авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 45 | 46 || 48 | 49 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 47 ] --

она вырвалась, он швырнул ей ее деньги. Она ушла, но деньги все-таки поручила передать ему. Потом она идет по городу. Опять радуется жизни. Встречает компанию зна менитого местного матадора (будущий герой). Но встреча даже без знакомства. На берегу реки увидала, как играют дети и как одна девочка чуть не тонет. Быстро сбросила все и кинулась спасти... На вокзале со своими подругами в ожидании поезда... Тут же проводы солдатиков.

Между прочими дон Хосе. Его провожают мать, друг дома пастор и девушка. Ожидают поезда. Кармен с подругами в стороне посмеива ется: «Какой славный, а какой... школьник! Чего доброго, невеста ему и набрюшник от простуды связала». Насмехается довольно громко.

Обращает внимание. Пастор строго вмешивается... А когда поехали, в вагоне очутились солдаты и Кармен с подругами. Один из солдат начал ухаживать, приставать, слово за слово, он начал тоже «лапить». Кармен съездила ему по физиономии. Он взбесился, хотел ее бить. Хосе засту пился. Пошла ссора между Хосе и солдатом, перешедшая в драку...

«Чего Вы, Вл. Ив., рассказываете мне это, – думает Сергей Львович, – пришлите скорее, а не дразните»...

А может быть, у меня есть своя задняя мысль... Ну, будет!

Ваш Вл.Немирович Данченко.

Миша Вас обнимает. Ек. Ник. шлет нежный привет. В Сан-Ремо чудес нейший климат. Миша скучает. Пансион у нас приятный и удобный. И, конечно, дешевле берлинского. Очень часто вспоминаем Вас.

ВНД 1370 К.С.Станиславскому Ноября Villa «Adriana». San Remo. Italia [11 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Константин Сергеевич!

По настойчивым советам из Москвы я обращаюсь с своей просьбой опять непосредственно к Авелю Софроновичу.

Как я ни старался уменьшить ожидаемую поддержку, – ничего не выхо дит. Сказать Вам откровенно, ни у меня, ни у Миши нет даже зимних пальто. Совсем нет! И мы совсем обносились.

Авель Софронович, я верю, делает все, что он в силах. Но там не рас считывают еще, что такое неизвестность, в какой я здесь нахожусь относительно получения поддержки. Вот и сейчас. Недели через три, не больше, иссякнут средства, какие я имею, и я должен буду взять на себя новое обязательство. И опять оттянуть отъезд!..

Как Вы можете помочь? Я думаю, только крепким, твердым заявлени ем, что считаете мое пребывание совершенно необходимым и потому энергично поддерживаете просьбу найти средства удовлетворения.

Впрочем, Вам виднее.

Надеюсь, что Вы доехали благополучно и не простудились.

Обнимаю Вас.

Вл.Немирович-Данченко 1371. П.А.Маркову Сан-Ремо, 18 ноябр.

Villa «Adriana»

[18 ноября 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Павел Александрович! Благодарю Вас (и Ольгу Сергеевну) за обстоятельное письмо от 4 ноября1.

Прав Новицкий или нет, но это хорошо, что иногда ставится резко вопрос общего художественного руководства. Защищаясь, Вы укре пляетесь. Горю нетерпением лично проверить, как обстоит дело. Я жду очень большого прогресса и в сторону вокальных требований и в сторону актерской культуры. Но думаю, что есть еще многое, что надо преодолевать и там и там. Думаю, что вокальное улучшение часто еще достается за счет «человеческого». Т.е. чем лучше поют, тем больше попадают в оперные штампы. А актерская культура часто достигается путем «бытовизма», «мхатизма», тем, что ни в каком случае не при надлежит музыке. Тот идеальный синтез, о котором должен мечтать Музык. театр, слишком труден, и я вовсе не обманываю себя тем, что он уже царствует в работе Муз. т. Именно синтез. Пока мы больше боремся с оперными штампами приемами драматического театра. Это, конечно, очень хорошо, но в конечном итоге, действительно, приведет к Опере Станиславского. А отдаться целиком вокальным требованиям и даже требованиям композитора – попасть во власть старой оперы.

Идеал – когда все актеры будут чувствовать просто, жизненно, чело вечно, но органически музыкально, неотрывно от атмосферы музыки...

Очень рад, что настроение у Вас оптимистическое. Я им заражаюсь.

Препирательства с актерами – увы – неизбежны во веки веков, во все эпохи и во всех странах. Я очень смеялся, когда прочел: «Кемарская расстраивалась без всяких видимых причин». Это на нее похоже.

Разумеется, Купченко – не Джонни, даже в самых скромных, пожарных требованиях. И Скоблов – не Помпоне. И Ягодкин – не Гренише2. Но как В.М.Инбер ухитрится в музыкальном произведении написать боль шую роль не вокальную, – не могу понять3.

«Ирландский герой» – хорошо. Помнится, Дикий повел пьесу по линии мелко бытовой... Вот опять синтетически музыкальный спектакль дол жен быть...4.

Когда я вернусь? Когда или получу или заработаю здесь столько денег, сколько мне надо, чтобы ликвидировать задолженность... Ведь я дол жен был жить и лечиться вот уже полтора года!.. Я сам рвусь домой и все думаю – вот-вот мне пришлют сколько мне надо. А мне присылают горсточками.

Кланяюсь всем! Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1372. Из письма О.С.Бокшанской Ноября 25-го [25 ноября 1932 г. Сан-Ремо]... «Мольер» – Ульянов – портреты... А в «Воскресении» они не давят. Надо так осветить, чтоб не лезли...1.

Жена Иос. Вис. была в моих глазах одно из самых обаятельных существ. Я с ней встретился всего раза три и всегда не сводил глаз, столько в ней было мягкого, простого шарма2.

Коломийцева вернулась? Очень рад. Вижу ее в «Талантах»...3.

Качалов увлекается Нароковым в «Талантах»? Между прочим, в пер вой постановке эту роль тоже должен был играть Самарин, – когда-то знаменитый jeune premier и Чацкий, потом знаменитый Фамусов, актер на бар... Играл, однако, все-таки Музиль, кум Островского, монополи зировавший пьесы Островского для своих бенефисов, отец Варв. Ник.

Рыжовой.

К оппозиционным выступлениям Судакова пора привыкнуть4. Правда, надоедно это и все-таки всегда найдутся у него сторонники из тех, кому некуда девать темперамент. Но в конце концов Судаков не долго выдер живает, если его одернуть. Все равно что остановить какую-то машину, она сейчас же стынет.

Жаль, что Конст. Серг. будет тратить на него много нерва. А будет.

Ваш В.Нем.Дан.

По поводу статьи Маркова о «Гамлете»5 я начал ему (Маркову, а не Гамлету) длинное письмо, целую статью... Там (у Маркова) есть важ ные куски, возбуждающие во мне принципиальные сомнения... Да нет времени (и лень) дописать...

Вот несколько фраз, м.б., он поймет, о чем я. Я как бы возражаю ему.

Да, пьеса есть не что иное, как «цепь положений». – Да, пьеса хороша, когда каждый образ так ясен, что даже кажется исчерпанным сразу, в первом действии. Чтобы зритель в дальнейшем был захвачен прежде всего развитием интриги, которая и явится в своей последовательности постепенным следствием столкновения ясных с первого действия обра зов... Прелесть и сила неожиданностей в том и заключается, что ниче го неожиданного не должно было быть... «Философские проблемы»

– это дело зрителей, склонных (или призванных) философствовать по поводу спектакля. Каждая великолепная пьеса даст богатый материал для философии, нисколько не ставя перед собой философских задач. А актеру они, пожалуй, даже вредны... Очень важная тема.

Самый большой недостаток всех, почти решительно всех, теперешних русских критических статей это то, что автор старается сказать все до последней мелочи. И даже разжевывает.

Есть замечательная французская поговорка: «Le secret de ne pas tre ennuyeux – c`est de ne pas tout dire»1.

Отчего теперь критические статьи в громаднейшей части так скучны.

Чехов говорил: кроме таланта написать надо еще иметь талант сокра щать.

Скажите, это Маркову, хотя я это пишу не по поводу его статей.

ВНД 1373. К.С.Станиславскому 4 декабря Сан-Ремо [4 декабря 1932 г. Сан-Ремо] Дорогой Константин Сергеевич!

От всего сердца благодарю Вас за радостную телеграмму о первых спектаклях «Мертвых душ»1.

Шлю самый горячий привет всем участвующим, Вам, Сахновскому, Булгакову, Телешевой и всему театру.

Еще и еще раз: театр – как искусство, театр – как одна из могуществен ных культурных сил, театр – как дело, которому талантливые люди могут отдавать свои жизни, – только у нас во всем мире!

Преданный Вам и дорогому Художественному театру Вл.Немирович-Данченко 1 Секрет, как не наскучить, – не договаривать (франц.).

1374. К.С.Станиславскому Телеграмма [6 декабря 1932 г. Сан-Ремо] Только что обязался до конца января, попробую дружно разой тись1, отвечу через несколько дней, благодарю. Немирович 1375. П.А.Маркову [15 декабря 1932 г. Сан-Ремо] Я писал Мордвинову о том, что название «Леди Макбет», да еще «Мценского уезда» – не хорошо. Я предлагал: «Катерина Измайлова», «Российская старина», «Неистовая», еще предлагаю «Грешный дом»

(выражение из самого рассказа). Но решать должен композитор. Все зависит от того, на чем он базируется. Если, например, на напевах рус ской старины, – то «Русская (или российская) старина». Если на темпе раменте Катерины Львовны, то – «Неистовая», если на характеристике всего дома, его гнета сначала, потом его ужасов, – то «Грешный дом», причем грешный ведь не в религиозном смысле...1.

ВНД 1376. А.М.Горькому Дек. 22. Четверг [22 декабря 1932 г. Болонья] Дорогой Алексей Максимович!

Сейчас прочел «Егора Булычова». Мне прислали пьесу только что1.

Давно, очень давно уже я не читал пьесы, такой... Вот хочу употребить эпитет, от которого бы какого-нибудь самого что ни на есть нового нашего критика повела бы судорога... А я все-таки употреблю: давно не читал пьесы такой пленительной. Право, точно Вам только что стукнуло 32 года! До того свежи краски. Молодо, ярко, сочно, жиз ненно, просто – фигуры как из бронзы... И при всем том, – это уже от 60-летнего возраста и это уже на пятнадцатом году2: мудро, мудро, мудро! Бесстрашно, широкодушно. Такая пьеса, такое мужественное отношение к прошлому, такая смелость правды говорят о победе, окон чательной и полнейшей победе революции, больше, чем сотни плакатов и демонстраций. И опять: молодо, свежо и – пленительно.

