авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 50 | 51 || 53 | 54 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 52 ] --

[20 октября 1939 г. Москва] Я в совершеннейшем отчаянии. Как говорится, всеми фибрами моей души чувствую, что Вы с нетерпением ждете от меня моих впечатлений о Вашей книге1. Дни за днями и неделя за неделей. Три, а то и четыре раза я принимался за внимательное чтение книги, и каждый раз самые настоятельные текущие дела и обязательства отвлекали меня. Право, скажу, что мысль о Вас преследует меня каждодневно и точит мое настроение. Принимаясь, каждый раз заново читаю Ваше предисловие.

Пробовал перелистывать самую книгу – и то не удавалось. Наконец, после большой работы – выпуска новой оперы – поехал в санаторий на отдых и решил там заняться этим делом. А там как раз доктор строжай ше мне это запретил.

Между тем меня мучает мысль, может быть, Вы задерживаете издание книги в ожидании моей рецензии. К ужасу своему и впредь не вижу времени, когда я бы мог осуществить свое обещание. Но дело не только в моем времени и физическом бессилии – дело еще в том, что никогда я не думал оказаться таким беспомощным в вопросах литературоведения и театроведения. Правда, я всегда удивлялся, как выросли наши лите ратуроведы и театроведы и как изумительно они овладели, очевидно, необходимой для этой области формой изложения. По правде сказать, я хоть и рассматриваю большие статьи по этой части в журналах, но должен признаться, что мне это всегда стоит усиленного внимания и трудов. А здесь, в Ваших тезисах, я совершенно путаюсь. Мне стоит невероятных усилий добраться до настоящей мысли, не говоря уже о том, что я встречаю много слов, мне совершенно непонятных.

Пожалуйста, не примите это за критику. Очевидно, это просто свойство моей театральной литературной культуры. Я сам во время репетиций и выступлений, как мне кажется, беру предмет беседы, тему довольно глубоко и всесторонне, но, очевидно, для установки научной требуется особенный язык, особенная форма изложения, которая мне совершенно не свойственна.

В Ваших тезисах к работе есть пункты, которые я так-таки и не, понял, сколько раз ни перечитывал.

Пишу это Вам и все-таки думаю, как бы Вы не приняли это за резкий упрек. Уверяю Вас, что все мое непонимание я отношу только на собственный счет. Но, может быть, Вы с этим посчитаетесь. Ведь не рассчитывает же Ваша книга только на Ваших учеников или людей, прошедших научное театроведение или литературоведение именно в форме такого трудно понимаемого изложения.

Позвольте, чтобы не быть голословным, отметить Вам ряд замечаний, которые мне приходили в голову при чтении Вашего предисловия.

Например, я совсем не понимаю термина «сквозное зерно». Как зерно может быть сквозным, если под словом «сквозной» не считать понятия о прозрачности? А если Вы говорите о действенности, то как же зерно может быть в действии?

Не понимаю разницы, которую Вы устанавливаете между фабулой и сюжетом, и это меня путает.

Довольно часто Вы употребляете слово «спонтанейность» – вероятно, слово, употребляемое в научной литературе;

а я его совсем не знаю.

Попробую перелистывать и останавливаться на пунктах, где у меня есть пометки.

По вопросам пункта 3-го. Будто о роли художественного наслаждения [в] литературоведении вопрос никогда не стоял как основной.

Пункт 6-й. Это очень хорошо. В моих работах по театру – по педагоги ке, по актерскому мастерству – я всегда говорю, что мысль посылается нервам, трофике.

В пункте 7-м: «Сам художник интересует как часть этой действительно сти» – это хорошо. Может быть разработан даже шире, то есть каждый образ художественного произведения есть в конце концов часть самого автора.

В пункте 9-м: «больше тех, кто испытывает при чтении классиков...» и т.д. – не понял.

В пункте 11-м: Извините, четыре родительных падежа, – ужасно трудно читать.

В пункте 12-м: «Сюжет только одежда, в которую облекается зерно». А может быть, сюжет органически рождается из зерна?

Пункт 16-й – не понял.

Пункт 17-й: «Видеть в самом простом глубину...» и т. д. Очень хорошо.

Пункт 18-й. Анализ зерна, куска и т. д. – очень хорошо. Но развитие этой мысли, очевидно, в самой книге.

Пункт 22-й – ужасно трудно понять. Все, что Вы пишете под названием «подстановка», до меня совершенно не доходит. А между тем это тоже, очевидно, термин, в литературоведении или в театроведении признан ный. А я никак не могу его усвоить.

Пункт 26-й: «Читатель обязан изучать действительность и знать ее не только по художественной литературе, но путем ознакомления с труда ми Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина» – совершенно не понимаю.

Как будто дело клонится к тому, что человек, не изучивший работы наших великих социологов, не имеет права на художественное наслаж дение от литературного произведения.

Пункт 28-й: Очень хорошая находка: «Человек, изменяясь, сохраняет свое постоянство».

Пункт 29-й: Чувствую, что здесь мысль хорошая и верная, но как она выражена – не осваиваю.

Пункт 33-й: «Художественное произведение отражает действитель ность в образах» – фраза классическая и должна быть хорошо усвоена.

Нравится мне и мысль о спиральной форме сквозного действия.

От пункта 39-го у меня в голове полный сумбур. Ах, вот еще это Ваше сравнение с пуповиной – никак не принял его, это сравнение. И потому все куски, где это повторяется, прошли мимо меня.

Очень хороший пункт 45-й.

Любопытна и нова мысль о треугольнике пункта 47-го.

Пункт 50-й: То же впечатление, какое было где-то выше. Как будто мысль крепкая и сильная, а как выражена – затуманивается.

Хорош пункт 53-й в первом абзаце. Во втором – сомнительно. Третий абзац – опять ничего не понимаю.

«Скачка» в пункте 57-м не понял.

Всей середины пункта 59-го не понял.

Очень хорошо начало пункта 62-го. Второй абзац пункта 62-го неверо ятно труден для понимания.

Очень хороший последний абзац пункта 63-го о педагогической задаче.

Начиная с пункта 66-го и до 72-го, мне кажется, все должно быть поме щено выше, с самого начала предисловия. Я хочу сказать, что с этого нужно начинать. Может быть, легче было бы понимать остальное.

Пункт 68-йСничего не понимаю. Не очень понимаю, почему так много уделяется места возражениям Плеханову.

Ради создателя, извините меня за эти замечания, которые Вам, веро ятно, ничего не дадут. Я хотел только вполне искренно указать Вам, в чем моя беспомощность и почему я боюсь, что ни в какой мере Вам не могу быть полезен.

Тороплюсь послать Вам это письмо, чтобы не задерживать руко пись. Я готов и еще ждать свободного времени, которое я мог бы посвя тить ей, но не могу не снять с себя тяготы ответственности перед Вами.

1599. М.С.Лучанскому 1 ноября [1 ноября 1939 г. Москва] Ваша книга об Ермоловой хорошая и нужная. Лучшее в ней то, что важно для биографии Ермоловой и что не было разработано до сих пор с такой четкостью, как у Вас. Это – о влиянии на все направление огромного темперамента артистки окружавшей ее общественности. В особенности в молодые годы. Это сливалось с той театральной идеали зацией, в которой росла сценическая судьба Ермоловой.

Кроме того Вы угадали артистическую сущность Ермоловой. Правильно отмечаете роли – вехи в развитии ее творчества (Эмилия, Лауренция, Жанна д’Арк, Негина, Юдифь и т.д.). Хорошо подведены и итоги (стр.

245, 246 и т.д.).

На полный портрет Ваша книга как будто и не претендует. Поэтому знавший близко артистку и не ждет отклика на еще многие черты и характера ее и творческих полос.

Форма рассказа, почти беллетристическая, мне нравится. Книга будет легко читаться.

А ошибок в датах еще больше, чем я писал в первом письме.

Например, «Таланты и поклонники» (стр. 125, 126). Вероятно, 1879 год, а не 1889. Островский умер в 1885. Южин играл Бакина много позднее.

При первой постановке «Талантов» его еще не было в Малом театре – эту роль играл, вероятно, Решимов. И Рыбакова не было. Играл, вероятно, Вильде1.

И Юрьев пишет, вряд ли, о первом представлении (т.е. о бенефисе Музиля).

Жалованье не ограничивалось годовым окладом, а сопровождалось еще «разовыми», что, в сущности, было главной частью вознагражде ния. Если память мне не изменяет, Ермолова получила 900 р. и 10 рб.

разовых.

В ту пору высший оклад был у Самарина, Шумского, Федотовой (жало ванье 1143 рб., разовые 35 р. и обеспеченный бенефис до 3000 р.). К 1882 году, с реформой, с уничтожением монополии, Ал. Ант. Потехин уничтожил систему разовых, и Ермолова, если не ошибаюсь, получи ла, как и Федотова, 10 000 р. в год. Потом скоро 12 000. (А Савина в Петербурге 18 000).

Вы часто употребляете фамилию Шпажинского, как «поставщика»

пьес в тех годах. Он начал только в 1877 году, и первый успех его («Майорша») был только в 1879 году. «Поставщиком» он стал уже позднее.

Малый театр, конечно, считался заслуженно лучшим русским театром, но все же об Александринском у Вас оценка сильно и несправедливо приниженная. Он очень пал к концу 70-х годов, до реформы (1882). А тяжелые полосы «безвременья» были и у Малого (как всегда бывает во всяком искусстве).

Вл.Немирович-Данченко 1600. Л.М.Леонидову [Ноябрь после 9-го, 1939 г. Москва] Дорогой Леонид Миронович!

Пожалуйста, извините меня, что так долго не писал по поводу Вашего такого простого, искреннего и – несмотря на рознь – такого дружелюб ного письма1. Не успеваю я как-то писать сам, а поручать ответ другому на такое письмо было бы ниже моего отношения к Вам.

Вы, конечно, представляете, с каким вниманием я продумал Ваши доводы, заставившие Вас отклонить совместную работу по «Гамлету».

