авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 49 | 50 || 52 | 53 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 51 ] --

Первый спектакль «Враги». Переполненный зал. Необычайно взвол нованный. Первый кусочек «революции», – вход в зал после начала запрещается. Без пяти вся зала до одного человека на местах, ни одного опоздавшего. На 70% русская речь. Гул. До начала маленький эпизод, чреватый последствиями. Я сижу с Ек. Ник., нашим послом и его женой в ложе. Когда я вошел, чувствую, что меня глазами искали. Кто-то кла няется, не узнаю – не отвечаю. А вот одна с лорнеткой стоит в проходе и усиленно, повторно кланяется. Около нее двое мужчин. Не узнаю, не отвечаю... Это была Тэффи и из «Последних новостей». Искренно не узнал...

Как только погас свет, так сразу наступила такая благоговейная тишина, какой я, кажется, никогда не ощущал в театре. Говорю авансом: такая тишина продолжалась во все спектакли, кроме моментов политических.

Воображаю жуткое состояние на сцене. Быстро мелькает мысль: хоро шо, что пьесу начинает Топорков, актер большого опыта1.

Акустика замечательная. Но мы не могли сделать ни одной репетиции!

Только пробовали голоса в пустой зале.

«Враги» идут крепко, ансамбль сильнейший, пьеса хорошая, но с затяж ками и не очень уж сценичная и чуть устарела.

Первый акт принят великолепно. По моему настоянию вышел директор Театра Елисейских полей (в смокинге) и доложил, очень красиво, что артисты благодарят за аплодисменты, но просят разрешить остаться при привычках своего театра, выходить только по окончании спектакля.

Тем не менее и второй акт был покрыт аплодисментами, не такими сильными, как первый (акт скучноватый). Третий закончился под шум ные аплодисменты, которые перешли в настоящую овацию. Вся зала стояла, ни один человек не ушел. На третьем занавесе пошел на сцену и я (под аплодисменты всей труппы). Тогда овация вспыхнула до самого высокого градуса, какой бывает в театре.

Мы сделали вертящуюся сцену, она на 30 сантиметров выше пола.

Кроме того тут широкий просцениум. Овации были так сильны и единодушны, что мы спустились и приблизились к публике. Это дало новый взрыв. По окончании французы приходили за кулисы. (Питоев кинулся на шею Книппер.) Успех был до того единодушный, шумный и для нас неожиданный, что я и Екат. Ник. со своими друзьями, послом с женой, долго не могли успокоиться, поехали в Булонский лес, потом в посольство, где ели фрукты и пили шампанское. Миша был с нами.

На другой день спектакля не было. До следующего («Любовь Яровая») прошли по Парижу, среди эмиграции, вихрем слухи, что труппа и весь коллектив (160 человек) избегают общаться с эмигрантами, что им не позволено. Это поддержалось слухами о том, что Шаляпин (отсут ствовал из Парижа) хотел принять всю труппу, но что я предупредил, что это невозможно: я очень рад буду встретиться с ним (как и старые приятели – Москвин, Качалов), но молодая труппа советского театра его приглашения не примет. Может быть, дошли и слухи, что я откло нил встречу с несколькими старыми знакомыми;

я вообще заявил, что до 12-го, т.е. до сдачи последней премьеры, я никого не могу видеть, все должны были адресоваться к секретарям моим (Миша и актриса Хованская, заменявшая неприехавшую Бокшанскую). В число этих попали Гест и Леонидов, которые не могли поверить, что я искренно не мог найти для них и получаса (т.к. на сцене положение становилось катастрофическим, что потом и оправдалось).

Это письмо я начал дней пять назад, хотел было бросить и написать покороче.

Было два явления дурной подготовки спектаклей. Первое то, что Аркадьев по легкомыслию, самоуверенности не обратил должного внимания на мои предостережения и снял театр на август! Мертвый сезон! Никого из театральной публики в Париже! Мы (я и посол) хотели сделать спектакль гала, но не оказалось буквально ни одного крупного дипломата, ни одного крупного журналиста или политического деятеля, все в разъезде. Второе явление: из Москвы прислали Гремиславского с Михальским вместо половины июня в половине июля. Когда привез ли декорации (тоже с опозданием), вертящаяся сцена должна была быть готова, а она начала действовать чуть не накануне открытия!

Вследствие всего этого нельзя было своевременно проставить сложную «Любовь Яровую» и в особенности сложнейшую «Анну Каренину». В результате спектакли эти начинались в 8, а кончались (премьеры) в час ночи, что затяжелило и истощило терпение.

Говорили о полном [не] успехе того и другого спектакля. Но это было не так. «Анна Каренина» на другой день шла от 8 до 12, и спектакль был неузнаваем по легкости, складности, которая отражалась и на исполнителях. До чего непонятна эта разница даже для театральных людей, ярко ощутил Гест. Он не понимал моей нервности, неудовлет воренности после премьеры «Анны Карениной», находил спектакль блестящим, хотя несколько грузным. Но пришел и на другой день и все время восхищенно разводил руками: какая разница вчера и сегодня!

Таким образом, успех премьеры у меня был подорван нашими тех ническими неполадками. Это давало оружие эмигрантской прессе и поначалу перекинуло на ее сторону колебавшихся в отношении к прие хавшему Художественному театру. Да и внешний успех в час ночи был уже не такой, как на открытии. Со вторых представлений пьесы пошли легко, свободно, просто. Очень хорошо. К этому времени обнаружи лось и отношение прессы.

Вы знаете, что французская театральная печать самая продажная. Наша администрация не хотела прибегать к покупной рекламе, и спектакли замалчивались. Однако после премьер пошли рецензии. Все (за исклю чением одной), все рецензии хвалебные. От просто хвалебных до вос торженных. Чем левее газета, тем хвалебнее статья. Крайне правые не дали ни разу ни одной строки. Объявлений туда наша администрация не дала, и там вели себя так, как будто Художественный театр не только не приезжал, но даже никогда не существовал. Но «Последние новости»

и, говорят, «Возрождение» (еженедельно) и еще какая-то еженедельная печатали резко враждебные статьи.

Это имеет объяснение не только политическое. Сазонова (рецензи ровавшая), Тэффи и другие просто-напросто устарели, остались на том месте, где были тогда, когда Художественный театр приезжал в Петербург. Вся двадцатилетняя художественная работа театра прошла мимо них, вся эволюция традиций, вся борьба со штампами самого Художественного театра, все это им непонятно. Помню отзывы нашей первой поездки в Петербург. Даже Амфитеатров в «Речи» писал о Книппер: «деревянная, ни одной живой интонации», о Лилиной:

«любительница с пискливым голосом...» Так вот и «Последние ново сти».

Вторые представления еще давали аншлаги. Затем, как я и ожидал, сборы пали. Но это продолжалось недолго. В смысле аплодисментов каждый спектакль оканчивался овационно. Посыпались заявления и письма. Молодежь французская, молодежь эмигрантская полностью оказалась на нашей стороне. Но и среди старших эмигрантской группы быстро обнаружился резкий раскол.

Татьяна Павлова с режиссерским курсом Академии Римской и ее прези дентом Амико, командированные смотреть спектакли Художественного театра, покрывали меня преклонением. Политика отлетела совершен но. На «Любови Яровой» на первых трех представлениях еще были «скандальчики». Когда во втором действии вносят знамена россий ские, белогвардейцы начали аплодировать, левые свистеть, желающие слушать пьесу шикали... Только смолкли, на сцену выходят взявшие город офицеры, опять аплодисменты, свист и опять шиканье и слова (по-французски) «Перестаньте! Стыдно!». Затем уже внимание не нарушалось, и под конец пьесы, где полное торжество большевиков и красное знамя, ни один протест не врывался в овацию.

Но и со сборами пошло дело так: профессиональные союзы Франции получили места по льготным ценам. И вот через несколько далеко не полных сборов пошел наплыв, быстро обратившийся в громадный.

А последние три-четыре спектакля начало твориться такое сильное скопление у кассы, что приходилось задерживать начало. В самые же последние два вечера, даже по выражению «Последних новостей» – «нечто невообразимое». Действительно, трудно было проникнуть в театр. Пришлось прибегнуть к полиции. И непрерывно переполненный зал. Леонидов и Гест, видевшие все эти толпы, горели самым искрен ним антрепренерским волнением. Гест моментально начал рассылать телеграммы, так как он мечтает в будущем году везти Художественный театр в Америку и уже сделал подробное официальное предложение.

Последние три спектакля я должен был выходить и принимать громад ные овации всей залы.

Наши считают успех грандиозным и художественным и политическим.

Маленькие актеры во всех пьесах были заменены свободными первыми, так что в толпе сплошь были актеры первых положений. Это чтобы дать возможность ехать в Париж и не занятым в этих спектаклях. Сталин вообще делал этот подарок театру. Например, Леонидов нигде не был занят, тем не менее поехал и он. И с женами и Леонидов, и Сахновский, и другие. Всего около 160 человек. Громаднейшее большинство было в первый раз за границей. Представляете, какое впечатление произвел на них Париж. Наш Мишенька должен был помогать им по магазинам.

Платили всем хорошо. Минимум был: комната и 125 франков в день (3090 за 25 дней). Этот минимум получали и жены, не актрисы. Все решительно могли закупить себе и родным всякой всячины, а женщи ны запастись нарядами. Причем на обратном пути навстречу труппе выехал Боярский (наш новый директор, заменивший Аркадьева), и все вещи были пропущены без таможни.

Ну, вот, дорогой Сергей Львович, попробуйте теперь сказать, что я к Вам не мил. Я же никому ни строчки не написал. Только Вам.

Да, вот еще. Получил в Париже письмецо от Бор. Мороза. Что он доби вался меня, но кроме секретарей ничего не добился... А Мамульяна я видел и даже завтракал у него. Хотя я занимал очень хороший апарта мент в очень хорошей гостинице (три комнаты, две ванны. Кроме того отличная комната Миши), но у себя не успел принять Мамульяна. Он мне очень понравился.

Передал мне привет Гест и от Скэнка, который тоже был в эти дни в Париже. Книга моя в Париже, среди русских, имеет успех. Издана в Лондоне.

Наши старые актеры Павлов, Хмара и другие постоянно бывали.

Павлов кричал мне около автомобиля: «В статисты к Вам пойду!»

Рвется назад по-настоящему.

Все! Будьте здоровы. Пошли Вам судьба удачи!

Морж, 12 сентября.

Отсюда уезжаем 16-го в Берлин.

