаю, что Судаков с советами Москвина и Худож. сове щания с «Хлебом» справится. Сейчас такой период – и он будет еще острее, – когда зрителем, кто бы он ни был, легко овладевает паника.

Это очень, очень известный период. В «Воскресении», незадолго до генеральных, в зрительном зале на репетициях находили, что Качалов «только мешает», находили опытные актеры!

Я очень надеюсь на неделе с Вами увидеться. У нас уже так решено:

первый – Вы.

А пока и это письмо меня здорово утомило.

Крепко жму Вашу руку.

Извините, если это письмо ни в какой мере не облегчает Ваше само чувствие.

В.Немирович-Данченко 1306. М.С.Гейтцу Вторник до конца января 1931 г.

[После 3 ноября 1930 г. – Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

О Хмелеве. Вот мое мнение, которое от него не скрываю.

Актер талантливый, но выйдет ли из него крупная художественная величина – не знаю. Потому что он на переломе, и судьба его решится от того, куда он повернет. Он сейчас – жертва собственного успеха. И у него не хватает для правильной самооценки ни твердой воли, ни – что еще хуже – истинной любви к искусству. Он любит не искусство, а только свой успех. Успех поднял его на высокую площадку, которая вся качается, так как не хорошо укреплена, а он или не чувствует этого, или не верит, если ему кто-нибудь говорит об угрожающем положении.

Не верит, несмотря на то, что ни одна работа (на моих глазах) не сви детельствовала о том, что он – уже крупная художественная величина («Воскресение», «Бег», «Сон», «Бесприданница»)1. Для того чтобы стать артистом, ему надо работать – просто, много и скромно2;

искать лучшего со спокойной, внимательной настойчивостью. Если он с вели чайшей искренностью посмотрит в свою душу, то увидит, что когда он готовит роль, то наиболее волнующие его побуждения не искания художественной правды, не оттачивание того дарования, какое ему отпущено, не преодоление недостатков, каких у него много, а поскорее и полегче оправдать свой актерский успех. Понравиться! Даже вот этот запрос, с которым он обратился к Вам, это желание «положительной»

роли (!) – показатель его отношения к искусству. Если он пойдет по тому пути, по которому тянет его теперешняя психика, то для искус ства – как мы понимаем искусство актера – он скоро будет потерян, очень скоро. Чтобы стать отличным исполнителем тех ролей, какие соответствуют его дарованию, – ему надо на два года забыть о своих успехах и работать, и работать. Худож. театр как раз тот театр, где он может найти себя, себя – лучшего. Для героических ролей у него нет ни поставленного голоса, ни поставленного темперамента. Если он думает о себе как о Мих. Чехове, то глубочайше заблуждается, потому что у него нет ни глубокой интуиции Чехова, ни воли Чехова, ни дерзости.

Я старался писать сжато и точно.

Конст. Серг., которому я прочел сейчас эти строки, вполне присое диняется, хотя и мало верит в то, что Хмелев захочет по-настоящему отнестись к делу. К.С. говорит: «Если он не понимает, что только в Худож. театре он может стать хорошим актером, то и не стоит его удерживать...»

Я бы этого не сказал Хмелеву, а К.С. говорит, что чем скорее говорить так, тем лучше для Худ. театра и его атмосферы.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

Еще напишу Вам! (Не о Хмелеве, конечно.) 1307. Г.Г.Ягоде [Начало февраля 1931 г. Москва] Глубокоуважаемый Генрих Григорьевич!

Я чем-то отравился и вот только что выправился и начинаю работать.

Мои близкие, боясь меня взволновать, скрывали от меня до сих пор, что моя племянница Анна Гаевская, которая в прошлом году была аресто вана и благодаря Вам освобождена, теперь опять арестована1.

Я хочу только одного, Генрих Григорьевич, – привлечь к этому Ваше внимание. Зная близко всю жизнь Гаевской, я не могу отрешиться от убеждения, что этот арест какое-то недоразумение.

Простите, что беспокою Вас, но, нисколько не желая прибегать к жал ким словам, уверяю Вас, что наши переживания заслуживают того, чтоб я побеспокоил Вас. Обращаюсь к Вам с самой горячей надеждой на справедливость.

– искренним уважением Вл.Немирович-Данченко 1308. К.С.Станиславскому 11 фев. [11 февраля 1931 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич!

Об этом я совсем не собирался беседовать, но этот вопрос сейчас остро ставится правительством. И было бы как будто даже нелепо, если бы мы, вызванные говорить об этом, сами между собой замалчивали.

Это вопрос о наших музыкальных театрах, о моем и Вашем.

Наркомпрос собирается действовать чрезвычайно решительно в смысле объединения их. Мысль эта уже давно и много раз дебатировалась в разных заседаниях, но я ни разу не принимал в них никакого участия и всегда уклонялся от какого бы то ни было влияния на решение вопроса.

Не потому, однако, чтоб у меня не было определенного взгляда на это, а только потому, что однажды Остроградский сказал мне совершенно категорически, что Вы против этого.

Теперь же, когда от меня потребуют моего мнения, мое положение станет затруднительным. Я и сейчас не знаю, как мне действовать.

История наших – моих с Вами лично – взаимоотношений имела доста точное количество грустных или досадных пятен именно на этой почве, и к этому не должно быть возврата. Если же судьба все-таки сталкивает нас на той же дорожке, то мы должны говорить об этом спокойно и мужественно. И вот прежде всего я должен высказать свое мнение Вам.

В этом вопросе есть три стороны: общественная или государственная, художественная и 3) личная, персональная.

Государственная выгода объединения так очевидна, что можно было бы и не останавливаться на ней. Делаю это только для полноты доводов.

а) Вопрос помещения, самый жестокий, решается сразу и безболезнен но;

б) для Москвы, кроме Большого театра и его филиала, вполне доста точно еще одного музыкального, более или менее экспериментального;

в) большое сокращение правительственной дотации.

Выгоды художественные, по-моему, также несомненны, я бы сказал даже – очень крупные.

Сколько раз именно Вы убедительно говорили в Художественном театре, что присутствие двух (все-таки всегда родственных) тече ний служит обогащению театра! Разве и в этом случае два течения непримиримы? Это может так казаться только пристрастному глазу.

Если кто-либо из театра моего имени будет судить о Вашем театре по тем, конечно, не малочисленным единицам, которые попросту плохо штампят, то он скажет, что Театр имени Станиславского лишен про грессивного смысла. И наоборот, завзятый член труппы Вашего театра, судя тоже по многочисленным единицам, скажет, что в Театре имени Нем.-Данч. даже и не пытаются хорошо петь. И то и другое неверно.

Каждый порядочный певец в этих обоих театрах хочет быть и хорошим актером, а каждый хороший актер стремится и хорошо петь. А в идеале, к которому несутся оба течения, все члены труппы должны и хорошо петь и осмысленно жить на сцене. В таком-то спектакле (Вашего теа тра) задача: возможно ярче выявить вокальные и музыкальные качества классической оперы при осмысленном, реальном истолковании драмы;

а в этом спектакле (моего театра) – добиться полного синтетического захвата тематического содержания спектакля, имея главный упор на музыкальную ткань. Разве это полюсы? И даже то, что один театр пре ферирует1 классическую музыку, а другой больше волнуется от новой, только делает частичный перевес то в одну, то в другую сторону. Но разве моя труппа не мечтает петь «Князя Игоря» или «Снегурочку»?