И еще. Точно Вы говорили Вашим многочисленным молодым литера турным ученикам: «Да, да, все это насчет идеологии правильно, так и надо, все наши главные задачи вы усваиваете великолепно, – но пом ните, что в художественной литературе самое зерно ее не в этом, а в чем-то еще, в чем-то, что до сих пор, несмотря на целые сотни книг, не определено как следует, как нельзя определить как следует запах розы, – в чем-то, что и я хотел бы сказать вам не словами... Вот попробую...»

И написали этого «Егора Булычова».

Как это могло случиться, что пьесу перехватили у Художественного театра? Мне пишут, что у нас ее будут ставить. Запрошу подробностей. Главное – о распределении ролей. Это так важно!

А пока хотелось Вам написать эти строки. Пишу очень коряво, но глад ко как-то и писать об этом не хочется.

Говорить можно было бы много-много.

Пишу Вам случайно из Болоньи. Я обязался в компании Татьяны Павловой поставить «Вишневый сад». Через два дня переезжаю в Милан (Teatro Odeon). Раньше конца января в Москву не попаду.

Кому же играть Булычова? Качалову? Леонидову?

Все образы до единого замечательно ярки. Никогда их не сыграть Вахтанговскому театру так, как может наш.

«Сцены»? Нет! Сценами привыкли называть нечто, что не пьеса. Это цельное драматическое произведение, – но больше пьесы. Это надо назвать как-то иначе.

Искренно Ваш Вл.Немирович-Данченко 1377. Из письма О.С.Бокшанской 25 дек.

[25 декабря 1932 г. Милан]... «Булычов» мне чрезвычайно понравился. Даже пленил. Какие все великолепные образы. Я бы Булычова дал Качалову....

Радуюсь за успех «Мертвых душ». Представляю себе несколько вели колепных исполнителей;

великолепную общую школу актерскую;

прекрасную организацию;

любопытные технические выдумки;

борьбу Москвина с тем, что роль не совсем в его индивидуальности, – вернее сказать: борьбу с ролью, чтоб подчинить ее его индивидуальности;

холодок мастерства Леонидова;

и в общем все-таки скучновато. Но, конечно, и при этом – спектакль, который должны смотреть1.

Бедный Сахновский! От души ему соболезную2.

Вы пишете – Ольга Леонардовна поправилась. Но Вы не писали, что она была больна! Чем?

Верю Вашему вкусу и радуюсь, что еще могут так играть, как Попова «Бесприданницу»3. Ах, как мало теперь актрис и актеров, которые играют так, как надо играть Ларису. И как прекрасная актриса Тарасова вряд ли даже понимала, чего я добивался, какого родника я искал в ее душе4. Соколова близка к такому искусству....

1378. С.Л.Бертенсону Среда, 28 декабря 1932, Милан [28 декабря 1932 г. Милан] Милый Сергей Львович!

Я перед Вами бесконечно виноват, что так долго не отвечал Вам на такие яркие проявления Вашего беспредельного внимания ко мне. Все последние письма Ваши какая-то непрерывная цепь горячих, сердеч ных хлопот обо мне. То, что я не послал Вам ряд телеграмм, доказы вает только мою «линию экономии». А то, что не написал сейчас же, конечно, не говорит о неблагодарности. Поверьте, что я очень и очень ценю все это.

Баклановой скажите, что я до глубины души тронут ее запиской. Какая она стала актриса? Вы давно не видели ее? Видите, как разно понима ются сценарии. Вам начало «Кармен» («Вольная птица») понравилось, а Мамуляну нет. Но я думаю так: то, что я Вам набросал, очищено и сокращено, сгущено и динамизировано. Да это ведь только первые две-три странички, из 20–30. Я Мамуляну напишу, хотя сказать прав ду, не верю я в это. Вообще уже не верю в какую-то новую работу с американцами. Так, только поддерживаю эту веру в Катер. Ник... Ну, может быть, поддерживая, и себя чуточку заражаю. И к этой «Кармен»

я как-то особенно холоден, именно потому, что ничего у меня из сце нария не выходит! Фатально то, что в мае, вместо того, чтобы работать над книгой, я заметался в поисках средств к существованию. И если бы Енукидзе, с которым я встретился в Берлине, дал мне сразу 3 долларов, о которых я ему сказал, как необходимые мне для окончания книги, а не растянул эту выдачу на 8 месяцев, я бы не писал сценариев.

А он не мог. Он и то делал необыкновенные вещи, пересылая мне частя ми. Я же не ждал их, не надеялся на них. Последняя тысяча только что переслана с телеграммами от Станиславского о том, чтоб я немедленно возвращался. А именно теперь я уже и не нуждаюсь в этой тысяче. Т.е.

не нуждаюсь в текущих расходах. Без этой тысячи я не мог бы вернуть ся в Москву1. Так вот я и говорю, что изменил книге. Занимался ею не так, как надо. Из-за сценариев. Злился на Берлин, на людей, а больше всего на себя...

Да, так вот видите. Поддержка-то мне шла все-таки из Москвы! Ведь теперь с переходом Театра в ЦИ – наш непосредственный началь ник Енукидзе. Енукидзе и Бубнов оба очень крепко настаивают на моем скорейшем возвращении и вот делают то, о чем, как говорит Константин Сергеевич, и молчать нечего. Думали, что дадут мне 500, ну тысячу долларов, и конец делу!

Тем временем я заключил условие с Павловой на постановку у нее «Карамазовых» или «Вишневого сада», и отказаться от этого обязатель ства никак не мог. Вот почему я сейчас в Милане. Начал репетиции в Болонье, оттуда компания переехала в Милан. Эти первые дни празд ников репетиций нет. Занят «Вишневым садом». Труппа носит меня на руках и проявляет очень большие возможности для Чехова. Влюблены в пьесу. А итальянцы!

Екат. Ник. и Миша остались в Сан-Ремо. Приедут сюда к 15-му, потом вместе в Берлин. Хотя я и обещал уже вернуться в Москву в конце января, ну, в половине февраля, но я скажу Вам на ухо через океан:

решил остаться в Берлине. Закончить книгу и тогда уже решать время возвращения... Т.е. к весне. А там, если бы у меня к тому времени (к концу марта) оказались деньги, конечно, не стоило бы ехать: весна, лето, Карлсбад... И уже в конце августа окончательно... Москва... Но пока в Москве меня усиленно ждут в конце января. Даже уж не знаю где сильнее – в театре Горького или в театре имени Немировича-Данченко, т.е. в Музыкальном.

Между прочим, мне прислали пьесу Горького «Егор Булычов и другие».

Очень хорошая вещь. Пленительная, как его первые вещи. Вообразите!

Вы по поводу моих планов в письмах мне не распространяйтесь. В Берлине вообще писать надо осторожнее. Но, милый Сергей Львович, не теряйте энергии в искании возможностей моего пребывания за границей. Невзирая ни на мой холодок по отношению к «Кармен», ни вообще на мое недоверие к тому, что из этого всего что-либо выйдет.

Чего не бывает! Сам же я все проповедую: стремись и верь! Будем стремиться и верить!

И в меня еще верьте. Вот я здесь репетирую с иностранцами, посмо трели бы Вы. Право, сам собой иногда любуюсь: и в свежести мысли, и в свежести краски, и мастерству. Вот как! Не похоже на меня хва лить себя. Но ведь это я только Вам... В Сан-Ремо было очень хорошо по солнцу, но скучно. Миша там умирал с тоски. Впрочем, когда он переписывал мои записки, он не думал ни о Москве, ни о «своих»

женщинах. Ек. Ник. очень не хочется возвращаться в испоганенную московскую квартиру. В сущности говоря, я в Москве действительно нужен только в Музыкальном театре. Станиславский очень искренно и крепко хочет моего возвращения, но это не потому, что он думает, что я очень нужен с моим искусством. Он один не управится с течениями Судакова и К°. Ему нужна опора и во мне. Он знает, что с первого поло жения его уже никто не собьет, но все-таки приходится бороться. Да и красивее, что мы оба в театре, оба отдаем ему наши последние силы. А вот в Музыкальном, там я действительно нужен.

И вот все собираюсь писать Сейлеру: что же, будет выставка в Чикаго или не будет? МХТ не поедет, это надо твердо знать. Константину Сергеевичу, как он говорит (а он в это верит из некоторой робости), доктора сказали, что ему о переходе океана и думать нечего. А раз он не может ехать, и думать нечего о поездке театра. А вот не поднять ли немедленно вопрос о поездке Музыкального театра? Ведь он со време ни первой поездки сделал громадные успехи. Неузнаваемые! Напишите Сейлеру. Только потому, что я все так и прособираюсь написать.

Леонидов по этому вопросу мне пишет: «В этом есть почва». Тогда другое дело. Тогда и со Стоковским можно заговорить. Теперь, чтобы ему написать, надо найти какую-то особенную ноту. Да и выйдет ли что-нибудь? Надо все-таки, чтоб другие обо мне написали. А мне само му... нет, из этого ничего не выйдет, кроме легкого конфуза для меня.

А и кстати бы поехать из Москвы Музыкальному театру, пока там будет строиться театр. Этот вопрос не только решен, но и осуществляется.

Вот ждут меня для утверждения проекта, из нескольких сделанных на конкурсе. Какое великолепное место: Тверской бульвар, где был дом градоначальника, помните? Против Камерного театра. Тут проведут небольшую улицу от Тверского бульвара к Гнездниковскому переулку, параллельно Тверской, и образуется целый квартал с театром2.

Константин Сергеевич, в своей оперной компании, кажется, начал сильно разочаровываться. Он несколько раз пытался со мной гово рить о наших музыкальных студиях, но я не поддержал, потому что в последней беседе на эту тему, когда я говорил о необходимости объе диниться, он сказал: «Вот тут мы, Вл. Ив., можем опять поссориться!»

Остроградского там уже нет. Администрацию К.С. бранит, а моих называет «молодцами».

В Худ. театре идет сильная и почти открытая борьба между К.С. и Судаковым. Против Судакова действуют не убеждением, а угрозами.

Это, конечно, плохо, но Судаков, может быть, лучшего и не стоит.

Вообще они меня не привлекают, оставляют равнодушным. Ничем что то я там не загораюсь. Вот это все обо мне. Ну, а Вы? Я так убежден, что при малейших возможностях Вас не могут выпустить ни Майльстон, ни кто другой, что спокоен за Вас. Кстати, это очень трогательно, что Вы готовы были бы меня поддержать своими долларами, но никогда об этом не думайте! я просто не приму! Так и знайте. Я оттого и пишу Вам так откровенно, что не допускаю мысли о покушении на Ваш скромный бюджет.