Многое понято Вами не так, как я предполагал, и даже не так, как я Вам говорил. Я бы и не позволил себе ставить Вас в положение простого выполнителя моих замыслов. А с другой стороны и свои художествен ные задачи я не мог бы целиком подчинить Вашим и вступать в работу post factum. Я рассчитывал, что работа пойдет совместно и в особенно сти во всех первых этапах. Во всех начальных пунктах и я не спешил бы без Вас заражать своими мыслями ни художника, ни переводчика, ни тем более актеров. Вот почему я сказал через Бокшанскую, что у меня тоже многое продумано. Да я и Вам так говорил и еще заметил, что, к счастью, во многом мы уже сходимся. И, между прочим, тоже подчеркивал, что действие должно происходить в небольшом замке и с небольшим двором короля.

И однако, стараясь угадать в подробностях, как двигалась бы наша совместная работа, невольно встречаешь моменты, куски, столкнове ния, которые могли бы оказаться непреодолимыми и приводили бы к досадным, а то и тяжелым переживаниям. То ли разность темпера ментов, то ли разность приемов – мало ли что у людей, привыкших утверждать свою волю. А ведь спектакль только тогда глубок, силен и монолитен, когда он дышит единой волей.

Эти мысли мелькали у меня и до предложения ставить «Гамлета» вме сте. Но очень уж силен был соблазн взять от Вас то, чего я, может быть, дать так, как Вы, не смогу.

В конце концов Вы правы.

Сердечно благодарю Вас за проявление бережности в наших отношени ях. Не только в личной связи, а может быть, и для дела это еще дороже «Гамлета». Для того дела, которое мы с Вами всею жизнью создавали и которое – ох как нуждается именно в нашем напряженном внимании.

Вот уж действительно необходимо совместное утверждение воли не личной, а Художественного театра.

Искренно Ваш Вл.Немирович-Данченко 1601. И.П.Гошевой Фототелеграмма [14 ноября 1939 г. Москва] Хотя острой необходимости не испытываем, но в ближайшем предвидении ролей хотелось бы скорее вовлечь Вас в наш Театр.

Однако думаю сначала испросить разрешения Ник. Павл. Акимова.

Надеюсь увидеть его в Москве 20 ноября (он работает «Школу злосло вия»)1. Если Вы находите, что не надо, протелеграфируйте.

Привет.

Вл.Немирович-Данченко 1602. А.Д.Радловой [26 ноября 1939 г. Москва] Многоуважаемая Анна Дмитриевна!

Ряд совпадений сопровождает наши с Вами деловые отношения.

Я получил Ваше письмо на следующий день после моего знаком ства с переводом Б.Л.Пастернака. Перевод этот исключительный, по поэтическим качествам это, несомненно, событие в литературе. И Художественный театр, работающий свои спектакли на многие годы, не мог пройти мимо появления такого выдающегося перевода «Гамлета».

Я хотел тогда же написать Вам об этом, но это совпало с временем, когда нездоровьем я был выбит из работы. Теперь мне приходится отве чать Вам на следующий день после статьи К.Чуковского в «Правде» – и это последнее совпадение может окончательно создать в Вас неверное представление о ходе наших мыслей и решений.

Ваш перевод «Гамлета» я продолжаю считать очень хорошим, но раз появился перевод исключительный – МХАТ должен принять его1.

Вот какая мысль появилась у нас: в Театре сейчас решается о включении в репертуар Шиллера. Если он будет решен положительно, – Театр надеется привлечь Ваше внимание к созданию нового перевода той пьесы Шиллера, на которой МХАТ остановится.

1603. В.И.Качалову Вторник [Декабрь до 20-го, 1939 г. Москва] Дорогой Василий Иванович!

Я вынужден решительно протестовать против всего Вашего поведения за последнее время по отношению ко мне как директору Театра, к Театру и его работе, ко мне – как к режиссеру. Насколько я радовался в первый месяц работы с Вами, настолько все больше и больше впадал в уныние последний месяц... А теперь, когда дорог каждый день, Вы бро саете репетиции, уезжая из Москвы, даже не спросив моего разрешения как директора, а вернувшись, относитесь с небрежностью, какой я не поверил бы, если бы мне рассказывали.

Вы знаете мою любовь к Вам и потому поймете, какой огромной боли мне стоит это письмо1.

Вл.Немирович-Данченко 1604. И.М.Шлуглейту [Декабрь после 20-го, 1939 г. Москва] Замдиректора И.М.Шлуглейту.

Я рассмотрел инцидент с Н.Ф.Кемарской на спектакле 20 декабря («Травиата»)1, послуживший поводом к вашему распоряжению за № (объявление Н.Ф.Кемарской выговора) и ввиду того, что 1) Н.Ф.Кемарская выразила чистосердечное раскаяние в резкости свое го поведения и извинение перед С.С.Камерницкой;

2) если принять во внимание, что инцидент произошел на спекта кле, за который она имеет основания особенно «болеть», что спек такль этот был первым в новом районе и что, наконец, преданность Н.Ф.Кемарской всему делу нашего театра в целом с самого начала его существования мне хорошо известна, – излишняя горячность может быть извинительна;

3) Зная Н.Ф.Кемарскую как получившую свое актерское воспитание в стенах Художественного Театра, я думаю, что она сумеет еще не раз опровергнуть обвинение ее в том, что Вы называете «премьерством» и что Вы, разумеется, должны преследовать как явление недопустимое и к чему она сама относится с глубоким порицанием, – ввиду всего этого обращаюсь к Вам с просьбой объявленный Вами выговор снять.

Вл.Ив.Н-Д 1605. А.Я.Таирову Телеграмма 31.XII. [31 декабря 1939 г. Москва] Шлю сердечный привет и самые лучшие пожелания хорошей бес перебойной работы на будущий год1. Немирович-Данченко [1940] 1606. В.Монствилло 3/I – [3 января 1940 г. Москва] Дорогая Воля! – Новым годом! Желаю Вам здоровья и удачи.

Получил Ваше письмо от 21/ХII. А не писал Вам, так как на предыду щем Вашем письме не было Вашего адреса. И одно из Ваших писем, еще летом, до меня почему-то не дошло. Может быть, это когда я был за границей. Летом, месяца на два, я всегда уезжал за границу. Ездил на курорт и отдых в места, с давних лет испробованные. На старости мне трудно менять и воды, и врачей, и режим. Однако в этом году, вероятно, не удастся, помешает европейская война.

Вместо моей фотографии из «Лит. календаря» посылаю Вам другую.

Пусть она напоминает Вам человека, который всю жизнь горячо любил юность, ее радости, надежды, труды, борьбу за хорошее, смелость.

Будьте здоровы. Кланяйтесь от меня Вашим товарищам.

Вл.Немирович-Данченко 1607. X.Н.Херсонскому 9.I. [9 января 1940 г. Москва] Решительно ничего не могу припомнить, а сочинять воспомина ния не люблю1. Помню ясно только, что от репетиций «Мысли» у меня осталось впечатление очень острой вдумчивости и – как бы сказать – творческого внимания в искании образа. Впечатление внимательности, вдумчивости и мягкости. Эта какая-то мягкость, деликатность или общая «воспитанность» была для внешних наблюдателей особенной чертой Вахтангова, и она как будто перешла в весь коллектив 3-й сту дии (театра его имени).

Наиболее глубокие беседы о наших работах были у меня с Вахтанговым во время постановки в студии «Росмерсхольма». Но и здесь мало что помню.

Беседа шла через день-два после моего просмотра генеральной репети ции, не в помещении студии (на Советской площади), а в театре. Один на один. Помнится, я старался вовлечь молодого режиссера в самую глубь моих режиссерских приемов и психологических исканий. Но я рад отметить здесь не то, что я дал Вахтангову, а наоборот, то, что я получил от него при этой постановке. Это я хорошо помню.

Ведь «Росмерсхольм» перед этим ставился в метрополии Художественного театра. И это была неудача, столько же актеров, сколько и моя. Особенно не задалась роль Бренделя1. Ни сам испол нитель, ни я для него не смогли найти необходимого синтеза драма тического с сатирическим, как следовало бы ощутить этого либерала, обанкротившегося прежде, чем сделать что-нибудь. Не находили мы ни тона, ни ритма, ни характерности. А у Вахтангова роль пошла как-то легко, ясно, без малейшего нажима и очень убедительно. По крайней мере, на маленькой сцене студии слушалось с большим интересом и удовлетворением.

Вглядевшись пристально, как Вахтангов дошел до этого, я сделал вывод, вошедший в багаж моих сценических приемов...

1608. А.А.Шереметьевой [12 января 1940 г. Москва] У меня перед Вами, по поводу Ваших заметок, чувство неловко сти. – одной стороны, испытываю что-то вроде благодарности за вни мание, оказанное Вами, и за труд написания, а с другой – решительный протест, чтобы эти записки оставались в Музее как выражение моих работ. Уже самый заголовок «Мысли и замечания» мне кажется неверо ятно преуменьшающим мои труды по «Врагам» и «Анне Карениной».

Но это бы еще ничего. Беда в том, что бегло вырванные из всех репе тиций фразы или куски мне, при чтении, кажутся необыкновенно мелкими, ненужными, неверными, даже невежественными. Из всего, что я прочитал, едва ли наберется на две-три страницы высказываний, от которых я не отказался бы. Думаю, что это происходит не от Ваших искажений, а оттого, что если вообще трудно собрать в нечто целое и гармоничное весь тот поток темпераментных высказываний, который я проделываю, применяясь ежесекундно к психологии данного актера, на данном этапе его работы, в данном отрезке времени и т.д., – то уже совершенно невозможно отразить все это в нескольких беглых замет ках1.

Жму руку.

Вл.Н.-Д.

1609. Е.Е.Лигской Барвиха [7 февраля 1940 г. Барвиха] Милая Евгения Евгеньевна! Из Ваших записочек больше всего подбодряющими словами были о том, что ведь вот еще будут и славные солнечные дни, а противные зимние уйдут...

Лето...

И мысли направлены к тому, чтобы к лету крепко, очень крепко было сколочено самое нужное – «Три сестры» и др.1.

Надеюсь, что я «выскочил»... Отношусь к этому без малейшей сенти ментальности – скорее, строго.

До свиданья!

Ваш Вл.Н.-Д.

1610. В.Монствилло 25 февр.

Санаторий «Барвиха»

[25 февраля 1940 г. Барвиха] Милая Воля! Письмо твое (видишь, послушался!1) я получил давно, но сначала мне все было некогда, а потом я заболел, и здорово заболел! Сначала в постели дней 12, потом на выправку в санаторий, откуда и пишу: санаторий «Барвиха», в 30 километрах от Москвы, в самой здоровой местности. Санаторий устроен замечательно, таких я и за границей не видел.