Ведь «Борис Годунов» и «Пиковая дама» не пошли в моем театре толь ко потому, что я остался в Америке. А разве Ваши артисты не рады были бы петь «Джонни» или «Тиля»? Даже хорошую, классическую оперетку, как «Анго»? Значит, объединение только помогло бы этому.

Обогатилась бы не только общая афиша богатством большого и разно образного репертуара, но и работа самих артистов. Вашим именем приводится такое возражение: что же хорошего, если певец-актер будет сегодня готовить партию по методе Конст. Серг., а завтра по манере Вл.Ив.? А разве Качалов, Москвин, Книппер и пр., и пр. проиграли от этого? И Художественный театр разве проиграл от этого?

Оба театра идут к одной цели: бороться с «театром ряженых певцов».

Эта борьба сложная, а потому и пути ее многогранные. Но цель одна.

Оба коллектива уже несколько лет работают бок о бок, все знают друг друга, одеваются и гримируются в тех же уборных, действуют на тех же подмостках, имеют перед глазами тех же музыкантов. Не много надо, в смысле простого такта и взаимного уважения, чтоб протянуть друг другу руки и пойти дальше вместе.

Попробуйте заглянуть, что произойдет в этом отношении, когда состо ится окончательное разобщение. Для того чтобы играть 8 спектаклей в неделю, и тому и другому театру понадобится приглашение по крайней 1 От prfrer (франц.) – отдает предпочтение.

мере десятка по два новых членов труппы. Если в Вашем театре дума ют, что обойдутся своими силами, то это заблуждение, которое очень скоро рассеется. И вот каждая труппа вберет в себя до 25% своего состава певцов, или совсем не воспитанных в Вашем направлении, или вообще дурно воспитанных. Тогда как этого избегли бы при пополне нии друг друга родственными воспитанниками. Да еще надо принять во внимание, что певцы нарасхват и что Малиновская объявила конкурс на 51 вакансию! И у нее есть разрешение платить громадные жалованья для привлечения в Большой театр всего, что есть лучшего.

Другой вопрос – как, в художественном отношении, состоится такое объединение. Мне это кажется очень простым.

Один год должен быть промежуточным, организационным. Этот последний год правительству еще придется поддержать дотацией, большей, чем в дальнейшем, нормальном течении. Крутая перемена произойдет только в объединении администрации. Репертуар объеди нится сначала почти механически. В старом репертуаре обоих театров с первых же дней начнутся подготовки для ввода только в хорах и мелких партиях. Потому что именно хоры и мелкие партии подвергнутся так называемой «чистке». А ведь в обоих театрах уже накопилось довольно много слабого элемента, так что чистка по необходимости оздоровит дело;

да и оставшиеся будут, хотя бы вначале, «соревновать» друг перед другом;

от этого дело тоже выиграет.

Настоящее слияние начнется только с новых постановок.

Я не считаю отдельных эпизодов, которые, может быть, начнутся сразу, т.е. отдельные лица будут готовить большие партии в старом реперту аре другого театра. Это можно делать и можно не делать. Конечно, это тоже помогло бы и оживлению и уверенности в пользе слияния.

Еще к вопросу о репертуаре. Как ни стараются теперь оба театра поста вить по две оперы в год, никак не удается. Это при 3–4 спектаклях в неделю! А что, объединившись, труппа сумеет поставить три новых спектакля – за это можно поручиться. Как Соленый говорит: «Одной рукой я поднимаю два пуда, а двумя не четыре, а шесть»1.

Наконец, последний художественный аргумент. И Вы и я все меньше и меньше принимаем участие в художественной жизни этих театров.

Наше артистическое влияние все больше держится на наших учениках или последователях. Так вот, чем их будет больше и чем они будут теснее, тем мы можем быть покойнее за будущее, и это будет прочнее, когда из двух средних театров образуется один хороший.

Теперь третья сторона этого вопроса – личная, персональная. Она самая трудная, потому что наиболее щекотливая и значительному количеству лиц угрожающая, но по существу наименее серьезная. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что самые сильные возражения против объе динения – у лиц заинтересованных. Понятно, что все те, кого я выше назвал «слабым элементом», против объединения, потому что чистка коснется прежде всего их как балласта. Затем следуют лица, которые играют в своем театре сейчас такую роль, какой они могут лишиться при слиянии. Это может быть особенно заметно в административном персонале. И, наконец, некоторые опасения за свое положение – в среде премьеров: как бы атмосфера театра не пострадала от излишней «самокритики». Должен, однако, сказать, что к чести премьеров обоих театров, такое настроение проявляется в незначительной степени. Они как-то внушают веру, что искусство у них победит мелкие взаимные опасения и недоверия.

Я, разумеется, здесь не буду перечислять примеры, указывать, кого я имею в виду как лиц слабого элемента, или администраторов... Здесь важно вот что: прочное, тесное согласие между мною и Вами отно сительно тех или других лиц. Это согласие я понимаю так: 1) орган – жюри, или комиссия, или вновь организованная дирекция, – словом, те, кто будут решать состав общей труппы, должны быть избраны Вами и мною совместно (разумеется, в эту комиссию войдет и лицо или лица от правительственных органов);

2) некоторые, – очевидно, их будет много, – должны быть оставлены по Вашему и по моему ульти мативному требованию, причем мы оба, пока мы привязаны к этому делу, обязуемся друг перед другом наше согласие охранять. Когда я мысленно перебираю состав Вашего театра – по труппе, режиссуре и администрации, – то не встречаю ни одного имени, на котором мы могли бы не сговориться. Настолько, что вряд ли Вам даже пришлось бы прибегать к ультиматуму.

Остается в этом, персональном, вопросе еще лично Вы и лично я: назва ние театра и главенство директора. Для меня этот вопрос уже самый маленький, потому что я безапелляционно признаю Ваше первенство в обоих случаях.

Не сделаем ли мы историческую ошибку, если не создадим этого еди ного нового оперного дела?

Ваш искреннейше Вл.Немирович-Данченко 1309. Из письма С.Л.Бертенсону 11 февраля [11 февраля 1931 г. Москва]... Театральные журналы? Видите ли, оправдываю Бокшанскую тем, что их или нет совсем, или не видно, или, это самое простое, никто их не читает, т.е. решительно никто! Я их совсем не вижу. Видел ли один-два номера, сомневаюсь. Вообще эта часть в нашей печати сведена к полному нулю, явление небывалое, по-моему, с тех пор как существует пресса. Все знают о достоинствах или недостатках того или другого спектакля без всякого участия прессы. Конечно, появляются рецензии, но влияния они не имеют ни малейшего. Новость еще тут такая: коллективные рецензии. За двумя, тремя и более подписями....

