авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 46 ] --

не очень оправдал ожиданий4. Притом же не могу стать на Вашу точку зрения относительно Оффенбаха, провала Третьей империи, социаль ного смысла канкана и т. д. Это все, дорогой Павел Александрович, от газеты, а не живой театральной психологии. Это утверждает спектакль в какой-то регистрации, но ничего не прибавляет к его реальному успе ху. Канкан и при Наполеоне III был просто канкан. Ничего ни полити ческого, ни сатирического никто в нем не видел. Было отчаянно весело, приятно неприлично – вот и все. А теперь канканом «Орфея» можно захватить как великолепным ритмом, вроде финала «Лизистраты», любопытным, веселым зрелищем. А о провале Империи забудут, даже если об этом сказали во вступительном слове.

Мы ведь много уже переговорили об Оффенбахе. Его еще труднее приспособить, чем «Колокола» («Ночь в Венеции» – Штрауса). Знаете ли Вы, что мне «Орфея в аду» делали четыре разных текста, пять писателей? Ничего не вышло. А если бы Вы знали, чего нам стоила «Перикола»! Может ли из «Колоколов» выйти большой спектакль?

Это так трудно предрешить. Зависит от вложенных в него талантов.

Но если minimum, по-Вашему, – занимательный спектакль, с приятной музыкой, с хорошей режиссерской выдумкой и – о! – с отличной кас сой – minimum! – то чего ж еще желать? Надо энергично работать, не тратя времени на новые поиски. Это было без Вас – как труппа тяготи лась безделием. Если Вы скажете ей, что от «Колоколов» отказались, а ничего сейчас не дадите, то она придет в отчаяние. И Шебалин – пусть сейчас же начнет работать – и не заметит, как увлечется!..5 (Надеюсь, Григорий Арнольдович прочел ему мои мечты.) У Гальперина в том, что я получил, большой сдвиг. Теперь текст стано вится на хорошую дорогу. Я дня через два пошлю все мои замечания и предложения6. Но мне трудно – не знаю, как идет дальше.

«Пиковая дама»? А знает ли Борис Аркадьевич, что я собирался ставить «Пиковую даму»? Имею целый план. И требуется работа предваритель ная по тексту и перестановкам.

А жаль, что не используется для оперы драма Дадиани – помните. Вы читали? Грузинская. Экземпляр у Малиновской7.

Жму Вашу руку. Привет всем.

Вл.Немирович-Данченко 1331. Из письма О.С.Бокшанской 7 окт.

[7 октября 1931 г. Берлин] Дорогая Ольга Сергеевна!

Прочтите и перешлите это письмо Афиногенову. Бубнову посылаю через Конст. Серг.

Чувствую «всеми фибрами» тяжесть, какую я наваливаю на бедного КС... Но он так мудр, что, наверное, все сорганизует без большой для себя нагрузки.

Вот в Музыкальном театре дело станет драматичнее!..

В письмах к Бубнову и К.С. я рассказываю все подробно. Надеюсь, что Вы узнаете оттуда и будете останавливать «кривотолки».

Должен сказать Вам (а Вы передайте непременно Лизе Аслановой и Софье Витальевне), что Ек. Ник. не знает полного содержания моих писем К-у С-у или Бубнову. Она знает, что я невероятно быстро устаю, я не смог бы скрыть от нее резкое падение голоса, некоторой одышки, и она очень следит, чтобы я не только не сидел долго за письменным столом, но еще больше, чтоб я не слишком много говорил, просто гово рил. Я сразу очень краснею при этом. Всякое возбуждение заметно на мне. Но она крепко верит, что все это скоро пройдет, т.е. еще месяца два – и я буду прежний (?!)....

Насчет «Войны и мира» я спокоен. Но если бы Булгаков, хоть в набро сках сценария, оповещал меня! Как он разовьет все истории? Мой план был – три пьесы, цельных, отдельных. Вроде как я делал «Николая Ставрогина» из романа «Бесы».

Никаких предложений постановок я не принимал. Вы легче других можете догадаться по моим распоряжениям, на какую валюту я до сих пор жил и живу. И невероятно скромно. Похоже на меня, что я счита юсь не только с маркой, но и с пфеннигами?

Это ужасно, что в театре холодно. При Трушникове этого никогда не бывало!!

Я не отвечал на вопрос о вечере памяти Вас. Вас. – сознательно: сам не знал1.

Если бы я еще не приехал и если бы это было не раньше, как месяца через полтора, – я бы прислал свои воспоминания2.

Пока всё!

Ваш В.Нем.-Дан.

Не пугайте меня ужасами вследствие моего опоздания.

1332. А.Н.Афиногенову 7 сентября 1931 г.

[7 октября 1931 г. Берлин] Дорогой Александр Николаевич!

Вместе с этим я пишу Бубнову и Станиславскому, прося у них возмож ности продлить мое отсутствие. Я уже недели две собирался сделать это, если бы не репетиции «Страха». Мысль о них до того гнетет меня, что я все оттягивал: а может быть, я смогу?!

Вы не можете сомневаться в моем огромном желании успеха. Вы пом ните, как искренно и с каким запалом я относился к пьесе, непрерывно, с первых шагов. Но для меня ясно, что при настоящем состоянии моих сил я решительно должен отказаться от режиссирования «Страха».

Я пишу Андрею Сергеевичу, что стоит мне провести в напряжении нервов полтора-два часа, как голос мой садится, сердечные мышцы слабеют, ночью охватывает сердцебиение, все грозные признаки!

Конечно, если бы Конст. Серг. взялся довести пьесу до конца, то она не только не потеряет, а м.б., и выиграет. Но даже если пьеса просто будет под его надзором, то, надеюсь, мое отсутствие не очень уж отразится на ней. И в конце концов больше всех потеряю от этого я сам. Я так хотел щегольнуть этой постановкой – даже перед Вашими товарищами и Вами.

Прошу Вас верить в мои самые искренние пожелания пьесе судьбы, какой она заслуживает, т.е. широкого признания ее высоких качеств.

Крепко жму Вашу руку Вл.Немирович-Данченко 1333. К.С.Станиславскому 7 окт.

[7 октября 1931 г. Берлин] Дорогой Константин Сергеевич!

Очень прошу Вас: 1) прочесть прилагаемое письмо к Бубнову;

2) пере слать его и 3) поддержать мою просьбу в качестве директора.

Нельзя жить осторожнее, чем я. Ложусь в 9–91/2, никогда не позднее 10.

Нигде почти не бываю. За 31/2 месяца в театрах был три раза! Работаю не более 11/2–2 часов в день, да и вся работа письменная. Хожу немно го. И тем не менее к вечеру разбитый. Один рекомендует мне солнце, Италию, другой – голодное лечение. На первое у меня нет средств, а второго я боюсь.

Когда я думаю об ущербе, который наношу театру своим отсутствием, то мучаюсь больше всего за Вас. Не по административной части, – тут подчинение Вам всех частей хорошо налажено и Вам не так трудно, – а по режиссерской! И главное – «Страх». Однако для меня нет ни малей ших сомнений, что, примись я за репетиции «Страха», я свалюсь через несколько дней. Значит, ничего не могу поделать!

Для состояния моего «основного нерва» было бы, конечно, огромным облегчением думать, что в театре и без меня все идет блестяще.

Еще беспокойнее мысль – о моем Музыкальном театре!

Здесь (в Берлине) я имел разные предложения постановок, но должен был все отклонить.

Пишу Вам, – может показаться, – сжато и сухо, потому что, с одной стороны, всякая лирика разбивается в данном случае о неприятность, какую я причиняю, а с другой – и лишнее слишком распространяться.

Обнимаю Вас и Марью Петровну.

Всей душой преданный Вам Вл.Немирович-Данченко.

Ек. Ник. шлет вам обоим самые сердечные пожелания здоровья, здоро вья и здоровья!

Миша рвется в Москву, но Ек. Ник. все еще задерживает его (я думаю, втайне боится за меня! Урок – пример Лужского!).

1334. О.С.Бокшанской 14 окт.

[14 октября 1931 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Спасибо за ободряющее письмо.

Передайте К.С, что я прошу его действовать не только самостоятельно, но даже не тяготясь мыслью обо мне. Нельзя из-за моего отсутствия задерживать решение важных вопросов. Если можно успеть переки нуться письмами, попробуйте это сделать. Но и то!.. На расстоянии, заочно, так трудно договариваться... Я могу высказать свое мнение, но на месте вам виднее...

А что если вместо пьесы Мольера поставить самого «Мольера»? Т.е.

пьесу Булгакова вместо «Тартюфа». Или, по крайней мере, обе. Вот вместо той, про которую Вы забыли1.

Скажите Леониду Мироновичу, что я его очень благодарю за отклик2.

Кроме того, что пока еще дело не так плохо, раз имеется налицо несколько достаточно сильных «стариков» как носителей наших тради ций. Надо только, чтоб они себя очень берегли!

А разве вопрос о переходе во ВЦИК и Малиновской совсем отпал?.. Будьте здоровы! Приветы!

Вл.Немирович-Данченко 1335. П.А.Маркову 22 окт.

[22 октября 1931 г. Берлин] Дорогой Павел Александрович!

– большим удовлетворением прочел Вашу характеристику лица Музык.

театра1. Очень точно и достаточно полно. Иногда я употреблял форму лу: отыскивать в музыке человеческое и сценическую форму для этого.

Вы правы, что «Девушка из предместья» – яркий тип нашего театра.

(Жаль, что возобновление задерживается2...) Но от верной характери стики следующий шаг: не ошибиться в выборе того, что подходит к нам. Тут имеются скользкие места. И не заметишь, как попал в такие дебри штампов, из которых, чтобы выбраться, придется все время ком промиссничать и не раскрывать содержание музыки все глубже (как в «Карменсите»), а насиловать самое характерное в ней. Сюда я относил до сих пор и Моцарта.

Боюсь, что флейта патриота окажется грузной для кружевной ткани Моцарта. Для патриотических задач, боюсь, флейта слишком скромный инструмент. Впрочем, не берусь судить заочно3.

Против «Тоски» я всегда возражал, потому что для изображения и такого быта и таких страстей нет никаких средств, кроме сквернейших штампов. И не верю, что кто-нибудь сыграл, спел или поставил это без штампов.

Против «Севильского цирюльника» ничего не говорю, но если его ста вит театр К.С., то вопрос сразу закрывается.

