авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 51 | 52 || 54 | 55 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 53 ] --

и чувства сердечной признательности за то прекрасное содружество и в коллективе и в руководстве, которое опрокидывает вот уже 15-й год поговорку, будто бы два медведя в одной берлоге не могут ужиться.

Вот уживаемся!

И пишу Вам сейчас с искреннейшими пожеланиями сил, удачи, расцве та, чтобы Вы с гордостью продолжали нести ответственность С и перед именем Вашего создателя, и перед светочем Вашего искусства, именуемым Московским Художественным Театром, и перед великой родиной, благословляющей Вас на Ваше трудное бла городное дело!

Вл.Немирович-Данченко 1648. Из письма В.Г.Сахновскому [Февраль после 9-го, 1941 г. Барвиха] Дорогой Василий Григорьевич!

Спешу ответить Вам на Ваше взволнованное и волнующее письмо.

Позвольте мне для облегчения отвечать по пунктам Вашего письма, так, чтоб Вы имели перед глазами и вопрос и ответ1.

1. Чрезвычайно это чувствую. Это же не дает мне возможности отхо дить спокойно, – скажем, от повышенного давления. Об этом же неод нократно говорил и с Вами и с представителем Комитета.

И нахожу, что выйти из этого положения так, чтобы все вопросы были разрешены удовлетворительно, нельзя. Остается «более или менее»

удовлетворить всех во всех их желаниях, – это значит уничтожить Художественный театр. Потому что к Художественному театру предъ являются требования самые высокие. И не только публикой, но и пар тией и правительством. Самые высокие. Вплоть до такого заявления, высказанного мне недавно: или спектакль, идущий на основной сцене, должен быть великолепный, или он не может идти, т.е. будет снят.

Для «великолепного» спектакля у нас силы имеются. Но неизмеримо меньше, чем это кажется вообще. И если у нас есть расчет на одновре менную заготовку двух, трех, а то вон даже и четырех таких спектаклей, то это колоссально! Если из четырех получится две, то и то хорошо.

«Гамлет», «Пушкин», «Дядя Ваня», «Идеальный муж». Одновременно!

Театру больше и мечтать не о чем.

И вот все-таки... Во-первых, оказывается, «большая» часть труппы остается незагруженной! И что еще хуже: по-моему, вот уже несколько лет у нас в работе значится таким же порядком по четыре пьесы в одно временной работе, а в результате выходит в свет не более двух!

Отчего же это происходит?

Если два раза внимательно прочесть Ваше письмо, то, пожалуй, легче всего прийти к выводу, что вся вина лежит на мне, Влад. Ивановиче, что я задерживаю выходы из положения. Не откажи я согласиться на то-то и то-то, дело пойдет на лад.

2. Четыре спектакля. Кое-где даже с дублерами, и все же большая часть труппы не загружена. Не значит ли это, что просто труппа чересчур, ненужно велика? Да и разве есть сомнения, что в этой громадной труп пе много несомненно хороших, но и несомненно мало нужных актеров?

То есть не могущих ответить в ведущих ролях на те высокие требова ния, которые предъявляются к Художественному театру. Но расстаться с ними жалко – и у них есть хорошая работа в театре, да и сами они предпочтут или ждать, или... требовать.

Сделайте список этой «большей» части труппы, не занятой в четырех постановках, и вглядитесь внимательно, точно ли все они заслуживают того, чтобы ради них театр шел на художественные компромиссы....

4.... Я уже высказывал Вам, что из времени, потраченного Вами на «Трудовой хлеб» и «Школу злословия» Вы могли бы сделать поста новку.

Но режиссура той и другой пьесы не имела сил выпустить спектакля без Вас.

Большая работа Л.М.Леонидова2 еще не закончена. – этим связана целая цепь обстоятельств, Вам хорошо известных. А Вы можете громко раскрыть все эти обстоятельства?...

7.... А в «Курантах» разве я потребовал своего вмешательства? Или Вы? О «художественных экспериментах», – да пожалуйста, сколько угодно! Но где, кто и когда предлагал их. «Большей репертуарной сме лости...» «Мадам Сан-Жен»?3...