Когда я уже кончил это длинное письмо, я вдруг вспомнил, что писал Вам вовсе не так давно.

Крепко обнимаю Вас.

Я пишу ужасно. Но мне очень хотелось написать Вам обо всем.

ВНД 1379. О.С.Бокшанской Четверг, 29 дек.

[29 декабря 1932 г. Милан] Сижу без бумаги. Писать на гостиничных бланках вообще не люблю. (В противоположность Вишневскому, который даже всегда забирал с собой про запас...) Конст. Серг. сказал, – когда я его спросил, почему он не устроится на юге Франции вместо Баденвейлера: – «Избалуешься там солнцем, а потом меняй его на снег». Вот я вспомнил. В Сан-Ремо я до послед них дней не выходил из летнего пальто;

там скучища невероятная, но климат удивительный;

а вот переехал сюда, – в туманы, сырость, идет мокрый снег, – и сразу зацепил насморк, кашель... Вот пятый день сижу в отеле безвыходно и – как водится в таких случаях – полощусь и принимаю всякие снадобья. Доктор итальянец (не имеющий, кстати, ни малейшего представления о том, что такое Чехов... Все думал, что это название пьесы... До чего иностранцы невежественны в сравнении с русскими! Повсюду – особенно англичане)... Доктор сказал: через два дня будете здоровы. А вот после него уже четвертый. Температура, слава Богу, не высокая. Поднялась было до 39,6, но скоро съехала и держится ниже 37. Впрочем, сегодня чувствую, что, действительно, дня через два буду здоров и смогу, по крайней мере, принимать и гово рить... М.б., и репетировать.

Вот я сижу один-одинешенек, пишу длинные письма, читаю «Известия»

«от доски до доски», стараюсь (пока не могу осилить) читать статьи «Литературной газеты» и «Советского искусства» (не говорите этого, пожалуйста! А то они мне будут мстить!).

№ 14 я получил – все-таки. Некоторые Ваши сообщения перечитывал.

Очень внимательно прочел обо всем, что касается «Слуги двух господ».

Объявление Тройки, не скажу, чтоб было в моем вкусе. Угрозы и дубин ка не убедительны... Крепче было бы еще более опереться на «качества продукции», которые для тупиц вроде Тарасова, очевидно, не играют роли. Но когда я вспоминаю эпоху печальной памяти «Пятерки» и кру шение моего либерализма, то готов думать, что иного тона, как просто угрожающего, эти господа и не заслуживают. Толковать им иногда не к чему. Утомительно и бесполезно.

Вопрос о Судакове чрезвычайно сложный. Во всех отношениях. Боюсь, что К.С. ошибается, если думает, что с уходом Судакова художествен ная атмосфера в театре расчистится. Не вижу, на кого опереться. Может быть, К.С. и не думает расставаться с Судаковым, а только хочет его поставить на подобающее место? «Скромный» Судаков очень полезен.

А кто поручится, что послезавтра не станет таким же нескромным Ливанов? А в субботу Станицын? А в понедельник даже Кедров.

Ливанов считает себя minimum гением, Станицын давно претендует на всё, в чем еще и сам не разобрался... а К.С. им верит... А как работник театра, дающего 600 представлений в год, Судаков много выше их... Не разберу, чего он вдруг так зазнался!..

Трудно «Тройке» нашей в этом вопросе. Очень трудно. От души желаю ей мудрости. Я на расстоянии, пожалуй, уже не могу судить – сильно надеюсь, что все кончится ко благу театра1.

Кстати, Вы уверены, что у Вас, именно у Вас, информации о настроени ях в театре правильные? Задаю этот вопрос без малейшей подозритель ности и недоверия. Напротив, Вы всегда стараетесь быть чрезвычайно объективной, и когда высказываетесь от себя, то чувствуется, что у Вас опора на лучшую, благороднейшую часть театра. А все-таки хорошо держать под контролем свой собственный информационный аппарат.

Пользуюсь случаем, – как выражаются в приветствиях, – засвидетель ствовать Вам, что считаю Вас самым талантливым из всех секретарей, которые когда-нибудь и у кого-нибудь были.

А что, – кстати, – Вы не празднуете никакого юбилея?..

Письмо было прервано. Пришли из театра... цветы, фрукты... А темпе ратура опять вскочила вверх. Очевидно, простуда собирается нащупать все места, не найдет ли слабые... Даже в ухо кольнуло уже...

Как это странно, что я откуда-то из Италии рассказываю Вам подробно сти простуды, о которых не рассказывал бы даже с Никитской. Причем не пишу ничего Ек. Ник., чтобы попусту не беспокоить ее. (Надеюсь, что попусту, что это не серьезно.) Сан-Ремо от Милана 51/2 час. езды.

Актеры искренно и по-хорошему увлечены «Вишневым садом» и очень быстро схватывают тон простоты и лиризма. Павлова отличная актри са, с обаянием, красивым темпераментом, лучшая актриса Италии, немного подпорченная итальянщиной и тем, что играет 300 дней в году, каждый день, а иногда два раза в день, без перерыва ни на один день. И при этом – директриса, т.е. управляет всем делом. Здесь ведь нет постоянных театров. Здесь есть труппы, переезжающие из города в город. Компания Павловой считается лучшей труппой в Италии.

Художником в «Вишневом саде» будет Бенуа-сын. Молодой человек, который увлекался всеми нами мальчиком в наши поездки в Петербург.

Талантливый художник, имеющий здесь успех. Я видел его работу в опере. Уговариваю его ехать в Москву и поучиться и, м.б., что-нибудь сделать. Он готов. Собирается сколотить немного денег и ехать. Он приятный, культурный, со вкусом, – невероятно напоминает отца дви жениями, но красивее, стройнее.

Возвращаюсь к Вашему письму и пробегаю его...

Жаль, что о Грибунине-актере приходится, уже, конечно, забыть...2.

Визит вахтанговцев к К.С. стоит не дорого. Если бы вахтанговцы были в Художественном театре на месте 2-й Студии и у них вышло бы что-нибудь «котлубаевское» вроде «Слуги двух господ», то 2-я студия во главе с Судаковым пришла бы к К.С. и говорила бы все те слова, какие говорили теперь вахтанговцы. В особенности после «Гамлета»...3.

Ну, будет! Надо лежать и молчать. В прошлом году я встречал Новый год один в купе I класса по дороге из Берлина в Рим. Как бы теперь не встречать одному в отеле, на диване...

Крепко жму Вашу руку.

ВНД.

Да! Значит, с Новым годом! Правда, от души желаю Вам здоровья, чудесного настроения, денег, успеха у людей...

[1933] 1380. К.С.Станиславскому Телеграмма [2 января 1933 г. Милан] Горячий привет всему театру. Немирович 1381. Е.Н.Немирович-Данченко 14 янв.

[14 января 1933 г. Милан] My dearest and my angel! Пишу открыточку, чтоб хоть видом заменить краткость письма...

Писать много некогда. Надо и высыпаться и не торопиться... Работаю очень много. Павлова все время рекламирует: «Как 20-летний». Но незаметно для людей я себя берегу. Ложусь не поздно, после пасьянсов, потому что вечером делать нечего.

Этот собор и на открытке кажется маленьким, игрушечным. А он в объеме больше берлинского раз в восемь!

А налево – это знаменитая галерея – пассаж.

Крепко-крепко целую.

И Мишечку!

Твой В.

1382. Е.Н.Немирович-Данченко 16 янв.

[16 января 1933 г. Милан] My angel!

Вы с Мишечкой так обрадовались визиту издателя с Симони (Симони мне его привез, не Павлова), что спешу закрепить Вашу радость. Вчера издатель (Mondadori) приехал с контрактом и уже выдал мне аванс – чек на 5000 лир. Немного, а все-таки! «Вишневый сад» назначен на 19-е, – совсем неготовый! Но уже ничего не могу поделать. Да и не добиться мне лучшего.

1 Моя дорогая и мой ангел (англ.).

Потом как будет, не могу еще решить, так как не решил об Alessi.

А Бокшанская уже поняла из писем, что к концу января им ждать нас нечего. Однако пишет разные советы – как ехать – и что за нами вышлют на Негорелово «встречающих»...

Крепенько целую.

Как Мишечкино здоровье?

Пожалуйста, пиши побольше.

Целую.

В.

Прилагаю рассказ Зощенка. Пусть Мишечка громко читает.

Очаровательно смешно.

1383. К.С.Станиславскому Радиограмма [17 января 1933 г. Милан] Юбилейная дата1 требует проверки взаимоотношений.

Вглядываясь в самые глубины души, испытываю к Вам бесконечную благодарность за все, что я получил от Вас в моем артистическом росте;

сверкающие, радостные воспоминания о наших совместных работах;

чувства истинного дружества и братства. Если бы я молился, я просил бы судьбу сохранить Вам силы на много-много лет2. Немирович Данченко 1384. В Московский Художественный театр Радиограмма [17 января 1933 г. Милан] Вспоминаю радостную премьеру и лица всех участвующих.

Сердечный привет. Немирович-Данченко 1385. А.М.Горькому 29 янв. San Remo Villa «Adriana»

[29 января 1933 г. Сан-Ремо] Дорогой Алексей Максимович!

Уж и не знаю, как мне оправдаться, что я так долго не отвечал Вам на Ваше любезное, товарищеское письмо. Во-первых, я был очень занят. Взявшись показать чеховскую пьесу с итальянскими актерами, я должен был сделать это по достоинству – и чеховского творчества и искусства Художественного театра.

Это мне удалось в самой высокой степени. Но работать пришлось, как давно не работал, 5 недель я был без всяких помощников, только с секретарем, и работал от 5–6 до 10–11 часов в течение дня. Начинал в час, кончал в 7 и в 8;

начинал в 11, кончал в 11, с перерывом на один час.

Газетные отчеты все – самые восторженные.

Кроме того, я не писал Вам, так как все думал – вот решу тогда-то ехать к Вам в Сорренто. Когда освободился от «Вишневого сада», приехал в Сан-Ремо, где жена и сын. В Милане я сразу подцепил насморк и кашель и вот больше месяца не могу его ликвидировать. Теперь это меня еще больше подталкивает съездить в Сорренто, – убить двух зайцев.

Черкните мне, пожалуйста, где мне остановиться, не чересчур дорого, но все-таки с тем комфортом, без которого не обойтись. Я никогда не был в Сорренто и не знаю его отелей.