У нас в Худ. театре появилась новая современная пьеса, которая при чтении актерами произвела такое впечатление, что все назвали этот день «праздником»1. Я прочел и тоже вполне одобрил и не только сразу принял, но потребовал, чтобы к ней приступили немедленно, и сам буду ее ставить. Даже Станиславский, прочитав, сказал, что она должна быть в репертуаре Худ. театра. Тема – наука и политика. Прекрасные роли.

Только сегодня распределил их. Главные роли у Леонидова и Книппер.

Автор Афиногенов, крепкий коммунист. В прошлом году его пьеса «Чудак» имела большой успех во 2-м MXTe. Вот Вам какие новости.

Обнимаю Вас крепко. Ек. Ник., Миша и все шлют Вам привет.

Ваш В.Немирович-Данченко 1310. С.Л.Бертенсону 28 февраля [28 февраля 1931 г. Москва] Милый Сергей Львович!

Давно не писал Вам и вот подумал, а вдруг Вы, в самом деле, уедете 20-го. Тогда это письмо едва застанет Вас. Хотя я совершенно уверен в том, что Вы останетесь.

Я Вам ничего не пишу о Ваших. Вы должны просто верить, что, во-пер вых, я все сделаю, что, во-вторых, действительно, нет ничего угрожаю щего и что, в-третьих, в случае чего экстренного, я бы дал Вам знать1.

А я только что начал выходить и снова застрял в комнатах: в сущности, легонький бронхит, но теперь так гуляет злокачественный грипп, что высиживаю дома. Так и не работал в театрах. По «Тилю» едва успел набросать необходимые переделки. Его сыграли один раз закрытым, проданным организации спектаклем. Кажется, с успехом. Это было третьего дня, а вчера Музыкальный театр уехал в Ленинград на полто ра месяца. Вопрос о дальнейшей форме существования Музык. театра все еще в воздухе. Теперь уже все власти стоят за объединение его с Оперным театром Станиславского. И сейчас только сам Станиславский и его приспешники против. А он еще все болен, и все плохо болен: у него в крови присутствие гноя, потому температура всегда повышен ная.

По Художественному театру пришлось начать репетиции «Страха»

(новая пьеса Афиногенова) без меня. Но на днях я вступаю. «Фигаро»

идет постоянно. Гонорар в порядке: Ольга Сергеевна в контакте с Ольгой Аполлоновной2. Вообще материальная сторона там обстоит вполне благополучно. «Машиналь» затребовала, по моему совету, Коонен.

Если будете уезжать из Холливуда, сделайте все, что можно, для сохра нения связей. Что-нибудь прочное.

Вот был бы пассаж, если бы Вы опять вернулись, но уже со мной! Чего на свете не бывает!

На днях я написал Цельнику о своей мысли делать «Кармен» не оперу, а драму, говорящий (и поющий) фильм. Частью по пьесе Липскерова, частью по собственному плану... Спрашивал его совета3.

Если Вы уедете из Холливуда, то в Берлине мы с Вами сразу сядем за работу. М.б., это даст великолепный толчок (я чувствую, что начинаю хотеть для себя, чтоб Вы уехали. Но не для Вас, нет!).

Если не получу от Вас телеграмму, что Вы уехали, буду писать по тому же адресу.

Обнимаю крепко. От Ек. Ник. и Миши привет самый нежный.

Ваш В.Немирович-Данченко 1311. С.Л.Бертенсону 14 марта [14 марта 1931 г. Москва] Милый Сергей Львович!

Я уже второй раз телеграфировал Вам, чтоб Вы были спокойны отно сительно Вашей мамы. В особенности по материальной части. Я снесся с теми, кто ее окружает. Вчера отправил ей только что полученный из Берлина кофе. Все еще не могу наладить сношения с ее сыном, который в Москве, но и это удастся. Словом, по возможности будьте спокойны1.

Теперь вот что: посылаю Вам план «стори» для Нормы Толмэдж. Вы написали мне, что она нуждается, я подумал-подумал и выбрал из при готовленных мною. По-моему, замечательно для женщины в 25–26 лет, энергичной, красивой.

Не думаю, чтоб Вы помнили мою пьесу «Счастливец» – Вы были ребенком. В Петербурге ее играла Савина с блестящим успехом. А у Федотовой это была первая гастрольная роль. Куда бы она ни приезжа ла, она начинала гастроли «Счастливцем». Я знал антрепренеров, кото рые любили начинать сезон этой пьесой, считая ее очень счастливой.

Даже Константин Сергеевич, когда был любителем, играл эту пьесу в своем домашнем спектакле с Федотовой же. Этакий богатый купече ски-любительский спектакль. Многие актрисы выпускались из школы в этой роли. Это действительно настоящая «комедия высокого качества».

Бодрая, светлая, драматически-комедийная. Но такой, какой она была, теперь ее ставить нельзя. Как-то я набросал переделки для «токис», и вот посылаю Вам изложение. Оно сделано чрезвычайно подробно. Я нарочно не сокращал. По посылаемому Вам материалу можно не только иметь полное представление, но даже уже делать работу.

Рекомендую Вам предложить эту вещь так же быстро, бодро и весело, как это сделал сейчас я, и как она писалась и ставилась. Потехин ставил ее, как только я принес, вне всех очередей. У меня убеждение, что если не Толмэдж, то другая хорошая актриса возьмет вещь. Любая из тех, кто имеет вид жены. Если наладится, телеграфируйте.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Надо ли прибавлять, что все это должно происходить сегодня, в Нью-Йорке или в Чикаго. Я думаю, что за исключением переделки имен, ничего не придется переделывать. Так это современно и близко всем современным женам, той же Мэри2. Она бы тоже могла взять эту «стори»...

1312. С.В.Халютиной 31 марта 1931 г.

[31 марта 1931 г. Москва] Софья Васильевна!

Опять Ваше имя в протоколе: Вы опоздали на «Суд» в спектакле марта1.

Вы – из числа так называемых «стариков». Наш новый директор прояв ляет к старикам высшую любезность, направляя дела о них ко мне или Конст. Серг. Тогда как он мог бы самостоятельно наложить взыскание и вывесить Ваше имя на доске2.

Но в какое же положение Вы ставите меня? Что это за распущенность?

Как же мы можем требовать дисциплины от молодежи, когда старики нарушают ее! А каково мне подвергать взысканию кого-либо из ста риков? Ведь для Вас хуже, если я скажу, что Вы уже невменяемая и поэтому с Вас и взыскивать нечего. Стало быть, берите себя в руки во время работы.

Вл.Немирович-Данченко 1313. Е.С.Телешевой 26 апр. [26 апреля 1931 г.] Дорогая Елизавета Сергеевна!

Примите и передайте мой сердечный привет с сотым представлением Ольге Николаевне и всем создававшим «Рекламу»1.

По доходившим до меня сведениям, участвующие в пьесе старались уберечь ее от того скользкого пути, на который всегда рискует попасть спектакль, часто повторяемый. При таких условиях сотое представле ние, действительно, заслуживает быть отмеченным. От вас, мхатовцев, ждут в нашей новой, громадной аудитории пищу не только красивую и вкусную, но и здоровую. А это достигается только непрерывным куль турным отношением актера к его работе.