«Баттерфляй» и писалась и ставилась уже в преддверии нашего театра, – поэтому вполне подходит. «Отелло» можно поставить у нас отлично, – но, кажется, Малиновская ставит?.. Не понимаю, что Вы спрашиваете о Шеншине и Гнесине. Я их совсем не знаю. Теоретически преподавание Гнесиных как будто было близко, но не на словах ли только? Не знаю.

Да, «Перикола» сильно съехала на банальную оперетку!..

В труппе вообще надо как можно чаще говорить об основных задачах театра, потому что Баратов режиссер исключительно эксцентрический, с острыми, но наистариннейшими штампами.

Крепко жму Вашу руку.

Привет всем!

Вл.Немирович-Данченко 1336. О.С.Бокшанской 25 окт.

[25 октября 1931 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

О курсах при театре подумаю поглубже.

Путь К-а С-а через «десятки» – очень хорошая мысль, мудрая1.

О моем самочувствии: к тому, что я писал К-у С-у прибавить пока нечего.

Конечно, если К.С. находит, что нет надобности посылать Бубнову мое письмо, то и не надо. Мне бы только, чтоб Бубнов не обиделся, что я его миную...

«Село Степ.» пока не посылайте. Тут тяга на русское опять большая.

Но, во-первых, сплошная халтура, а во-вторых пока все неудачи...2.

То, что Гейтц говорил Кедрову – фарс, какого, пожалуй, и не приду маешь. Между прочим, я не писал ему ни строчки с самого отъезда из Москвы: ведь я же знал, что будет делать К.С.3.

Грибунину хорошо бы задержаться в Кисловодске.

«Дерзость»... Надо Маркову хорошенько подумать над этим, над тем, что я говорю без конца: никогда из всех этих поправок и переделок по заказу не получается ничего хорошего! Никогда!.. За 40 лет я не знаю таких случаев! А у нас вот: «Растратчики», «Унтиловск», «Хороший человек»...

Татьяна Павлова с своей итальянской труппой ставит «Цену жизни» и просит меня приехать на несколько дней, хорошо оплачивая мои рас ходы. Поеду завтра в Милан. Надеюсь там схватить хорошего солнца.

(«Цену жизни» играла знаменитая Граматика и знаменитый Цаккони.) Вы можете дня на три-четыре затянуть Ваши письма.

Кстати, повторяю телеграфный адрес: Bayernpension Berlin, а то вах танговцам телеграмма обошлась дорого им. (Я им ответил: «– большим удовольствием».) Будьте здоровы!

Приветы.

Ваш Вл.Нем-Дан.

1337. Из письма О.С.Бокшанской Torino 4 nov.

[4 ноября 1931 г. Турин] Милая Ольга Сергеевна!

Ваше письмо от 27 окт. и Маркова мне переслали сюда. А раньше – и телеграмму К.С., за которую передайте ему мою благодарность1.

Прилагаемую записку перепишите и вывесьте.

Из письма Ольги Сергеевны узнал, что ряд артистов, прослуживших в Художественном театре 15 лет (и более), получили «Чайку». Искренно радуюсь, что Константин Сергеевич сделал это, и от души приветствую всех получивших этот знак – символ высоких художественных дости жений и высокой художественной дисциплины.

Вл.Немирович-Данченко.

Из Ваших сообщений о репертуаре останавливаюсь на одном: «Горе от ума». У меня ряд очень важных перемен и в темпе и в толковании против нашей постановки. Даже в тексте, о чем напишу Пиксанову.

«Смерти Занды» я ведь совсем не знаю2.

Привет!...

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1338. О.С.Бокшанской 9 ноябр. Понед.

Torino [9 ноября 1931 г. Турин] Милая Ольга Сергеевна!

Получил Ваше письмо от 30 окт. Спешу ответить относительно занаве са «Карамазовых», что, разумеется, К.С. может делать все, что найдет нужным. Я надеюсь, впрочем, что это так и делается, не дожидаясь моего ответа1.

То, что Вы пишете о Павле Александровиче («les beaux esprits se rеncontrent»1) довольно метко. Не знаю, как он «оценивает» мысли и действия других, но что касается моих, то – это я давно и крепко наблюдал – он их почти всегда смахивает со своего письменного стола.

Я совершенно убежден, что это делается вполне бессознательно: он таков.

И уже разумеется, это никогда не меняет моего отношения к нему.

(Однажды он точно почувствовал это и захотел поправиться и напеча тать статью, – не помню по поводу чего, но помню, что даже перебор щил, приписал мне то, чего я и не делал.) Все это я говорю Вам, т.к. Вы больше всех теперь обо мне знаете, боль ше Соболева2, а вовсе не для того, чтобы Вы говорили Маркову. Я его всегда ценю.

Ах, как было бы хорошо, если бы Малиновская вступила... Вы мне тогда протелеграфируйте3.

Конечно, Бубнову и не надо передавать мое письмо.

Я не в Милане, а в Турине, потому что тут переменился план.

Крепко жму Вашу руку.

Как поживает Елена Сергеевна? Вл.Нем.-Д.

1339. О.С.Бокшанской Берлин, 16 ноябр.

[16 ноября 1931 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Только вчера вернулся из Турина. Нашел Ваши письма, журналы.

Спасибо.

1 Великие умы сходятся (франц.).

О «Горе от ума» я напишу. Не думаю, что это будет сложно. Дело ведь не в мизансцене, а в ритме некоторых сцен и в толковании некоторых кусков.

Я сразу-то не очень увидел Вас. Ив. в Фамусове. Но, во-первых, К.С.

это упорно проводит, – очевидно, видит дальше меня, а во-вторых – как сам Вас. Ив.?.. Если это ему улыбается, значит, наверное, мысль удачна.

Во всяком же случае это интереснее других новых Фамусовых.

Что касается «Дядюшкина сна», то К.С. может делать все, что хочет.

Несмотря на большую затрату сил, какую я вложил, – я никак не могу считать этот спектакль своим. И насчет афиши Вы ошибаетесь – там стоит одна Котлубай. Я только помог запутавшимся режиссерам и акте рам, помог выбраться, только выбраться из трясины1. Впрочем, в конце концов мне много там нравилось – у Книппер, у покойного Синицына, у Кореневой, у Хмелева, у Алеевой.

«Смерть Занда». Вообразите, несмотря на Ваши подробные напомина ния, – не помню, хоть зарежьте!.. Вот сейчас перечитал Ваше письмо – и чуть-чуть, едва-едва замерцали у меня какие-то воспоминания...

Почти ничего.

Расчеты мои делайте, как удобнее для Вас.

Тут вот предстоит еще такой расход. Мишу лечит (один из докторов) доктор русский, имеющий мать в Одессе. Так как мне трудно платить ему валютой, то Вы перешлете его матери рублями.

Кстати, скажите в Музык. театре, что Миша еще задержится, т.к. ему будут делать операцию.

В Турине я и моя пьеса имели успех ошеломляющий. Когда-то (в Берлине, на гастролях МХТ) Дузе говорила мне, что итальянская публика не вынесет ни пауз, ни темпов русского театра. Как она оши балась! Туринская публика была захвачена сразу именно простотой, паузами, темпом, жизненностью. – первого же действия! Второе, осо бенно интимное и сдержанное, она приняла уже самыми горячими и единодушными вызовами, обратившимися в овацию, когда я вышел.

После 3-го прием был бурный. Потом – венки, цветы, речи... По оконча нии без конца вызовы. После спектакля банкет от артистов всех театров и журналистов. Я оставался еще два дня (пьеса идет каждый день при полных сборах, несмотря на то, что ее играл и Цаккони и даже не так давно Граматика), и оба вечера овации были такие же.

Я Вам пишу все это не для всех. А – как и в прошлом письме – потому что Вы хранительница сведений обо мне. Рассказывайте только тем, кого это действительно может порадовать. Вы знаете, что я ужасно не люблю, чтоб мне завидовали!

Я провел в Италии 21/2 недели. Климат произвел на меня изумительное влияние.

Рецензии триумфальные.

Итальянские актеры – обычное, штампованные, но приятные, оч.

добросовестные и отдались мне, как влюбленные (им чрезвычайно понравилась пьеса, захватила их), так что удалось сделать много. До публики доходили мельчайшие детали психологические и характерные.

Очень помог мне Шаров, режиссировавший пьесу. Павлова отличная актриса. Кроме Пашенной, у нас такой уж нет. В Италии она считается лучшей итальянской актрисой, и ее труппа лучшей в Италии.

Фотографии (группы), рецензии я сохраню для Музея.

Конст. Сергеичу я напишу2. Поблагодарите его за непрерывное внима ние ко мне. Очень ценю.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1340. С.Л.Бертенсону 17 ноября Берлин [17 ноября 1931 г. Берлин] Милый Сергей Львович!

Не писал Вам давно, т.к. только третьего дня вернулся из Торино, где состоялась премьера «Цены жизни». Вернулся настоящим триум фатором. Успех был во всех отношениях ошеломляющий. Павлова молодцом приготовила спектакль. Интервьюеры дали блестящие ста тьи. Но спектакль превзошел все ожидания. Изумительное внимание.

Принимание малейших исключительных или характерных деталей, подчинение моему искусству как гипнозу, великолепный прием сразу, после первого акта, после второго, особенно интимного и сдержанного, всем залом экзальтация, а когда я появился – овация, после третьего буря аплодисментов, потом венки, цветы, речи. По окончании беско нечные овации. После спектакля банкет. Пресса триумфальная. Пьеса идет каждый день с полными сборами. Потом поедет в Геную, Милан, Рим и т.д. пока старшим козырем репертуара Павловой. Она умоляет приехать в Милан и Рим. Кроме того поставить у нее еще и еще...

Актеры у нее старой школы, но так самоотверженно отдались мне, работали с такой прямо влюбленностью в меня и в пьесу, что удалось достичь в самом деле прекрасного спектакля.

Вот не хотели такого спектакля в Америке! Я теперь убежден на 100, что в Америке такой спектакль имел бы громадный успех.

Надо только поверить мне! Старая песня. И никаких «адаптаций».

Итальянцы играют Демурина, Клавдию, Анну и нe только современны, но после генеральной я даже снял все парики. Современные брюки, без грима... Такой же успех имело бы и «Воскресение». По-моему, надо найти в Америке менеджера именно на эти две постановки со мной!

Громадное дело, держу пари.

Итальянский климат изумительно повлиял на меня. Сильно думаю о переезде в Сан-Ремо.