Может быть, мне все-таки удастся приехать1. А потом – в Москву. У меня есть еще и еще обязательства здесь, от одного из них, вероятно, отделаюсь...

Крепко жму Вашу руку.

Если Вс.Иванов еще с Вами, кланяйтесь от меня. Очень обаятельный человек!

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Очень меня интересует «Достигаев», которого мне так до сих пор и не выслали из Москвы.

1386. «Вишневому саду» к 600-му представлению Милан. Январь [Январь 1933 г. Милан] Лебединая песнь Чехова.

«Козырный туз» в нашем сценическом искусстве.

Присутствие любимого автора на премьере. Его чествование, – точно предчувствовали люди, что через несколько месяцев он уйдет навсегда.

Чистая радость посылается только как редчайшее благо;

обыкновенно же она всегда чем-нибудь отравлена.

«Вишневый сад» и Чехов. Это только потом, годы спустя, могло казать ся сплошным праздником Театра;

на самом же деле:

пока пьеса мучительно писалась автором, мучительно было ее ожида ние в Театре;

когда она пришла, она не произвела такого эффекта, на какой рассчи тывали;

репетиции были неспокойные;

было много трений с автором. Чехов хотел бывать на всех репетициях, но скоро убедился, что – пока актеры только «ищут» – его присутствие больше мешает, чем помогает;

самый спектакль сначала вовсе не был принят публикой так шумно, как «Федор», «Чайка», «Штокман», «На дне», «Юлий Цезарь»;

а что еще любопытнее – и сборы довольно скоро начали ослабевать;

как было со всеми пьесами Чехова;

их оценивали по-настоящему только в дальнейших сезонах.

И тем не менее с «Вишневым садом» вспоминается:

молодость Художественного театра, часто тяжелая и мучительная, но непрерывно радостная;

товарищеское общение;

спаянность в пережива ниях и личных и сценических;

гордость успехов;

горячая вера;

смелое, боевое настроение перед врагами;

пламенная, самоотверженная работа.

Шлю привет главному создателю спектакля и незаменимому Гаеву – Константину Сергеевичу;

самые нежные слова неизменной Раневской – обаятельной Ольге Леонардовне;

непревзойденному Епиходову – Москвину;

а с ними – и всем, кто жил на сцене творчеством Чехова: и Лилиной, и Качалову, Леонидову, Вишневскому («Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры»), Кореневой, Грибунину, Халютиной, Литовцевой, Подгорному;

мысленно снимаю фуражку перед памятью Артема, Лужского, Муратовой, Александрова;

с горячей благодарностью вспоминаю всех, кто с беспредельной преданностью нес «свое лучшее» на задний фон спектакля, как С.А.Мозалевский или Б.Л.Изралевский, – и с верой в поддержание наших – достойных новой жизни – традиций смотрю на Тарханова, Топоркова, Тарасову, Баталова1 и др.

Вл.И.Немирович-Данченко 1387. С.Л.Бертенсону 6 февраля [6 февраля 1933 г.] Милый Сергей Львович!

Наконец-то я собрался написать Вам. Постараюсь писать сжато, чтобы побольше рассказать. Письма Ваши получил, думаю, все. Рад за Вас, что Вы с Майльстоном. Еще более буду рад, если Вы будете с ним работать в Европе. Люблю его заочно и верю в его огромный талант.

Немного волнуюсь, что Вы все-таки непрочно обеспечены, но сильно надеюсь, что всякая катастрофа Вас минует.

Книги Эренбурга я выписал, хотя думаю, что в конце концов Вы предпочтете обратиться к самому автору, который к тому же жил в Холливуде, присматриваясь к кино1. «Свадьба Кречинского» имеет ся в каталоге моих «возможностей»2. При чем я считаю этот сюжет настолько кинематографическим, что был очень удивлен, когда к моему предложению этого сюжета один берлинский продюсер остался совсем холоден.

Я за последний месяц сделал настоящее чудо. Почти все газеты так и называют это. Я поставил с компанией Павловой «Вишневый сад».

Уверяю Вас, что это чудеснейший сюжет для кино! И никто это не сделает лучше меня с таким мастером, как Майльстон. И вот я вторич но работал русскую пьесу с иностранными актерами. Да не с амери канцами, которых не трудно приблизить к русским, а с итальянцами, носастыми и черноглазыми... «Цена жизни» могла иметь успех хоть драматической ситуацией, а ведь «Вишневый сад» чистейшая русская лирика.

Успех был громадный, единодушный, характера большого театраль ного события. И сплошных аншлагов. И это был настоящий русский спектакль. Хотя, так же как и в «Цене жизни», я не допускал никаких масок под русских. Все газеты (Милан) полны восторженных отзывов об исключительной гармонии всех частей, о необыкновенной простоте исполнения, о «железной руке» режиссера, ну и там, как полагается, о гениальности и проч.

Самое же важное, что я хочу Вам рассказать, это то, что я, приступая к постановке, решил попробовать сделать так, как я всегда думал об этой пьесе и как думал Чехов. Я всегда находил, что Ольга Леонардовна, при всей ее обаятельности, простоте и трогательности, играет не совсем то, а то и очень не совсем. Она как бы перегружает образ драматизмом.

Чехов говорил мне: «У Раневской талия как у осы», это было для его лаконичности достаточным определением необыкновенной легкости, крайнего легкомыслия. От этого я и пошел, чувствуя режиссерским чутьем, что такая перемена образа придаст всему спектаклю большую легкость, большую грацию, тон комедийности. «Позвольте, я же писал водевиль!» То, что получилось, превзошло все мои ожидания. Павлову – Раневскую публика сразу, с первых реплик, приняла как очарователь ную, милую, трогательную, но невероятно легкомысленную особу. И, не преувеличивая, каждая ее реплика сопровождалась сочувственным смехом. Вся пьеса засверкала комедийностью, но когда Раневская плакала, то и публика плакала вместе с нею. Это было соединение комедийной актрисы с русской трогательностью. О принижении образа не могло быть и речи. Все рецензии говорят об образе как в одно время и легком, и глубоком, и сложном. А так как у меня и Петя Трофимов, интерпретацию которого я тоже никогда не принимая у нас, изменен в яркости его идейного содержания (оставляя его чудаком), то острее зазвучала и социальная линия пьесы. Tо же об Ане.

Не буду останавливаться на подробностях, потому что хочу похвастать ся еще вот чем: Я работал пять недель без всякого помощника, даже без простого помощника режиссера, работал, начиная в час и кончая в 7 и в 8, а последние дни начинал в 11 и кончал в 11 с перерывом в час времени. Работал, т.е. попросту играл все роли по несколько раз. Играл до того, что показывал танцы, отплясывая за Пищика, и фокусничал за Шарлотту (великолепный вышел образ). И несмотря на такой физиче ский труд, ни разу не испытал никаких дефектов в организме. Даже, в сущности, не очень устал. Это меня очень подбадривает. Оттого ли, что я три месяца прожил в Сан-Ремо, оттого ли, что 11/2 года нахожусь вне трудной московской жизни. Или и от того и другого.

Обнимаю Вас. Мои шлют Вам сердечные приветы.

ВНД 1388. С.Л.Бертенсону 21 февраля [21 февраля 1933 г. Сан-Ремо] Милый Сергей Львович!

Прочел оба романа Эренбурга и пришел в уныние. Читал и:

я все время думал о Майльстоне, прославившемся «Западным фрон том»1. Думал о том, что там, кроме огромного режиссерского таланта и чудодейственного его мастерства, был хороший, серьезный, умный, «добротный» материал. Сенсацию делала не только форма, но и факт, что кино вдруг заговорило языком настоящего, серьезного произве дения. И вдруг вот: старая-старая кинематографическая канитель.

Забирающая при условии не думать, не анализировать, не возражать.

Ни во время сеанса, ни, разумеется, уже после него дома. И до чего же это все наивно! И эти 700 тысяч, данные писателем на пропаганду, так, что ни один человек в мире не знает. И эта кража бриллианта, оставлен ного на столе! И подслушивание в телефон! И отсутствие Жанны! И ее ошибка в записке «среда» вместо «четверг»! И поведение Гастона! И встреча в Берлине! И Аглая! И переезд границы без виз! Буквально нет страницы, где бы не было именно «кинематографической», в кавычках, натяжки. При чтении очень многое спасается сверкающим словесным талантом Эренбурга, рядом великолепных живописных страниц. Но ведь на сцене все швы так и полезут вперед! Словесность исчезнет.

Останется сюжет, далеко уступающий всем бывшим подобным, утвер дившим за кино репутацию пустого развлечения, и сценические фик ции, даже не дающие актеру сколько-нибудь нового материала. Это о «Жанне Ней».

«Курбов» сделан уже гораздо более опытной рукой. Словесный талант еще более расцвел и обострился. Но и тут те же старомодные фейер верки, те же черные и белые, красавцы и уроды, та же бенгалика и почти то же отсутствие реальной зрелой мысли. Отсутствие той базы, которая так нужна серьезному режиссеру, режиссеру с мировым име нем, а стало быть, мировыми задачами и мировой ответственностью.

Эренбург блестящий фельетонист и никакой романист. У него изуми тельна палитра для внешних зарисовок, но нет ни философской, ни даже политической зрелой мысли и что еще хуже – совсем нет живых людей и живых чувств.

Думал я еще, что бы я сделал все-таки, если бы был принужден заняться этим. Я ведь – помните? – изощрялся на этом. Как Бенуа выразился, «мастер перекрашивать собак в еноты». Ну, не так грубо относительно Сургучева, Мережковского, Найденова и т.д. И не так грубо, конечно, относительно Эренбурга. А скажем идеальнее о моей способности: вду вать в красивые формы жизнь, правду, дух, идею. (Сейчас я этим занят с одной итальянской пьесой.) В этом отношении я, кажется, действитель но собаку съел. И надо Вам сказать, очень в себя поверил. Если бы Вы знали, что я проделал еще в этом направлении в Москве. Откуда же эти большие и даже идейные успехи? Минут 20 мне кажется, что я ничего с этим не сделаю, а потом пошло!

Да, так вот я думал, что надо устранить совсем, что переделать, как перевернуть одно на другое, как использовать изобразительный талант Эренбурга? Есть картины, которые могут дать режиссеру очень хоро ший, частичный, материал для новых форм. Например: первое свидание Жанны с Андреем в Люксембургском саду. Какие внести новые факты, которые сделали бы состояние естественным? Может быть, вышло бы.

Но ведь для этого надо прежде всего разрешение автора? Или мое еще некоторое время невозвращенство. И во всяком случае то совместное пребывание с Майльстоном, о котором и Вы мечтаете. А так как, увы!