Обнимаю Вас. Екат. Ник. шлет Вам нежный привет.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Не были в Париже Бокшанская, Коренева, Подгорный, Халютина.

Почему-то их задержали в Москве. Впрочем, не подумайте, что пишу эзоповским языком. Они благополучны, но в немилости.

1541. Н.О.Кучменко 2/XI [2 ноября 1937 г.] Уважаемый Николай Осипович!

Прежде чем ответить на Вашу просьбу об издании моих писем к А.П.Чехову, я хотел бы ознакомиться с текстом этих писем и потому прошу Вас дать распоряжение сделать с них копии и прислать мне на просмотр, если возможно – не позднее 9-го ноября1.

Народный артист Союза ССР Вл.И.Немирович-Данченко 1542. Художественному театру Телеграмма «Астория» № [10 или 11 ноября 1937 г. Ленинград] Вместе со всем коллективом скорблю об утрате прекрасного арти ста, много сделавшего в свою короткую жизнь для воскресающей моло дости Художественного театра. Дорогой, любимой всем коллективом Ольге Николаевне1, ближайшим друзьям и товарищам Баталова шлю самое искреннее соболезнование. Немирович-Данченко 1543. Из письма О.С.Бокшанской [14 ноября 1937 г. Ленинград]... К сожалению, уверен, что выпускать «Бориса» без меня нельзя.

Я должен как следует доработать, чего режиссерам не удалось сделать.

Впрочем, сделаю это охотно. А сколько времени это потребует, надо мне сговориться с режиссурой. А Радлов здесь. А до 8-го декабря я, кажется, не смогу начать. А Качалов совсем отойдет от Фамусова. А «Борис» отнимет еще и Тарханова и от Фамусова и от «Пазухина».

А в конце концов, если бы не откладывали «Бориса», то во время «Земли» было бы много сделано...

Вот какие дела.

И жаль было бы и затраченного труда и затраченных денег.

Да, м.б., и хорошо выйдет. Данных для этого много1.

Почему же Як. Ос. думает, что Леонидов вряд ли будет играть Пимена?!! Не понимаю (о Массальском), как могут совпасть Мозгляков с Молчалиным. Но можно ли еще тратить время на «Дядюшкин сон»3.

Стенограмму прочту, но до моей правки ни в каком случае нельзя печа тать (а м.б., она годится в «Сов. искусство»? За деньги...)4.

Спасибо за подробные письма.

Крепко жму руку.

Ек. Ник. шлет Вам нежный привет.

Ваш Вл.Нем.Дан.

1544. Художественному театру Телеграмма [19 ноября 1937 г. Ленинград] Очень жалею, что не знал о сегодняшнем празднике «Земли».

Заочно с радостью, знакомой всем жаждущим веры в будущее, пью за свежий драматургический талант автора, пью за Театр, за всех участвующих, за нового директора, за нового так ярко вскрывшегося режиссера1 и за самого дорогого нам друга Театра великого Сталина.

Немирович-Данченко.

1545. Художественному театру Телеграмма [29 ноября 1937 г. Ленинград] Сердечно приветствую новых чайкистов1. Очень высоко ценю, когда вижу, как трогательно дорожат этой скромной наградой. Чувствую здесь дыхание настоящей любви и преданности Художественному теа тру. Немирович-Данченко 1546. О.С.Бокшанской 1/ХII [1 декабря 1937 г. Ленинград] Дорогая Ольга Сергеевна!

Рукопись Сахновского прочитал1. Хотел (начал) делать на ней каран дашные пометки, чтобы послать Вам, но потом бросил: мелочи.

Написано талантливо, любовно. И хорошо, что Василий Григорьевич не стесняется впадать в лирику.

Но очень советую вспомнить, как говорил Чехов: надо иметь не только талант писать, но и талант сокращать.

Не знаю как: кусками или по фразам, вернее – последнее. Сжать.

Только выиграет. А например, нет возможности следить за тем, как переделывалась пьеса, то есть как менялись сцена за сценой Волковым и Василием Григорьевичем.

Кстати, кавычки при словах «драматическая переработка романа» при дают тон некоей иронии.

И мелочи: разве можно говорить – «сцены пошедшие» или «сцена не пошедшая»... Разве потому, что говорят «вошедшая»...

Хотел посылать телеграмму, чтобы уговорили Вас. Григ. сильно побе речься. Сильно! Долго. Ни в каком случае не торопиться выходом на работу.

Я надеюсь приехать 9-го. Если ничего не буду на этот счет телеграфи ровать, то 9-го со «Стрелой» приеду.

Чувствую себя очень хорошо – и физически и по настроению. В комна те у меня колоссальные корзины цветов и бронзовые эллинские фигуры – все подношения при открытом занавесе «Елены».

Ваш Вл.Нем.-Дан.

[1938] 1547. А.М.Левидову [3 января 1938 г. Москва] Очень благодарен за интересное письмо по поводу моей книги. Я получил очень много писем и лестных и трогательных, а Ваше необыч но вдумчиво и проникновенно.

Кратко (за неимением времени) отвечаю на некоторые вопросы.

«Закон внутреннего оправдания»...1.

Например. Бывают такие репетиции, на которых я, режиссер, стараясь помочь актеру, ищу для какого-нибудь куска его роли мизансцену: как, где ему в этом куске находиться на сцене;

стоять ли, сидеть, ходить или прислониться к стволу дерева, водить рукой по барьеру, вглядываться ли в лицо партнера или, наоборот, отводить от него взгляд, чувствовать ли и пользоваться карманом, бортом пиджака, цепочкой, галстуком, платком и т.д. и т.д., без конца... Так вот ищу, какие найти внешние выражения, наиболее удобные, может быть, в данной обстановке (место, время действия) единственные, которые глубоко сливались бы со всем комплексом внутренних задач, диктуемых образом, пережива ниями в этом куске, взаимоотношениями, молниеносными перелетами фантазии в разные углы роли и пьесы... Словом, такие формы, которые внутренне были бы оправданы.

А не заимствованные из богатого арсенала театральных штампов.

Мое, актера, самочувствие, мое понимание, мое тело, моя трактовка, а не выхваченное хорошей памятью из сыгранных, хотя бы и мною же, ролей.

Вряд ли этот маленький пример из тысяч приемов удовлетворит Вас.

Это предмет многих глав книги, которую я должен написать...

Да, эта формулировка родилась у меня не более 15–20 лет2.

Да, пожалуй, и актер «умирает» в пьесе. Если он честно и искренно играет именно пьесу, а не только свою роль (каботинаж).

Главу о Достоевском должен был по разным обстоятельствам отложить.

Неожиданная непонятость «Карменситы»3. В этой постановке я с пре дельной для меня выразительностью ставил новую проблему оперного спектакля, где форма должна быть музыкальна, где хор должен быть возвращен к своей театральной природе (греческий), где натурализм, как явление самое антимузыкальное, еще менее допустим, чем в драме, и где единственное, что должно идти от Художественного театра:

певцы должны быть актерами – живыми людьми, а не оперными фик циями. Сейчас оперные спектакли – это концерты ряженых певцов, но и если бы Художественный театр запел, то это было бы противоположно скверно...

Это письмо давно написано, но я собирался дополнить его, все откладывал, а времени для этого не нахожу – и вот решил отпра вить, как есть.

Вл.Немирович-Данченко 1548. Коллективу Музыкального театра 16 февраля 1938, Москва [16 февраля 1938 г. Москва] Я писал уже в Ленинграде о невероятно трудных условиях, в кото рых вами был сделан спектакль «Прекрасная Елена».

В этой постановке все ее участники – авторы текста, труппа, режиссура, оркестр, дирижер, работники постановочной части и мастерских – про явили исключительный энтузиазм, сплоченность, любовь к театру.

Подъем, не ослабевавший на протяжении всей работы, показал верность коллектива театра его лучшим традициям и передовым принципам.

Искренно благодарю и товарищей по дирекции. Даже о колебаниях, тормозивших иногда работу, я вспоминаю не только без чувства доса ды, но как проявление любви к нашему делу и любовного опасения за него.

Я рад, что московская премьера дала мне возможность еще раз отме тить все это и поблагодарить театр в целом за прекрасную работу.

Директор и художественный руководитель театра народный артист Союза ССР Вл.Немирович-Данченко 1549. Ф.Н.Михальскому 6 марта [6 марта 1938 г. «Барвиха»] Дорогой Федор Николаевич!

Никогда не забуду огромной услуги, которую Вы оказали мне и тем самым памяти Екатерины Николаевны1. Услуги тем более трогатель ной, что все, что Вы делали, было проникнуто глубочайшей искрен ностью и величайшей бескорыстностью. Недаром Ек. Ник., не слушая никаких наушничаний, всегда относилась к Вам с нежной любовью.

Никогда не забуду.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1550. М.Е.Бураго 10/III [10 марта 1938 г. «Барвиха»] Милая Маруся!

Я все еще в санатории. И не отпускают, да и не тянет еще вернуться в осиротелый дом.

Никогда не думал, что окажусь таким... немужественным...

Из головы хотя бы на час вышла картина последних часов и последних дней, которые Вы переживали вместе со мной, скрываясь в тень, боясь хоть чуть помешать своим присутствием, когда – как Вам казалось – мне хотелось побыть с покойницей один на один... Я это замечал и, поверьте, очень ценил.

На кладбище, милая Маруся, я Вам сказал, что заменю Вам ушед шую. Это, конечно, невозможно. Но мне хотелось бы, чтоб Вы чаще напоминали о себе, и мне Вам о себе напоминать. И нет-нет сделать Вам что-нибудь приятное. И чтоб Вы опять приезжали для театров в Москву... Чтоб вообще память об Екат. Ник. между нами не разрыва лась.

Кажется, возвращаюсь в Москву 15-го.

Решил я взять к себе в дом Алекс. Алекс. Типольт с женой. Он свяжет дом с памятью о Коте. Она отличная работница, частично, – деля с Василисой, – может заменять хозяйку. Все наши в доме этим решением очень довольны – но это не раньше половины мая1.

Будьте здоровы.

Обнимаю Вас.

Передайте, пожалуйста, Вашим, Куликовым и [нрзб.] мою сердечную благодарность, а Вашим в доме – поцелуй за трогательные соболезно вания.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1551. К.С.Станиславскому Март 1938 г.

Барвиха [11 марта 1938 г. «Барвиха»] Дорогой Константин Сергеевич!