Жалею, что не могу лично пожать руки.

Вл.Немирович-Данченко 1314. А.М.Горькому Телеграмма [24 мая 1931 г. Москва] Дорогой Алексей Максимович! Сегодня, 24-го, в Художественном театре по инициативе общественного комитета по встрече Максима Горького состоялось утро, в котором исполнялись инсценированные отрывки из «Матери». «Челкаша», «Страсти-мордасти» и акт из пьесы, которую можно назвать в самом настоящем смысле народною, – «На дне». Наполнявшая зал публика поручила нам передать Вам ее глубо кий и горячий привет. Дирекция Художественного театра 1315. Е.М.Раевской [Весна, до 7 мая, 1931 г. Москва] Дорогая Евгения Михайловна!

Напрасно Вы себя расстраиваете излишней щепетильностью: Вы есть Вы, все Вас любят, ни о каком уходе на пенсию не может быть речи, будет ли в будущем году работа или не будет!.. Целую Ваши ручки.

Будьте спокойны. Улыбайтесь.

Вл.Немирович-Данченко 1316. Из письма М.С.Гейтцу Понедельник [Июнь до 14-го, 1931 г. Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

Собираюсь уезжать 14-го. Увы, на этот раз меньше, чем на 3 месяца.

Виноват Афиногенов.

– Шифриным по макетам кончил. Я им очень доволен. По пути скажите Судакову, что теперь первая и третья картины, пожалуй, самые лучшие.

Все-таки понадобятся кролики и крысы. Хорошо бы и обезьяну, но ее можно как чучело. А о первых, м.б., поговорить с Дуровым. Я очень настаиваю на живых кроликах и крысах. Если это в смысле искусства отзывается натурализмом первых шагов Худ. театра, то и очень хоро шо. В последнее время наш театр так пошел по пути общебанальной театральности, что не худо прописать ему хорошую дозу натурализма.

Да и исполнителей это убедительнее введет в «научную» атмосферу1.

Со Станиславским провел длинную беседу. Она оставила во мне очень тягостное впечатление. – Коном у него вражда чуть ли не открытая2. Я было начал писать Вам большое письмо именно о моих выводах после этой беседы, но это так сложно и может повести к таким путанным заключениям, да еще на почве «войны Алой и Белой розы», что я дол жен отказаться от такого письма. Надеюсь, что до моего возвращения не случится ничего неожиданного, а тогда поговорим.

Между прочим, он читал мне Ваше письмо. Чем я был совершенно потрясен – Вашим отзывом о Маркове. Откуда эта новость?! И как же я введу его в «Ответственный совет» Муз. театра после такого отзыва?.. – Коном или Бубновым я не виделся. И, значит, не говорил еще о «летней поддержке». Но у меня на языке готовые и очень крепкие слова на этот счет. Это я сделаю....

1317. А.К.Тарасовой [9 или 10 июня 1931 г. Москва] Дорогая Алла Константиновна! Думая о «Страхе» и исполнителях и о том, о чем Вам думать в летние передышки, – я поймал, чего мне недоставало, когда Вы читали Елену. Вы играли энтузиастку и веселую – вообще. Вы не нашли (или не искали) фундамент, серьезное отноше ние к делу, к работе. Надо найти, когда она просто серьезно, вниматель но думает, слушает, работает;

по-настоящему, деловито, энергично.

Отсюда придет и энтузиазм и хорошее настроение.


Ваш Вл.Нем.-Дан.

1318. М.С.Гейтцу 18 июня [18 июня 1931 г. Москва] Дорогой Михаил Сергеевич!

Сегодня наконец – уезжаем. Дело с валютой, значит, было так – 1. Рудзутак не утвердил. Бубнов послал письмо Молотову с возраже нием1.

2. Через день с большим трудом я узнал, что Молотов возвратил дело Рудзутаку. Мне объясняли, что это означает: удовлетворить по возмож ности.

3. На другой день узнали, что выдача разрешена, сумма неизвестна.

На следующий день, когда Рип. Карп. пошла получать, оказалось, что сумма = на 250 рб., т.е. 112 долларов! Это произвело переполох. Я, конечно, и не подумал брать. 4. На следующий день секретарь Бубнова звонит мне, что это было недоразумение, что сумма = 500 доллар. И что Бубнов советует мне ехать, ручаясь, что он вышлет мне за границу... Я вынужден был отказаться, т.к. с этой суммой недолго мог бы оставаться за границей. 5. Наступила пауза, во время которой мне не удавалось повидаться с Бубновым. Но он тоже очень волновался, как оказалось, и через два дня мне сообщили, что разрешено 1000 долларов. – этим я решил ехать. Тем временем, видя, что правительству очень трудно дать валюту, я начал телеграфные сношения с теми, кто предлагал мне «гастроли» за границей. На 1000 дол. мне никак не справиться, а будет ли мне еще дослано до обещанной суммы – не знаю, сомневаюсь.

Придется полулечиться, полузарабатывать... Самое опасное, если это задержит мое возвращение...

Между прочим, К.С. просил отдать ему если не весь сентябрь, то хоть первую половину его, т.к. он надеется в эту пору, пока еще тепло, посмотреть «Мертвые души» на сцене.

Впрочем, это не меняет плана. Я со «Страхом» все равно весь сентябрь предпочитаю проработать в фойе.

Так Марков и не написал ничего Раскольникову о «Робеспьере»2.

Для «Мольера» решительно хочу Эрдмана. Уже много говорил с ним.

Кстати, он потрясен, что хотят что-то сокращать в постановке «Трех толстяков», не сговорившись с ним. Я его успокоил, что этого не может быть. Пожалуйста, скажите Сахновскому3.

Простите, что я через Вас – даю поручения. Маркову я напишу из-за границы о работе Музык. театра.

О «Хорошем человеке». Вот мое решение. Пьеса слабая, не интересная.

От переделок выиграла в технике, но в интересе к фабуле, к быту, к фигурам не выиграла4.

Но – ввиду того, что над нею целый год работали и автор, и режиссер, и зав. литер. частью, и ввиду того, стало быть, что они чувствуют ту аудиторию, которой эта пьеса нужна и будет приятна, я не возражаю против работы и постановки ее на Мал. сц. М.б., они более правы, чем я, и тогда я буду радоваться вместе с ними.

Маркову. Найти перевод Мольера Лихачева и выслать мне за границу.

300 р. у Чернявского.

Назначить единолично кому-либо пособие из театра, я, конечно, не могу. Предложить это вместе со Станисл., – он, конечно, ответит, что «тогда надо многим». Я это и делаю – вношу предложение о поддерж ке на летнее лечение Книппер, Лужскому, Грибунину, Подгорному, Кореневой, директору Гейтцу, врачу Иверову и зав. хоз. частью Никитину = всего на сумму 2000 рб.

Делаю это, но, боюсь, и это вызовет брожение и у молодежи и у рабо чих...