14. Я вон как настаивал на Всев. Иванове, – где же эта смелость и риск?

А брались и Горчаков, и Кудрявцев, и даже Белокуров. Но один ушел в «Пушкина», другой в «Гамлета», а третий в кино4.

Это относится к эксперименту. Повторяю, не протестую. Напротив.

Но большинство экспериментаторов считают так: вы, художественное руководство, выдумайте;

вы, литературоведы, – сочините;

вы, режиссе ры, возьмите все в руки, – а мы с увлечением будем исполнять. Это не «творческие искания актеров»....

Я высказал все свои сомнения и возражения.

Положение в театре я рассматриваю не менее глубоко, чем другие. Но и причины я вижу глубже. И ищу выходов с напряжением, мучительнее какого давно не знал.

Я не возражаю против различных Ваших мероприятий. Даже таких, которые мне кажутся и бесполезными. Но я все еще не могу сдать главнейшей позиции: спектаклей, достойных славы и ответственно сти Художественного театра. В этом центре у меня сходятся – или помогают, или осуществляются, или разбиваются, или отбрасываются – все, решительно все вопросы жизни театра. Пускай это будут только спектакли основной сцены, пускай они готовятся слишком долго, но их создавать могут только актеры яркой индивидуальности и искусства нашего театра. И никакие вопросы самолюбия, сострадания и текущих удобств не должны засорять эти спектакли в их каждодневном движе нии.

Раз эта позиция оберегается от напора вульгаризации, – чем лучше будет атмосфера в окружении, тем благодарнее будет мое чув ство ко всем, кто этому поможет, – в первую голову Вам.

1649. В.Г.Сахновскому 11/II [11 февраля 1941 г. Барвиха] Дорогой Василий Григорьевич!

Ввиду срочности поставленных Вами вопросов отбрасываю все воз ражения, какие я мог бы привести как в целях самозащиты, так и по пунктам спорного порядка, и отвечаю только на то, что требует катего рического и немедленного моего ответа.

Вот единственная позиция, которую я не могу оставить незащищенной:

в основном репертуаре нашего театра должны быть спектакли, целиком достойные репутации и ответственности МХАТа. Это – главнейшая задача моей жизни, этого требует Правительство, и это не отрицается Вами.

В этом центре сходятся – или помогают и осуществляются, или мешают и отбрасываются – все вопросы театра. Пускай это будут только спек такли основной сцены, пускай они готовятся слишком долго, но ника кие вопросы самолюбия, сострадания или текущих удобств не должны засорять эти спектакли в их каждодневном движении.

Раз эта позиция оберегается, – тем лучше будет атмосфера в театре, тем благодарнее будет мое чувство ко всем, кто этому поможет, – в первую очередь к Вам.

Исходя из этого, и отвечаю на центральный абзац Вашего письма (стр.

2): «Сущность этих очередных вопросов» и т. д. Здесь только два пун кта, встречающих мои возражения. Первый: «более широкое и смелое дублерство». Выше это же, очевидно, определяется «ответственным дублерством». Не очень ясно представляю себе это конкретно, поэтому и оговариваю, что если это надо, чтоб изменить существующую сейчас строжайшую систему в дублировании в «Трех сестрах» или в ведущих ролях «Анны Карениной», «Врагов», «Горячего сердца» и других пьес того основного репертуара, о котором я говорил выше, то дать полное согласие на такое эластичное определение я не могу: буду запрашивать о каждом случае в отдельности. Лучше всего, если бы Вы этот вопрос обставили конкретными примерами. Может быть, я не испугался бы.

Против «широкого дублерства» в других пьесах и не возражал.

Второй пункт – организация школы. Повторяю, что это вопрос слож ный, он еще больше сгустит атмосферу недовольных, затребует еще спектаклей и т.д. и т.д. Да это и не срочно.

По всем остальным пунктам этого абзаца предоставляю Вам дей ствовать как найдете нужным:

«Право отдельными группами готовить пьесы». (Например, как я пони маю, «Столпы общества» с Сосниным в роли Берника?1) Не возражаю.