Не мог сразу ответить на Ваше ласковое письмо, не в силах был писать1. Должен признаться, что и сейчас еще не легко привожу мысли в порядок.

Да, вот и моя пресловутая «мудрость». Куда она девалась перед такой нервной встряской!

Ваше письмо и венок от Вас и Мар. Петр. – все это очень тронуло меня.

И тоже вернуло к прошлому. В последние годы я часто возвращаюсь к воспоминаниям – особенно к первым годам нашей замечательнейшей совместной работы. Тогда и роль Екатерины Николаевны – «Маскотты Художественного театра», или, как Вы называли ее, «заведующей душевной частью» – была интенсивнее.

Конечно, прежде всего люди «запутали» наши добрые отношения.

Одни потому, что им это было выгодно, другие – из ревности. Но и мы устраивали для них благодарную почву сеять вражду. Сначала естественно и неизбежно – рознью наших художественных приемов, а потом, очевидно, не умели еще преодолеть в себе какие-то характер ные черты, ставившие нас в виноватое положение друг перед другом.

Вероятно, в одинаковой степени и я и Вы. И не хотели выправить эти вины. И вот наросла их целая гора, такая наросла гора розней и винова тостей, что даже только для того, чтобы нам за нею увидеть друг друга, должна была случиться такая катастрофа, как вот эта смерть моей доро гой Екатерины Николаевны.

А нашей с Вами связи пошел 41-й год. И историк, этакий театральный Нестор, не лишенный юмора, скажет: «Вот поди ж ты! Уж как эти люди – и сами они, и окружающие их – рвали эту связь, сколько старались над этим, а история все же считает ее неразрывною».

Очень, очень благодарю Вас за дружеский порыв, и передайте, пожа луйста, сердечнейший привет Марии Петровне.

Всем сердцем желаю Вам быть здоровым и крепким.

Вл.Немирович-Данченко 1552. О.Л.Книппер Барвиха Март [11 или 12 марта 1938 г. «Барвиха»] Милая Ольга Леонардовна!

Среди печальных картин в театре и потом, разрывавших мое сердце на части, я очень четко помню Вас и Ваше стремление успокоить меня.

Не обидьтесь, что прошло целых две недели, пока я посылаю Вам эти строки. Не в силах был писать.

Крепко обнимаю Вас и благодарю.

Вл.Немирович-Данченко 1553. И.М.Москвину Март [Март до 15-го, 1938 г. «Барвиха»] Милый Иван Михайлович!

Сам я в своих трудах не раз говорил о трогательной силе соболезнова ния чужому горю. Но только вот теперь, на собственных переживаниях, во всей полноте понял, какая огромная эта сила.

И хочу я передать тебе, а через тебя и всему нашему театру глубо кую благодарность за то, что вы ценили 40-летнюю духовную связь Екатерины Николаевны с театром, за дружеский, семейный, последний приют ее праху1, за сочувствие, выраженное лично мне.

Каждое слово, каждую подпись под коллективным соболезнованием я сохраню в памяти навсегда.

Вл.Немирович-Данченко 1554. В.Н.Гаевской [Между 2 и 26 апреля 1938 г. Москва] Милая Верочка!

У Коти от ее «туалетных»1 остались небольшие денежные сбережения.

Она была бы довольна, узнав, что я их раздаю тем из ее близких, кто особенно нуждается. Вот и ты не откажись принять эти две тысячи рб., чем доставишь мне большую радость.

Твой...

P.S. Эти деньги нисколько не отражаются на той временной под держке, которую я обещал Ане2, пока она не нашла работы.

1555. Н.И.Ежову [Апрель после 2-го, 1938 г. Москва] Глубокоуважаемый Николай Иванович!

Лечусь в Кремлевской больнице, и сюда мне доставили телеграмму Александра Типольта: «С утра дома счастлив без границ благодарен бесконечно» и так далее.

Весь этот восторженный взрыв благодарности направляю Вам, дорогой Николай Иванович. И делаю это с открытым чистым лицом, потому что крепко знаю, что радость доставлена честнейшему и благороднейшему гражданину и преданнейшему слуге нашего Правительства1.

Как я уже писал Вам, перевожу Типольта из Ленинграда в Москву, где он и будет жить у меня вместе со своей превосходной, верной подругой жизни.

Простите, что расписался. Хотелось поблагодарить Вас от всей полноты сердца.

1556. Коллективу Музыкального театра 23.V. [23 мая 1938 г. Москва] Привет моему Театру на новом месте. Будем помнить, что не место красит человека, а человек место.

В.Нем.-Дан.

1557. А.Я.Вышинскому 3 июля [3 июля 1938 г. Москва] Глубокоуважаемый Андрей Януариевич!

Поверьте, что мне очень совестно беспокоить Вас письмом по личному делу. В оправдание себе скажу, что дело это меня очень волнует.

26-го апреля этого года была арестована {моя племянница} пле мянница моей покойной жены Анна Сергеевна Костер, урожденная Гаевская {бывшая служащая Главсевморпути, уволенная оттуда после опубликования приказа о чистке штатов этого учреждения}. При аресте А.С.Костер не взяла с собой ни вещей, ни денег.

– тех пор ее мать, старая и больная женщина, никак не может найти места заключения дочери, чтобы передать ей денег или вещи. Она {,естественно,} справлялась о местонахождении дочери {там-то} в Комендатуре НКВД, Кузн. мост, 24, и ей указали {то-то} что А.С.Костер находится в Бутырской тюрьме, но при обращении туда ей ответили: у нас такой нет. Через установленный срок она вновь туда обратилась, и снова был ответ: у нас такой нет. {Тогда мать снова обра тилась в первоначальную инстанцию, там ответили: это недоразумение, ваша дочь находится там. 5 июля матери предстоит снова попытаться найти А.С.Костер в указанном ей месте заключения, но она далеко не уверена, что это ей удастся. А повторить попытку разрешено только через 15 дней.} Моя просьба к Вам, глубокоуважаемый Андрей Януарьевич, заклю чается в том, что нельзя ли, благодаря Вашему вмешательству, узнать точно, где находится А.С.Костер и можно ли передать ей полагающе еся по закону. Я не уверен, удобно ли моей просьбе пойти и дальше и просить Вашего внимания к делу А.С.Костер в смысле скорейшего его разрешения. Если я позволяю себе это, то только по сильнейшей моей заинтересованности в судьбе этого человека.

Каждый знак Вашего внимания к моей просьбе я приму с горячей бла годарностью.

Вл.Немирович-Данченко 1558. С.Л.Бертенсону Берлин, 14 июля [14 июля 1938 г. Берлин] Милый Сергей Львович!

Перед самым выездом из Москвы получил Ваше письмо от 16 июня.

Не писал Вам потому, что был болен. Было так. Прямо с кладбища я уехал в санаторий «Барвиха», великолепное место для отдыхающих или выздоравливающих, учреждение совершенно замечательное. Там пробыл дней 18, один со своим огромный горем. Это километров за 40 от Москвы. А как только вернулся, заболел сначала ангиной, потом одновременно бронхит, плеврит, воспаление легких и воспаление почек. Это в 79 лет!

Но за меня хорошо принялись. Меня свезли в Кремлевскую больницу, тоже учреждение не имеющее себе равного... Там лучшие врачи Союза.

В постели 35 дней, на ногах с неделю и опять в Барвиху, уже в качестве выздоравливающего, под непрерывным контролем врачей. Тут еще полтора месяца, пока разрешили переехать в Москву. Режим всюду был очень строгий. Визиты близких допускались только два раза в шестид невку на полтора – два часа. А все остальное время снова одиночество.

И в Москве я еще не смел считать себе выздоровевшим. Да и сейчас на молочно-растительной диете.

В конце концов меня прекрасно вычистили, вылощили и в курортном лечении я уже не нуждаюсь. Но отдых еще требуется. Мне предложили Кисловодск.

30 июля 1938. Evian-les-bain.

Извините меня, дорогой Сергей Львович, за то, что я, чтоб не повто рять, заканчиваю письмо, начатое две недели назад в Берлине.

Итак, меня устраивали в Кисловодск, я долго колебался. «Заграница»

потеряла для меня интерес. В Германию ехать противно и противно оставлять немцам валюту. Карлсбад кишит политическими интригами, да и не нужен мне. К тому же у меня недоброе чувство к тамошнему врачу из-за Катерины Николаевны... Все же я в конце концов предпо чел «заграницу», но Францию. В Берлине пробыл три дня, потом был четыре в Париже и приехал в Evian. Так как Правительство снабдило меня крупной суммой, да и поездка моя накоротке, я имею возможность с Мишей жить очень комфортабельно, т.е. хорошо отдыхать. Здоровье мое и силы восстанавливаются, но не жду, чтоб стали опять такими, как были до нашей катастрофы. В сущности, жизнь моя для меня кончи лась. Остается поумнее, полезнее для страны использовать последние силы. Такого потрясения, какое я испытал, у меня никогда не было.

Вот прошло 5 месяцев, а едва ли бывает в дне четверть часа, чтоб я не думал о Катерине Николаевне. Она проболела (воспаление легких) две недели. Смерть для всех явилась неожиданной, ее считали бессмертной.

Смерть и похороны были поразительны по красоте. Гроб ночь (после спектакля) и утро стоял в фойе Художественного театра в цветах и венках от всех театров. Пели певцы, играли оркестры (6-ю симфонию Чайковского, Реквием Моцарта). Кремация. Новодевичий. Сейчас лучший наш скульптор работает над памятником1. Я должен рано вер нуться, т.к. из-за катастрофы прервал работу в Художественном театре, а надо к сроку – 28 октября 40-летие nеатра. Я готовлю «Горе от ума»

(Фамусов – Качалов2, Чацкий – Ливанов, Софья – Степанова, Лиза – Андровская и юбиляры: Москвин – Загорецкий, Книппер – Хлёстова и т.д.). Вы мне напишете уже в Москву. Сильно думаю о прекращении режиссерской работы, т.к. она больше всего отнимает сил. И отдаться книжной, т.е. продолжению «Из прошлого», книге о моем искусстве и книге о Музыкальном театре. В театре же только советы и руководство из кабинета домашнего...

Последняя моя работа «Прекрасная Елена» имела и имеет успех огром ный, и по настроению в зале, и по критике, и по сборам – непрерывные аншлаги.