на этом поставлен крест, то я и не дал себе труда думать долго.

Между прочим, в «Жанне Ней» некоторая якобы новизна в том, что все кончается трагически. Но тут-то я уж решительно на стороне старого кино. Уж коли теребить нервы мелодраматическими трюками, так по крайней мере умилиться благополучным концом! Количество трюков не увеличилось бы от еще одного своевременного возвращения Жанны в Париж. А сцена Жанны в Берлине просто противная, вовсе не жизнен ная, оттого что противная.

Мы все еще в Сан-Ремо. Когда уедем, я Вам протелеграфирую новый адрес.

Обнимаю Вас. Мои Вам шлют нежный привет.

Ваш ВНД 1389. Е.Н.Немирович-Данченко Среда [8 марта 1933 г. Рим] My angel!

Получил письмо Сейлеру, – очень-очень благодарю. Отличное, остает ся переписать.

Письмо Бокшанской получил. Много «делового». И «ах, как Вас недо стает!»...

Берет ли Мишечка газету («Последние новости»)? Пусть берет. Читаю о победе Гитлера1.

Сегодня я посмотрел рекомендуемую комнату. Так... недурные «мебли рашки». Конечно, хуже угла Невского и улицы Гоголя. Даже сравни вать нельзя. Без телефона в комнате, что мне очень неудобно. И 60 лир в день! Я все-таки решил переезжать. Пришел в отель, сказал, чтоб мне приготовили счет. Но явился директор: «Mauvaise nouvelle? Vous voulez nous quitter?»1 И спросил, сколько я хочу платить и т.д. Словом, огром ные уступки, и я – пока что – остаюсь.

Целую много и нежно.

В.

1390. А.М.Горькому 9 марта [9 марта 1933 г. Рим] Дорогой Алексей Максимович!

Я так запутался в условиях плохой театральной организации в Италии, что в письме как следует не расскажешь. Вкратце: приехал в Рим сде лать одну постановку, окончу ее не ранее 25 марта1. После этого мог бы приехать к Вам, – жду этого, как хорошего вздоха ждет человек, страдающий одышкой.

До этой постановки пройдет еще премьера «Вишневого сада» – кажет ся, 14-го2.

Напишите мне словечко, сможете ли принять меня вскоре после 25-го3.

Не стесняйтесь, – если Вам трудно, я остановлюсь в отеле «Минерва».

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1 Скверная новость? Вы хотите нас покинуть? (франц.).

1391. Е.Н.Немирович-Данченко Суббота [11 марта 1933 г. Рим] Сижу и подсчитываю, my angel, что бы стоило вам с Мишечкой приехать сначала сюда, а уж отсюда вместе на Берлин. И не так уж дорого. Вот я все-таки перееду в другой отель-пансион и присмотрюсь к ценам. Сейчас там нет ни одной комнаты. Может быть, завтра оттуда мне позвонят.

Здесь к Колизею открыта широкая улица, новая. Помнишь, туда прихо дилось ехать как-то далеко, на гору? А теперь как если бы от Никитских ворот пойти по Малой Никитской, и уже в начале видно, что в конце улицы (на Садовой) стоит Колизей. От этого он стал как-то и меньше и ближе. А вечером он освещен, как купол Конгресса в Вашингтоне.

Мне это что-то не очень нравится.

Но новые раскопки потрясающие.

Нигде в мире люди не любят так свою старину, как здесь.

Сейчас подали твое письмо от 9 марта. Да, Мишечке так хочется скорее в Берлин, что и Рим его не обрадует, – понимаю.

Ну, потерпим!..

Крепко-крепко целую.

В.

1392. Е.Н.Немирович-Данченко Понедельник 113/ [13 марта 1933 г. Рим] My dearest!

Получил письмо с описанием концерта, встреч, кофе у Deatwiller’a.

Читал и был с вами, со всей обстановкой. Ты меня успокоила насчет вашей скуки, а то я очень отдался тоске поэтому...

Сегодня пишу коротко, т.к. жду крупного интервьюера. А я уже выхо дил. На солнце жарко. Чудесно.

Павлова приводит меня в отчаяние. Ее мать больна, поэтому она все плачет, все забывает. Еще в Генуе актеры должны были знать 2 акта, а они сейчас еще не знают одного! Происходит невероятное комканье, невероятно «кое-как»...1.

Сегодня и завтра заняты «Вишневым садом».

До завтра! Крепко-крепко целую.

1393. Е.Н.Немирович-Данченко Пятница [17 марта 1933 г. Рим] My angel!

Это вот новая улица, которая ведет к Колизею и которая, как я говорю, приблизила и уменьшила Колизей. И та же улица, если смотреть на нее от Колизея.

Положение с «Кошкой» еще стало хуже. Долго рассказывать, но Лукомский оказался (недаром он мне не нравился!) дрянным и недо бросовестным. Декорации сделаны без показа мне эскизов (!!!) и ниче го похожего на то, что я говорил. Самые плохие оперные!!. А пьеса должна здесь пройти, в Риме. При этом директор Павловой Маноцци – просто жуликоватый лавочник. Он, пожалуй, главный виновник соз давшегося положения1.

Хорошо, что я достаточно легкомыслен и на все смотрю так: обойдется как-нибудь! Чересчур волноваться не желаю ни из-за чего!

Но что-то я должен сделать решительное, иначе меня не спасет никакое легкомыслие!

Дальнейшие спектакли «Вишневого сада» идут, говорят, отлично. Я сам не бываю, так как в 10 уже в постели.

Погода чудесная.

Крепко-крепко целую, dearest! «Ручную коску». And Mickel too.

Your devoted V.

1394. К.С.Станиславскому Телеграмма [24 марта 1933 г. Рим] Хочу возвратиться апреле, работать все лето, но не знаю, как выбраться отсюда, много долгов, нужно много денег, на днях поеду Сорренто Горькому посоветоваться.

1395. К.С.Станиславскому Телеграмма [3 апреля 1933 г. Сорренто] Скорбим об утрате чудесного артиста, преданнейшего проводни ка художественной правды. Просим передать соболезнование Вере Николаевне1. Горький, Немирович-Данченко 1 И Мишу тоже. Преданный вам (англ.).

1396. А.М.Горькому 18 апреля Villa «Adriana». San Remo [18 апреля 1933 г. Сан-Ремо] Дорогой Алексей Максимович!

Я имею из Москвы письма от 11-го, но никаких результатов Вашего обращения к Иосифу Виссарионовичу относительно меня еще нет. А время летит1.

Может быть, я Вас не понял? Может быть, надо, чтоб инициатива пошла от Константина Сергеевича? Чтоб он снова хлопотал о высылке мне в последний раз 1300 долларов, которые помогут мне выкараб каться из-за границы? (Причем соответственная сумма в рублях может быть взята из имеющихся в театре моих денег.) В таком случае к кому ему обратиться? К Андрею Сергеевичу или непосредственно к Иосифу Виссарионовичу?

Было бы замечательно, если бы Вы сами написали Конст. Сергеевичу, как ему поступить.

Я чего боюсь: повторения того, что уже было. В декабре дело о высыл ке мне валюты затянулось, мне просто нечем было жить, и пришлось взять на себя обязательства. Теперь я, в ожидании, предпочитаю делать долги. А их уже много. На долго ли меня хватит!

А я мечтал в конце апреля уже работать в Москве.

Как поживаете?

Дни на Саро di Sorrento вспоминаю как какое-то плавание по велико лепному озеру в великолепные дни с великолепной книгой. Боялся, что мозолю глаза, а то бы еще пожил!

Крепко жму Вашу руку. Сердечный привет Надежде Алексеевне, Максиму Алексеевичу и всему дому! Ваш Вл.Немирович-Данченко 1397. К.С.Станиславскому Радиограмма [25 апреля 1933 г. Сан Ремо] По совету Горького телеграфирую: для уплаты долгов и ско рейшего возвращения прошу хлопотать переводе мне 1500 долларов.

Горький своей стороны просил Иосифа Виссарионовича. Привет.

Немирович-Данченко 1398. С.Л.Бертенсону 5 мая [5 мая 1933 г. Сан-Ремо] Милый Сергей Львович! – грустью думаю о том, что Вам прихо дится переживать из-за эквилибристики доллара1.

Да, трудно! Трудно вообще везде, по всему миру. И всем!

Какая обида, что с моими стремлениями на Америку так ничего и не вышло. Ни со сценариями, ни с каким-нибудь контрактом. Я Вас пони маю: поди-ка убеди их заочно! А между тем вот недавно я опять, изви ните, похвастаюсь, показал себя. В невероятнейших, наихалтурнейших условиях, не помню даже, бывал ли я когда-нибудь в таком положении;

без всяких денег, потому что директор Павловой отказал в каких бы то ни было расходах. В непозволительно короткий срок, не имея даже самого простого помощника режиссера, а главное, еще с актерами, которые в пьесу не верили и ролями не увлекались и, наконец, с пьесой, которую я переделал настолько, что от нее осталась только часть скеле та... А результат – громадный успех, овации автору, актерам и больше всех мне. При переполненном зале. Работал я, словно мне только что минуло сорок. Кричал, сердился, ругался, бегал по сцене... И ведь вот:

с актерами другого языка! Не досадно ли, не раз я думал, что Вы не можете добиться, чтоб исполь зовать меня как... целый комплекс данных.

Автор после премьеры три дня угощал меня шампанским.

И при всем том надо собирать пожитки и ехать восвояси. Потому что здесь театра нет, народ относится к нему равнодушно, а на эксперимен ты, которые я могу предложить с уверенностью в успехе, – идти трусят.

Здесь великолепный сбор 10–12 тысяч лир, т.е. 500–600 долларов.

Когда «Вишневый сад» дал 14 тысяч (это по надбавленным ценам), то это было событие.

Жду денег из Москвы, т.е. валюты, чтоб возвращаться. Боюсь, что не хватит у меня даже на Карлсбад и придется ехать летом. Я думаю, что в конце мая мы будем в Берлине. Там, как пишет Леонидов, полный порядок.

Два года!.. И ничего...

Обнимаю Вас.

Ваш Вл.Немирович Данченко 1399. К.С.Станиславскому 10 мая Villa «Adriana».

San Remo, Italia.

[10 мая 1933 г. Сан-Ремо] Дорогой Константин Сергеевич!

Не знаю, каково состояние здоровья Авеля Софроновича. Знаю, что он был сильно болен и потом нуждался в полном покое. Очень прошу Вас найти удобный случай и посвятить его в мое положение. Прежде всего я, разумеется, хотел писать ему.