Я чувствую себя хорошо до тех пор, пока не проведу какую-нибудь беседу или заседание. Стоит мне быть два-три часа возбужденным, как я теряю сон и затем все последствия этого... Пока я не пройду лечеб ного курса, полного, – до тех пор я не годен в работу. Я иногда сам это забываю и немедленно чувствую.

Желаю Вам покоя, лечения, жене Вашей – того же.

Ек. Ник. шлет привет.

Ваш Вл.Нем.Дан.

Писать Ольге Сергеевне мне некогда. Еще раз извиняюсь, что все делаю через Вас.

В.Н.-Д.

1319. К.С.Станиславскому [Июнь до 26-го, 1931 г.] Дорогой Константин Сергеевич!

Опять по поводу займа из дивиденда Худож. театра моему Музыкальному.

Узнав об отношении «стариков», я снова стою за такой заем. Гейтц передал мне по телефону, что Вы сказали: «не старики, так молодежь может питать враждебные чувства». – этим возражением я не могу согласиться. Молодежь наша еще не имеет таких прав на то, что дела ет такой успех Художественному театру. А молодежь Музыкального театра хорошо воспитана и дисциплинирована в таком же духе;

и лет бьется за новые пути в искусстве;

и, выехав в Америку под маркой Худож. т., не роняла, а поддерживала ее. Эта молодежь сейчас не полу чила жалованья и, вероятно, долго не получит, если Худ. т. не поддер жит ее ненужными ему деньгами.

Не думаю, чтоб мои доводы не дошли до Вашего слуха.

Спорить против Вас в Наркомпросе мне очень неудобно. Было бы более красиво, если бы Вы сами отказались от Ваших возражений ввиду полу чения сведений от представителей театра.

Надо ли прибавлять, что желаю Вам здоровья, здоровья и здоровья!!

Вл.Немирович-Данченко 1320. С.Л.Бертенсону 21 июня [21 июня 1931 г. Берлин] Милый Сергей Львович!

Вчера мы все трое приехали в Берлин. Все путешествие было вполне и во всех отношениях благополучно. Но сначала о Вас и о Ваших.

Вы угадали: я скрывал от Вас положение Михаила Львовича. Я ничего не мог сделать. Хотя приложил все силы, внимание и связи. Ничего!

Два визита и до полусотни телефонов! Несмотря на то, что после пер вого же визита мне, из уважения ко мне, посоветовали не вмешиваться в это дело. Я даже не знаю, в чем дело, совсем не знаю. Его бывший начальник был арестован и в чем-то уличен. Некоторые из его под чиненных, друзей заступились. В чем был уличен тот и в какой мере заступились эти, – ничего добиться не мог. Хлопотала и Екатерина Павловна Пешкова (б. жена Горького). Замечательно, что и при свида нии со мной Михаил Львович не объяснил мне, в чем дело было.

Уже осужденный и отпущенный на несколько дней, Михаил Львович переночевал у Кореневой, а на другой день звонил ко мне. Я его увидел в настроении очень бодром, может быть, немного взвинченном. Он рассказал, значит, что ссылается в Иркутск, а оттуда – куда пошлют.

На три года. В эти «три года» он не верил, но я привел ему несколько известных мне лично примеров – полностью три года и несколько менее трех лет. А о переводе с трех лет на бессрочность, как думал Михаил Львович, я не слыхивал. Мне кажется, я немного убедил Михаила Львовича в том, что и вообще три года для его возраста пройдут легко, если он будет беречь и здоровье и веру. Вообще же, повторяю, он совер шенно не был угнетен. Он был занят ожиданием разрешения съездить в Ленинград (а Екатерина Николаевна уже приготовила ему валенки, кашне, заказала пирожков, курицу и т.д., думая, что он едет прямо в Иркутск). Денег я ему «навязал» 800 с чем-то рублей. Я предлагал ему еще, но он решительно отказался. И, однако, уже из Иркутска он запро сил еще. Больше я его не видел.

Пишу теперь вовсе не для того, чтобы утешать Вас, но я очень знаю, что посылают теперь не просто в ссылку, как можно похуже, а в такие места, где есть нужда в работнике, в данном случае интеллигентном.

Всеми ссыльными пользуются, чтобы дать местечку или городку или городу недорого оплачиваемого работника. В расчеты ссылающих вовсе не входит посылать на медленную смерть. Я знаю одного инже нера, приговоренного к ссылке и сосланного, но на завод, и потом вознагражденного особо за его работу. Вот этой огромной нуждой в людях в далеких углах, где рождается новая жизнь, этим и объясняется не только уцеление людей, но и устройство1.

Денег у Ольги Аполлоновны достаточно. Я дал распоряжение выдать еще, если понадобится, из моих, которые имеются в театре. Вы уж очень высчитываете. А если бы вы и задолжали мне несколько сот рублей, я не ждал бы их от Вас теперь же. Пока мы с Вами, по-моему, в расчете.

Беды действительно навалились на Вас за год! Но всякой плохой полосе бывает конец. Затем начинается постепенно рассвет и хорошие дни. Я уверен, что Вы устроитесь и одна из гнетущих Вас забот – материаль ная – скоро отпадет2.

Конечно, я не буду усугублять Ваше самоистерзание за доверие прохо димцу. Я что-то припоминаю, когда мы были вместе в Холливуде, он искал со мной свидания. Или в Нью-Йорке?

Отправлю Вам это письмо, а потом напишу еще.

Я не посылаю сейчас же «Воскресение» английский экземпляр, т.к.

жду еще писем от Сейлера – Булгакова. Они должны быть в Берлине, завтра-послезавтра получу. Запрошу телеграммой, в каком положении дело. Ведь мы почти покончили, что осенью я еду в Нью-Йорк ставить3.

Обнимаю Вас крепко. Ек. Ник. и Миша целуют Вас. Очень, очень сочувствуют. Надеюсь скоро уехать в Карлсбад.

Ваш неизменно Вл.Немирович-Данченко 1321. В Художественный театр [Июль после 2-го, 1931 г. Берлин] Потрясенный известием о смерти В.В., посылаю дорогим стари кам и всему театру мою любовь. Ради прекрасного будущего самого нашего театра крепко сохраним память о великолепном артисте, одно имя которого должно возбуждать молодежь к благодарной преданности искусству и величайшей добросовестности. НД 1322. Из письма О.С.Бокшанской 11 июля [11 июля 1931 г. Берлин]... О том, что я зимой съезжу за границу, я и Мих. Серг. говорил дважды. На что же бы я мог сейчас жить здесь, как не на какой-нибудь аванс. И Бубнову я говорил, и Кону, что если не получу достаточно валюты, то буду вынужден приработать за границей. Если бы вышел хороший случай, то я все равно, впрочем, сделал это, потому что, в самом деле, государству не легко давать валюту отдельному лицу, хотя бы и такому заслуженному, как я. Кроме того, очень уж много завист ливых глаз!..

Я и Ек. Ник. очень благодарим Вас за Ваше письмо о смерти Вас. Вас.

Я предсказывал Ек. Ник... Я говорил – «вот увидишь, добросовестная и сердечная и внимательная Ольга Сергеевна из Ленинграда напишет подробности раньше, чем кто-либо из Москвы»1. Так и случилось!