Вообразите, что получилось: Ромео и Джульетта Оффенбаха. Так моло до и свежо. Два года работал с Заком над текстом. Получился очень вкусный. И умно, и остро, и весело. Комическая опера. Мне удалось вскрыть Оффенбаха не канканного, а легко-лирического. Превосходно играется и поется. Вот передо мной кипа телеграмм. В Москве артисти ческий мир попросил дать им «общественный просмотр» (я не давал совсем). «Спектакль прошел при непрерывном энтузиазме переполнен ного зала». Но знаете что? Вот не верьте... Премьера в Москве была 13-го числа. И Катерина Николаевна заболела и не была на ней!

Миша здоров, шлет Вам сердечный привет.

После «Горя от ума» займусь «Гамлетом» и оперой молодого очень талантливого композитора Хренникова (ему 25 лет)3. Я много помогал в работе над либретто. Пишу письмо на балконе в отеле. Подо мной парк и дальше Женевское озеро. На том берегу Лозанна и Морж, где мы с Катериной Николаевной проводили обыкновенно август.

Будьте здоровы. Пишите и не сетуйте, что я пишу... раз в год!

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

В Москве меняем квартиру4. Пишите на Художественный театр.

В Париже видел Геста. За что он невзлюбил Рейнгардта? Сам все такой же...

1559. Е.Е.Лигской 25.VII Evian-les-bains [25 июля 1938 г. Эвиан-ле-бэн] Милая Евгения Евгеньевна!

Изо дня в день все собирался писать Вам, да при полнейшем безделье никак не мог найти письменного расположения...

Место здесь замечательное. Наш отель, очень дорогой, стоит на боль шой высоте, в парке. Комнаты с большими, совершенно самостоятель ными, изолированными балконами, обращены к озеру (Женевскому).

Вид необычайной красоты. Воздух упоительный. Погода идеальная, о какой только можно мечтать.

Сейчас я пишу на балконе, в тени, а там парк и за ним озеро – залиты солнцем. И тишина, как будто нигде ни души! Только птицы в парке, иногда пароходный гудок, и каждые 1/4 часа колокол на церковной башне (а может быть, и не церковной, не знаю).

Отель потому и дорогой, что он большой, а комнат в нем немного, хотя и четыре этажа. Людей видишь только за завтраком и обедом. И не слышно их. Приезжают, как и я, для воздуха и покоя. Развлекаться отправляются вниз, на курорт. Funiculaire каждые 1/4 часа. Миша туда отправляется и днем и вечером. Я с ним только к 4 часам, пить кофе, слушать музыку, смотреть на танцующих, немного пройтись по набе режной;

к обеду назад. Ложусь рано.

На том берегу по вечерам сверкает огнями Лозанна, спускающаяся по холму, и видна ленточка освещенной набережной маленького городка Морж, где мы с Катериной Николаевной проводили каждое лето по 2–3 недели. Вообще это ее любимейшие места. И в 45 минутах от Женевы, где могила ее матери и сестры (Марии Николаевны, мамаши Александра Александровича Типольта).

Я еще не был в Женеве, на днях собираюсь. Вчера ко мне приезжал оттуда один из наших представителей в Лиге Наций... Миша раньше никогда не был в Швейцарии.

Питаюсь я хорошо, столковался с поваром здесь и заказывал специаль но и в Берлине и в Париже. Самочувствие у меня? Физически хорошее.

Кажется, выправляюсь окончательно.

Вот уж когда по чистой совести мог бы благодарить всецело наше Правительство, которое и поставило меня вновь на ноги и дало валюты для поездки сюда.

Уж не знаю, удастся ли мне оправдать эти заботы обо мне...

Все Ваши письма (пока четыре) и телеграммы получил. Спасибо за все информации. Надеюсь, что Курский передал Вам письмо1.

О дне возвращения, конечно, буду телеграфировать. Пробуду здесь maximum две недели, они стоят месяца в Кисловодске.

Сердечно жму Вашу руку.

Передайте привет нашим на ул. Герцена2 и всем, кто поминает меня добром.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1560. О.С.Бокшанской 31/VII Evian-les-bains. L’Ermitage [31 июля 1938 г. Эвиан-ле-бэн] Дорогая Ольга Сергеевна!

Даю Вам еще много времени отдыхать от меня, от театра, от закули сья. Предполагаю приехать в Москву 9-го, но до 16-го буду считать себя отдыхающим. Несмотря на короткое странствование, я отдохнул неплохо. В Берлине пробыл всего 2 дня. Противно было и оставаться там и оставлять валюту. В Париже тоже всего 3 дня. Здесь (наверху, над Эвианом) чудеснейший воздух. Погода все время какую только можно вообразить. Две недели здесь стоят месяца в других местах. Благодаря щедрости Правительства я провожу и поездки и пребывания в самых великолепных условиях, что, как Вы понимаете, заменяет и количество времени, данного на отдых.

Evian – на Женевском озере, на французском берегу. – моего балкона – внизу парк, а там дивный вид на озеро и на швейцарский берег – на Лозанну и Морж, где мы с Екат. Ник. проводили наш нахкур после Карлсбада. Тишина деревенская, словно и не живет никто в большом отеле Эрмитажа. Никаких знакомых! Из Эвианских развлечений, с Мишей бываю только в cafe от 4 до 6. Все остальное время остаюсь здесь, наверху. Миша вечерами уходит, а я в 10 час. уже в постели.

– Музык. театром переписка довольно интенсивная, т.е. получаю отту да письма, телеграммы. – Художественным – ни одного письма и ни одной телеграммы.

Вышло лучше, что я не поехал в Кисловодск.

Ну, вот Вам и все сведения обо мне.

Привет Вам, Е.С.1 и всем Вашим.

Миша шлет Вам свой поклон.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

3-го отсюда уезжаем в Париж. На случай телеграмм: Residence Paris.

1561. А.Я.Вышинскому 5/IX [5 сентября 1938 г. Москва] Глубокоуважаемый и дорогой Андрей Януарьевич!

Разрешите мне написать по делу Анны Костер (Гаевская) просто и искренно несколько строк.

Моя заинтересованность оправдывается не только родственностью, но и совершеннейшей уверенностью, что эта хрупкая и честная натура неспособна на поступки, ведущие к преступлению по отношению к Советской власти и к родине.

Как я могу догадываться, ее беда – в знании языков. Это и привело ее к встрече и замужеству за иностранцем. Знаю, что в период этого брака она даже не служила нигде и что давно уже с этим браком резко и круто разорвала.

Был легкомысленный поступок? Никак не представляю себе и этого.

И вот позволяю себе писать Вам, потому что мне все кажется, что сво ими мытарствами она несет незаслуженное наказание.

Очень прошу извинить меня за то, что отнимаю у Вас время этим письмом1.

Преданный Вл.Немирович-Данченко 1562. Коллективу Музыкального театра 2 окт. [2 октября 1938 г. Москва] Всему коллективу Музыкального театра шлю горячий привет!

– новым сезоном!

К сожалению, он еще не дает необходимых условий работы – и в смыс ле помещения и в смысле тарифных ставок. Но наше Управление борет ся за создание таких условий без отдыха. И я надеюсь, что мы добьемся положения, достойного моего горячего, даровитого коллектива.

– вашей энергией и настойчивостью можно верить в самое лучшее!

Вл.Немирович-Данченко 1563. И.К.Гусеву 4 окт. 1938 г.

[4 октября 1938 г. Москва] Многоуважаемый Иван Кузьмич!

Пользуюсь случаем выразить Вам мое искреннейшее уважение к Вашей большой деятельности.

– такими работниками, как Вы, можно не только вести театральное дело, но – что, может быть, еще дороже для искусства – можно пускать ся в самые смелые искания с верой в то, что «мы победим»!

Примите и мою благодарность за все сделанные последние работы для дорогого нам МХАТ.

Вл.Немирович-Данченко 1564. Е.Е.Лигской 10/X [10 октября 1938 г. Москва] Милая Евгения Евгеньевна!

Ваши два письма и телеграмму Управления получил. Спасибо.

У нас все так же: главное – репетиции «Горя от ума»;

устаю;

погода хорошая, т.е. ясная и нехолодная;

я иногда покашливаю. Но новость, что вчера к обеду я переехал в Глинищевский. Квартира оказалась оч.

красивой. И, как водится, с мелкими (?) недостатками. Напр., большин ство дверей без замков, только прикрываются;

шпингалеты так туги, что приходится от них отказаться;

горячая вода вообще, как правило, под сомнением;

отопление обещают. И пожалуй, надо прибавить: «и т.д.».

Но вчера же на новоселье пришли Соф. Вит. и Лиза Асланова и Скаткина (вернувшаяся из Кисловодска цветущею) – и все находили (да, и Иверов), что квартира изумительная, замечательная. Иверов гово рил, что в жизни такой не видал.

Мишечка (потом чего получим) проделал необыкновенную работу.

В сущности, мне Вам нечего писать. Пишу так... чтоб Вы меня не забы вали. Вообще!

Вот и все!

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1565. М.М.Тарханову 12/Х [12 октября 1938 г. Москва] Дорогой Михаил Михайлович!

Пользуюсь случаем высказать Вам мою главную мысль, каждый раз, когда я поддаюсь обаянию Вашего таланта.

Много слов, статей, речей, изысканий потрачено театроведами на тему:

надо ли актером родиться или им можно сделаться. Вы являетесь ярким примером того блеска и заразительности, каких не добиться актеру без врожденного дарования.

Силу Ваших актерских свойств, Вашей богатой сценической палитры я особенно чувствовал все последнее время в наших встречах по «Горю от ума».

Не раз говорил Вам это и рад повторить.

А кстати и пожелать Вам успешно завершить этот новый труд1.

– искреннейшей симпатией.

Вл.Немирович-Данченко.

Прошу передать мой привет Елизавете Феофановне.

Вл.Н.-Д.

1566. И.В.Сталину [Октябрь до 27-го, 1938 г.] Дорогой, любимый Иосиф Виссарионович!

– разрешения Совнаркома Художественный театр награждает лиц за их долголетнюю работу или за выдающиеся заслуги перед Театром орде ном «Чайки» (эмблема Театра).

Почтительно просим Вас принять этот скромный знак благодарности Театра за ту великую помощь, какую Вы столько лет оказываете Театру Вашими вдохновенными советами и заботами о Театре.

Глубоко преданные народные артисты Союза В.И.Н.-Д.

1567. М.П.Лилиной 17, четверг [17 ноября 1938 г. Москва] Милая Мария Петровна!

Вы такая актриса, которая сама может отвечать за органическую связь образа с замыслами постановки. Поэтому я выскажу мое мнение как опасения. Опасность Вашей Графини для меня в двух линиях. Первая – не получится ли Петербург, а не Москва. Пушкин, а не Грибоедов.