Не скрою, что мне вообще уже неловко писать опять и опять об этой злосчастной валюте. Хотя совесть моя совершенно чиста. Все это произошло по трем причинам. Сначала я не был уверен, что валюту мне из Москвы вышлют и, боясь остаться без гроша на чужбине, заключил здесь условия. Потом, в этих условиях я не предусмотрел потрясающей беспорядочности здешних театральных организаций и возможности, чтобы все сроки в моих планах могли быть так жестоко спутаны. И третья причина: я сам совершенно провалился в роли халтурщика. Поощренный сенсационным успехом первой поста новки – «Вишневого сада», я смотрел на свою работу в итальянском театре как на большое культурное дело. Между тем недобросовестная дирекция театра поставила меня в такие условия, что, несмотря на угрожающие перспективы, я не мог выпустить неготовый спектакль и предпочел потерять всю материальную выгоду. А время неслось. Я проживал не только полученные здесь суммы, но и присланную мне валюту;

если бы я был спокойнее, я, может быть, нашелся бы в том положении, в каком очутился, но к этому примешивалось: тревожные письма из Москвы, необходимость и горячее желание поскорее бросить все и возвратиться.

Теперь без помощи из Москвы мне с семьей отсюда не выбраться.

Любящий Вас Вл.Немирович-Данченко 1400. А.С.Бубнову Радиограмма [23 мая 1933 г. Сан-Ремо] По совету Горького телеграфирую: для оплаты долгов и ско рейшего возвращения прошу хлопотать переводе мне 1500 долларов.

Горький своей стороны просил Иосифа Виссарионовича. Привет.

Немирович-Данченко 1401. К.С.Станиславскому Телеграмма [14 июня 1933 г. Сан-Ремо] Все вещи на вокзале. Екатерина Николаевна внезапно серьезно заболела. Доктор требует несколько дней1.

1402. И.Я.Судакову [Июль после 9-го, 1933 г. Москва] Дорогой Илья Яковлевич!

Отвечаю на Ваши вопросы:

О Корчагиной. Видал ее давно. Прекрасная актриса. Но я против ее перехода к нам1. По следующим соображениям:

1. Одной из крепких традиций Худож. т. всегда было – не сманивать ценных актеров от других театров. Я до сих пор держусь этики, зало женной в эту традицию.

2. У нас, конечно, сейчас нет такой старухи. Но у нас несколько актрис, быстро приближающихся к этому амплуа. Приглашение новой актрисы только отнимет у них роли.

3. Корчагиной уже много лет. Войдет в репертуар она не сразу. Не станут же у нас перерепетировать «Таланты» для новой Домны Пантелевны и не отнимут мать в пьесе «Ложь» у той актрисы, которой эта роль матери отдана. Даже в Кларе ей пришлось бы еще путем мно гих репетиций искать общего тона2. В конце концов как она ни талант лива, пройдет много-много времени, пока она станет в театре «своей».

(Если это вообще еще возможно.) А некий художественный разнобой уже пробрался в наш театр, славный своей монументальной цельно стью. Присутствие актрисы совсем другого тона, даже высокоталант ливой, только еще больше расширит наши художественные трещины.

Знаете ли Вы, что однажды был вопрос о переходе к нам великолепного Влад. Ник. Давыдова и вопрос был решен отрицательно? И знаете ли, что такая прекрасная актриса, как Пашенная, была «чужою» в «Царе Федоре»? В конце концов мы, как говорится, вовлечем великолепную артистку в невыгодную сделку.

О пьесе Афиногенова.

Написать, что я мог бы сказать о ней, да еще с такой ответственной целью, как переделка пьесы, – невозможно. Даже – опрометчиво и рискованно. В художественной критике чрезвычайно трудно найти очень точные определения. Здесь столько оттенков. И в письме так легко быть неверно понятым. А в этой сложной, в смысле идеологии, пьесе задача становится еще рискованнее. В лучшем случае я мог бы изложить общие мои впечатления.

Но кроме того...

Разве Вы не чувствуете, что в Вашем обращении ко мне есть кака я-то нетактичность. Если бы только по отношению ко мне – куда ни шло (автор мог бы и сам обратиться ко мне). Но по отношению к Афиногенову? Это определившийся крупный талант, он вырабатывает свое сценическое мастерство.

Узнаю Вас, Илья Яковлевич, узнаю€ Вашу ничем не стесняющуюся стремительность.

Во всяком случае – это я могу Вам посоветовать, – будьте осто рожнее. Не повторите того, что было с «Блокадой».

1403. Л.М.Леонову [Лето 1933 г. Москва] Дорогой Леонид Максимович!

Я все рассчитывал встретиться с Вами. Писать трудно, во-первых, потому, что вместо простых строк общего впечатления может полу читься претензия на критическую статью. А во-вторых, и изложить-то впечатление трудно.

Но вот я Вас не встречаю, и беспокоит меня, что я даже не поблагода рил Вас за присылку романа.

Делаю это вон как поздно!

Роман читал долго, не легко. Очень высоко ценил многие-многие страницы, слишком рассудочным должен был быть для других. Нечего Вам, конечно, говорить, что в письме, в характеристиках, в замыслах есть крупнейшие достоинства. А есть такие достоинства, которые я, на свой вкус, убежденно считаю недостатками, хотя Вы, наверное, ими дорожите.

Трудно писать.

Спасибо.

Крепко жму Вашу руку.

1404. А.М.Горькому 28 августа [28 августа 1933 г. Москва] Дорогой Алексей Максимович!

«Достигаева» я давно прочел;

все думал встретиться с Вами в какой-ни будь из Ваших приездов в Москву. К сожалению, к Крючкову и дозво ниться очень трудно1.

Пьеса – великолепный красочный и образный кусок исторической хро ники. Именно вот так поколения должны ощущать человеко-звериную растерянность в самый приход Октября. Галерея портретов разноо бразная и яркая. Сделано все с тем высоким литературным вкусом, от которого нас принуждают отвыкать.

Я передал в театр Ваше обещание прочитать пьесу труппе2. Об этом надо сговориться.

Очень труден сам Достигаев. Может быть, экономия и художественная сдержанность в этом образе доходят уже до скупости. Как оправдать название пьесы «Достигаев и другие»?

И конец будет для режиссуры очень труден. Как поставить в сцениче ских формах многоточие?.. Как «Народ безмолвствует» у Пушкина...

Дайте мне знать, когда Вы будете в Москве, – для свидания на 1/2 часа.

Крепко жму Вашу руку.

Привет Вашим.

Вл.Немирович-Данченко 1405. И.В.Сталину 8 сент.

[8 сентября 1933 г. Москва] Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Я узнал, что получением валюты за границей для возвращения домой я обязан Вам. Это еще раз подчеркнуло исключительное отношение у нас к театру. Стараюсь ответить на это удвоенной энергией в работе.

Очень хотел лично приветствовать Вас и принести благодарность, но не добивался этого, так как легко представляю себе Вашу колосcаль ную занятость. Разумеется, если бы Вы пожелали сказать или спросить что-нибудь по поводу руководимых мною театров, то я во всякое время к Вашим услугам.

Искренно преданный Вл.Немирович-Данченко 1406. Г.Г.Ягоде [21 сентября 1933 г. Москва] Глубокоуважаемый Генрих Григорьевич!

Никак не думал, что по возвращении домой мне так скоро придется хлопотать перед Вами об освобождении провинившегося. Я бы ни за что не стал делать этого, если бы не касалось интересов целого теа трального учреждения.

Речь идет об артисте Музыкального театра моего имени С.Ф.Рахманове, арестованном 19-го числа сего месяца в 4 ч. утра по ордеру № 12 – на квартире.

Сезон в этом театре должен открыться сегодня1, 21-го числа, и во всех первых спектаклях по репертуару Рахманов играет главные или боль шие роли, в которых не имеет заместителя и который тем замечателен, что за 13 лет существования он не пропустил ни одного спектакля2.

Каждый отмененный спектакль грозит театру убытками очень круп ными.

Примите уверения в самом искреннем уважении [Вл.Немирович-Данченко] 1407. К.С.Станиславскому Телеграмма [23 сентября 1933 г. Москва] Публика сначала была холодна, слушала внимательно, постепен но разгоралась. Спектакль закончился большим успехом. Исполняли строго, серьезно, задания дошли1. Привет. Немирович-Данченко 1408. К.С.Станиславскому Телеграмма [13 октября 1933 г. Москва] Дорогой Константин Сергеевич, поздравляем двухсотым «Фигаро», успехом, непрерывным ростом, доказывающим великоле пие вложенных Вами в спектакль мастерства, фантазии. Немирович Данченко, участники спектакля 1409. Участникам спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро»

13/X [13 октября 1933 г. Москва] Сегодня, в день двухсотого представления «Женитьбы Фигаро», с самыми теплыми чувствами приветствую всех участников и режиссуру спектакля.

В последний раз я смотрел эту постановку, в которую Константин Сергеевич вложил столько мастерства и великолепной фантазии, года три назад – и тогда еще убедился, как прекрасно она развилась и вырос ла со времени своего выпуска. Сейчас от многих слышу, что спектакль этот продолжает актерски расти и тем самым доказывает, что однажды верно и крепко заложенное в актера зерно роли всегда будет жить в нем и находить все новые и новые пути для развития.

Особенно приветствую А.М.Комиссарова, Б.Л.Изралевского, М.Г.Журина, А.В.Митропольскую и Я.Н.Цундера1.

Вл.Немирович-Данченко 1410. К.С.Станиславскому Телеграмма [27 октября 1933 г. Москва] День тридцатипятилетия театра весь коллектив, собравшийся скромным собранием, шлет дорогому Константину Сергеевичу пла менный привет, глубочайшую благодарность, желания здоровья, ско рейшего возвращения.

1411. А.М.Горькому Телеграмма [28 октября 1933 г. Москва] В день тридцатипятилетия горячо и дружески вспоминаем Вас, жалеем, что Вы сегодня не с нами, желаем Вам новых сил для твор чества и верим в радостную совместную работу. Немирович-Данченко 1412. О.Л.Книппер 31/X Москва [31 октября 1933 г. Москва] Когда я узнал, что третьего дня Вы при таких исключительных обстоятельствах выручили спектакль «Дядюшкин сон», я испытал чув ство радости и большого удовлетворения от мысли, что и сейчас, после 35 лет Вашей работы в МХАТ, Вы сохраняете все ту же высокую пре данность нашему делу, ту же верность благороднейшим его традициям, ту же способность с исключительной готовностью и редким самообла данием прийти на помощь спектаклю. За эту совершеннейшую неиз менность Вашего отношения к Театру я горячо Вас благодарю1.