Вот поправляюсь.

Мне надо быть здоровым и сильным. У меня в Художественном театре очень важная работа, выпуск нового спектакля, ответственного и в художественном и в принципиальном значении2. И вообще я еще очень нужен и в моих театрах и на театральном фронте. А ведь мне 81 год!!

Хотя совсем старым все еще не могу себя почувствовать.

Я тебе пришлю книжку по Художественному театру, по этому моему созданию. Тогда ты лучше поймешь все, что я по этой части буду тебе писать.

Будь здорова и весела. Пиши.

Вл.Немирович-Данченко.

На днях возвращаюсь в Москву.

1611. Неизвестному адресату 28.II [28 февраля 1940 г. Барвиха] Отвечаю Вам вот как поздно! Ваше письмо от 6.I!

– месяц назад я заболел, очень сильно. Потом мне говорили – 39,8 в течение трех дней! Припадок печени, что ли. Можно было ожидать конца, ведь 81 год! Но оказалось, сколочен крепко.

Вот уже две недели я в санатории «Барвиха» – замечательное учрежде ние и по комфорту и по уходу. Мало где в мире есть подобное.

Несколько дней, как мне позволено и работать помалу и переписывать ся. А вернусь в Москву, к своим делам, еще не раньше дней 10.

Благодарю Вас за чуткое и трепетное письмо.

Одиночество? Я так окружен множеством людей, которым я нужен и многие из которых поэтому меня даже любят, что полосы одиночества не могут быть длительны. И оно никогда не тяготит меня. А «призрак смерти» пока никогда не страшил меня, хотя он всегда от меня недале ко... Если же есть все-таки много мыслей и чувств, которыми ни с кем не делишься, – да словно остерегаешься обидеть эти мысли и чувства, не обратились бы они в болтовню... Что же поделаешь?..

Я хотел Вам вот о чем написать: по поводу страстного желания Вашей дочери идти на сцену. Хотел добавить к Вашим, очень верным, замеча ниям об «искусственности».

Искусственность вообще явление противное, искусственность на сцене – совершенно обычное, и Вы правы, говоря, что между искусственно стью и искусством разница колоссальная. И не только искусственно стью заменяют талант, а из нее создана целая система, она обращена в школу. Это Вас и отталкивает от театра. У самых ярких представителей этой школы искусственность со сцены перешла в жизнь, стала второй природой актера.

Но вот против этого-то явления и встал 42 года назад Художественный театр! В этой-то борьбе и заключается его главнейшая революционная победа. Девиз его: простота! Простота и на сцене и в жизни. Малейшая «искусственность» – злейший враг Станиславского, Немировича Данченко и всех их питомцев. Причем простота не значит простец кость или вульгарность. Она тем ярче и глубже, чем содержательнее, благороднее стремление актера. И победа Художественного Театра уже не ограничилась сдвигом в рассадниках искусственной игры в столице, а захватила всю периферию, весь театральный мир. Теперь театральная смена даже сама не знает, что в основу ее воспитания положено зерно искусства Художественного театра.

Так что, я бы сказал, эта сторона не должна бы пугать Вас относительно тяготения к сцене Вашей дочери. Достаточно, если она поймет, какая фальшь, какое гримасничество и в жизни у людей, всегда что-то игра ющих. И второе – что и на сцене это нехорошо, и что первые уроки школы заключаются в том, чтобы научиться пойти на подмостки, ничего не играя. У Вас есть моя книга – там об этом много говорится (постановка «Чайки»).

Пугать Вас может другое: есть ли у Вашей дочери дар для сцены? А узнать это нелегко. Но, во всяком случае, первые признаки определить не так уже трудно: внешние данные. Это не значит – красивое лицо.

Главнейшее – голос, достаточно ли крепок и привлекателен. Дикция – чистота речи (акцент может потом исправиться). Выразительность лица, естественная, искренняя. Фигура.

Если данные внешние хорошие, чувствуется темперамент, заразитель ность (драматическая или комическая) и есть большое стремление, то полезная актриса всегда может выработаться...

А лучше это, чем химик или инженер, – сказать трудно.

А где неподалеку от Вас есть техникум театра?.. Там могли бы сделать испытание.

Всего лучшего!

Вл.Немирович-Данченко 1612. С.М.Михоэлсу 15 марта [15 марта 1940 г. Москва] Дорогой Соломон Михайлович!

Сердечно поздравляю Вас с днем Вашего 50-тилетия, – с днем, когда очень многие непременно выразят Вам то особенное отношение, которое Вы к себе вызываете1. Не знаю, из каких Ваших личных качеств исходит преимущественно это отношение. То ли от Вашего артистического таланта – яркого, горячего, так широко развившегося и в национально-бытовом и в мировом репертуаре;

то ли оттого, что у Вас благородное, острое отношение к общественности, а стало быть, ко всем нам;

то ли от общего обаяния Вашей личности. Знаю только, что Вы – общий любимец, высоко ценимый актерами и зрителями, что от Вас еще многого мы ждем в нашем искусстве. И потому в день Вашего рождения от души желаю Вам надолго сохранить здоровье, вдохнове ние, силу глубоких человеческих и артистических чувств.

Народный артист Союза ССР Вл.Немирович-Данченко 1613. А.И.Адашеву 5 апреля [5 апреля 1940 г. Москва] Дорогой Александр Иванович!

Мне передали о тяжелом положении, в котором Вы очутились, и я бла годарен, что обратились ко мне. Я не забыл, что когда-то, давным-дав но, Вы оказали мне большую услугу. Примите от меня дружески эти 300 р. До лета надеюсь Вам помочь еще.

Желаю Вам всего лучшего.

В.Н.-Д.

Жихарева писала Вас. Иван. Качалову, что я Вам в прошлом остался должен (3000 р.). Она, очевидно, плохо поняла Вас. В ту пору моего увлечения карточной игрой Вы услужили мне займом, – который я, конечно, срочно и вернул. Пожалуй, лучше, если бы вы разъяснили Жихаревой ее ошибку1.

Жму Вашу руку.

Вл.Н.Д.

1614. Б.Н.Ливанову [17 апреля 1940 г. Москва] Новая, особенно для меня драгоценная, черта на репетиции 17-го:

Нет! Ливанов может как художник стать выше снобизма! Художник охватит его не только внешними красками, но и чувством гармонии. Он сумеет побороть какие-то, почти несознаваемые, стремления поддаться соблазну, на который тянет его легковесная слава, он поймет не только умом, но и всем своим артистическим аппаратом красоту, которая тем глубже, тем долговечнее, тем сильнее внедряется в память зрителя, чем она менее осязательна, менее поддается легкому анализу и на минуты менее эффектна.

Это не значит, что надо отказываться от яркости замысла и яркости выражения. Все остается в силе. Но вот Ливанов показывает, что он чувствует, где эта грань между истинной красотой и поддельной, грань едва уловимая, но такая важная!

Я был обрадован на всем спектакле1.

Вл.Немирович-Данченко 1615. В.А.Орлову [17 апреля 1940 г. Москва] Замечаний по генеральной 17-го никаких. Весь путь Ваш прави лен и, как видите, ведет к хорошему1.

Когда волнуетесь, – как при первом выходе, – еще попадаете на внеш ние, личные, штампики (руки по швам, ноги расставлены) и не схваты ваете того рисунка, который так хорошо вырастает в 3-м и особенно в 4-м действиях.

Но скоро успокоитесь и все будет отлично.

Во 2-м действии, пока Ольга говорит: «Голова болит, Андрей прои грал...» и т.д., не находите спокойного самочувствия, сидеть Вам было покойнее. А Вы не торопите свое физическое самочувствие, расхажи вайте себе...

В.Н.-Д.

1616. О.С.Бокшанской [6 мая 1940 г. Барвиха] Дорогая Ольга Сергеевна!

Павел Алекс. пишет в статье «Новое в «Трех сестрах»: «...внутри театра кипит неустанная, страстная серьезная работа...» Дальше: «...

эти спектакли были отданы той огромной цели, к которой стремится коллектив театра...» и, наконец: «...и которой особенно упорно доби вается Вл.И.Н.-Д.»...

«Соединение поэтической простоты с глубокой психологической и социальной правдой»1.

Я думаю, что мне было бы очень полезно узнать от Павла Александровича, в каких постановках, или в каких репетициях, или хотя бы по каким беседам он усмотрел эту «страстную, кипучую рабо ту» «коллектива» театра?..

Он, со свойственной ему проникновенностью, верно замечает, что «Воскресению» и «Врагам» предшествовали полуудачи (и по-моему С просто неудачи). В «Блокаде» я наткнулся на автора, в «Грозе» и на художника, и на артистов, и особенно на режиссера, в «Любови Яровой» опять не мог выкарабкаться из низменных, непоэтических стремлений режиссера и актеров;

в «Горе от ума» – опять актеры и в особенности главный исполнитель;

в «Половчанских садах», где я уже очень громко и крепко тащил работу к «соединению поэтической простоты с психологической и социальной правдой», наткнулся и на глубокую неправду автора и на трудности актерские2. Вот сколько (прав Павел Александрович) «кипучей и страстной работы».

Но ведь это все я, я – Вл.И.Нем.-Дан.? А по словам П.А., я лишь «осо бенно упорно» добивался, а страстно стремится коллектив театра. Так где же??

В «Горячем сердце»? Или в «Женитьбе Фигаро»? Или в «Мертвых душах»? Или в «Тартюфе»? где о поэте Мольере и подумать было бы грехом?3 В «Платоне Кречете»? В «Пиквикском клубе»? В «Талантах и поклонниках»? В «Земле», «Достигаеве»? Где коллектив стремился выкарабкаться из заевшей его тенденции к талантливой «правдёнке»? Не дальше и не глубже! Талантливо, доход чиво, искренно, но ни на вершок не выше подорожного столба.

А ведь борьбе с этим отдано мое последнее десятилетие! Т.е.

боролся-то я с этим и прежде, но вот десяток постановок боролся, так сказать, творчески.

1617. К.А.Федину [7 мая 1940 г. Барвиха] Глубокоуважаемый Константин! Вот как невольно становишься неблагодарным! Ваше письмо от апреля по поводу «Трех сестер» получил, был очень тронут и вместо того, чтобы передать его исполнителям и Вас поблагодарить, – отло жил... Затем был захвачен «текущими делами», затем попал в Барвиху под запрет заниматься чем бы то ни было – вот только теперь, через недели, с угрызением совести взял Ваше письмо снова в руки.