Конечно, если бы Вы были около меня, то помогли бы, как Вы выра жаетесь, «памятью» о последнем десятилетии (хотя я к нему не скоро подойду), помогли бы и как толкач и в освещении фигур.

Сейлеру я уже писал о том, как было бы хорошо, если бы Вы были переводчиком. Но думаю, что из этого и потому не выйдет ничего, если я уеду в Италию, что Вам надо быть в центре, в Берлине, в Париже...1.

Я сейчас очень настроен против Берлина. Я не раз говорил, что вот город, который никогда не дал мне ни пфеннига, а взял от меня все мои заработки. Но и это не все. Теперь это все рвачи, халтурные рвачи, об искусстве только болтающие, за душой ничего не имеющие или все растратившие из духовного;

не имеют и материального, но чванно разыгрывающие из себя богачей. Автомобиль ему нужен, и жене меха нужны, и вот все время пыжатся, а для удовлетворения нужд рвут клочьями, нагло, халтурно, где только можно урвать. Самые глубокие заветы искусства продадут за гроши, не моргнув глазом! То же и в опере. По всему театральному фронту. И вдруг мне противны стали и Курфюрстендам, и все эти сверкающие рекламы, и вся фанфаронада...

Ермольеву я не могу Вас рекомендовать. Два дня он со мной носился.

Вот-вот из рук в руки аванс будет дан. Он должен был уехать в Париж, окончательно договориться и прислать мне контракт через два дня.

Через неделю я запросил его телеграммой, нет ли недоразумения, что я не имею ответа и не знаю, продолжать ли заниматься сценарием или бросить. Получил ответ, что письмо будет на днях послано. И конец.

Ни письма, ничего!

К Цельнику я, вернувшись из Женевы, еще и не заглянул. И по телефо ну не звонил. Его картина прошла, кажется, дня четыре, даже недели не дотянули...

Пансион великолепный. Хозяева ухаживают за мной чудесно. Живем как дома. Кормимся прекрасно. И так дешево в Берлине я никогда не жил.

Стоковский все это почерпнул только в «Северном ветре». Он видел это и один акт «Пиковой дамы». Напишите ему письмо, что он непремен но должен начать новую музыкальную сцену в Америке, но для этого пригласить меня в качестве содиректора. Я не шучу. Напишите... Умно, серьезно, убедительно...

Кланяйтесь Баклановой! Скажите, что я продолжаю считать ее самой талантливой актрисой MXATa.

Павлова отличная актриса типа Ермоловой, а в жизни типа Савиной.

Искать Сесиль де Милля и не подумаю! Довольно я их искал! А Стоковского подбейте. Я напишу Ягоде о Мише Вашем2.

Я пробыл в Торино две с половиной недели.

Обнимаю Вас крепко.

Ваш В.Немирович Данченко 1341. К.С.Станиславскому 22 ноября Берлин, Bayerischer Hof [22 ноября 1931 г. Берлин] Дорогой Константин Сергеевич!

Из письма к Малиновской Вы узнаете мое положение.

Хотя с валютой дело чрезвычайно трудно, но я знаю, как это обстоит в Москве, а потому должен выкручиваться.

(Я, впрочем, твердо верю, что много-много через года полтора ценность рубля, – м.б., сокращенная, – будет стабилизирована на европейском рынке. Отсюда вижу, что к этому идет!) Если Вы найдете, что письмо не надо посылать Елене Конст., так же, как было с письмом к Бубнову, – то не передавайте. Вполне доверяюсь Вам.

Погружаюсь понемногу в «Воспоминания» для книги, все сильнее чувствую все то прекрасное и доброе, чем мы жили в первой половине Худож. театра и чему я бесповоротно отдался в последнее время. Как бы это ни было отвлеченно, как бы ни было далеко от нынешних дело вых или политических «моментов», – с этим чувством «очищения» от всего наносного я расстаться не хочу и не расстанусь.

Обнимаю Вас и Мар. Петр.

Вл.Немирович-Данченко 1342. О.С.Бокшанской 25 ноября. Берлин Bayerischer Platz, Pension «Bayerischer Platz». Berlin, W [25 ноября 1931 г. Берлин] Дорогая Ольга Сергеевна!

Получил Ваши пакеты, пересмотрел. Разгадываю «крестословицу»:

Большая сцена, 13 ноября. «Хлеб» для П.П.О.Г.И.У.М.И. – 8800 р. Не разгадал1.

Анкету посылаю2.

Не пишете, вступила ли Мар. Петр. в «Дядюшкин сон» и как3.

Ах, как это хорошо – Качалов – Чичиков! Во всех отношениях4.

Это еще мало Вам – 300 р. за Ваш труд5.

«Самоубийца» как вся пьеса в целом трудно охватываема. Надо еще установить какой-то внутренний стержень, и после этого автор что-то подчистит. Но отдельные куски замечательной силы – и их много6.

Вахтанговцы, действительно, народ умелый...7.

Доверенность на пенсию прилагаю.

Надо выдать Софье Витальевне сколько-то, сколько она спросит8, и мисс Дайн (Леонтина Ивановна) 50 рублей (пятьдесят).

Надо сказать Шлуглейту, чтоб за отопление квартиры заплатил Муз.

театр.

Воспоминания о Лужском я было начал и с аппетитом, но должен был прервать... Боюсь, что не успею.

Грибунину очень кланяюсь и желаю скорейшего возвращения сил.

На заем 3-й решающий нельзя ли по 150 в месяц (сто пятьдесят)? Не можете ли Вы взять на себя следующее (мало еще у Вас дела!):

потребовать от Муз. театра лицо, которое должно держать со мной связь вот так, как это делаете Вы, так подробно обо всем сообщать, хотя бы два раза в неделю, так посылать мне копии всех рапортичек. Я сам не могу этого добиться, сколько ни настаиваю. Пусть назначат и пришлют его (ее) к Вам, а Вы подробно и точно научите. Хорошо, если бы это была Анна Сергеевна, или под ее руководством. Или молодой режиссер (из ЦЕТЕТИСа), забыл его фамилию.

Крепко жму Вашу руку. Приветы!

Вл.Нем.-Дан.

Да, еще, пожалуйста, в Муз. театр. Пусть они возьмут с Вас пример и по части ответных телеграмм. То есть оплачивают их в Москве.

ВНД 1343. О.С.Бокшанской Берлин, 8 дек.

[8 декабря 1931 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Получил Ваше богатое содержанием письмо. Спасибо1.

Кажется, я напишу Качалову насчет его «слабости». Когда-то я уже писал...2.

О Лужском, думаю, что удастся написать3.

Картера извещу4.

За телеграмму Марджанова спасибо5.

Бедная Титова. Дело в том, что когда она показывает один на один, у нее роль идет великолепно. Но на репетиции она чувствует, что ей не верят, и больше всех Судаков, она моментально съеживается и тогда она ничего не может с собой сделать. Ее надо акуражировать так, как это совсем не умеют делать у нас. Кроме, конечно, К.С. Боюсь, что так ничего у нее и не выйдет. Разве на публике, когда этих «товарищеских»

глаз уже не будет. Пусть она вспомнит, как я ей говорил, чтоб она побе дила свое неверие в себя6.

Скажите К.С-у, или Маркову, или Сахновскому мое мнение о пьесе на 15-летие. То, что собирали драматургов поговорить о теме, это хоро шо7. Но, во-первых, разговор может быть только о теме, а во-вторых, для этого достаточно двух бесед. А затем, ни в какие коллективные пьесы я не верю. Писать пьесу должен один. Этот один может сам сойтись с другим, но и этого не советую. Писать он должен на такую тему, которая его захватила, его, а не Маркова, Сахновского, Бубнова, Литовского и т.д. Пьеса должна быть просто отличная: тема – сто процентно октябрьская, а не непременно юбилейная. Поэтому я бы предложил просто заказ такой пьесы кому-то;

или заказ двух таких пьес двум кому-то, двум авторам. Почему бы не быть двум таким пьесам?

Но определенный заказ. Кому? Из всех пишущих для сцены я чувствую драматурга настоящего пока только в трех – Булгаков, Афиногенов и Олеша. Ввиду стопроцентности на первом месте у меня – Афиногенов.

Я бы заказал Афиногенову и Олеше. Какая из них будет более подходя щая к юбилейности – это скажется впоследствии. Но играть обе.

Вообще пьесы на торжественный случай никогда не удавались. Если некоторые из шекспировских удались, то прежде всего потому, что он писал один. А Глинке «Жизнь за царя» никто не заказывал, а уж на что рас-пере-юбилейная вышла!

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1344. И.Я.Судакову 11 декабря Берлин [11 декабря 1931 г. Берлин] К празднику театра – постановка «Страха».

Я хотел бы, чтобы на этом празднике я не был забыт;

чтоб помянули меня не по действиям моим, а по желаниям.

Верю в автора и желаю ему такой жизни, которая помогла бы расцвету его писательской личности.

– любовью вспоминаю работу наших отличных середняков и прекрас ных стариков и желаю им всем удачи и радостного удовлетворения1.

Вл.Немирович-Данченко 1345. А.С.Лебедевой Берлин, 24 дек.

[24 декабря 1931 г. Берлин] Дорогая Анна Сергеевна!

Благодарю Вас за информацию еще раз. Она мне рисует полную кар тину.

Сейчас в театре страдное время, самые трудные дни с новой постанов кой, и меня беспокоит одно: достаточно ли у тех, кого труппа слушает, умения подбодрить ее, успокоить?1 Внушить – не падать духом на «адо вых» репетициях, когда все кажется ужасным. Быть внимательными, проверять себя больше, чем показывать что-нибудь. Поддерживать друг друга, не злорадствовать. Не участвующие свято обязаны не кри тикой заниматься, а быть товарищами.

Пишу все это Вам как заведующей труппой и через Вас прошу передать ей, что целыми днями я мысленно бываю с нею, – хотел бы на расстоя нии внушить ей твердость и веру.

Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1346. А.С.Лебедевой Берлин, 29 дек.

[29 декабря 1931 г. Берлин] Дорогая Анна Сергеевна!

Получил Вашу почту от 21 декабря. Рассматривал и читал с большим интересом – спасибо!

Очень удовлетворен тем, что «Сорочинскую ярмарку» отложили1. До меня уже донеслось шипение, что, мол, все плохо. А я уверен, что вы добьетесь отличного спектакля!.. Больше всего мне понравилось, что пошли по линии борьбы с «выпеванием» и за «живую речь»... Ведь это же для нашего театра самое важное!