Вл.Немирович-Данченко 1413. М.В.Добужинскому Телеграмма [17 ноября 1933 г. Москва] Дорогой Мстислав Валерианович!

Ваше приветствие получил1. Очень благодарю за себя, за Конст. Серг.

и всех Ваших старых друзей.

Жалеем, что Вы не работаете по-прежнему с нами. И для Вас бы работа огромного интереса, и мы нуждаемся в таком замечательном художнике. Ваш Вл.Немирович-Данченко 1414. Л.М.Леонидову [Ноябрь 1933 г. Москва] Дорогой Леонид Миронович!

Так как Вы отдыхаете, то, вероятно, телефон мешает Вам. Поэтому пишу. Ваши найдут время дать Вам эту записку.

Я о Булычове. Теперь уже все трое более или менее заняты этой ролью. И Москвин. И, по-видимому, всех устраивает, что каждый не один. А театру удобно еще потому, что можно будет играть часто, не рискуя остаться без главного исполнителя. Очень хочет играть еще Добронравов. Но это уже лишнее1.

Однако с Качаловым я еще так и не встретился, он все это время болен.

Москвин готовит роль, уже мы беседовали. Но верит в Вас. Я тоже думаю, что за это время все задания (основные) настолько улеглись в Ваших восприятиях роли, что разгладили «складки на переносице», что Вы жизнерадостнее смотрите на пьесу, на ее тон2.

Буду теперь ждать от Вас весточки.

У Сахновского есть еще работы на неделю! Жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1415. А.П.Зуевой 23.ХII. [23 декабря 1933 г. Москва] Дорогая Анастасия Платоновна!

Прошу Вас очень внимательно пересмотреть роль Домны Пантелевны в соответствии с последними спектаклями. Нечаянно смотрел тре тье действие, до сцены писем, и был потрясен, до чего роль Домны Пантелевны снизилась, до чего Вы покатились по направлению грубых требований смеха публики, до чего все то, что я говорил о смехе, крепко забыто. Нет почти ни одного слова, на котором Вы не искали бы смеха публики. Поэтому происходят очень тяжелые затяжки темпа, подчерки вания, – и Вы сами не замечаете, как из старухи, задавленной заботой, что было самым важным в моей с Вами работе, как эта старуха стала приближаться к мелкой, ничтожной, дурно смешной своднице.

В одном из ближайших спектаклей буду смотреть опять. Очень реко мендую Вам взять себя в руки. Что может быть хуже дурного вкуса на нашей сцене?!

Я сгоряча говорю, может быть, чересчур резко, не обижайтесь на это:

лучше вовремя остановиться от поворота на такую плохую дорожку.

Вл.Немирович-Данченко 1416. Труппе МХАТ 31 декабря Москва [31 декабря 1933 г. Москва] Дорогие друзья!

В 12 часов ночи буду пить с такими пожеланиями на 34-й год:

чтобы все начатые постановки поддержали бодрое, творческое настро ение наших работников и стали гордостью театра;

чтобы в 34-м году пришли такие пьесы, которые дали бы чудесную работу всем нашим силам;

чтобы страна наша, по взятому нашим вождем курсу, богатела новыми достижениями;

чтобы не нарушался необходимый нам мир;

чтобы условия вашей жизни продолжали улучшаться и чтобы все мы были здоровы!

Вл.Немирович-Данченко [1934] 1417. Участникам спектакля «Реклама»

10 января [10 января 1934 г. Москва] Шлю юбиляру – «Рекламе» – поздравления с долголетием;

худо жественной красе спектакля Андровской нежный привет;

привет и благодарность Мордвинову и создателям спектакля1.

Вл.Немирович-Данченко 1418. К.Е.Ворошилову 17 января 1934 г.

[17 января 1934 г. Москва] Глубокоуважаемый Климентий Ефремович!

Постановлением общего собрания работников нашего Театра в день празднования 35-летнего юбилея МХАТ СССР имени Горького Вам должен быть преподнесен почетный знак МХАТ – «Чайка».

Несмотря на неоднократные обращения к Вашему секретарю с прось бой о свидании с Вами для передачи этого знака лично, причем Ваш секретарь обещал уведомить меня, как только это окажется возможным, – мне не удалось увидеть Вас.

Так как со времени юбилея прошло уже очень много времени, я вынужден этот знак Вам переслать и прошу принять его как выражение глубокого уважения к Вам со стороны моей и всех работников МХАТ СССР имени Горького.

Директор МХАТ СССР имени Горького народный артист Республики Вл.Немирович-Данченко 1419. А.М.Горькому Телеграмма [11 февраля 1934 г. Москва] Исполнители спектакля «Егор Булычов» горячо приветствуют дорогого Алексея Максимовича за ту громадную радость, которую они испытывали в течение всей работы. Очень жалели, что не могли показать спектакль автору. Надеемся сделать это позднее. Работали с глубокой добросовестностью, стараясь схватить смысл и краску каждой запятой. Немирович-Данченко, Сахновский, Леонидов и другие 1420. А.М.Горькому [Февраль после 11-го, 1934 г. Ленинград] Дорогой Алексей Максимович!

Пишу Вам из Ленинграда, куда приехал, чтобы немного передохнуть от работы. Надеюсь, Вы получили нашу телеграмму1. Крючков сказал мне, что Вы не скоро приедете смотреть «Булычова». Я верю, что Вам спектакль понравится. Знаете, без всякого преувеличения, я не помню, чтобы у нас когда-нибудь текст доходил до публики с такой точностью, даже в интонациях. Может быть, в этом отношении мы даже были слишком добросовестны. В пьесе есть 2-3 маленьких куска, которые, кажется, следовало бы сократить, так как они что-то задерживают.

Может быть, Вы меня даже упрекнете за то, что я этого не сделал, но это совсем мелочь. В общем, спектакль получился – не боюсь сказать – замечательный по актерскому мастерству. Надежда Алексеевна, веро ятно, Вам рассказала подробно. У меня на первом месте стоят Павлин, Глафира, Маланья, Шурка, Варвара и во многих частях роли сам Егор.

Очень хороши маленькие роли – Тятин, Достигаев, Пропотей, Таисья, Лаптев, Трубач, Антонина. Если бы Леонидову роль удалась до конца, спектакль был бы исключительным2.

Но мои опасения все-таки оправдались. Вы знаете Леонидова.

Сцены большого потрясения, часто удивительная простота, когда искусство совершенно исчезает, до того актерская индивидуальность сливается с ролью. А в то же время образ неуловим. Рисунок то и дело возбуждает сомнения. Некоторые куски роли пропадают, как будто бы даже тяготят его. Конечно, он все-таки имеет очень большой успех и производит сильное впечатление. И все-таки, по-моему, Вы будете довольны.

Комнаты очень удались: просто, реально, содержательно, действующие лица с ними сжились на редкость. Кажется, у нас не было такой обста новки, в которой актеры чувствовали бы себя так, «как дома». Ксения, Глафира, Шурка, Звонцовы обжили каждую мебель. Конечно, сразу же раздались упреки в излишнем натурализме, в том, что детали могут отвлекать от актеров. Но я хитрый, я приготовил ответ: по открытии занавеса, не меньше трех полных минут, за окнами симфония улицы в военное время. За эти три минуты зрителю представляется возможность рассмотреть комнату во всех подробностях, чтобы потом он уж не смел упрекать режиссуру в том, что она отвлекает его внимание от актера.

Если он это будет делать, то просто по скверной привычке придираться к режиссуре Художественного театра. Очень удался финал, когда с улицы врываются радостные крики демонстрации и отблески ночных факелов.

Буду мечтать смотреть этот спектакль вместе с Вами. Со мной про изошло, что редко бывает: я на всех генеральных и двух спектаклях смотрел пьесу с возрастающим интересом, с удовольствием, как будто бы сам никакого участия в ней не принимал.

Теперь у нас сильно занимаются «Врагами». Я еще не был ни на одной репетиции. Очень верю Кедрову3.

Я здесь, в Ленинграде, останусь еще всего несколько дней, поэто му, если захотите мне написать, пишите в Москву.

1421. В.Г.Сахновскому Телеграмма [15 февраля 1934 г. Ленинград] К повторению «Булычова» шлю сердечный привет всем уча ствующим от Леонида Мироныча до Конского включительно. Буду мысленно с любовью следить за всем представлением, каждую мелочь которого отлично заметил и хорошо запомнил. Немирович-Данченко 1422. К.С.Станиславскому [Между 11 и 22 февраля 1934 г. Ленинград] Дорогой Константин Сергеевич!

Пишу Вам из Ленинграда, куда приехал на несколько дней, передох нуть от работы. Извините, что письмо диктую. Во-первых, я почти совсем отвык писать сам, а во-вторых, стенографистка не из наших и потому ни в какие секреты не посвящена.

Только что сдал «Булычова».

Как Вы уже, вероятно, знаете, «Ложь» была с работы снята. После этого мы выхлопотали разрешение продолжать работу, и все-таки снова сняли. Виноват сам Афиногенов. Со своей жадностью разбрасывать ся, он поставил пьесу в Харькове, где, конечно, приготовились очень быстро. Там пьеса произвела идеологически отрицательное впечатле ние. Если были такие вещи, которые мы только что начали исправлять, то оттуда посыпались письма, и нам пьесу сняли. Я смотрел уже два акта. Пьеса очень хорошо расходилась1. Пока мы не перестаем надеять ся, что нам ее все-таки разрешат, но до тех пор мы – уже самовольно – прекратили репетиции «Бега», чтобы не повторилась та же история – даром затраченной работы.

Вот тут, кстати, спрашиваю Вас о «Синей птице». Боюсь, что повто рится история «Карамазовых»2. Кроме того, репетиции идут очень туго. Яншину приходится выкраивать время, когда актеры свободны от других пьес. Сильно боюсь, что и техническая часть будет плохая.

Электротехника у нас в очень плохом состоянии. Не знаю, как дело обстоит с декорациями, но с так малоподвижным и закостенелым, как Иван Яковлевич, трудно рассчитывать на хорошее возобновление.

Однако без Вас я никаких решительных мер с «Синей птицей» не пред принимаю.

Теперь о «Булычове». Спектакль, как Вы знаете, был для нас очень ответственным. Работали много, очень внимательно. Репетиции шли, я бы даже сказал, с большим подъемом. Атмосфера на репетиции была превосходная в смысле большой дисциплины и отзывчивого отноше ния ко всем моим замечаниям и указаниям. Но работа была длительная.