Простите и примите хотя и позднюю, но глубокую признательность.

– сердечным приветом.

1618. О.С.Бокшанской [10 мая 1940 г. Барвиха] Ольга Сергеевна!

Насчет статьи Маркова. Предвижу непонимание меня. Если у него (и у Вас?) есть мысль, что моя претензия сводится к замалчиванию моего имени, то это неверно. Во-первых, меня к этому уже приучили, а во-вторых, на этот раз спектакль признан моим до такой степени громко и единодушно, что кое-где недоговоренность не умалит моего успеха1. Мое самолюбие тут не испытывает ущемления.

Вопрос глубже и важнее, и, надеюсь, скоро разверну его широко. Эти комплименты по адресу коллектива вводят в заблуждение самый кол лектив. Он может думать (да и думает!), что он все при этом необхо димое постиг;

что он крепок на этом пути;

что он по всем постановкам проявляет именно эту устремленность к соединению поэтической простоты с жизненной и социальной правдой. И, добиваясь мастерства в «правдёнке», будет все так же пренебрегать и стилем автора, и напря жением фантазии для создания образа, и даже просто необходимостью думать об образе и – тем менее С об укрупнении и обобщенности его.

И т.д. и т.д., что так игнорируется нашими преподавателями и куце воспринятой «системой». До какой степени единичны, не глубоки и особенно не освоены мои принципы в самом коллективе, легко уви деть из того, что при каждой новой постановке актеры выслушивают от меня эти принципы как нечто новое. Каждый раз как новое! Так глубоко внедрилось в искусство МХАТа бесстильное и без-образное направление работы. И если бы Марков свои великолепные мысли и слова этой статьи направил в сторону убеждения коллектива, что вот еще доказательство (как во «Врагах») торжества такого-то и такого-то направления в искусстве и что коллектив должен сделать из этого «оргвыводы», – словом, если бы Павел Александрович, так сказать, призывал коллектив поверить и страстно работать, а не комплиментил, что он уже давно верит и работает, – то вопрос ставился бы правильно.

Вот!

В.Н.-Д.

1619. В редакцию газеты «Горьковец»

[10 мая 1940 г.] Благодарю редакцию нашей газеты за номер, посвященный «Трем сестрам»1. Искренне, с любовью составленный, со вниманием и со вку сом изданный, этот номер я сохраню как одну из ценных наград за мою преданность театральному искусству.

Письмо ко мне участников спектакля не только наполнило меня огром ным удовлетворением, но даже оттеснило во мне горечь нескольких предыдущих неудач. На этот раз все участники спектакля – и артисты, и режиссура, и художники – оказывали мне самое широкое и полное доверие;

так что если бы нас постигла неудача или даже полуудача, то всю вину я должен был бы принять на себя. И на этот раз нам удалось ярко засвидетельствовать глубокий успех нашего искусства за годы Советской власти.

Письма Комитета Комсомола и Партбюро, помимо того, что они ценны своей необычностью, что такие признания не раздаются направо-нале во, – они имеют огромное значение: если бы спектакль не был принят молодежью или не был признан социально-современным, я считал бы его безнадежно провалившимся.

Вл.Немирович-Данченко 1620. Е.В.Калужскому Телеграмма [3 июня 1940 г. Москва] Милой Синей Птице, не стареющей, несмотря на Мафусаилов возраст, и всем, кто участвует в ее замолаживании, горячий привет.

Немирович-Данченко 1621. Из письма Е.Е.Лигской 14/VI [14 июня 1940 г. Барвиха]... Насчет «только солнечного лета» для меня Вы правы. На каждом шагу – вот солнце, тепло, тихо (т.е. без ветра) – и я полон той жизнелюбви, при которой даже грустные мысли или печальные выводы не понижают самочувствия. И наоборот: зябко, ветер, – и опять охватывает скука... Спасибо, что Вы посылаете сюда хорошую погоду из Сталино1.

Между прочим, ветры там у Вас, в степи, действительно часты. Этакие ветры с вихревым песком мы с Екатериной Николаевной всегда назы вали «Харцыским». – «Ну, сегодня и Харцыск!» – А это недалеко от Вас такая станция.

Мое состояние с каждым днем лучше. Скоро придет в норму. Работать еще неохота.

– Завадским и Дмитриевым я сговорился насчет оформления «Даиси»2....

1622. Из письма Е.Е.Лигской Барвиха 20/VI [20 июня 1940 г. Барвиха] Милая Евгения Евгеньевна!

Нет, погода у нас не плохая. Но великолепный день сегодня первый. В первый раз у меня все настежь открыто, и я гуляю без пальто.

Начинаю чуть-чуть тосковать, это значит, что начинаю приходить в себя. Начинает хотеться работать, принимался за нее, это тоже означа ет, что выправляюсь....

Илья Мир. что-то говорил о взаимоотношениях Златогорова и Павла Алекс. Но я эту тему совершенно игнорирую. Пав. Ал. настолько тактичен, что сумеет не мешать Златогорову, а этот, в свою очередь, вероятно, уже понял, что в какие-то моменты должен считаться с тем, что Пав. Ал. заведующий художественной частью....

Вообще надо убрать из нашего обихода излишний психологизм и сентиментализм. Уж очень мы рассиропливаемся во взаимоотношени ях. Сейчас театрам будет, как известно, много труднее, чем до сих пор, и останавливаться на каких-нибудь личных неудовольствиях или пре пирательствах никак не похоже на те желания, лучшие желания, какие несомненно имеются у всех нас......

1623. Из письма Е.Е.Лигской 24/VI [24 июня 1940 г. Барвиха] Выходной день. Гостей не жду. «Наши» сегодня все на даче.

Включая и Ал. Алекс. Я целыми днями молчу, если не считать получа совой очередной беседы с Ант. Вас.1 и мимолетных реплик с Диной Як.

или Леонидовым... Молчу и думаю. Диви бы о чем серьезном, – нет, так, пустяковые мысли или воспоминания. Даже читаю оч. мало, а гулять, т.е. двигаться, мне много и не позволено.

Вот Вам, милая Евгения Евгеньевна, обо мне....

Вы спрашиваете о моих «дальнейших планах». То есть: июль – Киев или дача? А и сам до сих пор не знаю! Дача – Бокшанская, Орловская, диктовать... Иногда это мне улыбается, диктовать не определенно – книгу, такую или сякую, а что взбредет сегодня на ум, куски, отрывки, клочки – или воспоминаний, или советов, или теоретических, педа гогических заметок...2. А иногда охватывает желание города, людей, театра... Кажется, я уже как-то говорил Вам, что, проверяя свою жизнь, я нашел, что никогда, никогда, ни на один день не скучал только около театра. Во всякой другой обстановке мог тосковать, скучать, а если около меня театр или театральные, то я не скучал...

Но это было, когда я был моложе....

1624. В.Терещенкову 10 июля 1940 г.

[10 июля 1940 г. Москва] Моя книга мало поможет Вам в Ваших исканиях, она совсем не преследовала научно-театральных целей. Это просто куски воспомина ний из жизни Художественного театра и моей лично1.

Мне не трудно Вам послать ее бесплатно.

Что касается книги Станиславского, то вряд ли ее можно найти в книж ных магазинах или складах2. Попробуйте обратиться к быв. секретарю К.С.Станиславского – Р.К.Таманцовой, по адресу: Москва, Проезд Художественного театра, 3, МХАТ.

Отвечаю Вам на Ваш главный вопрос: продолжу ли я «незаконченный путь» Станиславского.

В формальном смысле – нет, конечно. Во-первых, я, в моем возрасте, слишком загружен текущими работами по моим театрам. Во-вторых, я стремлюсь если не изложить в книгах, то оставить моим соработникам материалы по моим методам работы с актером, режиссуры и управле ния театрами. В-третьих, в этих моих методах и так называемой «систе ме» Станиславского имеются пункты, которые большинством театрове дов принимаются за коренные расхождения, и для одного разъяснения их понадобилась бы книга.

Наконец, если бы мне удалось книжно изложить, так сказать, мое искусство театра, – то этим самым я помог бы людям самим как-то наметить «незаконченный путь» Станиславского, потому что конечные цели у нас были одни и те же. Это для меня совершенно бесспорно.

Народный артист Союза ССР Вл.И.Немирович-Данченко 1625. И.М.Москвину 20 июля [20 июля 1940 г. Заречье] Многоуважаемый Иван Михайлович!

Очень извиняюсь, что опять пишу Вам. Но боюсь, как бы вслед ствие большой занятости Вы не отложили слишком далеко вопросы Сталинских премий.

Напоминаю, что срок сдачи Совнаркому наших заключений – 15-е октября. А до этого потребуется немало времени для ознакомления с кандидатурами и обсуждения их всеми членами Комитета.

Ваше мнение, особенно в области Вашей специальности, имеет почти решающее значение. И я рассчитываю, что еще до того, как мы собе ремся в пленарном заседании в половине августа, Вы наметите пред лагаемые Вами кандидатуры хотя бы в области Вам близкой. Я бы известил о них других членов Комитета и, встретившись, мы уже могли бы приступить к предварительному обсуждению.

Председатель Комитета Вл.Немирович-Данченко 1626. В.И.Качалову Заречье 25 июля 1940 г.

[25 июля 1940 г. Заречье] Милый Василий Иванович!

Я не так слеп, чтобы не заметить, что в Барвихе Вы были со мной подчеркнуто сухи. Мне было больно, насколько я вообще могу еще испытывать боль.

Ни для кого не новость, что из всех «стариков» у меня к Вам в душе самое лучшее место. Долго я перебирал мысленно, за что у Вас появи лась ко мне немилость. И сколько я ни думал, все сталкивался с «Тремя сестрами». Я решил Вам написать. Должен это сделать. Может быть, в последнюю минуту гордость не позволит мне послать письмо. Но все-таки попытаюсь.

Вы же кругом неправы. Даже странно, как умный человек может так несправедливо сваливать с больной головы на здоровую. Разберемся.

Первое. Первый период репетиций Вы были очень вялы. Может быть, до моего прихода этого не было. Но нельзя было не заметить, что с первой же моей беседы о моих замыслах по постановке Вы были вялы.