Очевидно, еще какая-нибудь пьеса? («Быть смелее в выборе репер туара и распределении ролей».) «Даже рисковать и т.д.» – «Большая самостоятельность режиссуры». (Кстати, спросите Литовцеву, что она предпочитает – «Столпы общества» с большой самостоятельностью или «Дядю Ваню», как было с «Тремя сестрами»? Если первое, то скорее обсудим, кому передать «Дядю Ваню»...) «Удалить из театра не имеющих шансов»... «Большее количество репетируемых пьес»... Все?

Здесь сосредоточены мероприятия, на какие Вы наиболее рассчитыва ете в целях удовлетворения актеров. Поэтому могу надеяться, что Вы не будете чувствовать себя «механическим передатчиком моих распо ряжений». Руки у Вас развязаны.

Было бы – не скажу даже несправедливостью, – а просто дикой неле постью, если бы где-нибудь в Театре предполагали, что я не вижу положения, в каком находится наше дело. Думаю, что я вижу и глубже и дальновиднее, чем это может казаться кому-то издали. Тем более желаю Вам мужества и здорового спокойствия.

Любящий Вас Вл.Немирович-Данченко 1650. Е.Е.Лигской [14 февраля 1941 г. Барвиха] Дорогая Евгения Евгеньевна!

Ознакомьте Управление с моим посланием по вопросу о Кореневой. По тону этого послания увидите, насколько я взволнован.

Письмо Кореневой тоже не секретно. Тем более что в последнюю мину ту во мне возникло подозрение, не отпало ли мое заявление о длитель ном сроке отставки Н.В.

В.Нем.Д.

Посылаю кое-что о «Сказках».

К вопросу о Н.В.Кореневой.

Одно из двух: или актеры не умеют слушать, или руководство не умеет говорить. Какой из этих двух случаев в вопросе о Н.В.Кореневой, не знаю, но мое отношение к актерам освещается неправильно. Прочесть письмо Кореневой, – выходит, что я, ни за что ни про что, ее сокра щаю! Кажется, вопрос всей его тяжестью стоит так ясно: как мы ни бились, как мы ни отказывались производить эту операцию – сокращение штатов, – Комитет заявил, что прекратит выдачу денег. «Мы», то есть руководство театра, предоставившее мне список сокращений, на кото рый оно, скрепя сердце, должно пойти. И мне ничего не оставалось, как утвердить эту мучительную и для меня операцию.

Неужели же нельзя было именно так объяснить дело сокращае мым? Неужели и на это не хватает мужества? А легче всего сказать:

«Владимир Иванович сократил Вас»? Мы, мол, ничего не имеем против Вас (а на Комитет сослаться мы не рискуем?), – легче всего сослаться на распоряжение Вл. Ив.!

Думаю, что ей говорили как следует, но, очевидно, не до конца, не очень убедительно, если она все-таки остается при убеждении, что «достаточ но одного моего слово, чтоб прекратить ее муки».

И это, когда знают, как я отношусь к артистам, особенно старикам!

И так обстоит не с одной Кореневой, а и со всеми сокращаемыми?

Вл.Нем.-Дан.

1651. П.А.Маркову [Февраль после 26-го, 1941 г. Москва] Дорогой Павел Александрович!

Ваше письмо напомнило мне, что в театре есть 1) такие художники, которым можно говорить о всех их недостатках резко, нисколько не боясь притушить их энергию.

(Я говорю Бутовой: «Ну, что это, право. Вы тупая, как кирпич, хоть роль у Вас отнимай» – «А я не отдам», – отвечает она. И потом и рабо тает и играет прекрасно.) А есть 2) такие, которых, для того чтобы сказать, что у них не удается такая-то мелочь, надо сначала расхвалить до небес.

(Я говорю Савицкой первую фразу: «Милая Маргарита Георгиевна, вы делаете вот там-то неверное ударение»... А у нее уже слезы на глазах.) Так вот и Вы такой, как Савицкая? И Вы думаете, что такие же и другие участвующие? «Та резко отрицательная оценка, которую Вы сообщили...»