Не забывайте про «адовую» репетицию! Не падайте духом...

Вывесите к Новому году:

На новый год желаю всем здоровья, удачи и таких условий жизни, чтоб легче было бороться за наше искусство:

на законченной музыкальной канве – живое, человеческое.

Привет всем!

– любовью Вл.Нем.-Дан.

1347. О.С.Бокшанской [29 декабря 1931 г. Берлин] Дорогая Ольга Сергеевна!

«Вывешенный новый репертуар», «Таланты и поклонники»... Но я об этом ничего не знаю!..

Воспоминания о Лужском и Александрове... Я очень тронут телеграм мой «стариков» и после нее начал думать... Но, право же, это очень трудно. Если бы рассказывать – другое дело, а написать, да так, чтоб другой мог читать, – очень боюсь, что мне не удастся. Главное потому, что как раз в эту неделю слишком я буду отвлечен, никак не смогу заняться...

– Новым годом поздравляют или нет, – я что-то забыл... Кажется, офи циально нет?

Всему театру пожелания на Новый год – самые горячие!

Вл.Нем.-Дан.

Вот это можно и вывесить.

Отдельно передайте: Конст. Серг. с Мар. Петр.;

Вишневскому с семьей (непременно и особенно);

Москвину с Люб. Вас.;

Васил. Иван. с Ниной Никол.;

старикам;

тем, что меня больше любит.

Вам я уже писал. Не забудьте Артеменко! Ваш Вл.Нем.-Дан.

[1932] 1348. Из письма П.А.Маркову и Б.А.Мордвинову Берлин, 1 февр.

[1 февраля 1932 г. Берлин] Дорогие Павел Александрович и Борис Аркадьевич!

Отвечаю на ваше, важное и содержательное, письмо по пунктам1.

Сначала о делах текущих....

Спектакль к 15-летию. Это, конечно, вопрос первостепенной важности.

Но не надо забывать, что «15-летие» будет длиться несколько дней, а постановка готовится на несколько лет. Значит, при выборе первенству ющим требованием является качество, а не политическое содержание.

Поэтому в «Ярославку» трудно поверить, так как история завода никак не может быть драматургическим материалом2. Вещь, состоящая из отдельных самостоятельных эпизодов, не связанных театральным нарастанием, никогда не имеет успеха, т.е. не захватывает, – да и не может, органически. В лучшем случае это может быть представление ораторского характера. Или авторы все-таки найдут какое-то сцениче ское движение, эмоционально объединяющее все куски? Сомневаюсь.

Если «Города и годы» хорошая вещь, очень хорошая, – то это, конеч но, лучше «Ярославки». Но платить за это отдачей во власть Льва Константиновича всего театра, конечно, нельзя3. У него уж такой характер: ему непременно «неограниченные права». К сожалению, при всей моей симпатии к нему, при всем моем желании иметь его в Музыкальном театре, я именно неограниченных прав не дал бы ему. В то, что за истекшие три года он стал мудрее или тактичнее настолько, чтобы держать в своих руках бразды, я не верю.

Если Лев Константинович искренно, по-настоящему, надолго хочет вернуться, искренно, по-настоящему хочет расцвета задач, заложенных в наше дело, то может и не торопиться. Он сумеет на деле доказать свои права на неограниченную власть. А если он хочет подчинить все дело своим экспериментальным задачам, то я, при всем моем уважении к его дарованию, не знаю, чем он завоевал такое право. Тут он себя, несомненно, переоценивает, а наш театр недооценивает.

В конце концов если бы вы ничего не нашли для 15-летия, составьте (но заранее, теперь же) какую-то музыкальную программу, специально сочиненную, которая впоследствии, может быть, была бы пригодна и для других торжественных случаев.

Из остальных предложений мне нравятся: и «Свадьба Фигаро», и «Овечий источник», и «Тетнульд», и «Сирано»4. Но так как ближе всех «Свадьба Фигаро», то я бы на этом и остановился.

Новую редакцию «Игоря» не могу судить – не понимаю, в чем новая.

Мне только нравятся здесь и внушают доверие имена.

Относительно Столярова. Старый дирижерский вопрос. Досадно, если он оказался не так гибок, каким казался, если остался при своих провин циальных вкусах и не воспринимает сущности театра. Досадно, пото му что он – пистолет. Но, конечно, надо создавать своих дирижеров.

Однако не надо забывать, что это пост – колоссальной ответственности, и доверить новичку оркестр нельзя. Здесь опыт играет огромную роль. Надо настоятельно пригласить двух даровитых молодых. Но со Столяровым не расставаться легкомысленно. Не стою за него, но не допускаю неопытного руководителя оркестра.

Наконец – о Каляевском театре5, моем возвращении и т.д.

Неужели Курский не подсказал, что вопрос о Каляевском театре имеет целую историю? Что еще не так давно Беляев боролся с этим планом и представил в Наркомпрос подробную смету, из которой было ясно, что переезд в Каляевский театр, оборудование его для сколько-нибудь приличного устройства спектаклей и, наконец, потери на уменьшенных сборах, – что все это гораздо дороже, чем тот дефицит, какой терпит ся при настоящих условиях.

Это первое.

Второе – Районный совет тогда решительно протестовал против суже ния репертуара районного театра до одного музыкального. И, разуме ется, был прав.

Третье. Если бы даже райком пошел на сдачу своего театра исключи тельно под музыку, то насколько же для него интереснее иметь спек такли двух театров, – нашего и Станиславского, – чем одного нашего.

И, наконец, неужели не ясно, что именно театр такого эксперимен тального характера, как наш, должен быть в центре, а окраинам нужны формы более бесспорные.

Я повторяю доводы, которые уже много раз произносились на сове щаниях в Наркомпросе;

вопрос поднимался, обсуждался и был окон чательно отставлен, потому что доводы были слишком убедительны.

– тех пор ничего не переменилось. И если вопрос этот все-таки снова поднимается и опять, как и тогда, в плане для нас убийственном, то, оче видно, не переменилось и явно пристрастное отношение Наркомпроса к Театру им. Станиславского. Какое значение при этом может иметь мое личное присутствие? Два года назад точь-в-точь в таком же положении, как я теперь, был Константин Сергеевич, однако же его театр находился под крепкой защитой. Ведь был период, когда большая часть обще ственности настаивала, чтоб именно Театр им. Станиславского выехал в другое помещение, тем не менее это не случилось, и не требовалось присутствие Константина Сергеевича.

Писать ему, как вы просите, я не буду. О чем? В прошедшем году я пытался поддержать единственный правильный выход из положения – слияние обоих театров в один;

из моей попытки ничего не вышло, несмотря даже на то, что этот план имел серьезную поддержку в Наркомпросе.

Но я уполномочиваю нашу дирекцию предъявлять, где понадобится, мое отношение к этому вопросу и пользоваться для этого настоящим письмом.

Я считаю объединение – сначала только механическое, а потом перехо дящее в полное слияние – единственно правильным шагом с государ ственной точки зрения.

Если это признается все-таки невозможным, я считаю разительно несправедливым ставить наш коллектив в менее выгодное положение, чем коллектив наших соседей. То, что там больше сборы, никак не может играть решающую роль в вопросе, какой из нас представляет большую ценность в глазах государства. А установить предпочтения одного другому по чисто художественным признакам вряд ли можно безошибочно.

Тогда неминуемо надо строить театр. Для кого? В этом случае я того мнения, что новый театр нужен именно нашему коллективу, потому что его коренные задачи требуют нового размещения оркестра, хора и других архитектурных приспособлений для осуществления накопив шихся замыслов.

Если каляевская площадка может помочь материальному положению обоих театров (я в этом сомневаюсь), то ее надо использовать так же совместно и поровну с соседями, как мы пользуемся теперешним зданием и всеми принадлежащими ему помещениями. Надо крепко и внимательно составить общий план, а стало быть, и делить поровну и выгоды новой площадки и тяготы пользования ею.

Очень грустно, что приходится опять «защищаться», и когда же?

Сейчас, после такой успешной постановки «Сорочинской ярмарки», которая работалась без моего участия и, стало быть, доказала стойкость и художественную работоспособность коллектива.

Крепко жму ваши руки.

Вл.Немирович-Данченко 1349. Б.Е.Захаве Берлин, 3 февраля [3 февраля 1932 г. Берлин] Дорогой Захава! (Извините мне мое беспамятство на имена-от чества.) Я только что с большим интересом прочитал Вашу статью в «Советском театре» (№ 12). Статья очень вразумительная и очень нужная.

В самом главном, в том, что Вы считаете как бы существенным недо четом у Станиславского, я не могу быть совсем с Вами, потому что, по-моему, Вы сами только около центра, около зерна, около самого существенного, обходите, избегаете, не договариваете – не знаю сейчас, как выразиться... пропускаете еще важный момент и в интуиции и в подходе к оценке произведения.

Когда-то я выскажусь об этом до дна.

Но сейчас я – pro domo sua1.

В статье есть цитата из какого-то моего выступления – цитата, при близительно отражающая некоторые частности в моем понимании актерского творчества. Но то, что Вы пишете непосредственно за этой цитатой, как теперь выражаются, «оттолкнувшись» от нее, – когда я прочитал дальше, я невольно воскликнул: «И вот так пишется история!»

Я ни одной минуты не претендую на то, чтобы «вахтанговцы» знали мои работы с актерами. Но чтоб за этой цитатой была поставлена точка, чтобы мне – или по крайней мере и мне тоже – было приписано:

«Безразлично, трагедия или водевиль», – это уж допустить совершен нейшее искажение моих путей с актерами.

Ведь в этом же всегда был мой коренной спор с Константином Сергеевичем с первых шагов его системы! Еще недавно, при репетици ях «Страха», снова вспоминали, как на одном показе Первой студии, на тогда еще Скобелевской площади, я и К.С. на час задержали продолже ние показа в горячем споре об игре Сухачевой – в «Хористке» Чехова.

«Но ведь у нее чувства живые?» – настаивал К.С.

«Может быть, – отвечал я, – но это не Чехов и потому эти ее живые чувства здесь убивают все»1.

И сколько, сколько раз поднимались такие споры, когда я ставил на вид общее мировоззрение автора, освещение действующего лица и его переживаний идейным фокусом пьесы, наконец, стиль – элемент при постановке такой огромной важности.

А уж что актер живет на сцене «двойственной» жизнью – это я столько раз говорил! Или что переживания Мити Карамазова и Леонидова в роли Мити Карамазова никогда, ни на один миг не могут быть тож дественны уже потому, что в переживаниях Леонидова есть радость представления, чувство публики и т.д. и т.д.