Софья Витальевна и Лиза Асланова написали поверхностно, кое-кто, очевидно, боясь меня волновать, – прием, который никак не могу назвать умным. А сами они бранили окружающих Конст. Серг. за то, что те скрывали от него смерть Александрова!..


Вообще эти скрывания! Если бы от Лужского не скрывали серьезности его положения, он, может быть, был бы осторожнее...

Я здесь до сих пор не был ни в одном театре, ни в одном кино. Вообще как будто уехал на дачу и отдыхаю. Чувствую себя превосходно, а если бы не валютная забота, то чувствовал бы замечательно!

Будьте здоровы!

Привет Вам от Ек. Ник. и Миши.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1323. В.Г.Сахновскому 14 июля [14 июля 1931 г. Берлин] Дорогой Василий Григорьевич!

Отвечаю на Ваше письмо, которое получил только что1.

По-моему, план репетиций на сентябрь надо составить погибче. Дело в том, что, когда я виделся с Конст. Серг. в последний раз, он говорил, что для него, для его здоровья, было бы наиболее удобно репетировать в театре «Мертвые души» в сентябре, когда еще тепло. Если «Страх»

может репетироваться совершенно параллельно, тогда, конечно, одно от другого не зависит...

Что касается специально моего возвращения, то – сказать по правде – сам еще не могу определить. Лечиться по-настоящему я еще не начинал.

Во-первых, до всяких лечений надо отдохнуть, а во-вторых – все еще не имею достаточных денег, чтоб ехать в Карлсбад. Из Наркомпроса мне обещали дослать, да вот так и нет! Михаилу Сергеевичу я говорил, что приеду в начале сентября, с тем, чтобы уехать среди зимы... (это долго объяснять: чтобы справиться с финансами, не терзать наше правитель ство валютой, – мне надо взять аванс под какую-нибудь «гастроль»...).

Леонидов против репетиций без меня... Но ведь есть еще много репети ций без Леонидова. Книппер, Титовой и др. надо репетировать больше, чем Леонидову. А кстати же и Орлова вводить как дублера Леонидова...

Не забывайте, что Леонидов – Плюшкин может потом мешать... Так что Ил. Як. еще может работать... Только пусть не вздумает ни сочинять новый текст, ни менять с Шифриным то, что мы с ним выработали2.

Благодарю Вас и за письмо, и за все Ваши заботы в театре.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Pension «Bayerischer Platz», Bayerischer Platz, 2, Berlin, m. 1324. С.Л.Бертенсону 14 июля [14 июля 1931 г. Берлин] Милый Сергей Львович!

Со вчерашнего дня Берлин в панике. Банки все закрыты на два дня.

Биржа закрыта на неделю. Боятся и инфляции и борьбы политической, т.к., конечно, и фашисты и коммунисты захотят использовать плохую минуту. Паника, впрочем, наружу не проявляется, только говорят много. Однако получать по чеку неоткуда...

В Карлсбад думаем ехать в конце этой недели. Миша останется здесь.

Из Карлсбада, конечно, в Женеву.

Здесь мои дела ни с места. Сколько ожиданий! Сколько разговоров! И ничего реального. Цельник без конца комплиментит, хорошо и со вку сом, даже определенно просит «стори» для Лиа Мара, но, по-моему, сам не знает, чего хочет. Кроме Цельника были разговоры с другими обще ствами. Заезжали за мной, возили в какое-то кафе далеко. Там беседы с директором, режиссером, сценаристом. Все они одинаково запутались.

Исходят не из того, что, по их мнению (хотя бы по их мнению), хоро шо, а из желания найти сюжет вроде вот такого-то, который только что имел успех. Хуже плохих американцев. А о том, чтобы делать хороший, вкусный, артистический фильм и верить в успех хорошего, и помину нет. Вообще то, в чем немцы преимуществовали перед американцами, ушло. И бедность и трусость.

Начались у меня еще разговоры о постановках, я уже, кажется, писал Вам – драм, теперь завязывается о постановке оперы.

А реального ничего еще! Да теперь и не до того.

Можете себе представить, что я не был ни в одном театре! Да и нечего смотреть. Вот все собираемся только на «Прекрасную Елену»

Рейнгардта. Похвалы средние. Да, насчет «Воскресения». Вероятно, пока Вы получите это письмо, вопрос уже будет решен. Но на всякий случай пишу. Сейлер еще 29 июня телеграфировал мне: «Материал послан». Материал, это, значит, рукопись, большая объяснительная моя записка, очень большая, еще два письма и фотографии. Очень важны мои объяснения о купюрах, возможности новых сценок, о возможно сти заменить Качалова – Назимовой. Если у нее хватит темперамента.

Лирическая сторона (рассказ о том, как Катюша бежала за поездом – всегда вся зала плачет), – у нее выйдет хорошо. А вот мудрость и сарказм? Но если бы я сам подзанялся с нею, может быть, выйдет и это. Впрочем, это за отсутствием прекрасного актера, я бы сказал, с ораторским талантом1.

Сейчас получил письмо из Ленинграда о «колоссальнейшем» успехе там «Воскресения».

Как ставить «Воскресение» на американской неглубокой сцене, пор тативно, у меня есть планы... Как обойтись с меньшим количеством людей, тоже, понятно, есть. Конечно, актерам придется играть по два и по три выхода.

Крепко целую Вас. Привет от наших!

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1325. П.А.Маркову 24 августа [24 августа 1931 г. Женева] Дорогой Павел Александрович!

Это по Вашей части: по какому переводу будем играть «Тартюфа».

Я внимательно припомнил Лихачева и Лозинского. За первый – про центов 75. Он легче, доступнее, как-то веселее. Второй – тяжелый, шестистопный, часто трудно добраться до смысла. Но на стороне второго – чувство старинного, давней эпохи. Французы ни за что бы не играли Мольера на современном французском языке. И актеров Лозинский заставит играть грузнее, реалистичнее, а трудность пони мания заставит быть глубже. Я бы смешал оба перевода. Тартюфа я бы играл по Лозинскому и еще отдельные куски;

например, Эльмиру во второй сцене с Тартюфом...

Но можно ли это? Прежде всего можно ли юридически? Правда, мы теперь себе всё позволяем чинить с писателями, но надо ли поддержи вать и продолжать такую политику? (О заказе нового перевода, по-мо ему, и думать нечего.) А может быть, мы только кое-что заимствуем у Лозинского?.. Хорошо бы дать прочесть оба перевода Качалову1.

Поговорите в Союзе?..

Я давно не имею никаких сведений ни из театра, ни о театре. Рипсимэ Карповна за что-то наказывает меня!2 Я ничего не знаю.

Пишу еще из Женевы, но лучше адресовать мне на Берлин.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко.

Передайте, пожалуйста, содержание этого письма Мордвинову3.

1326. О.С.Бокшанской 25 авг.

[25 августа 1931 г. Женева] Милая Ольга Сергеевна!

Думаю, что это письмо найдет Вас уже в Москве, откуда я давно не имел никаких вестей. Рип. Карп. решительно отказалась от переписки со мной! Так что я ничего не знаю.