Дело в том, что, как я Вам предсказывал, Леонидов пошел совсем не по той дороге, по которой мне хотелось вести пьесу. Бог знает с чего, он решил, что эта пьеса написана на тему о смерти. О смерти вообще.

Будто бы даже тут что-то есть от «Смерти Ивана Ильича». И сразу же он себя наладил на очень мрачный тон. Сразу начал репетировать Булычова угнетенным и дряхлеющим. А я хотел сильным и несдаю щимся. Да и Горький предупреждал: «Пожалуйста, совсем не надо давать больного».

И другие лица, как Сахновский, повел так, что мне пришлось довольно долго спорить с ним. Как Вы знаете, и с юоновской планировкой я не совсем сходился. Но, повторяю, все относились с такой энергией и с таким рвением, что дело наладилось довольно быстро. Усложнение было только с Леонидовым. Мы даже с ним сговорились, что одно временно роль будет готовить и Качалов, а может быть, и Москвин.

Леонидов на это пошел очень охотно. После переговоров и нескольких репетиций я даже дал ему 2-недельный отпуск.

Но Качалов «заболел» знакомой всем болезнью, а Москвин начал вилять. Потом Леонидов вернулся.

Как Вы знаете, времени для репетиций у нас очень мало, не больше трех дней в шестидневку, от 12 до 15 репетиций в месяц. Вот почему постановка затянулась. Да я и не очень торопил, хотел, чтобы пьеса пошла хорошо слаженной. Делать генеральные репетиции часто нельзя было ввиду состояния здоровья Леонидова, и приходилось их устра ивать с перерывом в три-четыре дня. Общественного показа мы не делали, по крайней мере до сих пор. Было две генеральных репетиции, одна для Главреперткома и подшефных частей, другая для «пап и мам».

На премьере 10-го числа было очень много лиц из правительства. Был И.В., и, конечно, наша Правительственная комиссия. Отзывы были все время самые хвалебные. Успех спектакля можно считать полным.

Нужно Вам сказать, что постановка у вахтанговцев мне очень понра вилась. Но у себя, конечно, я хотел видеть пьесу в совершенно ином плане. Там было много крикливых эффектов, яркого и резкого уклона в фельетонную политику, у нас спектакль ставится академически, с все возможнейшим углублением в быт и в текст и с главнейшим упором на актерское искусство. Все это удалось в большой степени. Обстановка вышла крепкая, сочная, театрально-натуралистическая. Ругался я в этой области и с очень бедной, отсталой постановочной частью и особенно с электрической, но добился отличных результатов. Призвал на помощь Володю Попова для создания улицы, жизни за стенами дома, он это сделал исключительно хорошо3. Так, пьеса начинается целой симфо нией уличных звуков, не менее трех минут по открытии занавеса, при пустой сцене. На тему военного времени. А кончается февральской манифестацией. В течение всей пьесы улица и текущие события врыва ются в дом. Это вышло отлично, ни одной секунды, никогда не мешая актерам.

Результаты актерской работы такие. На самой большой высоте:

Топорков – «поп». Такое изумительное перевоплощение, какого у нас давно не помню, не помню даже и было ли такое. Я ему говорил, что ни жена его, ни дети, ни даже мать его не узнают его, сколько бы ни вглядывались. Представьте себе вместо щуплого Топоркова жирного, сочного, мрачного, в шелковой лиловой рясе с наперсным крестом – большой боров, с темными бровями, в очках, – громогласного, зычного, ярко черносотенствующего служителя храма. Играл он великолепно.

Совершенно «по-варламовски» великолепна Шевченко – Маланья.

Необыкновенно проста. Как будто ровно ничего не играет. Всю игуменью, умную, наглую, хитрую, русскую, нашла в самой себе.

Великолепна Попова – Глафира – нежная, простая, очень искренняя, с очень заразительным драматизмом. И характерная, словно никогда никаких ролей, кроме горничных, не играла. Чудесна по мастерству, технике, простоте, искренности Степанова – Шурка. Она имеет, кажет ся, наибольший успех. Я боялся, что она слишком длинная, а она вышла маленькой. Я боялся, что ей будет лет двадцать, а ей не больше 16–17.

Прелестна. Эти исполнители – самой высокой марки.

Леонидов есть Леонидов. Огромного нерва, взрывов, захватывающих минут, совершенно необыкновенно простых интонаций, великолепных оттенков текста – и – никакого рисунка. Поэтому то и дело ряд сцен совсем пустых, даже тягостных для него. Слушал он меня очень вни мательно, несколько раз я брал его к себе домой, чтобы спокойно репе тировать вдвоем. Каждый раз он уходил от меня окрыленный, что-то записывал, но в результате исполнял только то, что подсказывали ему его взвинченные нервы. От этого в спектакле есть некоторые пробелы.

Это не мешает ему иметь большой успех, а пробелы относятся или за счет автора, или режиссуры. И среди остальных лиц имеются многие заслуживающие пятерку. Я сказал бы, ниже 4 – никто. Кторов, Истрин, Шульга кажется, единственные трое, которые могут получить четыре, а Кудрявцев, Вульф, Сластенина, Новиков, Ладынина, Зуева, Конский, эти все имеют право получить четыре с половиной, пять4.

Пока вышла одна рецензия5. Автор относится к спектаклю с очень боль шим уважением, восхваляет актерское искусство и ставит режиссуре упрек за некоторый холодок, не понимая, – как и полагается нашим рецензентам, – что этот холодок происходит оттого, что пьеса еще не совсем раскатилась. Я готов считать самым большим достоинством этого спектакля на редкость донесенный язык Горького. Нет ни одной запятой, которую бы исполнитель не осмыслил до самой глубины. Да, я еще забыл Пузыреву, которая после большой работы оказалась очень хорошей женой Булычова. Вот это все об этом спектакле.

Сейчас в работе: 1) пьеса Киршона;

названия у нее еще нет6. Легкая, веселая, 4-актная. (Это много, довольно было бы трех актов на этот сюжет.) Для Филиала. Играют: Дорохин, Яншин, Грибов, Бендина, Титова, Конский и т.д. Режиссирует Мордвинов. Если у пьесы будет судьба «Квадратуры круга», то это будет очень хорошо. Но уже никак не больше.

Второе. «Гроза». Неожиданно, не правда ли? А случилось так. Когда мы должны были прекратить работу с «Ложью», нужно было немедленно занять всю группу. Бросились к нашему постоянному списку классиче ских произведений, к мысли о которых мы то и дело возвращались. А к этому времени я уже много раз слышал о том, что в районах «Гроза»

(которою я когда-то занимался во Второй студии) принимается публи кой с большим успехом. Я собрал все наше художественное управле ние, поставил вопрос на обсуждение, и мы решили заняться «Грозой», в особенности в надежде, что спектакль успеем приготовить к весне.

Я уже смотрел куски из третьего акта и специально занимался самой Катериной (Еланская). План постановки, конечно, реальный, однако как бы какой-то былинной песни. Как это ни странно, тон дает Кудряш – Ливанов. Он, как всегда, схватывает роль ярко, талантливо и ориги нально.

Третье. «Мольер» Булгакова. Может быть, нужно было после снятия «Лжи» сразу продвинуть эту пьесу. Но тогда в театре еще ждали, что Вы вот-вот приедете. А так как Вы вложили в эту постановку уже много заданий, то решено было, чтобы она Вас дожидалась. Москвин относится к своей роли с очень большим прохладцем. Это задерживало репетиции. Поэтому теперь назначен ему дублер Станицын, который и репетирует, кажется, с увлечением7.

Четвертое. Заканчивается «Пиквик». Мне уже показывали почти пол ностью, месяца полтора тому назад. После ряда замечаний и отдельных бесед с режиссерами работа продолжается с полной уверенностью, что к весне будет закончена8.

Вот Вам, дорогой Константин Сергеевич, весь отчет за то время, что я Вам не писал. Настроение в театре, сказать по правде, довольно вялое. В последнее время идут у меня беседы с представителями актер ских цехов: Москвин, Книппер, Литовцева, Раевский, Малолетков, Хованская. Опять начинается полоса демократических требований.

Приходится налаживать, сдерживать и идти навстречу таким желаниям, которые нельзя не считать совершенно законными.

Устал я, конечно, не только от Художественного театра, а, пожалуй, даже больше от моего Музыкального. Гениальная опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», или, как она у нас называлась, «Катерина Измайлова», имеет громадный успех. Работал я с очень большим увлечением9.

Кроме моих театральных работ и забот пришлось очень много высту пать в печати и на разных заседаниях. От Малого театра до сих пор не отделался. Все кормлю обещаниями. Но кроме того и Малиновская упорно настаивает, чтобы я взял на себя художественное руководство ее оперой и балетом. Вот я и уехал в Ленинград. Никого не принимаю, на телефонные звонки не отвечаю и надеюсь в 5-6 дней отдохнуть.

Извините за внешнюю форму письма. Посылаю, чтоб не откладывать.

В театре следовало бы сделать несколько крутых реформ по разным частям10. Очень уж он похож на старое, дореформенное казенное учреждение. Медленно, косно, без любви, без веры. Что ни предло жишь, – ответ один: «Это невозможно!» Прикрикнешь или вызовешь со стороны, – и окажется очень возможно. Но без Вас не хочу делать ни шагу...

Будьте здоровы, спокойны, берегите себя. Обнимаю Вас.

Обнимаю Марью Петровну, и привет всем Вашим.

Вл.Немирович-Данченко 1423. К.Н.Еланской [22 февраля 1934 г. Москва] Дорогая Клавдия Николаевна!

Я Вам обещал перевод в следующую степень квалификации, но теперь решил на время отложить это. Вы знаете, как я люблю Вас как актри су, но для меня стало совершенно ясно, что сейчас повышение Вас в квалификации вызвало бы толки в труппе, в ее большинстве, для Вас неприятные. И я оказал бы Вам «медвежью услугу». Труппа Вас всегда любила, и Вы заслуживаете, чтоб и награждение Ваше встретило всеоб щее сочувствие. Тем более что ждать этого не долго!

Для меня нет сомнений (да и для Ваших товарищей тоже), что такое сочувствие будет единодушно тотчас же после «Грозы»1.

Поверьте, что вопрос я обдумал и внимательно, и с самыми луч шими чувствами к Вам.

1424. Л.Д.Леонидову 22 февраля 1934 г.

[22 февраля 1934 г. Москва] Дорогой Леонид Давыдович!

Уезжал отдохнуть в Ленинград. И задержался там.



Pages:     | 1 |   ...   | 45 | 46 || 48 | 49 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.