Пишу Вам это, разумеется, вовсе не в порядке возражения или для печати.

Жму Вашу руку. Привет Вашим.

Вл.Немирович-Данченко 1 Буквально: “за свой дом” (латин.), то есть о себе, в защиту себя.

1350. Н.Д.Телешову К 29-му апрелю 1932 г.

Берлин [Апрель 1932 г. Берлин] Дорогой Николай Дмитриевич!

Приветствую в Вашем лице нашего маленького юбиляра (мал золот ник, да дорог!) – маленькое существо, притаившееся в полуподвальном этаже знаменитого театра, маленькое, правдивое зеркало его. И чем оно правдивее, чем многограннее отражает сложную жизнь Театра, тем ценнее для тех, кто хочет знать правду о Художественном театре.

Я бы хотел, чтоб сегодня все работники театра призадумались вот над чем:

А ведь Музей-то сохраняет и делает рельефным не только то, что слу жит к славе Театра;

в своем глубоком, благородном, историческом объ ективизме он занимается и нашими слабостями, и нашими ошибками, и нашими преступлениями. Все, что мы сейчас делаем, он подберет в красках, в письмах, в фотографиях и покажет будущему.

Не вспоминать ли нам почаще об этом ласковом, но правдивом лето писце? Да вспоминать в самой гуще нашей работы! Ведь не уйти нам от суда музея, как не уйти...1.

Спасибо Вам и Вашим товарищам большое за Вашу бережную и любовную работу. И от души желаю Вам сил, здоровья и удачи.

Не могу не вспомнить в этот день первого основателя музея Порфирия Артемьевича Подобеда, которому прошу послать мой привет...

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1351. Из письма О.С.Бокшанской 20 мая 1932 г.

[20 мая 1932 г. Берлин]... По вопросу Константина Сергеевича о репертуаре будущего года.

Что я могу сказать? Чтоб я мечтал о чем-нибудь очень определенном – у меня этого нет. Из старой литературы мне приятней всего думать о «Войне и мире». Булгаков обещал, кажется, дать синопсис?.. Остаюсь при желании поработать с Качаловым над «Тартюфом».

«Мария Стюарт»?.. Не могу отделаться от впечатления чего-то ста ро-старо-провинциального. Единственное оправдание постановки – дать Еланской великолепную роль, чего она вполне заслуживает. Но 1 Synopsis (греч.) – обозрение, свод;

здесь: предварительный общий план инс ценировки.

уж это одно ставит вопрос о постановке на старо-провинциальную почву. Еланская к Марии Стюарт подходит только темпераментом. Но Мария Стюарт, умевшая иметь около себя Мортимеров средствами женщины, Мария Стюарт католичка, Мария Стюарт такая, что, будь она на месте Елизаветы, она бы так же обезглавила Елизавету, как та ее, – все это, конечно, пролетит мимо, как летело мимо и у Ермоловой, и у Пашенной, и у всех великолепных Марий только по темпераменту.

А кто это Лейстеры, Шрюзбери и др. лорды? Наши-то Добронравовы?..

Они этого никогда не умели, не умеют, никогда не будут уметь, да и нет в этом умении никакой надобности.

Я помню, когда Островский был привлечен к управлению Малым театром и пересматривал репертуар, он сказал после «Марии Стюарт»:

«Как это портит русских актеров!»

А играли Ленский, Южин, Федотова, Рыбаков, Правдин...

Куда же Судакову, всегда склонному к вульгарности, одолеть такие задачи? А без этих задач: старая русская провинция...

Все это я пишу для Константина Сергеевича – Судакову и исполните лям не надо пока говорить это...

Может быть, можно сократить трагедию до короткой пьесы в несколь ко картин? Ради нескольких великолепных театральных сцен. Сделать отрывок?

Нет, меня этот спектакль не увлекает.

«Таланты и поклонники»? Тарханов совершенно прав, что эти пьесы надо играть первоклассным мастерам и индивидуальностям. Но эта пьеса, как и «Бесприданница», такая обаятельная, что всегда приятно позаняться.

– наибольшим интересом я занялся бы новой современной пьесой.

...

1352. П.А.Маркову Берлин, 8 июля [8 июля 1932 г. Берлин] Дорогой Павел Александрович!

Несколько дней назад получил письмо от Борис Аркадьевича, вчера – Ваше. Теперь все-таки что-то знаю. А Анна Сергеевна так упорно замолчала, что трудно даже придумать, что она говорит сама себе по этому поводу. Она очень занята, – понимаю, и я это предвидел, когда настаивал на лице, специальная обязанность которого была бы держать меня в курсе – специальная, первая обязанность. Право, я, привыкший к корректным взаимоотношениям Художественного театра, не могу даже представить себе психологии такого общения Музыкального театра со мной. Мордвинов мне называет «Леди Макбет» Шостаковича так, как будто я давно уже получил не только сообщение об этой вещи, но даже полную характеристику ее. Вы называете «Поэму об Опанасе» тоже, точно я уже хорошо осведомлен о ней1... и т.д. Анна Сергеевна писала мне очень добросовестно;

она могла бы и на этот раз кого-нибудь при способить к себе: слушайте, мол, меня 5, много 10 минут в день, я Вам буду рассказывать, что Вы должны писать два раза в неделю Вл. Ив-у.

Обрывками, на клочках. Всего 5–10 минут в день! За чаем среди дня...

Ваше письмо очень приятное. Особенно по оптимизму, каким оно про никнуто. Вы оба так заманчиво рисуете Веру Инбер (а это так совпа дает с ее рассказами), что, конечно, надо ее крепко привязать к театру.

Шостаковича сам я совсем не знаю, кроме каких-то двух небольших отрывков, которые мне играли на фортепиано, но чувствую, что Вы правы, что он – это самый настоящий наш путь. Одно только жаль: его требования огромного оркестра!

Это, м.б., и надо, что вы делаете три закрытых спектакля «Корневильских колоколов»2. Проверить на публике, конечно, хорошо. Но, по-моему, и это надо делать уже подготовленными, т.е. когда сами сделали уже все, что видно надо сделать. Опасно делать большой двухмесячный перерыв после «адовых» генеральных. Впрочем, вам виднее.

Бор. Арк. просил меня написать Тулубьевой, уговаривать ее не уходить.

Я не сделал этого. Один раз я уже ее уговаривал. По большому опыту знаю, что больше одного раза я не должен делать это. Кто в лес смо трит, того все равно не удержишь. А если удержишь, то, как говорится, себе на голову. Все знают, как высоко я ценю Тулубьеву, но она сама должна переработать в себе постоянное тяготение уйти. – другой сто роны, она права в этом тяготении: что ее может удерживать в театре?

Одной идеи мало. И одних обещаний уже мало. Как вы можете удер живать ее обещанием леди Макбет при условии Шостаковича ставить его оперу только в новом театре? А когда он будет, этот новый театр?..

Нельзя ли сочинить какие-нибудь музыкально-драматические скет чи? Их можно было бы давать перед «Анго» или «Периколой» или «Сорочинской...». А то и в перерыве. Они должны быть современны и написаны специально для таких-то голосов. Могут быть пригодны и для выезда. Без хоров. Вот Вера Инбер подумала бы. У нее бывали такие прелестные миниатюры. Это могло бы привиться. Яркие сгущен ные образы и положения на 20 минут, на полчаса. Их можно сочинять много. Сегодня для Тулубьевой, потом для Кемарской, – для актера, для кого найдете нужным. И композиторы самые лучшие с удоволь ствием займутся этим. А пока что – почему бы Тулубьевой не петь Парасю? Мать и Цыганку в «Карменсите»?3 Просто чтоб не скучать и культивировать голос.

Нельзя ли узнать подробнее, что такое «Леди Макбет»?

Сейчас нового здесь в Европе нет ничего выдающегося.

«Летучую мышь» одобряю. Со вставкой еще какого-нибудь лучшего вальса Штрауса (специально танцевальный номер).

Приглашение режиссеров-педагогов очень одобряю. Хмелева не знаю с этой стороны совсем. Но Веру Соколову всячески приветствую. Не сомневайтесь ни одного дня, а приглашайте и занимайте ее как можно больше. Не откладывайте. Пусть Мордвинов сговорится с нею и за лето она подготовит свои работы. Она сама прекрасный музыкально-актер ский аппарат4.

Пожалуйста, пусть мне пишут!

Крепко жму Вашу руку.

Привет всем.

Вл.Нем.Дан.

1353. О.С.Бокшанской Берлин, 18 июля [18 июля 1932 г. Берлин] Милая Ольга Сергеевна!

Спасибо за подробности о «Колоколах». Мне оттуда не пишут, только телеграфируют...

О моем кабинете. Прошу не замазывать окна. Надо, чтоб зимой можно было проветривать комнату. И ковер очень сплоховал. А то – всё в порядке.

Гораздо хуже обстоит с моим домашним кабинетом. Пока жильцов в доме было немного, это была комната тихая, чистая, и со двора с четырьмя тополями воздух шел приличный. Теперь шумно, и на двор почти нельзя открывать форточку. Что предпринять – не знаю. Но самое страшное – клопы! Я если увижу этого зверя или чуть-чуть обо няю его – кончено, я уже не засну ни секунды! Пока у меня в кабинете их не было, но Миша в последние месяцы должен был спать в столовой.

(Кому бы сказать, чтоб занялись у меня в доме. В доме, во всем, а не в квартире только! Нет ли кого в театре, кто взял бы на себя эту штуку?1) Я надеюсь, что пока что это мое последнее письмо к Вам в Москву, что Вы получите выезд к своим. Из Риги, конечно, напишете мне.

Качалова, Леонидова и Конст. Серг. я нашел хорошо выглядевшими.

Все они были довольно веселы, оживлены2.

Авель Софр. хорошо похудел и здорово помолодел.

«Самоубийца» вещь замечательная, но с последними сценами что-то автору придется сделать. Во-первых, нельзя публику выпускать из залы с мыслью, что жить на свете не стоит. А во-вторых, этот парень – само убийца – не имеет права на свой монолог, – который, кстати, особенно будет, вероятно, опротестован.

Ну, об этом потом!..

Будьте здоровы, желаю не только отдохнуть, но и хорошо порадоваться.

Ваш Вл.Нем.-Д.

1354. В.И.Качалову Берлин, 5 авг.