Значит, я разучился говорить. Читая Ваше письмо, я эту фразу подчер кнул, выбросив к ней два вопросительных знака.

Ни одной секунды не было в моих впечатлениях резко отрицательной оценки.

«В той отрицательной характеристике моей режиссерской работы...»

Почему «отрицательной»?? Потому что там и сям, по-моему, подходы Ваши не с той стороны?!

Вы уж слишком много требуете от меня. Вы хотите, чтоб я, прежде чем сказать, обдумал и взвесил десять раз каждое слово! Этак Вы меня оту чите совсем говорить. Долой стенограмму, на которую Вы ссылаетесь!

Я говорил не для стенограммы, не для печати, не для истории, а в пер вой встрече с актерами, в первой из предстоящих десяти, или двадцати, или тридцати. Говорил о первых впечатлениях. Если я преувеличил впечатления штампов, не жалею об этом. Хотя и подчеркивал не раз, что на штампы тянет и форма старой оперы. Я всем темпераментом хотел подтолкнуть, направить в дальнейшей работе на искание новых, более жизненных выражений. Не отказывал ни одному исполнителю и самому режиссеру ни на минуту в самом искреннем доверии, что все придет к хорошему результату. Вы не назовете ни одной фразы, где бы я выразил сомнение, что кто-то неудачен или что я Вам не верю.

Вы показывали черновой экземпляр, я высказал первые впечатления.

Самый тон мой – прямодушный, твердый, без подслащивания С гово рил за то, что я имею дело с большой работой, достойной серьезного внимания, а не дешевых комплиментов и сахарных директорских под бадриваний. Передо мной были не новички, которых нужно еще все время приласкивать, а крупные, зрелые артисты, с которыми можно говорить мужественно-делово. И самое важное: передо мной был режиссер с артистами, которые volens-nolens1 берут на себя миссию вести мой театр и которым поэтому я хочу говорить о необходимых качествах нашего искусства твердо, прочно, надолго, а не легкими красивыми фразами, сущность коих малоценна. И если Вы и Ваши сотрудники артисты действительно хотите большого искусства, а не средних временных успехов, то дорожите мною именно таким муже ственно-серьезным. Я с этого начал беседу: какого спектакля Вы хотите? Молчание я принял за то, что, само собой разумеется, все хотят спектакля большого. Так по-большому и говорить надо. Не понимаю, почему Ваш авторитет режиссера как ответственного товарища испол нителей может быть поколеблен. Это было бы несправедливо и не умно со стороны их. Да я и не заметил этого. Наше искусство трудно.

Быть в нем не совершенно законченным мастером еще не значит быть незаслуживающим доверия. Вы идете по верной линии, но мне все мало. Дорожите мною и предложите актерам дорожить мною энер гично-требовательным и все поднимающим наш потолок, а не милым Владимиром Ивановичем, так ласково поглаживающим по головке.

1 Волей-неволей (латин.).

Итак, Ваше дело, по-моему, просто продолжать Ваши репетиции, вести их до мизансцен и до перехода на сцену, попутно выправляя, или выравнивая, или нащупывая жизненность образов. Попутно.

«Вот вижу эту сцену так», – скажете Вы, или: «Вот играю и пою так – лучшее, что могу» – скажут актеры. Идем дальше! А не то, что «а что скажет Вл. Ив!» Когда придет, тогда и услышим, что скажет. А пока – лучшее, как мы понимаем и как можем. А штампы?! Если чувствуем и видим – исправим. Если не видим, пусть остается до тех пор, пока Вл.Ив. придет и подскажет, как уйти от штампа.

Но не будем ни терять времени, ни быть сороконожкой, не знающей, с какой ноги начать2.

Что бы он там ни говорил, Вл. Ив., мы есть такие, какие есть: что попа ло нам в сознание, примем и исправим, а что не попало, будем делать так, как умеем. Но не угнетаться и не терять времени!