В доме Максима Петровича, а не в особняке Фамусова на интимном балу (домашние, друзья, под фортепьяно). Французская кухня вместо кулебяк, каш разных сортов, грибков да кисельков.

И вторая – не разберу, как Ваш замысел справится с такими задачами:

глуха, бестолкова («ее не вразумишь») и очень дряхла («мне, право, не под силу;

когда-нибудь я с бала да в могилу»).

Отвечаю бегло, чтоб не задержать1.

Обнимаю Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1568. С.Э.Радлову 30.XI. [30 ноября 1938 г. Москва] Дорогой Сергей Эрнестович!

Я тороплюсь с этим письмом, т.к. знаю авторские волнения ожидания.

И однако боюсь, что высказываюсь недостаточно продумав...

Первые впечатления.

Умная пьеса1. Написана с хорошим вкусом. Т.е. без пошлостей, без крикливого пафоса, с хорошей, аристократической (в строгом смысле) сдержанностью. Именно поэтому некоторые сцены глубоко трога тельны. В частности, превосходные драматические сцены Кати. Взяты по-новому и из лучших источников авторской души.

И характеристики молодежи и все взаимоотношения набросаны ясно, четко и с тем же вкусом.

И нету «шапками закидаем», нету назойливого фанфаронства, а в то же время по-настоящему патриотично.

Но как сценическое произведение вещь возбуждает ряд сомнений. Я должен их высказать.

Первое, главнейшее: какая-то однокрасочность. Или однотонность.

Или застоявшееся лирическое самочувствие автора. Очень уместное в стихотворении, в небольшой поэме, в очерке, но опасное на театре, с его актами, антрактами, необходимостью оставаться на месте на 30– минут.

Одно время о таких пьесах говорили – «в чеховских тонах». Однако забывали при этом Епиходова, дуплета в среднюю, почтмейстера, Зюзюшку, Косых, и проч. и проч., юмор и яркое изображение пошло го и смешного. Мало того. В самых трогательных местах – сцена Тузенбаха и Ирины в 4-м действии и уличная арфа;

залитые слезами монологи трех сестер в конце пьесы «Если бы знать» – и военный оркестр, играющий жизнебоевой марш.

Театр целый вечер не может ограничиться одной сплошной лирикой. А и крепкие реплики тети Оли и даже гримасы Катиного отца не уводят зрителя от единого настроения, слишком длительного для грубого теа трального искусства.

Метерлинк никогда не имел сценического успеха. А там – одноактные пьесы!

Отсюда и второе опасение: роли. Достаточно ли интересного матери ала для актеров? Не для молодых актеров, голодных по ролям, а для мастерства актерского. Боюсь, что нет.

И еще, к сожалению: немцы, говорящие по-русски. Это, конечно, част ность, – хотя всегда врывающаяся какой-то чужеродностью.

Я довольно долго думал, как бы ставить эту вещь. Именно ввиду ее особых качеств. И приходило в голову: не под музыку ли?

Все это, повторяю, торопливая передача первых впечатлений.

Если Вы ставите вопрос о приеме пьесы в Худож. театр, то передам ее дальше на обсуждение2. Сам я, по совести, еще не имею на этот счет ясного ответа.

Простите за беглость письма. Я так редко пишу сам.

Крепко жму Вашу руку.

Привет Анне Дмитриевне3.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1569. Л.М.Фрейдкиной [6 декабря 1938 г. Москва] Приношу Вам искреннейшую признательность за статью обо мне в журнале «Театр» № 10–111.

1570. А.Я.Рожанскому 14 декабря [193]8 г.

[14 декабря 1938 г. Москва] Многоуважаемый тов. Рожанский!

Вы, кажется, правы.

Когда я задумал постановку «Мертвых душ», я представлял себе ее по типу постановки «Воскресения», т.е. с «лицом от автора», с рас сказчиком, показывающим ряд картин и образов. Этим путем глубже вскрывается перед театральной аудиторией дух произведения, как и сильнейшие мысли великого автора.

Тот же прием я думал провести и для Гоголя.

Но я заболел, уехал за границу, и постановка осуществлялась без меня.

При этом, по-видимому, столкнулись с крупными, непреодолимыми затруднениями технически-сценического характера. В их числе, напри мер, повесть о капитане Копейкине оказалась бы слишком длинной и грузной.

Заниматься исправлением инсценировки сейчас, к сожалению, нет вре мени, т.к. оно занято другими текущими работами.

Во всяком случае, благодарю Вас за письмо.

Народный артист Союза ССР Вл.И.Немирович-Данченко 1571. И.К.Ениколопову 14 декабря [14 декабря 1938 г. Москва] Многоуважаемый Иван Константинович!

Думаю, что это, действительно, был мой отец, Иван Васильевич1.

У меня сохранился его формуляр. Там значится, что вся его служба протекала на Кавказе, что в 1839 году он был произведен в капитаны, и хотя в формуляре нет точных указаний на назначение его по установле нию демаркационной границы, но именно в эту пору указаны какие-то его операции в Адрианопольском округе.

Причем о другом Немировиче-Данченко я до 70-х годов на Кавказе не слыхал.

Что Вы пишете о грибоедовской рукописи – очень интересно2.

В.Немирович-Данченко.

P.S. У меня был товарищ по гимназии Ениколопов. Не родствен ник Вам?

1572. М.П.Лилиной Телеграмма 21.XII. [21 декабря 1938 г. Москва] От всего сердца приветствую дорогую юбиляршу. Кстати сказать, хорошо помню этот спектакль. Крепко целую. Владимир Иванович [1939] 1573. И.В.Сталину 5 января [5 января 1939 г. Москва] Дорогой, горячо любимый Иосиф Виссарионович!

Музыкальный театр моего имени теряет великолепную артистку-пе вицу Големба1. Она выслана на вольное поселение, кажется, только за проступки мужа. Я не знаю точно, но, судя по легкости наказания и по характеру ее личности, вина ее не такая, чтобы стыдно было просить о полном помиловании.

Я решился на это. Уж очень досадно, если бы от резкой перемены кли мата и оторванности от родного театра пропала такая артистка.

Простите меня за это письмо. Поверьте, что оно продиктовано исклю чительно преданностью театральному делу и глубочайшей верой в Вашу справедливость.

Весь Ваш [Вл.Немирович-Данченко] 1574. А.Н.Поскребышеву 21 января Москва [21 января 1939 г. Москва] Дорогой Александр Николаевич!

Самые горячие слова не выразят той радостной взволнованности, кото рую вызвали во мне и милость Иосифа Виссарионовича и его доверие.

Очень прошу Вас передать ему при случае глубочайшую благодарность от меня и всего коллектива моего Музыкального театра.

Вместе с тем примите, дорогой Александр Николаевич, такую же при знательность за то, что Вы с такой легкостью и предупредительностью устроили все это дело1.

– искреннейшей преданностью Вл.Немирович-Данченко 1575. В.А.Орлову [Январь после 23-го, 1939 г. Москва] Дорогой Василий Александрович!

Возобновление Чехова – дело такое сложное, что режиссура долго не могла остановиться на определенном составе исполнителей. Поэтому случилось так, что Вам, кроме дублирования Андрея, поручается поработать еще над Кулыгиным. Я понимаю, что эти перемены могут Вас беспокоить, и потому очень прошу Вас понять наши сомнения и извинить.

Жму руку.

Вл.Нем.-Дан.

1576. Я.О.Боярскому 28.I. [28 января 1939 г. Москва] Директору МХАТ Я.И.Боярскому Решительно возражаю против увольнения В.В.Готовцева, которое ощу тимо нарушает наше производство: срывается выпуск готовой работы «Смерть Пазухина»1 (замена Готовцева займет более двух месяцев работы). К тому же дело касается лица, показавшего за 30 лет своей актерской деятельности самое безупречное отношение к делу;

да и при чину опоздания В.В.Готовцева на репетицию, по наведенным справкам, следует считать вполне извинительной.

Вл.Немирович-Данченко 1577. Л.И.Дмитревской 2 февраля [193] [2 февраля 1939 г. Москва] Дорогая Любовь Ивановна!

Я продолжаю считать Вас очень хорошей актрисой и все же должен огорчить Вас отказом. Труппа наша, особенно ее женская часть, так велика, что и свои-то ждут работы годами;

на Вашу же долю не при дется никакой работы.

Очень сожалею, что вынужден послать Вам это письмецо.

Жму крепко руку.

Вл.Немирович-Данченко 1578. Э.В.Чарномскому 2 февраля [193] [2 февраля 1939 г. Москва] Очень извиняюсь, что не мог ответить на Ваше письмо раньше.

Но, к сожалению, мой ответ не может дать Вам никакой практической пользы. Потому что на основании Вашего письма я никак не могу решить, на чьей стороне истинная художественная правда, достаточно ли у Вас оснований для борьбы, для протеста, вообще для срыва той работы, которую повел новый руководитель. Для того чтобы добросо вестно ответить на Ваш вопрос, мало было бы даже более подробного изложения Вами всех обстоятельств дела. Ведь методы искусства так многочисленны и так разнообразны;

оттенки так трудно уловимы;

когда необходимы беседы за столом, а когда они становятся даже вредны;

когда надо строго держаться ремарок автора, касающихся оформления, а когда убедительнее будут отступления;

где фантазия художника уводит гармонию спектакля от зерна его, а где неожиданны ми находками еще лучше углубляет;

и т.д. и т.д. – целая цепь вопросов, на которые разве можно отвечать в качестве ответственного арбитра, – чего Вы от меня ждете.

Народный артист Союза ССР Вл.И.Немирович-Данченко 1579. Ю.Фриду 18 марта [193] [18 марта 1939 г. Москва] Дорогой Фрид!

Вы еще так плохо разбираетесь даже в терминологии по работам Станиславского, что удовлетворить Ваш интерес письмом совершенно невозможно. Для этого надо было бы мне написать Вам популярным языком еще добрую книгу1.


Народный артист Союза ССР Вл.И.Немирович-Данченко.

Жалею очень, что приходится так отвечать. Рад бы помочь.

1580. С.М.Михоэлсу 31 марта [193] [31 марта 1939 г. Москва] Дорогой Соломон Михайлович!