Потом, когда после болезни Вы снова пришли на репетиции, опять нельзя было заметить никакой энергии с Вашей стороны. Наконец, в ответ на мою настойчивость, Вы просто и откровенно сказали букваль но следующее: у меня нет никакого аппетита к этой роли. Так продол жалось и до конца.

Второе – и это, пожалуй, еще важнее. Вы решительно игнорировали самую сущность моего плана постановки. Не очень легко мне было и с другими исполнителями. И они, после нескольких месяцев работы без меня, оставались в тонах прежнего, бытового Чехова. Но все они с открытой душой и верой пошли мне навстречу, и мне удалось заразить их мечтой о поэте-Чехове. А для этого мне надо было а) максимально бороться со штампами Художественного театра, до возможного предела вытравить из актеров и из всей постановки те особенности, которые мешали всегда в спектаклях Художественного театра чистоте поэтическое начала. Это же побудило меня и отказаться от милого Владимира Львовича1, ввиду совершенной безнадежности извлечь его из густых слоев этих штампов;

б) с той же целью – достигнуть чистоты чеховской поэзии – я настаивал на самом строгом, безукоризненнейшем тексте, протестовал против малейшего засорения его вставными словами или повторениями слов.

И то и другое Вы игнорировали до такой степени, что мне даже казалось – Вы просто еще недостаточно вдумались в мои замыслы. Поэтому, Вы помните, у меня в кабинете я снова пытался как можно убедительнее раскрыть Вам, как я вижу не реставрацию «Трех сестер», а новую постановку на основах нашего, по-моему, уже значительно очищенного и от натурализма и от дурных привычек старого Художественного теа тра, искусства. Знаете, я до сих пор не уверен, что Вы меня понимали.

Конечно, Вы слишком деликатный человек, и меня уважаете, – но у меня осталось такое впечатление, что Ваше лицо едва-едва удержива лось от гримасы на мою горячность в этом направлении.

И вот так Вы подошли к генеральной репетиции 11-го числа. Тут уже мне стало совершенно ясно, что все мои разговоры, все мои убеждения, все мои надежды на новую трактовку спектакля Вы отвергли, ни на минуту не вдумываясь в них. Нина Николаевна говорила, что Вы волну етесь. Ну, это могло касаться первого акта. Нельзя же допустить, чтобы Вы волновались в течение всего спектакля. Не стоит останавливаться на этой репетиции. Я думаю, что Вы сами хорошо помните ее2.

Что же мне было делать? Отложить спектакль еще недели на две?

Против этого восстало бы не только Репертуарное управление, но и все актеры. Да было бы и бесцельно ввиду Вашего отношения. Давать Вам еще несколько генеральных репетиций, как, кажется, хотел мой сорежиссер?3 Но это значило бы рисковать тем, что Вы все-таки играть не будете, а другой исполнитель будет совершенно не готов, и в конце концов все-таки мне отказаться от моего основного плана, ради чего ставились «Три сестры».

А Вы, по доходящим до меня слухам, с Ниной Николаевной поддержи ваете версию, что я Вас отстранил от этого спектакля, и проявляете ко мне небывалое до сих пор плохое отношение. Как же мне промолчать, в особенности теперь, так сказать, в последние годы моего пребывания не только в Художественном театре, а, может быть, и в жизни!

Верный моей многолетней преданности Вам Вл.Немирович-Данченко 1627. А.Я.Вышинскому [Июль 1940 г. Заречье] Глубокоуважаемый Андрей Януарьевич!

Думаю, что я не преувеличу, утверждая, что пьеса Ан.Чехова «Три сестры» вошла в репертуар Художественного театра прочно и надол го. По закону, авторские не платятся, что оставит экономию Театру на несколько сот тысяч рублей. Между тем и пьеса воспринимается в порядке глубокой современности и наследники автора, ближайшие – жена и родная сестра – находятся налицо. При этом, хотя обе они и не испытывают нужды, но спокойнее встречали бы приблизившуюся старость, если бы имели некую сумму денег в запасе. На основании всех этих соображений я позволяю себе обратиться с ходатайством вознаградить Ольгу Леонардовну Книппер-Чехову и Марию Павловну Чехову вместо авторских единовременной суммой в размере, какой Правительство найдет возможным.

Народный артист Союза СССР Вл.Немирович-Данченко 1628. А.В.Солодовникову 29 июля [29 июля 1940 г. Заречье] Дорогой Александр Васильевич!

Посылаю это письмо Вам, а Вы уже, если найдете нужным, сговоритесь с Михаилом Борисовичем.

Из прилагаемого запроса Вы увидите, какого ответа ждет от меня Комиссариат Иностранных дел1. А я не хочу отделываться уклон чивыми фразами. Скажу даже прямо, что я скорее склонен был бы высказаться за разрешение Полевицкой вернуться на родину. Я знаю Полевицкую давно. Как актриса она имела громадный успех и в Москве, и в Харькове, и в Киеве. Как она очутилась за границей со своим мужем, режиссером Шмидтом, я не знаю. Но потом она опять возвратилась в Москву, опять имела очень большой успех. Кажется, в это время, как раз когда Пашенная уехала с группой Художественного театра в Америку, Южин пригласил Полевицкую на первое положение в Малый театр. А между тем она снова уехала за границу.

Несколько раз, когда я бывал в Берлине, она обращалась ко мне с прось бой помочь ей вернуться вместе с мужем. Должен признаться, что его я недолюбливал ни как режиссера, ни как человека. И поэтому не очень поддерживал возможность Полевицкой вернуться.

Однако как только речь о ее возвращении дошла до московских теа тров, она сразу же получила отличный контракт в Москве в театре МОСПС. Она уже решила вернуться одна, но в это время в театрах как раз начали побаиваться возвращающихся эмигрантов, и чуть что не накануне ее отъезда из Берлина она получила извещение, что МОСПС отказался от исполнения контракта с нею.

Какая она актриса теперь – я не знаю. Слышал, что она продолжала выезжать на гастроли то в Ригу, то в быв. Ревель. Годов ей теперь много. В письме ко мне она сообщает, что овдовела, готовится играть в ближайшее время на немецкой сцене Гурмыжскую, и опять рвется в Москву.

Чтоб закончить мою характеристику ее как актрисы, скажу, что я ее называл прежде так: что это очень крупный алмаз, которым может гордиться страна, но «желтой воды». А этой прибавкой про «желтую воду» я характеризую ее некоторую манерность, весьма близкую к той фальшивой старомодной школе, которую иногда неверно называют романтической. Однако считаю ее актрисой настолько умной и чуткой, что думаю – она очень быстро схватит ту хорошую простоту, на кото рой базируется теперь все наше театральное искусство.

К моей оценке Полевицкой как актрисы прибавлю, что как человека я ее считаю очень хорошей, достойной уважения, никогда не замешанной ни в каких враждебных советской власти поступках ни здесь, ни за границей, очень способной относиться с энтузиазмом к тому, что мы считаем благородным.

А просит она не только права вернуться на родину, но просит о возвра щении ей советского гражданства, которое она утеряла автоматически как жена германского гражданина.

Все это я Вам сказал, потому что все-таки ее возвращение зависит и от того, найдет ли она у нас работу. Вот на этот вопрос я попросил бы у Вас ответа. Как Вы думаете? Я не знаю, какие театры у Вас нуждают ся в актрисе на роли пожилых женщин, типы бывшей драматической актрисы.

Если около Вас есть кто-нибудь из знавших наш театр лет пятнадцать тому назад, то он наверное скажет Вам о Полевицкой то же самое.

На письмо Полевицкой лично ко мне я не отвечу до получения от Вас ответа.

– искренним приветом Вл.И.Немирович-Данченко 1629. Б.Л.Пастернаку Заречье, 6 августа 1940 г.

[6 августа 1940 г. Заречье] Дорогой Борис Леонидович.

Сначала санаторий, потом дача и множество текущих дел по театрам отвлекли меня от «Гамлета»... Однако то, что я при этом посылаю, сделано мною давно1. Я все думал, что передам лично. А между тем время летит. Посылаю в таком нескладном виде в надежде, что Вы раз беретесь. Простите за прямоту моих замечаний. Вы же верите, что хотя бы я их имел и вдвое больше, это не уменьшило бы моего восхищения от перевода в целом.

Я остановился на самом важном, а может быть, и самом значительном из всех моих пожеланий: конец сцены Гамлета и королевы почти все переводчики неверно толкуют:

Королева: Что ж теперь мне делать?

Гамлет: Все, лишь не то, что я вам предлагал... и т.п.

Думаю, что письмом мне не удастся изложить. Надо лично.

Владимир Иванович 1630. П.А.Маркову 9 августа 1940 г.

Заречье [9 августа 1940 г. Заречье] Милый Павел Александрович!

Получил Ваше письмо, когда Ольги Сергеевны уже здесь со мной не было. Поэтому пришлось преодолевать Ваш почерк. Но так как на даче у меня времени много, то я это сделал.

Отвечаю Вам, просто чтобы не оставлять Ваше письмо без ответа, а каких-нибудь определенных мыслей у меня как будто нет.

Меня спрашивала Евгения Евгеньевна, довольно ли мне будет двух недель для репетиций «Семьи»1. А я думаю, что две недели и делать будет нечего. Сколько я понимаю – скромные художественные задачи, которые выполнялись в этой постановке, и, с другой стороны, такие туго поддающиеся индивидуальности, как, например, Кутырина, – Вами сделано уже все с предельной возможностью. Значит, или я улов лю только частности и мелочи, которые легко вычистить в короткий срок, или наткнусь на такие качества и в постановке и в исполнении, для преодоления которых потребовалось бы гораздо больше времени.

Если бы еще эта вещь стоила того. Так мне кажется.

По поводу «Сказок» я тоже Вам ничего определенного сказать не могу2.

Я давно не имею в руках либретто. Из музыки хорошо помню только популярнейшую серенаду. Да и вообще сказки Гофмана читал мало и, по правде сказать, никогда ими особенно не увлекался. Помню, что всегда Гофмана литературоведы ставили рядом с Гоголем, Гоголем мистиком, Гоголем гримасничающим, а эта сторона меня никогда и в Гоголе не увлекала. Сказки я в детстве любил, но только именно сказки:

вот «Тысяча и одна ночь», Шехерезада. И даже уже поэтому мне кажет ся, что Вы правы, что здесь подчеркивание сказочности поведет к тем сценическим гримасам, на которые были такие мастера, как Таиров или Комиссаржевский, и которых я никогда не любил. Сказочность будет найдена, вероятно, в каких-то привходящих на сцене обстоятельствах.