[5 августа 1932 г. Берлин] Дорогой Василий Иванович!

Я насчет «Тройки». Пишу Вам, а через Вас и Леониду Мироновичу.

Тройка должна быть! Вы должны найти modus vivendi1. Что это значит?

Это значит, что вы, т.е. Тройка, должны искать соглашения с К.С. и его заместителями не как посторонние люди, получившие приглашение, а как призванные к этому самой судьбой. Вам надо сказать самим себе и друг другу: это должно быть.


Я затребовал из Москвы текст распоряжения К.С-а. Прилагаю его. В нем есть одна-другая фразы, которые как будто путают взаимоотно шения. Но юридически и невозможно избегнуть некоторой путаницы.

Главное же, налицо имеются точно определяющие высшие права Тройки.

«... Совет, решения которого... будут приниматься моими помощника ми к исполнению и руководству как решения, имеющие для них силу наравне с моими».

Это совершенно исчерпывающее постановление. Может показаться, что не нужно было вставлять: «В силу непререкаемого авторитета его членов, естественно будут приниматься...». Словно решения должны приниматься не официально, а только благодаря вашему авторитету.

Но, по-моему, такая формулировка и еще почтеннее для вас и един ственно возможная официально. Да, мол, официально зам. директора имеют полное право не слушаться тройки, но авторитет Качалова, Леонидова и Москвина так непререкаем, что мои помощники не смеют не слушаться их.

Я считаю, что эта формулировка и почтеннее и даже вернее. Если бы вы были просто «Дирекцией», вы обязаны были бы входить во все подробности и мелочи дела и за все отвечать. Но вы же не можете и не будете так работать!..

Первый абзац распоряжения тоже очень хорошо составлен. Сразу уста навливает роль Тройки как главных заместителей директора.

Я убрал бы дальше: «желая облегчить...» и т.д., а прямо начал бы вто рой абзац словами: «Я обратился к «старикам» и т.д.

Кроме того, я бы выкинул последний абзац: «В случае несогласия...» и т.д. Смысл сам собой разумеется, а подчеркивание как будто ослабляет доверие, оказанное Совету.

Вам еще надо помнить, что отказаться от участия в управлении вы всегда успеете!

1 Способ существования (латин.).

Вот придет осень, когда в театре не будет ни К.С., ни меня;

неужели же лучше, чтоб во главе театра были Егоров и Сахновский, а не ваша Тройка? Оба они очень почтенные, но их имена не импонируют!

Право, не думайте много. Примите все это прямолинейнее, проще.

Воспользуйтесь совместным пребыванием с К.С. и закончите вопрос до разъезда.

Обнимаю Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1355. Из письма С.Л.Бертенсону Берлин. Август 7-е [7 августа 1932 г. Берлин] Милый Сергий Львович!

В каком-то смысле я, вероятно, нахожусь в некоторой прострации.

Работа не клеится. Как Чехов писал «Вишневый сад» по четыре строчки в день. Вероятно, от непривычки проводить так лето и такое лето. Как будто его и не было, и нет, и уже не будет. Погода – сплошь дожди, редко-редко дня на два сильная жара и безвыездно пансион. Усиленно заставил себя вспомнить, что я Вам давно не писал и не отвечал на письмо от 23 июня, полученное 3-го или 4-го июля. Здоровье наше у всех очень хорошо. Я хорошо сплю, и все отлично. Ек. Ник. тоже.

Выезды наши даже не удается делать загородными, погода не пускает.

Вот три вечера были в Зоологическом саду, пили, закусывали и слуша ли музыку, то военный оркестр, играющий «Марту», то симфонический – интермеццо «Сельской чести» и увертюры Россини.

Станиславские в Баденвейлере. Он нервничает, как пишет Мария Петровна, от германских событий, она с тоской думает о возвраще нии. Качалов и Леонидов скоро поедут назад. Я уговариваю их (с Москвиным) составить при дирекции Совет «Тройку». Старо, старо, старо... Все, все, все одно и тоже! Ольга Леонардовна бодра, но потуск нела, не так бойка и весела, как обыкновенно... О каком браке Вы говорите? Вероятно, Вы смешали с браком Ольги Константиновны с ее режиссером. Да и тот, кажется, только в проекте. Нет, Ольга Леонардовна замуж не выходила. Впрочем, я ее не спрашивал. Спрошу.

Здесь она одна. О поездке в Америку мечтает. Тут она произнесла имя Волкова, но как секретаря1. Одна, мол, побоится ехать. Сейчас она поехала в Баденвейлер.

Паспорт Ваш давно продлен, все забываю написать Вам. Но пока про лонгируют только на полгода. Как и мои паспорта тоже.

Кризис в Германии продолжается по всем частям....

1356. К.С.Станиславскому Берлин, августа [9 августа 1932 г. Берлин] Дорогой Константин Сергеевич!

Я писал Качалову относительно «Тройки». А он отвечает мне, что, по-видимому, Вы уже передумали и «Тройки» не хотите. Если это так, то, разумеется, – точка. Но если он ошибается, то может быть досадное недоразумение. На этот случай я и пишу это письмо.

Я решил послать Вам копию моего письма к Качалову1.

Поступите, как найдете лучше.

Какое скверное лето!

Обнимаю Вас. Сердечный привет Мар. Петр. и всему дому Вашему.

В.Немирович-Данченко.

Ек. Ник, и Миша шлют Вам приветы – одна нежный, а другой почти тельный.

ВНД 1357. В.Г.Сахновскому Сан-Ремо, 7 авг.

[7 сентября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Василий Григорьевич!

Во-первых, передайте бесконечно любимому театру мою благодар ность за привет. Чувствую себя очень недурно и вполне надеюсь, что скоро стану на столько работоспособен, на сколько должен быть, чтобы иметь право вернуться к своим ответственным обязанностям.

Посылаю приветствие Алекс. театру.

Я не уверен, что правильно понял телеграмму – Вашу и Ник. Вас. В ней сказано: «Пришлите Ваше приветствие». М.б., это «Ваше» случай ность? М.б., я должен был сочинить приветствие от театра? А м.б., вы задумали прочесть адрес театра и личные приветы К.С. и мой.

Если надо – от театра, то используйте мое приветствие, переделайте его. Это не трудно... Если не выйдет, то, пожалуйста, пошлите и мое, хотя бы совершенно отдельно. Я сам хотел посылать приветствие.

Но для этого надо переписать и кроме того вставить имена, какие я мог забыть, – я говорю о сегодняшних актерах: Мичурина, Потоцкая... Нет ли еще кого из «заслуженных»?

Крепко жму Вашу руку. Привет всем.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1358. Коллективу Академического театра драмы [Между 7 и 22 сентября 1932 г. Сан-Ремо] Столетие Александринского театра возбуждает в моей памяти – и книжной и, особенно, в непосредственной – образы пьес, людей, волнений, приносивших огромные духовные радости, радости чистого, нетронутого корыстью счастья.

Гнездо чудесной русской комедии! Первые представления Грибоедова, Гоголя! Пьесы Островского, Алексея Потехина.

За авторами – длинный ряд имен: от Мартынова, Сосницкого, Самойлова, через Давыдова, Савину, Варламова к трепетно работаю щей по сегодня Мичуриной. Всё это те, кто всю свою жизнь, утро за утром на репетициях, вечер за вечером на спектаклях, отбрасывая свои личные жизненные заботы и огорчения, в этих толстых, прочных стенах сегодняшнего юбиляра – Александринского театра, в родном, любимом запахе кулис, в привыч ной, собственными нервами изученной, акустике, в бесконечной галерее человеческих образов и в неисчислимых волнах переживаний – творили великое искусство русского актера.

Тут же и в книжной и в непосредственной памяти встали затененные, скрытые от показа, фигуры администраторов разных степеней, досад ные воспоминания о людях, старавшихся держать русского актера на положении лакея и все-таки бессильных задержать мечту о свободе и справедливости, которая силою сценических талантов просачивалась через все щели и отравляла все углы залы.

Заслуги Александринского театра перед русской культурой так велики, что не нуждаются в преувеличениях. И нет надобности закрывать глаза на темные пятна в прошлом. А и такие подсказываются неугомонной памятью. Это бывало, когда искусство театра замыкалось в установив шихся формах, когда его художественная атмосфера была не свободна, когда главари и руководители не умели прислушаться к кипевшей за стенами и стучавшейся сюда новой жизни – нового содержания, новой поэзии и новых форм, и когда группа самых блестящих талантов не спасала театр от преступной отсталости.

Поэтому вместе с сердечным приветом всем сегодняшним работникам театра мне хочется послать им мою уверенность, что ими вот-вот уже найден великолепный синтез лучших традиций театра с горячей отзыв чивостью на запросы нового столетия.

Вл.Немирович-Данченко 1359. О.С.Бокшанской 22 sept.

Italia San Remo. Pension «Adriana»

[22 сентября 1932 г. Сан-Ремо] Милая Ольга Сергеевна!

Отвечаю, следя по Вашему письму1.

Какое-то письмо Ваше я [не] получил? И не знал, что Вы опять при нялись за глаза и что Вы все еще в Риге... От всего сердца желаю Вам облегчения!..

Я очень доволен, что Мордвинова не оторвали от Музык. театра, где он так нужен!

Да, Судаков чрезвычайно полезен, но очень уж привык к «явочному порядку»!.. Надеюсь, Тройка сумеет и использовать его силы и сокра тить его неудержность.

Пишу, между прочим, мои мысли: Кедров – Тартюф хорошо, но жидко, Качалов много-много лучше. Топорков – Оргон хорошо, но Тарханов сочнее. Соколова, Бендина хор.

«Жорж Данден» – Баталов (?), Андровская – хор.

«Столпы общества» Хмелев?!.. Столбик, а не столп. И в глубокую трога тельность последнего акта не верю. «Горькая судьбина» с Тихомировой и Добронравовым и – вот – Хмелевым и т.д. – это мне нравится.

– «Самоубийцей» столько всяческих хлопот – и административных и художественных, – что уж Бог с ним!

«Елизавету Английскую» не знаю. Боюсь2.

В Александринский театр я посылал приветствие, но чувствую, что опять опоздал.

Фед. Ив. Смирнова я очень любил. Как Лубенина. Жаль. Ничего не поделаешь! Одни уходят, другие приходят. И глупо говорить, что ухо дящие непременно лучше.

Ел. Серг. и Булгаков? Тоже ничего не поделаешь. Приходится мне ее уступить Булгакову. Сам виноват. Засиделся за границей3.