Очень жалею, что по нездоровью сам не могу быть сегодня на Вашем празднике1. А хотелось бы, чтобы Вы лично имели от меня несколько приветливых слов. Со всею искренностью присоединяю свой голос ко всем, кто сегодня вечером будет приветствовать Вас. Крепко жму Вашу руку и желаю много-много бодрости и сил, а всего остального добьетесь сами.

Народный артист Союза ССР Вл.Немирович-Данченко 1581. Л.М.Леонидову [Апрель до 16-го, 1939 г. Москва] Дорогой Леонид Миронович!

Посылаю Вам исправленное издание моей книжки1. Выбросьте первое (если Вы не сделали еще этого сами) и не отталкивайте нового.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1582. В.М.Молотову 14 мая [14 мая 1939 г. Москва] Глубокоуважаемый, дорогой Вячеслав Михайлович!

Театральный сезон подходит к концу, и передо мной встает вопрос об отдыхе и накоплении сил для работы в следующем сезоне. В мои годы менять привычную для отдыха обстановку трудно, а лучше всего я поправляюсь во время моих обычных летних поездок за границу.

Поэтому, дорогой Вячеслав Михайлович, позвольте мне спросить Вас, могу ли я рассчитывать в этом году на выезд за границу и на необхо димую валюту.

Ехать я должен в сопровождении моего сына, артиста Музыкального театра моего имени, Михаила Владимировича1.

1583. Труппе МХАТ Телеграмма [25 мая 1939 г. Москва] Мысленно слушаю эту чудесную лебединую песню Чехова.

Вспоминаю всю великолепную работу над «Вишневым садом»

Станиславского и шлю горячий привет так крепко держащей наше художественное знамя Ольге Леонардовне1.

Немирович-Данченко 1584. Е.Е.Лигской Телеграмма [Между 7 и 16 июня 1939 г. Горки] Предполагаю уехать 16. Спасибо аккуратные письма, телеграммы.

Постановление Коллегии 7 июня не возражаю. Форсированный выпуск «Бури» приветствую, нахожу единственно правильным решением1.

Фрумкина повидаю2. Новые переделки Хренникова, Файко верю мало.

Внимательно читал протоколы производственного совещания. Часто хотелось кричать караул от недомыслия, непонимания своего дела, самовлюбленности, тяготения к банальщине и кустарщине. Немирович Данченко 1585. Из письма Е.Е.Лигской 12/VI Дача [12–14 июня 1939 г. Горки] Милая Евгения Евгеньевна!

Ваши письма (до сегодня два) и телеграммы получил. Так и продол жайте.

Предполагаю уехать 16-го. Мог бы и 14-го, но со спешкой. Да и 16-го еще не тянет. Очевидно, мало отдохнул. Настроение, как бы сказать, деревянное, бесчувственное, без желаний.

Я на даче с 5-го вечера. Завтра, 13-го, уеду в Москву. – нами Бокшанская. Погода отличная.

Посылаю рецензии о «Буре»1. Хотя Вы, конечно, уже читали.

Я с большим вниманием прочел протоколы производственных совеща ний. И если бы не выступления Маркова, Кемарской и Златогорова, в особенности Маркова, то можно было бы прийти в полное отчаяние.

Хоть караул кричи, до чего люди не понимают собственного дела. До чего сильно тяготение к банальщине, к кустарщине, к самовлюблен ности, к рутине! До чего неподвижен вкус! До чего сильно лентяйное состояние.

Очень хорошо, что люди крепко говорят о перегруженности ансамбля2.

Это у нас едва ли не важнейший вопрос, и надо администрации как следует, до точки заняться этим делом. Не на словах и не на бумаге, а на практике. Выработать точный регламент распределения сил по пьесам и по репетициям и режиссеров заставить постоянно считаться с временем занятости ансамбля. Всех режиссеров, начиная с меня и кончая мною.

Но кроме этого вопроса сколько в совещании было вреднейшей болтов ни. Я не говорю о мальчишески-хлестаковском выступлении Оганяна3, а обо всех тех, которые кричат о большом количестве постановок, о том, что наши певцы могут исполнять легко всякие классические оперы. В первую же голову Гитгарц! Я говорил, что он безнадежен, что он ничего не понимает в нашем деле, а теперь я вижу, что он просто злейше вреден, т.к. тянет за собой и поддерживает самый заурядный, самый банальный оперный театр, – какому, с моей точки зрения, грош цена. Гитгарц ничего не понял. Перед его глазами вершина нашего направления – «В бурю», а он и тут ничего не видит дальше своих поверхностных, дилетантских представлений об опере4. А за ним и тот, и другой, и третий, вообразившие себя Козловскими и Пироговыми.

В то время как Большой театр дошел наконец до убеждения, что нель зя выпускать неготовый спектакль, и за год выпустил один в Бол. т.

(«Сусанин») и один в филиале («Мать»);

в то время, как соседи наши явно доказывают неспособность доработать до конца более одного спектакля;

в то время как у нас и на текущий репертуар не хватает певцов (Лукас, Ленька, Герман и пр.6);

в то время как сами наши певцы только на 7-й, 8-й год начинают что-то понимать в искусстве и двигать ся по сцене не манекенами, – мы кричим: давайте нам больше петь! Мы все можем! Благо режиссеров у нас много. Приводят пример «Чио-Чио сан», забывая, что этот спектакль только-только начал складываться, когда его уже пропели раз 20 (чего я требовал и от «Риголетто»), и так и не замечая плохого 3-го акта и не представляя себе, как бы был принят этот спектакль, если бы его показать сразу премьерой!! Почему никто, даже Илья Миронович, не ответил на запросы о «Риголетто», что спектакль не пошел в конце концов только потому, что не хватило времени для репетиций оркестра! Тех двух или трех недель, которых требовал Гитгарц. Все было отдано «Буре». А если бы не отдали всех сил театра «Буре»? Получился бы такой спектакль? Так откуда же еще находить время для 2-й, 3-й и 4-й постановки?!

Да и кто будет их петь?

И что же станется с ансамблем, который и теперь перегружен.

Нет!

У меня не хватит времени написать все возражения тем вредным неле постям, которые создаются в коллективе недомыслием, непониманием искусства и самообольщением.

Марков говорит: чего вы хотите – театра Немировича-Данченко или просто хорошего театра?

Но тут и Марков ошибается. Наш коллектив не сможет дать просто хороший театр. В самом лучшем случае он будет равен соседскому.

В результате моего чтения протоколов я пришел к выводу диаметраль но противоположному: наш план четырех постановок несбыточен. То есть несбыточен для одного года.

И кстати, я паки и паки думаю, что «Перикола» оттолкнет от себя своим пошловатым сюжетом и текстом. И ансамблю – мазаться перуанцами!

И стары окажутся Големба и Эфрос8. Да и взвоют опять от необходимо сти заниматься опереткой (на этот раз уже опереткой, а не комической оперой). Я заниматься «Периколой» не буду. «Елены» из нее не выйдет.

Значит, для кассы? Но кассы не «Елены», а «Свадьбы в Малиновке»?.. 14-го.

Вернувшись в Москву, не имел времени дописать это письмо... Да и надоело о производственном совещании....

Ах, как все это скучно! И как отбивает охоту волноваться за театр!

Надо, необходимо прислушиваться к коллективу. Надо и беречь его самочувствие, но нельзя бояться отдельных лиц. И нельзя рыться в мелочных соображениях.

Кажется, все!

Я, чего доброго, и 16-го не уеду. Нужно встретиться с Виртой, с Н.Волковым, с Дмитриевым, с Солодовниковым, ликвидировать дачу...

Примите мой сердечный привет и кланяйтесь от меня тем, кто меня любит потому, что понимает, а не потому, что я Немирович-Данченко 1586. А.Ф.Адурской 17/VII 1939 г.

[17 июня 1939 г. Горки] Дорогая Антонина Федоровна!

Сколько месяцев прошло, как Вы написали мне два письма – одно за другим. Они принесли мне много настоящего, душевного удовлетворе ния. И оттого, что они были так славно и тепло написаны, и оттого, что сам я был раскрыт для восприятия таких воспоминаний.

И вот моя жизнь теперь: столько месяцев я не нашел времени, или еще вернее – внимания, сил, – чтоб ответить. А между тем все это время не переставал помнить. Как-то даже до назойливой мысли. Наконец я освободился от дел и начал понемногу отдыхать. Завтра уеду за грани цу, как езжу каждое лето. И чувствую, что не уеду спокойно, не написав Вам этих несколько строк. Просто сказать Вам спасибо за память обо мне, за теплые письма, за добрые мысли.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

И это хорошо, что Вы писали так подробно. Вы остались у меня в памяти как какие-то сверкнувшие на нашей сцене горящие глаза...

Сверкнувшие энтузиазмом и мечтой.

1587. Из письма Е.Е.Лигской 9/VII- [9 июля 1939 г. Эвиан-ле-бэн]... Когда встречаются разногласия между мною и единогласием в нашем управлении, я не возражаю. Оставляю за собой право врываться в решительных случаях. Так насчет «Периколы» не возражаю, но оста юсь при особом мнении1. Для «кассы», может быть, и хорошо, но это будет после «Елены» много шагов назад! А тогда я и кассе радоваться не способен.

Вообще... если это не подозрительность, опасения с моей стороны...

боюсь торжества такой тенденции... вероятно, это под давлением производственного совещания и еще – Беспаловых...2, тенденции: все вширь и вширь. А не вглубь. Довольствоваться нажитым. Нет надобно сти тратить время для «отлично», когда и «хорошо» приносит успех...

Вширь – это значит сплошные замены первых сил вторыми, это значит – мириться каждодневно то с одним ляпсусом, то с другим, не заме чать, как изо дня в день снижаются требования, а вместе с этим растет и самодовольство;

злоупотребление моей же формулой, что театр есть цепь компромиссов...

Можно мириться и с компромиссами, если они не обращаются в систе му, если все время, непрерывно над театром, над его работами и даже его бытом маячит и звенит нечто настоящее, если люди видят его и хорошо понимают, хотя бы еще и не достигали... А вот это-то, боюсь, и улетучивается. И на сцене, и в работах, и в управлении, и даже среди людей, поставленных над нами... А чего доброго, вот-вот и начнет тяготить!...


И вот когда на досуге перебираешь, как много из того, что я говорю, улетучивается и как мало «зерен» остается в театре, – чувству ешь приступы апатии, равнодушия. И должен признаться, что в эти две недели я гораздо больше думаю о МХАТе, чем о своем любимом детище. Хотя там формула «вширь, а не вглубь» разгулялась до того, что между мною и директором вот-вот разразится бой, но там часто по крайней мере играют «и вширь и вглубь», да и силы-возможности другие......