А люди должны быть совершенно живые, простые, ясные.

Не могу Вам сейчас сказать, повторяю, что-нибудь определенное. То мне кажется, что в световых моментах, то в появлении лиц, в особен ности этого скептика. Потому что вести действие уже совсем просто, совсем реалистически тоже не придется. Иначе почему же это называ ется «Сказками». Во всяком случае, репетировать Вы будете с актерами как с живыми людьми, совершенно реальными, а эта черта сказочности – потом.


Зерно пьесы, мне почему-то кажется, Вы ищете не там. Но, может быть, я ошибаюсь. Я-то всегда думал, что все произведение дышит резко пессимистическим отношением к влюбленности, к исканию идеалов, а может быть, даже и к женщине вообще.

Есть великолепный, фантастический образ Стэллы. И поэт или худож ник должен питаться этим образом. Если же он хочет сам как простой, живой человек получить радость от такого образа, от земной женщины, то непременно наскочит или на чудесную красоту без всякого содержа ния – на куклу, или на любовную хищницу, или, наконец, на существо во всех отношениях очаровательное, но подорванное чахоткой. Если поэт все-таки, несмотря на пережитое разочарование, будет пренебре гать своим великолепным, фантастическим образом, то ему больше ничего не останется, как запить.

А этот его приятель, конечно, просто мефистофельского уклада скеп тик глубочайший. Как Вы его верно определяете, – «саркастический отрицатель».

Но, пожалуйста, не принимайте мои мысли как что-нибудь руково дящее. Я, в сущности, и не собирался с Вами беседовать о «Сказках»

до тех пор, пока не займусь этим. А сейчас только высказал мнение прежнего художника...

Из исполнителей, конечно, я бы больше всех видел Оганяна, если бы он не был так юн. Во всяком случае, с ним бы хорошо работать.

У Тимченко много вижу достоинств для этой партии и вокальных и волевых. Но думаю, что вся артистическая индивидуальность Тимченко не соответствует таким бурным вспышкам, как у Гофмана.

Как этот вопрос решить – тоже ничего Вам сейчас сказать не могу.

И хотя вопрос об одной или трех исполнительницах тоже мною недо статочно продуман, но чувствую необходимость разных типов. Притом же, назначая одну исполнительницу, Вы сразу отходите от одного из важнейших стимулов постановки – т.е. возможности репетировать одновременно все три пьесы.

Вот пока все. Желаю Вам хорошо отдохнуть. Вы уж очень замотались.

Гринберг порывается меня видеть, но я так много потратил времени за этот месяц с неделей моего пребывания на даче на деловые встречи, что избегаю их еще некоторое время.

Были у меня Дзержинский, Хренников. Добивается встречи со мной Кригер и т.д.

Будьте здоровы.

Вл.Немирович-Данченко 1631. Е.В.Калужскому Заречье, 10 августа 1940 г.

[10 августа 1940 г. Заречье] Прежде всего рассчитать репетиции «Трех сестер», чтобы не было так, что сегодня нельзя репетировать, потому что Хмелев играет, а завтра – потому что Тарасова играет. А мне нужно для возобновления, если без малейших перемен в составе, очень немного. Один раз в фойе – это две репетиции и один раз всю на сцене с полной обстановкой, со всеми шумами, но без костюмов и гримов. Это тоже, вероятно, две репетиции. Потом даже не нужно генеральной, а прямо спектакль. И сколько надо Гремиславскому – вероятно, два утра для установки. Это если нет ни малейших новых мешающих обстоятельств, ни замен, ни ухода с репетиций. Причем новые исполнители должны присутствовать на всех этих репетициях.

Потом я нахожу, что [плох] такой порядок начала сезона, какой теперь установился: репертуар спектаклей и репетиции составляются так, как будто не было с последнего спектакля прошлого сезона никакого перерыва. Вероятно, ни один из спектаклей нашего репертуара не будет даже репетироваться. Я нахожу такой порядок, конечно, совершенно ремесленным. В старину у нас каждая пьеса при начале сезона требова ла бы нескольких репетиций, во время которых и происходили исправ ления недостатков или устранение некоторых набившихся приемов. Но я хорошо понимаю, что теперь такой порядок невозможен, потому что в прежнее время после двухмесячного отпуска труппы мы имели два пол ных месяца до начала сезона. В этих два полных месяца и готовилась постановка и делались репетиции старых пьес. Но если это невозможно теперь так, как было прежде, то по крайней мере хорошо было бы хоть два спектакля – я уже больше не говорю – ремонтировать не только в декорациях и в бутафории, но и в артистическом исполнении. И то ведь выйдет по одному спектаклю... нужно будет восемь, десять лет для того, чтобы весь репертуар подвергся ремонту. Только тогда я понимаю важную роль режиссера, следящего за своим спектаклем.

Я очень хорошо понимаю всю сложность и затруднительность работы заведующего репертуаром при двух площадках, болезнях и обязатель ствах перед дублерами и т.д. и т.д.

Я сам всегда говорю, что театр это есть цепь компромиссов, но в данном случае компромиссы заедают самую сущность и самое главное, что имеется в задачах нашего искусства1.

1632. Е.А.Полевицкой Заречье 16/VIII [16 августа 1940 г. Заречье] Дорогая Елена Александровна!

Вместе с Вашим письмом я получил запрос о Вас от Народного Комиссариата Иностранных дел. Без всяких колебаний я дал самую положительную характеристику о Вас и как актрисе и как гражданке.

Но для спокойствия Вашего же я снесся с Комитетом искусств (знаете ли Вы, что у нас есть Комитет искусств, руководящий театральным фронтом всего Союза) по вопросу о возможности Вам получить рабо ту. И так как в Комитете мне поверили, то ответили, что и работа Вам найдется. Так что, по-видимому, все складывается так, как Вам хочется.

Однако есть один очень важный момент. Это вопрос комнаты в Москве.

Квартирный вопрос у нас стоит чрезвычайно тяжело. Где Вы устрои тесь. Гостиница будет Вам не по средствам. Да и в гостинице долго оставаться не разрешается. Этот вопрос так затруднителен, что, напри мер, я пригласил в Художественный театр артистку из Ленинграда. И вот прошло несколько месяцев. Дело не может быть окончено из-за квартиры1.

Очень рад буду, если все устроится.

1633. В.Г.Сахновскому 3/IХ- [3 сентября 1940 г. Москва] Кроме «Живого трупа», «Бега», «Не было ни гроша» рекомендую еще Горького – «Васса Железнова».

Нет нужды, что ее уже переиграли на небольших театрах, если это дает хорошую работу – а дает! И женщинам и мужчинам (муж1).

Телешевой2.

В.Н.-Д.

1634. М.Н.Кедрову 3 сентября [3 сентября 1940 г. Москва] М.Н.Кедрову.

«Враги»1.

При всем том, что Ваш Бардин сделан четко и, как у нас любят хва лить, – мягко, исполнение, во всяком случае, сразу обнаруживает актера-мастера, – при всем этом я никак не могу примириться с таким ритмом роли. А стало быть, в какой-то области, и самого образа. Этот, Ваш, ритм вне общей тональности спектакля, вне его горячей насы щенности. Ваш Бардин из другого спектакля1. Так же, как и из другого спектакля Ольга Леонардовна2. Оба вы мастерски ведете диалоги из пьесы, где разыгрываются те или другие личные комедийно-драмати ческие столкновения, даже преимущественно комедийные;

рисуется быт меткими живыми чертами, но не образы из огромной, насыщенной страстями и гневом атмосферы. Бытовые черты взяты жизненно и просто, но в настроении благодушного отношения к событиям. Вы и Ольга Леонардовна не только не помогаете фантазии зрителя, его вос приятию подниматься от быта до эпохи, а скорее принижаете. Рядом с Хмелевым, Тарасовой, Соколовой, Прудкиным, Бендиной, Орловым, образы которых тоже жизненно бытовые, но взяты в крупном масшта бе, Вы оба играете виртуозно маленькую роль в пьесе3.

Отчего это происходит?

Только оттого, что Вы идете на сцену не с теми задачами, Вы идете рисовать, технически очень умело, бытовую фигуру, которая сама по себе и не требует сильного захвата. А надо идти с чувством смертель ной борьбы за существование. Шахматы – шахматами, но тут начинает трещать капитал, основа всей жизни, да и не только капитал, а и много е-многое, еще более важное. И он не просто кисель и мямля, а бестол ково, с дурацким либерализмом, но со всей внутренней энергией, со всей страстностью ищет своего либерального выхода и, быстро уставая, с дряблой, хотя и напряженной мыслью попадает в киселя и мямлю.

Тогда и темп роли не тот!.. А Вы попадаете в ленивого Манилова4.

Качалов играл с огромным темпераментом и в отнюдь не замед ленном темпе и все-таки был либеральный кисель.

1635. О.Л.Книппер [3 сентября 1940 г. Москва] Прилагается копия письма М.Н.Кедрову.

О.Л.Книппер.

Пожалуйста, прочтите, что я пишу Кедрову и что касается и Вас.

Нельзя Горького играть в таких, хотя и мастерских, но прохладных приемах. Идти на сцену надо с тем, что Ваша Полина попадает в атмос феру, где идет смертельная борьба за существование! Это не значит, что я призываю пыжиться, наигрывать. Но я приглашаю думать именно о том, что Вам грозит катастрофа, а не о тонких актерских приемах для рисования бытовой фигуры.

Извините!

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1636. В.А.Орлову [3 сентября 1940 г. Москва] В.А.Орлову.

«Враги».

Вы великолепно играете Якова. Но как Вы ведете теперь сцены «Жизнь имеет лицо» и потом с Татьяной: «Она спрашивает меня» – принимаю по замыслу, но не по исполнению. У Вас выходит так, что вот-вот он доходит до delirium tremens, пьяной горячки, – не возражаю. Но это надо сделать не голо-актерски, а идя от характера: полукупец, полу помещик. А Вы играете как раз вообще, по актерскому трафарету.