Карлбадское лечение я провел оч. хорошо, но, к сожалению, за малыми средствами, сокращенно. То же происходит и с Nachkur1 в Женеве. В начале сентября уже буду в Берлине. Значит, пишите туда.

О репетициях «Страха» я уже писал Сахновскому, что К-у Сергеевичу много легче занять сцену для «Мертв. душ» в сентябре. (Да и мне лучше.) Что если Леонидов против репетиций без меня, то за него должен все равно репетировать дублер (Орлов), а для других актеров необходимы репетиции все равно еще в фойе.

О «Тартюфе» писал Маркову.

(Спросите, пожалуйста, по телефону Рейнгерца, Константина Ильича, получено ли мое длиннейшее послание о «Корневильских колоколах».

И получил ли Мордвинов о «Сорочинской ярмарке»1.) Я Вам пошлю перевод Бертенсона американской драмы, второй год делающей в Америке сенсацию. Дайте Маркову. Она очень сценична и общественно-интересна, рисует ужасающую картину американского правосудия.

Если для Мал. сц. она уже не годна, то предложите ее Марджанову2.

Вы ее перепишите, немедленно. Получив за нее из имеющихся у Рипс.

Карп. моих денег.

Советую Вам похлопотать, чтоб потом получить комиссионные. Да и о той пьесе, которая у Коонен, вспомните. Очень советую.

Крепко жму Вашу руку.

Привет всем, помнящим меня хор.

Вл.Нем.-Дан.

1327. П.А.Маркову 4 сент.

[4 сентября 1931 г. Берлин] Дорогой Павел Александрович!

Письмо Ваше получил. Радуюсь, что то, о чем так много мы говорили – К.С., я и Елена Константиновна, – может вот-вот осуществиться1.

1 Дополнительный отдых после лечения (нем.).

Совершенно согласен с Вами, что с авторами надо быть пощедрее, – не беда, если что пропадет на этом.

Ваша мысль о чем-то вроде драматургического семинария очень хоро ша, но – три «но». Первое, очень рискованно брать на себя воспитание молодых драматургов;

2) к Вам сейчас же хлынет пол-университета.

Вузовцы и пр. и 3) что-то в этом роде ведь уже имеется, кажется2. М.б., начать просто с бесед, не отрываясь от Художественного театра?..

«Американская трагедия» Драйзера – хорошо3.

Из переводов «Тартюфа» скажу так: без Лихачева легче обойтись, чем без Лозинского. Чем больше вдумываешься в язык Мольера, тем более склоняешься к Лозинскому. Но лучше всего все-таки: два акта почти один Лихачев, а с приходом Тартюфа – новый ритм. Впрочем, хорошо бы, если бы и Оргон успел им заразиться...

Будьте здоровы!

Привет всем.

Вл.Немирович-Данченко 1328. О.С.Бокшанской 23 сент.

[23 сентября 1931 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Пожалуйста, попросите Рипс. Карповну повторить обычные платежи по моему дому: за квартиру за сентябрь С190, жалованья за сент. 60, еда по 10 окт. 130 = 380, минус уже выданные (надеюсь) 100 – Итого 280 р.

Кроме того платите обычные 30 р. Бантыш и обеды Аслановой.

Письма Ваши и от 16 и от 19-го получил. Спасибо.

Рад, если Марков вступил в Муз. т.

Ноты «У жизни в лапах» ищутся – или ищется квитанция – не знаю.

Вчера Миша сам ходил к директору театра Рейнхардту1.

Конечно, в «Воскресении» лицо от автора должно идти по-новому2. Но без него это опять будет обычная переделка и вся моя идея романов в театре полетит!.. Уже после «Мертвых душ» это затрещало, а после «Войны и мир», значит, окончательно обанкротится.

По совести, очень рад возвращению Егорова. Хотя в честности и огром ной работоспособности Никитина не сомневаюсь3.

«Карамазовых» можно послать, но – два вечера: с полным судом, т.е. – с речью Фетюковича и т.д.;

– фотографиями. И за это за все взять, не теряя ни копейки. И взять вперед, п.ч. потом не найдете4.

Как же Мордвинов начнет «Тартюфа», когда и на переводе еще не остановились?

Предложение строить Муз. т. на месте церкви Б. Вознесение (да еще недалеко от моей квартиры!) – можно было бы назвать утонченным ходом иезуита: А ну-ка?!

Надо же, чтоб я много-много раз проезжал мимо этого храма. Мысленно перестраивал его для Муз. театра, делал подробный план, сносил коло кольню и жилища бедного причта, выгонял дровяной склад, распреде лял входы и выходы, – но при всем моем безбожии отгонял эти мысли, как самую настоящую скверну.

Я думаю, что театру при нынешних условиях на этом месте не дадут выстроиться, будут поджигать и покроют такими проклятиями, что он мистически провалится.

Дали бы место розария под Белой стеной!.. Не могу ли я получить (если это не очень сложно) задания Главискусства на 32-й год.

Не понимаю, почему макеты «Страха» не понравились. Я их очень одобрил.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1329. О.С.Бокшанской 29 сент.

[29 сентября 1931 г. Берлин] Дорогая Ольга Сергеевна!

Реагирую на письмо № 7, от 27 сентября.

«Опять была больна» – да не 2 дня, а неделю надо было пролежать!.. В жизни Москвы, в ее условиях так легко простужаться, заражаться, не поправляться...

Ах, Василий Иванович, Василий Иванович! Ну проявите Вы однажды крепкую волю, Вы можете, у Вас есть она: бросьте курить!.. Весь театр будет умолять Вас бросить курить и кормить Вас конфетами!

А я бы сказал Конст. Серг. на ухо: почему он ждал хорошего спектакля от «Дядюшкина сна»? Или ему не известны драмы, которые пережива лись с этой постановкой? Он не знает, что я употребил все человече ские силы, чтобы не принимать участия в этой работе?.. И если что-то вышло, то и то благодаря обаянию Книппер, прекрасному Синицыну и... и... больше ничего... и благодаря тому, что после двухлетнего долбления должно же было что-нибудь остаться1.

Итак, Мих. Серг. ушел! Прошу Вас как секретаря дирекции, обязанного быть знакомым со всеми психологиями в театре, приготовить мне спи сок тех лиц, которые удручены уходом Мих. Серг. Я утверждаю, что я относился к нему лучше всех.

Отчего же все-таки Судаков репетирует с Леонидовым «Страх»? Я же рекомендовал – пока актеры все, кроме Леонидова, неготовы, вводить Орлова. И как это может быть, чтоб репетиции были лишними, когда, можно сказать, буквально никто еще даже приблизительно не готов, ни Книппер, ни Тарасова, ни Титова, ни Прудкин, ни Добронравов, ни Морес – да никто! Как это «Дерзость» может числиться моей пьесой? М.б., это пьеса Гейтца? Меня даже не призывали к распределению ролей, мне не показывали переделок! Или это Маркова пьеса?.. Нет, я от этого отка зываюсь!.. Поблагодарите Алееву за привет. Я верю в искренность.