Спасибо за вырезки из газет.

Пожалуйста, напишите кому-нибудь, чтоб мне высылали хоть по воз можности, хотя бы только «Известия» и «Театр». Здесь и в помине нет!

Пожалуйста, напишите также, чтоб мне выслали полный экземпляр «Братьев Карамазовых», т.е. мою инсценировку в том виде, как это шло в последний раз на генеральной. А если Вы не уверены, что без Вас это сделают как следует, то вышлите уже сами. Но не откладывайте в долгий ящик.


Какие у меня планы?..

При свидании с Ав. Софр. в Берлине я ему подробно и искренно рас сказал, как мне в прошлом году надо было полечиться как следует (дать сердцу хороший отдых), как я на это просил «более 2000 дол.», мне обещали, как дали только одну тысячу, как мне поэтому пришлось въехать в разные обязательства, осложнившиеся еще болезнью Миши...

Но вот я выправился и мог бы приехать к концу октября, если бы мне сейчас (т.е. в июлеСавгусте) дали 2000 долларов. На это я получил раз 500, потом больше чем через месяц еще 500 и уверенность Ник. Вас.

Егорова, что больше и не будет!.. Что же мне делать?!.. Писал я и Ав.

Софр., и Конст. Серг. А пока мне больше ничего не остается, как брать авансы, завязываться в новые дела, пока не придет откуда-то столько денег, чтоб я мог возвратиться4.

Здесь в Италии и климат для меня лучше и гораздо дешевле.

Вероятно, пробуду здесь месяца два. А там?.. Не знаю, не от меня зависит...

Не верят мне! Думают – хитрит!.. Злость берет. Очень мне интересно возиться здесь с постановками!.. Один раз с «Ценой жизни» – это было легко и приятно...

Поправляйтесь совсем!

Ваш Вл.Нем.Д.

1360. С.Л.Бертенсону Сан-Ремо, 22 сентября [22 сентября 1932 г. Сан-Ремо] Милый Сергей Львович!

Наконец-то от Вас долгожданное письмо, которое, как нарочно, при шло с опозданием. Прежде всего я Вам очень благодарен. Было бы в самом деле досадно, если б я не мог хотя бы попытаться принять какое-то участие в новой версии «Кармен». Считаю, вот уже три года, эту мысль очень богатой. К сожалению, не могу проделать сценарий с такой поспешностью, на какую Вы, может быть, рассчитывали. И Вам предстоит забота как-нибудь протянуть время. Но немного. Я думаю, от сегодняшнего дня, я Вам вышлю недели через две. А пока я Вам все-таки напишу несколько моих соображений, которыми Вы может быть, при случае, поделитесь с Майльстоном.

Почему я запрашивал о возрасте? Хотя и знание только возраста испол нительницы еще недостаточно, чтоб приготовить сценарий.

«Кармен» по драматическому содержанию, по великолепной чувствен ной напряженности, все еще представляет огромный интерес, но образ Кармен настолько уже перерос рассказ Мериме, настолько стал попу лярен, что уже сложился в классический женский тип, так что главный интерес всякой новой версии сосредоточится на индивидуальности актрисы.

Кармен может играть всякая талантливая актриса, обладающая следу ющими внутренними качествами: властью женщины, «притягательно стью», жадностью к жизни и настойчивостью, глубоким суеверием и анархическим чувством свободы, доходящим до наглости. Может быть и молодая, и совсем молоденькая, и в зрелом возрасте. Может быть как «козленок» у Мериме, а может быть как один из портретов Гойи – даже пожилая. Может быть красивая, а может быть и просто некрасивая, но обаятельнее самой красивой. Может быть бойкая, подвижная, легкая, вострая в своих страстях, а может быть, и медлительная, как удав.

Драматическая коллизия этой «жизнерадостной трагедии», конечно, одинакова для всякой индивидуальности, но не только обстановка и окружение, взаимоотношения разные, но и тон и даже содержание кусков разные для разных актрис.

У меня несколько версий. Конечно, совершенно современная! Конечно, драма, а не опера. Конечно, Кармен не должна быть оперной певи цей, Боже сохрани! Но музыка Бизе должна все время всачиваться в содержание. Однако преобразованная музыкантом сегодняшних дней.

Можно точно указывать, где и какой мотив Бизе исполняется.

Признаюсь Вам, я в последнее время больше думал о Кармен не испан ской, о Кармен, которую только так называли в обществе, но трагедия которой с фотографической точностью повторила Кармен Мериме.

Действие этой версии в Париже, Берлине, Чикаго, где хотите. Даже музыка, по случайным обстоятельствам, все время наигрывается из Бизе...

Сейчас после Вашего письма я с удвоенной энергией примусь. Это время было жарко, и трудно было работать. «Мозг прилипал к черепу, и пр.». Кроме того, теребили меня необходимости текущих расходов, если разрешите так выразиться.

Между прочим, хотя Сан-Ремо и не Севилья и даже не Испания, а все-таки помогает мысленно блуждать в окружении Кармен...

Вероятнее всего, что я на этой неделе выпишу сюда Ек. Ник. и Мишу.

Моя версия без боя быков. Но не принципиально, а из «хозяйственного расчета». Но есть большая сцена толпы: чествование знаменитого мата дора в его родном городке. На этом чествовании есть представление в его честь, народное. Даже подражание бою быков: мальчишки, наде вающие бычью голову (по Гойе). – комическими жестами, плясками...

Обнимаю Вас. Кланяйтесь Стэн1.

Ваш В.Немирович Данченко.

От Левина я получил ответ насчет «Бешеных денег». Не посылал Вам английский экземпляр, знаете почему? Чтоб Вы, получив пакет, не приняли его за манускрипт «Кармен» и не впали в досаду. Теперь пошлю, предупредив.

1361. О.С.Бокшанской Вторник, 11 окт.

[11 октября 1932 г. Сан-Ремо] Милая Ольга Сергеевна!

«Карамазовых» мне не высылайте. Все помнят, как Горький выступал против Достоевского в Художественном театре. Теперь, когда театру присвоено его имя, я нашел более тактичным отказаться от постановки «Карамазовых» за границей, хотя мне материально это стоит очень дорого.

Думаю, что вот-вот получу Ваше письмо из Москвы.

Скажите Ник. Вас., что я все-таки буду хлопотать о крупной валюте.

М.б., через Конст. Серг. Чем скорее мне это устроят, тем дешевле обой дется мое возвращение.

Крепко жму Вашу руку.

Привет всем, кто, – по выражению К.С., – не держит против меня камня за пазухой.

Вл.Нем.Дан.

1362. Коллективу Государственного Музыкального театра имени Вл.И.Немировича-Данченко 14 окт. 1932 г.

Сан-Ремо [14 октября 1932 г. Сан-Ремо] Я поздно узнал о новом юбилее «Анго», поэтому и мой привет театру – с большим опозданием.

Милая «Анго» доставила много радостей. И неплохо нет-нет и огляды ваться на нее внимательнее. Что в ней заложено такого, что до сих пор пленяет и о чем не надо забывать?

Прежде всего – ее природная красота. И вот первый завет: работать над произведениями только высоких качеств, не временного, не случайного интереса. Содержание «Анго» хоть и старое, но крепко республикан ское;

драматургическая структура исключительно мастерская;

музыка – до сих пор неувядаемой прелести. И все вместе подчинено важнейшему закону искусства – стилю.

Второе, что заложено в постановку «Анго», – молодая, самоотвержен ная любовь исполнителей, соединенная с известной долей мастерства и опыта. Важно и то и другое. Если вообще ни к какому делу нельзя относиться ремесленно, безыдейно, то любовное отношение к делу искусства – самый прочный залог успеха. «Анго» готовилась в горячей любовной атмосфере. Всех захватывала идея нового музыкального театра.

Прошло 12 лет. Очертания идеи из смутных становятся все отчет ливее. Все дело растет не только вширь, но и вглубь. Уже прошли «Карменсита», «Джонни», «Сорочинская ярмарка». Уже приблизились к работе громадной ответственности – новой опере нового композитора огромного таланта1. И труппа уже состоит не из одних стариков. Они вынесли весь театр на своих плечах через тяжелые, голодные полосы его существования, но им уже приходится потесниться, часто и много уступать новой молодежи. Опыт стариков драгоценен, но без постоян ного, хотя и медленного, профильтрованного притока молодежи делу грозило бы быстрое увядание.

Великое значение имеют традиции. Но в них надо разбираться умно и самоотверженно. Я нежно люблю моих стариков за их отношение к делу очень высокой моральной ценности. Достаточно указать на этих юбиляров 600-го представления. Какой театр может гордиться таким примером? Скажу на основании полувекового театрального опыта:

одно присутствие в труппе такой преданности делу гарантирует его прочность.

Еще большую радость доставляет, когда не только талантливейшие из стариков, но и малые из них обнаруживают умение схватить то «чело веческое в музыке», что составляет художественную основу нашего театра.

Но есть и оборотная, вредная сторона традиций, как: рабское подчине ние раз утвержденному внешнему рисунку;

неподвижность первона чального образа, неприкосновенность толкований и т.д. Хотя бы это и было раньше подсказано мною.

Формальное подражание, внешнее, не по существу, может вести только к удушению свободного творчества.

Очень трудно вашим руководителям. Надо поддерживать непрерывный приток молодых сил, но подчинять их благороднейшим традициям теа тра;

надо бороться с анархической беспорядочностью, но дать свободу развитию сил.

А требования все растут – и вокальные и музыкальные!

Вот мысли, набежавшие у меня к 600-му представлению «Анго».

Посылаю вам их вместе с горячими пожеланиями дружного единения всего коллектива.

Вл.Немирович-Данченко 1363. О.С.Бокшанской Сан-Ремо 19 окт.

[19 октября 1932 г. Сан-Ремо] Милая Ольга Сергеевна!

Наконец-то письмо от Вас!

«Скутаревского» – не знаю, очень интересуюсь1.

«Карамазовых» Вы мне все-таки вышлите. Может быть, я благород ничаю впустую. Никто не только не оценит, но даже [не] поймет! А я потеряю много2.

Газеты, журналы получил. Спасибо! Давно я не видал газет, а когда просмотрел, то мне показалось, что и не переставал видеть каждый день.