Помнится, мы с Вами во второй из этих сцен нашли мизансцену более глубокую, хотя и более скромную, стыдливую, что больше отвечает Вашему образу. А у Вас – нескромно по-актерски. Это понравится ста рому театру, а не нам.

Может быть, и вообще, по всей роли, а может быть, даже и по всем Вашим ролям Вам надо мысленно проверить, не теряете ли Вы то там, то сям этой прекрасной – назовем так, – скромности. Раз Вы пошли сильно по педагогической части, такой уход от скромности к голой тех нике неизбежен1. Обратите на это внимание. Из спектакля в спектакль, из класса преподавания в класс, из одного показа в другой, постепенно стирается этот пушок персика, или винограда, или сливы, этот аромат, и исполнение становится технически хорошим, а поэтически – прису шенным.


Вл.Немирович-Данченко 1637. В.К.Новикову [3 сентября 1940 г. Москва] В.К.Новикову.

Зачем Вы так кричите?

И это касается не только «Врагов». Это вошло у Вас в привычку.

Приветствую боязнь впасть в «мягкие», жизненные полутона, так легко снижающие ритм до мелко-бытового. Хорошо, что в Вашей сце нической энергии чувствуется, что Вы охвачены общей атмосферой эпохи, горячей, насыщенной, гневной, что Ваши задачи – крупного масштаба, а не только мастерского рисования фигуры. Но разве Вы не можете сохранить силу внутренних замыслов без этого непрерывного крика?..

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1638. В.М.Молотову 20 сентября 1940 г.

[20 сентября 1940 г. Москва] Глубокоуважаемый, дорогой Вячеслав Михайлович!

В этом году исполнилось 20 лет Музыкальному театру моего имени.

Театр не собирается отмечать эту дату обычным для юбилея торже ством, но я смею думать, что было бы несправедливо, если бы его 20-летние достижения остались невознагражденными.

Его своеобразное лицо создало ему репутацию одного из самых передо вых музыкальных театров страны.

Все 20 лет его работы были чрезвычайно трудной, упорной борьбой за художественный реализм как основу для советской оперы.

Множество фактов уже подтверждают его несомненное влияние на другие оперные театры, влияние, доходящее до полной реорганизации по типу этого театра. Его режиссеры заняли места главных режиссеров в самых больших оперных театрах.

– исключительным успехом новатора он демонстрировал свое направ ление в Германии и Америке. А на родине он объездил множество городов периферии. Большая постоянная работа театру по культурному шефству над Красной Армией и Военно-Морским Флотом неоднократ но отмечалась военными организациями.

Коллектив театра, не имея до сих пор своего стационара, весь путь про ходил в тяжелых условиях и тем не менее до последних дней сохранил свежесть энтузиазма и горячей любви к делу. Он смело может сказать, что оправдывает ту огромную материальную поддержку, которую Правительство все время ему оказывает.

Юбилейные награды явились бы моральной поддержкой, новой заряд кой для дальнейшего, еще более сложного, еще более ответственного роста этого уже сложившегося художественного организма.

Если Вы, горячо любимый Вячеслав Михайлович, найдете мое ходатай ство убедительным, то я немедленно представлю список лиц, заслужи вающих награждения, – как юбиляров, так и лучших актеров, сильно способствовавших росту театра1.

Народный артист СССР Вл.И.Немирович-Данченко 1639. О.Л.Книппер 21/IX 40 г.

[21 сентября 1940 г. Москва] Дорогая, родная наша Ольга Леонардовна!

Мы знаем, что Вы не любите юбилеев, что Вы не собирались отмечать особо сегодняшний день1. Но мы, Ваши товарищи по Художественному театру, все, от мала до велика, не можем не выразить Вам сегодня нашу огромную любовь, нашу нежную привязанность к Вам – замечательной актрисе и прекрасному, благородному, светлому человеку.

Перечислять Ваши заслуги перед Художественным театром – это значило бы вспоминать громадные куски истории Художественного театра, русского театра вообще и, еще шире – русской художественной культуры. Театр, который Вы, вместе с группой наших старейших това рищей и учредителей, создали 42 года тому назад, театр, которому Вы служите столько всей своей жизнью, всей кровью сердца, всем талан том, гордится Вами и благодарит Вас.

Ваша слава неотделима от славы МХАТа. Ваше артистическое благо родство, скромность и чуткость большого художника, Ваша предан ность искусству – это воплощение самых лучших, самых чистых и глубоких основ Художественного театра.

Что значат годы перед лицом такой неувядаемой жизненной силы, такого приятия жизни, такой готовности работать и нести своим твор чеством радость людям, какую Вы сохранили в себе по сей день? Вот великолепный пример, на котором стоит учить и воспитывать моло дое поколение актеров. Вот что наполняет радостью, беспредельным уважением и благодарностью к Вам каждую нашу будничную или праздничную встречу. Мы счастливы видеть Вас по-прежнему во главе труппы Художественного театра, любимицей советских зрителей, всег да бодрой, оживленной, творчески взволнованной, всегда бесконечно обаятельной, словом – настоящей Книппер!

Долгих, долгих лет, здоровья, счастья желает Вам сердечно Ваш Художественный театр.

Неизменно любящий Вас Вл.И.Немирович-Данченко 1640. М.Б.Храпченко 13 ноября 1940 г.

[13 ноября 1940 г. Москва] В течение всего своего существования Московский Художественный театр всегда придавал большое значение вопросу воспитания достойной смены и уделял большое внимание работе с молодыми актерами. Накопленный в этом отношении опыт дал воз можность театру, начиная с 1935 года, вести параллельно с производ ственной работой – систематическую и планомерную учебную работу.

В результате этой работы были выпущены молодежные спектакли:

«Трудовой хлеб», «Синяя птица» (с молодежным составом) и готовятся «Виндзорские проказницы»1. Кроме того, целая группа молодых акте ров введена на роли текущего репертуара.

В результате проведенной за эти годы учебной работы, вся молодежь театра не только повысила свою квалификацию, но, на основе проде ланных и просмотренных учебных работ, художественное руководство театра имеет ясное представление о творческих возможностях любого молодого актера.

Таким образом, период работы с молодежью, сводившийся, главным образом, к ее выявлению, повышению и развитию творческих возмож ностей, – может считаться законченным, и перед театром встает новая задача – организация Школы.

Необходимость создания Школы особенно почувствовалась после кон курсных испытаний по приему в переменный состав труппы, которые проводились в сентябре этого года, когда из 300 человек, подвергших ся испытаниям, были приняты всего 2 человека. Целый ряд молодых людей, пришедших на испытания, несмотря на их актерские данные, не могли быть приняты, так как, наряду со способностями, была нали цо полная неопытность, преодоление которой требовало бы большой работы над собой, возможной лишь в условиях театральной Школы.

Молодые же актеры, приходившие из других театров, в большинстве случаев, благодаря специфическим требованиям Художественного театра, не могли удовлетворить ни руководство, ни режиссуру театра.

Таким образом, создание Школы, которая обеспечила бы подготовку и пополнение молодых актерских кадров, является в настоящее время ближайшей и неотложной задачей.

В основу организации такой школы должны быть положены следую щие моменты:

1) Школа МХАТ воспитывает и готовит актеров преимущественно для Художественного театра. Окончившие школу и удовлетворяющие требованиям театра принимаются в переменный состав труппы театра.

Состав учащихся на первом курсе не должен превышать 20 человек.

2) В школу принимается молодежь, окончившая десятилетку;

курс занятий – трехгодичный. На первом курсе проводятся занятия по: а) общественно-политическим дисциплинам;

б) специальным – мастер ство актера, художественное чтение, дикция, танцы, гимнастика, голос;

в) искусствоведческим – история МХАТ, история театра. Все занятия по специальности ведутся мастерами МХАТ.

3) Расходы по организации Школы в первый год ее существования выразятся, примерно, в 230–240 тыс. рублей.

Директор-художественный руководитель Народный артист Союза ССР [Вл.И.Немирович-Данченко] 1641. Л.М.Леонидову 19 дек.

[19 декабря 1940 г. Москва] Дорогой Леонид Миронович!

Ваше письмо пришло как раз когда я и сам думал обратиться к Вам с предложением себя1. Мы же знаем, что у всякого режиссера, как бы он ни был опытен и талантлив, наступает полоса, когда он нуждается в совете.

Беда только в том, что я не смогу придти очень скоро. Скажем, числа января2. Но это не так страшно, Вы так быстро работали, что сроки не будет угрожающими. Я ведь тоже не люблю возиться.

Уверен, что все пройдет хорошо и спокойно.

Ваш Вл.Немирович-Данченко [1941] 1642. В.Г.Сахновскому [7 января 1941 г. Москва] Очень смешно.

Но не очень усваиваю, зачем такая пьеса нужна Худ. театру? Его моло дежи, свободным актерам. Пьеса только смешных положений. И зачем «отбивать хлеб» у театров, где весь репертуар складывается из таких пьес? Нужны ли нам пьесы, которые хотя смотрятся легко, но умирают вместе с окончанием спектакля? Чтоб молодежи учиться играть водеви ли? Но чтобы хорошо играть водевили, надо уже какое-то мастерство, внешнее мастерство актера: подача слов, ритм, легкость. А начинать с этого учебу, не вредно ли?1 «Синичкин» лучше. Мольер еще лучше.

В.Н.-Д.

1643. О.С.Бокшанской 5 февр. Барвиха [5 февраля 1941 г. Барвиха] М.Н.Кедрова от «Дяди Вани» освободить.

Потому что эта канитель ничего доброго не предвещает.

Но передать ему следующее.

Что Хмелеву как будто не подходит играть Астрова, я сам высказывал Мих. Ник-чу. Недалеко от этого и что Добронравову лучше бы Астрова, чем дядю Ваню.

Но я говорил еще, что нам нельзя не считаться с желаниями таких актеров, как Добронравов и Хмелев. Есть же у них и права. И поэтому я говорил, что или надо убедить их поменяться ролями (как когда-то сделали Станиславский и Вишневский), или дать им попробовать. Тем более что бывали случаи, когда прав оказывался актер, а не директор или режиссер.

– такой точкой зрения согласился и зав. худ. частью. По крайней мере я не слышал, чтоб Василий Григорьевич возражал.