1588. О.С.Бокшанской 10/VII [10 июля 1939 г. Эвиан-ле-бэн] Милая Ольга Сергеевна!

Ваши славные письма получаю. И довольно быстро, на 3-й, 5-й день.

Вот последнее от 5-го я получил уже здесь, в Evian, 8-го. Из Парижа, из посольства, откуда пересылает мне любезная барышня по фамилии Донченко.

Итак, Вы теперь в Пестове, отдыхаете от Москвы, жаритесь на солныш ке и жарите в «червы» (червы, черв, червам).

Я с Мишей переехали сюда, в Evian, только 4-го. Таким образом, в Париже пробыли две недели. Миша ухаживал... (нет, не за францу женками) за мною, бегал по покупкам, много бродил по музеям, а я день просиживал в комнате, в 4 часа выходил в кофейню, а в 10 уже был в постели. Сурицы заботились, чтоб мне не было скучно, но это ограничивалось иногда Булонским лесом. От театров я отказывался (Питоевы – «La dame aux camelias», Comedie, – « Женитьба Фигаро»

Бати и «Ундина» Жуве1 и т.д.), неинтересно.

Как раз передо мной проехал Рабинович с компанией – из Нью-Йорка2.

Паника войны была в парижских газетах так сильна, что еще 3-го я ставил вопрос, а не повернуть ли мне оглобли домой...3.

В смысле воздуха и отдыха между Парижем и Evian разница колоссаль нейшая. Здесь я наверху, города и не видно и совершенно не слышно, он очень далеко где-то внизу;

под моим балконом тишайший безлюд ный парк;

перед глазами дивной красоты Женевское озеро;

на том бере гу мелькает Лозанна: ночью она блестит бриллиантами огней, а влево от нее Могge, где мы с Екат. Ник. проводили каждый год 2–3 недели.

По вечерам там змейкой горит освещенная набережная. Тишина и кру гом, и в отеле (очень дорогом). Кроме нашего отеля, жилья близко нет.

Только церковь с башенными часами, отбивающими каждые четверть часа. Наше развлечение – часто в 4 часа спускаемся (funiсulaire) в город, и в cafe (Casino) пьем кофе, слушаем джаз и смотрим на 5–6 танцующих пар. В Casino внутри, где есть и подобие рулетки, даже Мишу не тянет, а обо мне и говорить нечего.

В Париже два раза виделся с Леонидовым. Его дела неплохи, но рвется в Москву и мечтает об этом, как об рае. Сын Луи (в Берлине)4 окончил свой университет по химии блестяще, с большим успехом провел дис сертацию, но мечтает только о Москве и, во всяком случае, в Берлине оставаться не хочет. В «Residence» прислуга – мои друзья и настроены крайне большевизански, а ближайшие Marie и Josephе – даже коммуни сты (но «на чай» берут).

Я, кажется, начинаю приходить в некоторые силы.

Ну, давайте немножко о делах.

Что «Половч. сады» в филиале – я сам собирался предлагать это5.

Пьеса только выиграет. Однако необходимо будет мне побыть на трех репетициях. Надо нам перед самими собой установить твердый, ясный «образ спектакля».

От Болдумана получил письмо – конечно, по поводу жены6. Ответил.

Мне самому любопытно, точно ли она так слаба. Во всяком случае, во всех моих встречах с нею она была в первом ряду (Шостко, Ауэрбах, Базарова, Бартошевич, Стругач...) по добросовестности, внимательно сти...

«Горе от ума». Вот важный вопрос. Надо сговориться с Качаловым, и придется посвятить не менее двух шестидневок полностью. И дать новую премьеру: Качалов, Ливанов, Алеева, [нрзб.], Софья (кто же в конце концов?), Михеева и т.д. Пожалуй, и три шестидневки. Надо Евг.

Вас. это иметь в виду. Важно. Главное – морально, как пример дости жения художественных планов, прочного отношения к постановкам и, в частности, к классикам, серьезного внимания к достойным дублерам и т.д. и т.п.7.

Давно я не ждал ничего с таким интересом, как пьесы Булгакова...8.

О «Трех сестрах» начинаю думать. Если бы Вам пришлось встретиться с Дмитриевым, то напомните ему, что я предложил ему думать о доме Прозоровых, именно обо всем доме. Чтобы легко было переходить из одной комнаты в другую – гостиная, столовая-зал, комната Ольги и Ирины и т. д. Весь тон спектакля пойдет от этого. Может быть, даже вертеться в первом действии? Да и в втором?.. – чего это Боярский взял, что я демонстративно «не хочу с ним рабо тать»? Я был слишком замотан, он не мог повидаться со мной, когда я предложил ему часы, а потом, когда он смог, у меня были последние репетиции «Бури». Да, у меня есть к нему счета, и я вовсе не собираюсь таиться и интриговать, но чтоб предъявить ему эти счета, должен быть непереутомленным. Вообще по части руководства мне надо провести ряд бесед или заседаний, и именно в начале сезона, а не потом, когда репетиции меня заморят.

Сюда относится и знакомство с молодежью. Если я опять буду дожи даться, как в прошлом году, когда они до конца дорепетируют, то опять ничего не просмотрю. Надо назначать кусочками, на час, на полтора по вечерам;

кто свободен, те и покажут в таком виде, в каком готовы...

Мне ведь знакомиться не с тем, как они проработали роли и отрывки, а с их данными. Это можно и без показывания полностью пьес и ролей.

Очевидно, я приеду в самых первых числах августа. Думаю попросить ся в Барвиху, напишу отсюда Щурову и Сошиной. Здесь, за границей, негде оставаться долго.

Вот Вам и все, пока.

Крепко жму руку.

Привет всем, кто вспоминает меня с доброй улыбкой.

Ваш Вл.Нем.-Дан.

1589. Из письма Е.Е.Лигской [19 июля 1939 г. Эвиан-ле-бэн] Милая Евгения Евгеньевна!

... Здесь в этом году погода не очень балует. Хорошая, но неровная и много гроз.

Слетали мы с Мишей (т. е. съездили в автомобиле) в Женеву (стало быть, в Швейцарию), что-то около 60 килом. Получить нечто замеча тельное и совершенно неожиданное: почти полностью музей Прадо (испанский). Для этого собрания величайших произведений мира надо было ехать в Мадрид. Во время войны республиканцы для спасения музея от воздушных бомбардировок вывезли в Швейцарию, и вот мы увидели. Тут лучшие вещи и Веласкеса, и Рафаэля, и Мурильо, и всего Гойи, и пр. и пр.1.

Чувствую я себя, конечно, значительно отдохнувшим, но – увы – далеко не таким, к чему привык....

1590. О.С.Бокшанской 24/VII [24 июля 1939 г. Эвиан-ле-бэн] Милая Ольга Сергеевна!

Приедем в субботу 5-го, 16 ч. 15 м. по московскому времени.

Когда я телеграфировал «самых первых» числах, я рассчитывал на 3-е авг., но оказалось, что беспересадочный Nord Express ходит из Парижа только раз в неделю, по четвергам, а пересаживаться, да еще в Варшаве, по нынешним ситуациям1, не хочется.

Так что все-таки относительно пьесы Мих. Аф. с моей стороны задерж ки не предвидится. И поездка на Кавказ (если понадобится) не будет запоздалой. А ехать с режиссерскими заданиями все же лучше С скорее и целесообразнее.

Между прочим, я проверяю себя и, оказывается, хорошо помню Тифлис 50–60 лет назад. Думаю даже, что сейчас многое из бытовых мелочей теперь и не встретишь. И в Гори я был не раз. Один из моих гимназиче ских товарищей был из Гори, и когда мы окончили курс, он пригласил всех окончивших, 16 юношей, к себе на целый день, устроил этакий фестиваль, в галереях уже фруктившегося виноградника, а отец с широ ким грузинским гостеприимством вскрыл новый зарытый чан вина.

Мы увлекались журналистом Николадзе. Он революционно тосковал о потере независимости Грузии. Какие-то его стихи, помню, начинались так: я видел горы, Гори, горе...

Это было за три года до рождения нашего юбиляра2.

Лето в Evian не очень задалось. Сейчас серо, оттого я, вероятно, и пишу, как говорят в «Чайке», о «каких-то допотопных»...

В Ваших последних письмах я чего-то об Як. Осип. недопонял.

Надеюсь в августе еще пожить в Барвихе. Разумеется, после того как обо всем театральном договоримся.

Что ж, может быть, и к 60-летию успеем.

Пожалуйста, не надо, чтоб меня встречали 5-го, на вокзале! Михайлов и Куклин3.

Приветы!

Ваш Вл.Нем.Дан.

1591. О.Л.Книппер Телеграмма [15 августа 1939 г. Барвиха] Если для полного выздоровления в чем-нибудь нуждаетесь, теле графируйте мне санаторий Барвиха. Сердечный привет. Немирович Данченко 1592. С.Л.Бертенсону Барвиха, 24 августа [24 августа 1939 г. Барвиха] Дорогой Сергей Львович!

Я ношу с собой сложенный в длину лист, на котором записано, что мне надо делать. Этот лист меняется, в новый вносятся невыполнен ные задания и т.д. Вот так из одного листа в другой переносилось:

«Бертенсону». Чуть ли не год. И один такой лист съездил со мной в Париж, в Evian, опять в Париж, вернулся в Москву и даже заехал сюда, в санаторий на Барвиху, куда я поехал доотдохнуть. Из Парижа я поспешил, т.к. призывали экстренные вопросы по театрам, особенно по Художественному.

Итак, после тяжеловатого и несчастливого юбилейного (40 лет МХАТ) года с полуудачным возобновлением «Горе от ума», с непрекращаю щейся тоской по ушедшей Екатерине Николаевне, с равнодушием к жизни вообще, рассеявшимся только в концу мая, когда я показывал черновую генеральную оперы молодого, очень талантливого компози тора Хренникова «В бурю», – я с Мишей, как и в прошлом году, пое хали в Париж, там пробыли две недели для покупок и заказов, оттуда опять на Женевское озеро, там три недели, и назад. Ездим мы, как тоже в прошлом году, не скупо. У каждого по купе 1-го класса и в Париже в хорошем отеле, а здесь в дорогом пансионе-отеле наверху в парке вполне здоровые, Миша бодрый, я вялый. Лечиться мне не надо было, предписывался только отдых.