В сущности, почему быть против этого потока репетиций и новых замыслов постановок?3 «Все это бывало» (Бен-Акиба, «Уриэль Акоста»). Только то было разбросано по студиям, – и всего-то тогда еще двум, – а теперь сосредоточено в одном здании. Я помню свой доклад Правлению, когда было 28 работ. Я тогда сильно возражал про тив такой распыленности. Но тогда были молодые К.С. и я!..

Пожалуйста, пишите.

Ваш Вл.Нем.Дан.

Nemirovic-Dancenko ( это по-итальянски). Villa «Adriana». San Remo.

На каких условиях работает Завадский?

Как Молчанова играет «Хлеб»?

– удовольствием ли Качалов играет Гаева?

Заменил ли кто-нибудь Степанову в Мариэтт?

Дает ли что-нибудь новое Кудрявцев в «Хлебе»? 1364. А.М.Горькому 23 окт. 1932 г.

Италия, San Remo. Villa «Adriana»

[23 октября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Алексей Максимович!

Я рассчитывал написать это письмо к Вашему юбилею1. К сожалению, вправе сделать это только теперь.

Я занят книгой воспоминаний, по контракту с американским изда тельством2. Это не просто «мемуары», это – полосы Художественного театра, куски, в которых мои личные воспоминания перемешиваются с характеристикой настроений и направлений Художественного театра:

Чехов и новый театр;

Горький;

Толстой;

пайщики и общество;

цензура.

Искусство и жизнь переплетаются в простом рассказе.

Я, не закончив еще «Чехова», оторвался, чтоб написать отдел «Максим Горький» к Вашему юбилею. Теперь я его окончил.

– первой нашей встречи в Ялте. Мои поездки к Вам в Нижний, в Олеиз, в Арзамас. Постановки. Главное: «горьковское» в Художественном театре, в его искусстве и в его быте, – нисколько не похожее ни на «чеховское», ни на «толстовское».

Мне самому эти записки дали много хороших часов. Засверкали опять картины первых встреч Художественного театра с Вами. Черты взаи моотношений обрисовались в памяти с той монументальной рельефно стью, когда частности и мелочи отпадают, как засохшие листья, даже не тронутые воспоминаниями, когда остается только крупное, стоящее быть переданным новому читателю.

Ровно 30 лет прошло с постановки «Мещан» и «На дне». Тогда я испы тывал к Вам чувство самого искреннего восхищения, теперь вместе с благодарностью за прошлое испытываю изумление перед работой, не имеющей примера в мировой литературе, какую Вы проделали за эти 30 лет над собой и своим гением.

Вл.Немирович-Данченко 1365. Из письма О.С.Бокшанской [28 октября 1932 г. Сан-Ремо] Черт знает что – уже 28 окт.!

... Ни в какой среде так не переоценивают себя, как в театральной.

А Судаков даже и тут уж чересчур. У него много достоинств. Но он уж очень верит и в мысль, которая приходит в его голову, и в совершенную возможность свою выполнить ее блестяще. Отсюда и все, что происхо дит сейчас в театре. А власти – в частности Ав. Софр. – очень доверчи вы там, где они мало сведущи и где хотят, как говорится, «идти навстре чу». Разумеется, все-таки лучше доверчивость Ав. Софр. и Судаков, чем какой-нибудь Рейх и разрушение. (Кажется, Рейх? Помните, у нас в Худож. совете полунемец, получухонец?1) Потому что через Судакова Ав. Софр. дойдет и до настоящего....

1366. А.С.Енукидзе Италия [1 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Авель Софронович!

Прошу Вас принять и передать как глубокоуважаемым товарищам Вашим по Комитету управления Художественным театром, так и кому Вы найдете нужным, мой привет с праздником 15-летия1.

Обстоятельства, Вам известные, лишили меня возможности [быть] в эти торжественные дни дома. Но хотя бы через письмо хочу восполь зоваться случаем, чтобы еще и еще раз повторить, с какой настоящей, искренней признательностью я думаю всегда об отношении властей к театру, на протяжении всех 15-ти лет. Причем ценно не только идео логическое утверждение высокого значения искусства, ценно еще то широкое доверие, какое Вы всегда оказывали деятелям театра. Может быть, без этого доверия театральная политика не была бы столь мудрой и результаты ее не были бы так значительны.

Глубоко благодарный народный артист Республики Вл.И.Немирович-Данченко 1367. А.С.Бубнову 1 ноября 1932 г.

[1 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Глубокоуважаемый Андрей Сергеевич!

Очень скорблю, что в праздничные дни 15-летия не имею физической возможности находиться на своем посту и приветствовать лично Вас, а также в Вашем лице и весь Наркомпрос.

У нас часто слышно: «На театральном фронте неблагополучно».

«Театральный фронт отстает». Может быть, так и надо непрестан но подстегивать, чтоб люди не складывали рук. Но когда в эти дни 15-летия – дни как бы некоторых итогов – сравниваешь, что сделано на театральном фронте у нас и во что обратились после войны театры повсюду на Западе, то разница получается настолько несоизмеримая, что Наркомпрос может гордиться своим театральным фронтом. Во всех отношениях: и в политическом и в художественном;

и в громаде тема тических задач и в искании форм;

и в материальной обеспеченности и прежде всего в том, что у нас театры уже внедрились в самую жизнь народа, становятся живым источником его духовной культуры, уже осуществляют самую фантастическую мечту дореволюционной эпохи, а здесь они быстро утрачивают даже то место культурного развлечения, которое до войны занимали в жизни интеллигенции.

– искренним приветом народный артист Республики Вл.И.Немирович-Данченко 1368. К.С.Станиславскому Ноября Villa «Adriana». San Remo [8 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Константин Сергеевич!

Это виновата Марья Михайловна1. Ей не надо было держать у себя мои письма к Вам. Я ведь не знал, когда Вы едете, а то мог бы посылать прямо на Баденвейлер.

– каким огромным сочувствием я читал Ваши строки о расставании Вас и Марьи Петровны с детьми!2 Все внутри кричит: неужели же не наступит время, когда опять станет возможно и быть при своем деле и жить в обстановке семьи и покоя!

Пусть Марья Петровна все-таки не убивается. Надо только найти воз можность каждое лето проводить за границей. В прошлом году М.П.

была молодцом, мужественно и даже легко принимала всякие матери альные невзгоды. Пусть чаще повторяет «Everything will be all right»1, повторяет до самовнушения.

И Вы: не кладите жизни на борьбу с судаковщиной. Одно Ваше при сутствие и Ваши резолюции сильно ослабят ее влияние. И вообще берегите себя.

Не похоже, чтобы «Тройка» доставила Вам такие же испытания, какие Вы переживали от пятерки (отчасти все-таки тогда и по моей вине!).

Нет, эти, несомненно, и до конца дней преданы Вам. Не знаю как мне, но Вам наверно. И очень мне верится, что как бы доверчиво Авель Софронович ни относился к Судакову, по-настоящему он опирается только на нас, стариков3.

Извините, что я распространяюсь обо всем этом. Мне хочется под бодрить Вас и Мар. Петр. перед дорогой4. А если М.П. скажет: «Ему хорошо подбодрять, оставаясь в Италии», то я отвечаю: «Дайте мне 1000 долларов для ликвидации моих запутавшихся дел, и я сейчас же поеду за Вами». Так что мое подбадривание искреннее.

Кстати, вот и об этих долларах.

Ав. Софр., оказывается, считает, что он выполнил мою просьбу, т.е.

выслал мне сколько я просил. Но тут явное недоразумение. Во-первых, недовыслал против моей просьбы одной тысячи. А во-вторых, высыла лись деньги частями, да еще как-то так, что каждый раз казалось, что больше уж не будет. Это приводило к тому, что я бросался делать то одно, то другое, и деньги распылялись.

Следом за этим письмом я пошлю Вам в Москву то письмо, которое Вы мне советуете написать. А пока если Вы даже по телефону скажете, то будет хорошо, что надо, право, сделать решительно все, чтоб помочь мне вернуться домой.

1 Все будет в порядке (англ.).

Вы, кажется, писали, что они не очень верят в мое желание вернуться. Я не думаю. Ведь я лично Авелю Софроновичу говорил, – как же можно не верить!

Ну, будьте здоровы прежде всего!

Обнимаю Вас и Мар. Петр.

Ек. Ник. крепко целует М.П. и шлет Вам самый искренний привет.

Миша почтительно кланяется.

Вл.Немирович-Данченко 1369. С.Л.Бертенсону Ноября 10-го [10 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Почему-то так и не написал письмо третьего дня...

Вернее всего, что я в декабре уеду в Москву1. Власти настойчиво хотят моего скорейшего возвращения. А здесь... Вся беда в том, что у меня не было такого запаса, какой был у Станиславского. И я все кручусь. Вот даже этот синопсис «Кармен». Может быть, он дал бы мне денег. Но это «может быть» лишает меня всякой энергии. Синопсис будет, по-моему, исключительный и по выдумке и по изяществу образа. Но мне надо засесть крепко на одну неделю, на 5–6 дней, но крепко.

Шепнул бы кто-нибудь Стоковскому, что лучшего сотрудника, чем я, ему не найти. Еще о «Кармен». Жаль, что Вы мне не написали о впечат лении от моих «мыслей» тотчас же, как Вы их получили. Это избавило бы меня от многих дней сомнений. Я иду все время от образа Анны Стэн и ее особенной лучезарной улыбки, сразу на ней вспыхивающей.

То, что я задумал, совсем-совсем ново. Есть и Хосе, и матадор, и тра гический треугольник, но и образы и события совсем новы. Вы всегда пишете: «несколько страничек». Да, я сам так и хочу, но для того чтобы возбудить фантазию режиссера и актера, я иногда дни трачу на какую-нибудь маленькую бытовую, психологическую или характерную деталь. Сколько журналов перерыл я!

Между прочим, начало у меня довольно своеобразное: просто образ самой Кармен. Это идет так. В городке ее родины (куда потом дей ствие перекинется еще) Кармен на улице. Открытая голова, длинная светлая шаль, сапожки, гвоздики на голове. Ходит мягкая, ласковая и необычайно жизнерадостная. Точно вообще радуется жизни. Она так любит свою Испанию, вот это свое небо, вот этих своих испанцев.

Она с двумя своими товарками привезла сюда в лавку контрабандный товар, по поручению. Но, сдав его, пошла навестить своего мужа, с которым разошлась. У него табачная плантация, он большой, сутулый, раздавленный неутихшей страстью к жене. У него несчастье, погиб табак. Кармен принесла ему денег. Он взял, поблагодарил, но в беседе не выдержал, кинулся «лапить» ее;



Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.