На основании всех этих соображений я считаю, что режиссер не имеет права уклоняться от возлагаемой на него задачи, – такой задачи: пре доставить этим актерам все возможности для увлекающего их экспе римента и уже потом, если эксперимент явно не удается, произвести замены. И предоставить возможности со всей добросовестностью, без предвзятости, как старший (по ответственности) товарищ актеров, а не как вершитель их судеб. Не имеет права.

Вот это все в точности и передать М. Н-чу. Отнюдь не для того, чтобы переубеждать его. Он решительно свободен. Довольно поговорили.

Я хотел бы, чтобы и другие, заинтересованные во всем этом, знали о моих взглядах.

Что же делать дальше с «Дядей Ваней»? Об этом особо2.

(Я умолчал о том, что мое желание сблизиться с Кедровым на почве чеховских спектаклей, – что послужило причиной и отвода Нины Николаевны3, – очевидно, в его глазах не имело никакой цены.) В.Н.-Д.

1644. В.Г.Сахновскому [6 февраля 1941 г. Барвиха] – «Дядей Ваней» обратиться к Литовцевой:

Так как главные мотивы административно-художественного порядка, которые клались в основу моей работы с Кедровым, отпали, то пьеса возвращается Нине Николаевне. При этом подчеркнуть ей мое отно шение к распределению ролей, т.е. повторить ей то, что я писал для передачи Кедрову.

Однако должен прибавить, что чем больше я думаю о Хмелеве – Астрове, тем больше верю в него.

До Станиславского, конечно, не добраться, но и подхода Кедрова, как он объяснял мне Астрова, я решительно не принимаю. Грубо, односто ронне и примитивно. И уж конечно, Хмелев будет и глубже, и ориги нальнее, скажем, Боголюбова1.

Обо всем этом буду говорить подробно с Ниной Николаевной.

1645. Руководству Музыкального театра [6 февраля 1941 г. Барвиха] Слушаю по радио «Периколу». Два акта.

Эльяшкевичу (и Акулову): вступление играется до неприятности небрежно, нестройно. Сразу, первое впечатление – недисциплиниро ванного оркестра.

У Эфроса голос звучал хорошо, если не считать короткого дыхания на la bemol. И пел хорошо. Играет неплохо, но еще не искренно, не нашел себя, свои переживания. И робко гонит роль.

У Голембы голос по-новому – нежнее обычного. К bel canto близко. Но чего-то боится.

Канделаки немного криклив и не столько ищет внутренних задач, сколько заботится о доступе к успеху у публики, очень этим занят и потому не спокоен. Все еще – нащупывает.

Федосов все еще напряженно однотонен. Непрерывное forte, уто мительно. Тоже больше занят доходчивостью до смеха, чем своими задачами.

Ценин очень хорош. Он и характерен и живет, чем Панательясу жить полагается, и в то же время не навязывает зрителю юмора, не напрягает, хотя и чутко следит за реакцией в зале.

У этих трех, так сказать, несущих веселое настроение залы, трудная задача, требующая непрерывного мастерства – соединения и смешного в образе, и донесения в зал фразы, и простоты, и яркости, и логики, и человечности, и все это – со вкусом, без навязчивости. Конечно, необ ходимо чувствовать зрителя, необходимо мастерское преодоление его невнимания или равнодушия, но страх, что «не дойдет», заставляет подчеркивать, навязывать, и это грубит само искусство. Очень трудно.

А хотелось бы, чтобы актеры чутко понимали, что художественно вкус но, а что аляповато. Эта работа и делает мастера. Мы на пути – дикция отличная, желание огромное, план роли ясен – только еще беречь чув ство художественного вкуса1.

В.Н.-Д.

1646. П.А.Маркову и П.В.Вильямсу 6/II-41 г.

[6 февраля 1941 г. Барвиха] Венеция1.

Отчего мною как-то не принимается показанный макет? Оттого, что в нем как бы шли больше всего от игорного дома и мишурного блеска куртизанки. А не от Венеции и баркаролы. У Вас Венеция только за окнами. Толпа гостей заслонит ее от зрителя – и стоп. А зал – игорный дом вообще – блеск зеркал, какой можно встретить и в Петербурге, и в Вене, вообще...

Ощущение Венеции – каналы, гондолы, вода, дома (как кто-то хорошо определил) отжившей красоты. И эта отжившая красота и на линючих красках стен, и на кружевных колоннах, и окнах, и на небольших гости ных и залах, и на сеточных головных уборах, и опять кружева и круже ва, которые плетутся там же. И дом этой куртизанки старинный, очень высокого былого искусства, а не трафаретно крикливо берлинский.

Она баба с большим художественным вкусом, умеет ценить золото, но и поэзию и музыку. Может быть, это дом какого-то разорившегося последнего в роде...

И баркарола – мягкий плеск и тишина. И гости совсем не шумливые.

В игорных домах всегда очень тихо. Когда идут играть, когда соби раются играть, то игрецки сдерживают волнение;

риск и скрываемый страх сковывают движения. И Вакхическую песнь можно обставить не базарно-бравурно, а как-то мягко, поэтично, интимно-бравурно. Как бы в небольшой интимной компании, а не с оперным хором. Блок, Верлен, Вяч. Иванов не читали бы своих песен громогласно.

У всех движения тихие, медленные, мягкие, как во всем городе. Но за этой тишью страсти острые, злые, колючие, как во всей кровавой истории Венеции...

Пленительная баркарола обнимает весь акт, все события, и сдержанные расчеты на разорение игроков (главнейший доход), и смертоносную ревность, и самую огневую страсть, и исчезновение образа челове ческого, и убийство – и все это в легком прибое волн у подъездов, в мягких коврах, в кружевных узорах, в улыбке и поцелуях, быстро и бесшумно сменяющих кровь и смерть.

В.Н.-Д.

Разные мысли о Венеции...

Роль Никлауса в этом акте??

Если его дуэт с Джульеттой (баркарола) еще можно как-нибудь оправ дать... гость, полувнимательно, полуравнодушно, то дальше?

Во всяком случае, дуэт – не Янко, у которой как раз нет необходи мейших здесь низов. Может быть, это просто какой-то влюбленный в Джульетту юноша? или лаццароне?.. – хорошими низами.

Дальше – сцена Гофмана с Никлаусом вовсе никчемная. Музыкально ее можно использовать для режиссерских целей.

И дальше Никлаус болтается, может он быть, может и не быть. Даже для ансамбля не нужен, хотя и поет там что-то. А уж крик в конце:

«Полиция!» – совсем ни к чему. Там, когда произойдет убийство, то необходимая для таких частых казусов прислуга, уже увидевшая, куда клонится дело, уберет труп моментально, зная, куда его девать.

А может быть, у режиссера имеется такая мысль, что если при Гофмане всегда состоит черт в разных видах, то состоит и друг? Но тогда и ему хорошо бы быть в разных видах. Не в одном же и том же он виде за все эти годы разных любовных драм Гофмана?

Все больше думаю, что акт должен быть разорван на эпизоды, иногда даже без боязни пауз – конечно, очень коротких. Эпизоды здесь совсем не связаны драматургической сцепкой, одним сквозным действием.

Даже наоборот, сквозное действие именно в отдельных эпизодах, в их ритме, медлительном, баркарольном, каком-то внешнем покое, в розни сцен. И как пели баркаролу;

и как перешли в одну из гостиных или внутренний садик, где слуги дают прохладительное, мороженое, оршад;

и как в мягком, поэтическом, улыбчивом настроении вступила вакхическая песнь;

и как пошли играть, в самой неторопливости при творяясь, что внутри не клокочет жажда выигрыша;

и как двигается Джульетта, точно купается в тепле южного вечера, ничем не обнаружи вая, что физическое наслаждение жизнью не мешает ей все замечать, видеть все и всех насквозь, там, в ее хищнических желаниях все найдет свое место, и нужный ей Дапертутто – богат, и владеет ее душой, и ревнивый Шлемиль – черт его знает, чего доброго шарахнет кинжа лом! И самое искреннее увлечение Гофманом, то есть самое искреннее желание отдаться ему на какой-то короткий, похотливый отрезок вре мени... отдаться поэту! Так я хочу... даже слезы, что он хотел уйти не простившись – злые, ревнивые, но настоящие, искренние... И большой любовный дуэт – у самой постели, даже двери не побоялись запереть;

и этот секстет, когда все задержали свои готовые вспыхнуть огнем стра сти, секстет, переходящий в конце на pianissimo;

и этот выход, спуск на гондолу, и опять аккорды баркаролы, – словом, все эпизоды – в этом баркарольном ритме. Лишь кое-где взрываются быстрые, острые моменты, секунды...

Кажется, я уже заметил, что Вакхическая песнь не должна быть баналь но оперно-бравурной. Хотя она, вероятно, так написана. Думаю, что и увлечение Гофмана Джульеттой – в ритме баркаролы. Не одинаков же его любовный пафос в трех случаях, не все же он театрально пылает ко всем трем женщинам. Разные краски любви. И винные вспышки не одинаковые. Зависят от атмосферы данной ситуации. Подчеркиваю, что характернейшая атмосфера игорных домов – мягкие ковры и тишина.

Это страшнее. И не только в самой игорной зале. От нее диктуется настроение и всех окружающих гостиных.

Попробую отметить эпизоды.

Мне кажется, что в этих набросках за каждой фразой – право, за каждой фразой – режиссер найдет важные задачи. Поэтому хотелось бы, чтоб к моим наброскам отнеслись внимательно, даже если кажется, что мои мысли не вполне соответствуют всем указаниям Оффенбаха.

В.Н.Д.

1647. Коллективу Оперного театра имени К.С.Станиславского 7 февр. Барвиха [7 февраля 1941 г. Барвиха] Врачи санатория лишают меня радости лично приветствовать и дорогих юбиляров и весь коллектив.

Тем глубже, в невольном одиночестве, переживаю я цепь воспомина ний:

о том, как 20 лет назад началось это дело, такое маленькое по виду и такое огромное по содержанию;

о Вашем чудесном вожде, который повел Вас одновременно с яркой художественной смелостью и с мудрой осторожностью, об его горячих, страстных мечтах укрепить оперу на крепких сваях подлинного искус ства, о том, через кого мы связаны неразрывным духовным родством, – о Константине Сергеевиче Станиславском;

в этой цепи воспоминаний и Ваши лучшие достижения, к которым мы всегда относились с ревностью, но и с глубоким уважением;



Pages:     | 1 |   ...   | 50 | 51 || 53 | 54 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.