Ваш Вл.Нем.-Д.

О «Войне и мире». Вопрос для меня очень важный. Повторяю, я много уже думал и отмечал в своих книгах для этой инсценировки. А участие «лица от автора» не только не устраняется, но еще более, еще смелее обостряется. Теперь это будет «лицо от Театра»4. У меня очень широ кий план... При свидании выясним. Я вовсе не отстраняю Булгакова и вовсе не гонюсь за авторскими, – все знают, что я никогда ими не пользовался, но отказаться от театральной идеи не могу.

ВНД.

Вижу имя Бендиной на репетициях, а Вы писали, что она ждет ребенка!

1330. П.А.Маркову 3 окт. [3 октября 1931 г. Берлин] Дорогой Павел Александрович! Благодарю Вас за письмо.

Отвечаю, следя по нему...

«Хороший человек»... У меня – Вы знаете – даже сомнений нет, чтоб из такой «коллективной» работы вышел толк. Я ведь сторонник – и в спектакле и в пьесе – единой воли, единого хотения. Если этого нет, – лоскутное одеяло.

А «Дерзость» еще не устарела? Подождать бы еще годик! Вот:

Афиногенов недоволен, что пьеса долго не ставится. А кто же в этом виноват? Разве мы? Когда примерно в конце марта меня спросили, когда может состояться спектакль, я сказал: около половины мая. А когда на мой срок подсчитали число репетиций, оказалось, их может состояться только 14. Так разве это мы выдумали выходные дни, непре рывку, ударные бригады, выездные спектакли и пр. и пр.? За такой срок можно не только заболеть и выздороветь, а и опять заболеть!..

Ваш отзыв о «лучшей» пьесе – Слезкина подсказывает посоветовать:

«Так зачем же брать ее?»1 Решили бы, право, раз навсегда – и для Малой сцены непременно – брать только вещь определенно талантли вую, то есть заразительную, с ясной идеей (разумеется, приемлемой), с хорошими ролями и логичным концом. При этих условиях может быть два миллиона других недостатков.

Я очень рад, что Вы вошли в Муз. театр и что он Вас затягивает.

Что ставить?

Не думаете ли Вы, что в Музык. театре репертуар зависит от состава труппы еще больше, чем в драматическом?.. Мне кажется, это – момент «решающий».

В принципиальном же подходе – надо всегда помнить – столкнутся два плана. Общественный, идеологический, вот как Ваш – смотреть через произведение на целую эпоху, и формальный: задачи театра, специальные сценически-музыкальные задачи. Для меня эти задачи стоят на первом месте. Борьба за театр музыкального актера, против оперной рутины – в этом артистическое лицо театра. Но я чрезвычайно считаюсь и с первым планом – идеологическим, рассуждая так, что и в Вами выбранной вещи я смогу показать лицо театра. Однако с большими ограничениями. Есть рутина, которую нам не преодолеть.

Пока, по крайней мере. Пока до чего-то мы не дошли. А может быть, и не пока. Может быть, наоборот, чем дальше мы будем кристаллизо ваться в нового музыкального актера, тем дальше будем уходить от старого репертуара. Моцарт, Доницетти – как раз та оперная форма, какую я преодолеть не могу, а какой подчиняться не хочу. Все здесь будет тормозить нового музыкального актера. И ярко выраженное заштамповавшееся сценическое искусство, и музыкальные ансамбли с повторениями, какие не знаешь, как можно «оправдать». И еще одно, очень важное, обстоятельство, которое у нас постоянно забывается. Вы вряд ли задумывались над этим: сама вокальная сторона. Эти вещи – «Дон Жуан», «Свадьба Фигаро», «Волшебная флейта» – надо особенно прекрасно петь, – прекрасно петь в наибанальнейшем, но и единственно требуемом смысле этих слов. Надо прекрасно петь, чтоб удовлетворить самый утонченный слух самого «знаменитого учителя пения». А я от певца в драме ожидаю совершенно другого «прекрасного пения», тоже прекрасного, но в совершенно другом смысле. И как надо петь в драме (хотя бы это была опера Бизе «Кармен») – уже вовсе не такая туманная и неясная задача, какою она была десять лет назад. Правда, подходы к ней только нащупываются, нигде не только не теоретизированы, но и не испробованы до конца, однако можно и определить и можно назвать яркие случаи – образцы. Между тем так, как надо петь в драме, ни в каком случае нельзя петь в Моцарте, или Доницетти, или Беллини. И никак не удовлетворит, а повергнет в законный священный ужас «зна менитого учителя пения». И мой музыкальный певец сядет между двух стульев, не достигнет желаемого и попортит себе.

Слыхали ли Вы, что я не раз говорил, что злейшие враги нового музы кального театра, наиболее консервативные и наиболее тормозящие музыкально-сценическое искусство, – учителя пения?

Вот почему я очень настораживаюсь, когда нам говорят: «У вас все хорошо, но надо выправить вокал, он у вас не в порядке». В 99 слу чаях из ста это значит: пойте, как этого требует «знаменитый учитель пения». И если за этими советчиками доверчиво последовать, то про щай вся 10-летняя работа! Надо быть очень настороже, когда слушаешь самые доброжелательные советы знатоков пения. Позвольте сравнить:

Художественный театр в его первое десятилетие с большой осторожно стью выслушивал советы крупнейших мастеров Малого театра. И если мы достигли своего, то потому, что я и Конст. Серг. властно не позво ляли актерам делать многое, что им хотелось бы сделать по советам мастеров Малого театра.

Я на этом остановился вот почему. В Вашем письме мелькнула фраза:

«Все это возникает в связи с вопросами о певческой культуре нашего актера». И так как эта фраза последовала за Моцартом и Доницетти, то я опять «насторожился». Ай-ай, не хочет ли Павел Александрович, чтоб у нас запели так, как требует «знаменитый учитель»?

Надеюсь, Вы не сделаете из этого всего вывод, что я готов мириться с пением фальшивым или неритмическим.

У меня большая надежда на Столярова. Бакалейников очень понимал, что я хочу, но он был в оперном деле невежествен. Брон сделал вид, что понимает. Столяров, кажется, сильно нащупывает, но крепко как будто еще не задумывался и, во всяком случае, хочет. И как будто верит мне глубже, т.е., даже неясно понимая меня, – верит, а не как Брон, который из почтительности делал вид, что верит. На Столярова у меня надежда и на Остроумова. Это соединение может сделать много.

А судя по Пермякову в «Тиле», начинаю верить и в Мордвинова2. Хотя он, кажется, еще никогда не ставил перед собой этот вопрос.

Я бы просил Вас поделиться с ними этими моими напоминаниями.

При выборе «Колоколов» никто и не думал, что это будет спек такль-знамя3. Такого спектакля еще надо искать. Но если мы ничего не будем делать, пока не найдем то, что обещает дать «серьезный социаль ный» спектакль, то, во-первых, много будем бездельничать, а во-вто рых, очень часто ошибаться. Вот Вам «Тиль». Да и «Северный ветер»



Pages:     | 1 |   ...   | 43 | 44 || 46 | 47 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.