Сейчас я «в хорошей форме». 27-го будет «встреча», – первый день съезда в Художественном театре. Ближайшей моей работой будет «Три сестры»: Андрей – Станицын, Ольга – Еланская, Маша – Тарасова, Ирина – Степанова, Наташа – Георгиевская (новость!), Чебутыкин – Москвин, Вершинин – Качалов, Тузенбах – Хмелев, Соленый – Ливанов, – весь цвет MXATa1.

Париж настроен истерически, и крутит им наиковарнейший Лондон.

Леонидов вертится, как белка в колесе, и рвется в Москву. В общем, мне было скучно. Развлекали меня только наш полпред с женой. А в половине одиннадцатого я всегда был уже в постели. Геста не было. По словам Леонидова, он неудачно работает в Нью-Йорке. Скэнка тоже не было.

Кстати, в конце апреля Скэнк прислал мне телеграмму, что ставит «Синюю птицу» и просит прислать ему от нашей постановки все фотографии, полную оркестровую партитуру музыки (Саца) и прочее и прочее. Я телеграфировал, что, так как театр государственный, я дол жен просить разрешения. Потом я это разрешение получил и известил, что весь расход будет, с уплатой наследникам Саца, около 4-х тысяч долларов. На это я уже не получил никакого ответа!

В телеграмме Скэнка услуга, о которой он меня просил, квалифици ровалась как «дружеская». Он, может быть, рассчитывал получить все бесплатно? Этого я не мог сделать, как бы ни хотел.

Замечательно, что Сейлер ничего мне так и не пишет. Так как в деньгах я не нуждаюсь (даже в долларах!), то меня интересует только вопрос – что же сталось с книгой? Ведь она выпущена и в Лондоне, а я оттуда не получил ни строчки, ни даже законных авторских экземпляров. Теперь прошу нашего полпреда добраться до Сейлера. Значит, все такие повад ки остаются по-прежнему! Судя по Вашему последнему письму от 28-го июля (к моим именинам), Вы работаете и жизнь у Вас материально идет не плохо. Очень рад и от души желаю Вам какого-нибудь еще ударного шанса. Все равно он придет! Еще порадуетесь!

Будьте здоровы. Обнимаю Вас.

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Есть книжка «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова (один умер). Там есть, по-видимому, про Тамирова.

1593. Труппе МХАТ 31-го августа 1939 года [31 августа 1939 г. Москва] Уже давно на всех репетициях я твержу о необходимости самого внимательного отношения к авторскому тексту, требую точной переда чи фразы. А между тем со всех сторон я слышу – и от режиссеров и от суфлеров, – что наши спектакли чаще и чаще засоряются отсебятинами, вставками, неточностями текста и т.п. На замечания и напоминания режиссеров и суфлеров многие актеры не обращают внимания.

Считаю такое явление в Художественном театре совершенно недопу стимым и объявляю, что впредь буду рассматривать упорный отход от авторского текста как нарушение трудовой дисциплины, вызывающее соответствующее взыскание.

Режиссерам и особенно суфлерам вменяется в обязанность следить за точным выполнением этого распоряжения.

Директор МХАТ Вл.И.Немирович-Данченко 1594. Режиссеру спектакля «Любовь Яровая»

[Сентябрь после 3-го, 1939 г. Москва] Мои впечатления о спектакле 3 сентября. Считаю нужным выска зать их, потому что я имел перед этим спектаклем длительную беседу с исполнителями1.

Я получил в общем огромное удовлетворение.

В большинстве сцен первых трех актов я чувствовал себя в настоящем Художественном театре. Этого со мной не было в спектакле «Любовь Яровая» давно. Произошло это главным образом от того, что исполни тели первых ролей, в особенности Добронравов, Еланская, Андровская и Ливанов и в значительной степени Чебан2 крепко, убежденно, с полным пониманием сущности приняли мои замечания, высказанные в нашей последней беседе, и сумели благодаря великолепному мастер ству переключить свое самочувствие от невольного стремления к гру бой плакатности, чем отличалось исполнение предыдущих спектаклей, к глубокому внутреннему содержанию.

Плакатность выражалась в крикливой подаче слов и эффектных фраз, в невнимании к тому, что требует мысль, в отсутствии искания того ответа нервов, какого требуют мысль, идея спектакля, зерно, сквозное действие и т.д. А раз внимание собрано, раз актеры призвали все те настоящие художественные заветы, которые они в этом театре получи ли, и хорошо вспомнили всю работу над этими ролями – они достигли того, что вся плакатность улетучилась и осталась жизнь настоящих художественных образов во всех подробностях спектакля.

В мелочах считаю необходимым упомянуть о склонности Андровской «перетишивать», о чем я уже ей так много раз говорил. Напоминаю, что впечатление становится неполноценным, если зрителю прихо дится слишком напрягать свой слух;

может быть, об излишестве у Добронравова пауз, в которых он нащупывает свое живое самочув ствие. Может быть, тут было кое-что часто перетянуто. Правда, он повел роль по новому рисунку и даже с новым освещением многих подробностей, которые я все полностью приветствую. Но хорошо, если бы актер в дальнейшем следил за собой в этом смысле;

и он тоже ино гда «перетишивает».

Правду сказать, переключение, которое произвел над собой Чебан, было для меня приятной неожиданностью. Очень рекомендую ему запомнить достижения в этом спектакле.

Для меня не прошло незамеченным, что к той же цели стремились Петкер, Готовцев, Попов3. Они помогли тому впечатлению, о котором я говорил выше. Иногда мне даже казалось, что это делалось уже немного в ущерб яркости исполнения. Говорю это, не боясь, что может опять произойти перегиб в сторону плакатности.

А от Якубовской все еще буду ждать большей яркости в исполнении ее задач. Все хорошо, но тускловато.

Андерсу не в первый раз напоминаю о перетягивании пауз4.

Все остальные были, как говорится, в полном порядке.

Буду надеяться, что этот спектакль послужит хорошим уроком для дальнейшего и что тон этого спектакля, который хочу назвать благо родно-художественным, останется впредь.

А теперь – плохое. Совсем плохо обстоит дело с закулисным шумом. Во втором действии и в помине нет той музыкальной партитуры прихода белых, какая с таким огромным напряжением разрабатывалась во время репетиций. Правда, то было в открытой декорации. Тем не менее можно было бы приладить ту партитуру и к данной обстановке.

Утеряно настроение штаба белых в начале третьего действия. Просто пустое место, ни малейшей режиссерской выдумки, и поэтому добрая треть этого акта воспринимается вяло. Я хорошо помню, что эта сцена долго искалась. Искание было, как бы избежать грубой рисовки штаба белых и в то же время достичь необходимого оживления. А сейчас как то все брошено.

Народная сцена в школе тоже скомкана. Какие-то куски пропущены в финале, и за сценой не чувствовалась большая толпа, не слышно было дыхания этой толпы.

Несомненно, скомкан, не продуман, не прожит проход рабочих к Шванде;

мелькнули какие-то фигуры, и не видно, что Швандя этих рабочих ждал, что он их встретил, что он им сообщил, куда надо идти.

Вообще слишком беглое осуществление кусков.

Подробности, касающиеся народной сцены, я уже передал режиссеру лично5.

Вл.Немирович-Данченко 1595. Е.А.Щаденко « » сентября 1939 г.

Москва [Сентябрь после 4-го, 1939 г. Москва] Заместителю Народного Комиссара Обороны СССР Глубокоуважаемый Ефим Афанасьевич!

Обращаюсь к Вам с просьбой предоставить отсрочку от призыва в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию либо взять на особый военный учет композитора Тихона Николаевича Хренникова.

Т.Н.Хренников является одним из наших талантливейших молодых композиторов. В настоящее время он заканчивает свою оперу «В бурю», над которой работал совместно с Музыкальным театром моего имени в течение последних трех лет. Музыкальный театр должен пока зать эту оперу в ближайшее время, и я надеюсь, что она явится украше нием молодого советского оперного искусства.

Высоко оценивая одаренность Т.Н.Хренникова как композитора, я счи таю возможным обратиться к Вам с настоящей просьбой.

Тихон Хренников родился в 1913 году. До 1 сентября 1939 г. пользо вался отсрочкой – был аспирантом Московской государственной кон серватории. Состоит на учете в Краснопресненском районном военном комиссариате г. Москвы1.

Народный артист союза ССР [Вл.И.Немирович-Данченко] 1596. Театру им. Евг. Вахтангова Телеграмма [7 октября 1939 г. Москва] Примите от меня самое глубокое, самое искреннее соболезнова ние по поводу постигшей вас огромной, незаменимой утраты. И пусть память о Щукине еще крепче сплотит всех вас в единый сильный худо жественный монолит1. Немирович-Данченко 1597. В издательство ВЛКСМ «Молодая гвардия»

13.X. [13 октября 1939 г. Москва] Считаю небесполезным заметить, что в книге «Ермолова.

Лучанский» в отделе «Жизнь и творчество М.Н. Приложения» имеются ошибки1. М.б., при втором издании их исправят.

Все пьесы В.Александрова отмечены еще в скобках «Крылов». Был кроме Крылова (Виктор Александров) еще драматург Владимир Александров, незначительный, но в нескольких его пьесах Ермолова играла. Я не помню хорошо, но ему принадлежали, кажется, и «Путеводная звезда», и «Семья», и «Спорный вопрос», и «В неравной борьбе», и «В селе Знаменском»2.

Надо проверить, но похоже, что почти все пьесы, которые вы здесь приписываете Крылову (кроме «Горя-злосчастья») принадлежат перу того, другого, Вл.Александрова.

Надо проверить.

Несомненно еще ошибка. Сезон 1877/78 ноября 8 – «Последняя жерт ва». Роль Тугиной Ермолова играла, но много позднее, а в этот вечер, бенефис Музиля, играла Федотова.

«Около денег» – из романа Ал.Потехина, переделка с Крыловым. И вряд ли сезон 83/84, вернее – 82/83.

В этом же сезоне «Старые счеты» Боборыкина? Не позднее ли? «Новейший оракул» не Н. (Ник.) Потехина, а Ал.Потехина.

Сезон 76/77 «Василиса Мелентьева». Разве Ермолова играла когда-ни будь Василису? Царицу Анну – да.

Под сомнением у меня и «Доктор Мошков». Точно ли эта пьеса шла в сезон 84/85 года? Вл.Немирович-Данченко 1598. А.М.Левидову 20 октября [193]9 г.



Pages:     | 1 |   ...   | 49 | 50 || 52 | 53 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.