Можете все это прочесть товарищам.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1652. М.Б.Храпченко [Март после 9-го, 1941 г. Москва] Дорогой Михаил Борисович!

Случайно получил книгу «Южин-Сумбатов»1. Нашел и в ней несколь ко мест (очень немного, два-три) ошибочных. То есть ошибочных не в смысле понимания вещей самим Александром Ивановичем, – это его дело, – а фактических. Вспомнил, что в книге о Ермоловой (не Щепкиной-Куперник, а другой) было таковых очень много2. Я даже отправил издательству письмо с указанием ошибок. А что из этого?

Книга отлично разошлась, а мое письмо осталось где-нибудь в архиве издательства (в лучшем случае).

И вот прочел еще, что предстоит выпуск двух или даже трех томов так называемого «Наследства Станиславского»3. Вспоминаю, кстати, что Константин Сергеевич не соглашался сдавать корректуру своей пер вой книги, пока она не прошла через мои руки. Из-за этого были даже задержки в печатании книги.

Я не претендую на роль цензора. Да спасет меня судьба от одной такой мысли обо мне! Но часто думаю: вот есть у них такой человек, который знает «это все», был свидетелем или участником «этого всего», – поче му его не спрашивают?

Правда, появляется и другая, ядовитая мысль: а ну как тебя завалят кор ректурами, так, что и 24 часов в сутки не хватит? Да еще со свойствен ной им манерой – «в кратчайший срок», «к завтрашнему полудню!»

Не знаю, как быть. Не задумывался. Передо мною просто встал вопрос:

не мог ли бы я помочь тому, чтобы в историю театров моего времени попало меньше ошибок?

Или у издательства может явиться опасение моего вмешательства?

Или вообще так и надо, чтоб история сама потом разбиралась в смеше нии верных и неверных данных?

А тогда зачем великолепный отдел каждой книги «Примечания»? В нем-то и должны быть оговорки.

Когда ошибки касаются меня лично, я к этому довольно равнодушен, а когда на основании неверно взятых данных читателю подсказываются неверные выводы, я чего-то волнуюсь.

Вот решил Вам это написать. Пока что без всяких претензий. Если бы я до чего-нибудь тут додумался, – решусь вновь обратиться.

Искренно преданный Вл.Немирович-Данченко 1653. М.Б.Храпченко 20 марта [20 марта 1941 г. Москва] Дорогой Михаил Борисович!

Я опять по поводу жалованья Качалова и Москвина. В этом пункте у Вас решительно какая-то ошибка. Даже в последней нашей встрече я уловил нотку, что в Ваших глазах Садовский, например, – то же, что Качалов и Москвин. Это же грубейшая недооценка. Я очень ценю Садовского, Климова, Яблочкину, Книппер и т.д., но Качалов и Москвин головой выше всех «народных» СССР, получающих одинаково по 3 тысячи руб. У Садовского нельзя найти во всем его репертуаре ни одной роли такого масштаба, такого создания, каких у Качалова легко насчитать восемь-десять! Юлий Цезарь, Иван Карамазов, Анатэма, Карено, даже Бардин, Барон – это то, что мне сразу приходит на память. Таких созда ний у его товарищей нет. Что касается Москвина, то я не знаю ни одно го актера, у которого были бы такие блестящие исполнения по синтезу формы и содержания, глубине образа и яркости его выражения: Федор, Лука, Епиходов, Опискин, Снегирев – опять-таки первые, приходящие мне на память.

Как можно ставить этих двух на одну доску со всеми, хотя и прекрас ными актерами.

А они у Вас получают даже меньше Леонидова. Почему?

И Вы за них не боретесь. Простите, но здесь какая-то канцелярская уравниловщина.

Говорю со всей убежденностью моего полувекового опыта: равных этим двум актерам нет во всем Союзе.

– искренним приветом Вл.Немирович-Данченко 1654. В.М.Молотову 6 мая [6 мая 1941 г. Москва] Глубокоуважаемый и дорогой Вячеслав Михайлович!

Наша новая постановка – «Кремлевские куранты» – готова. Мы при ступаем к генеральным репетициям. И единственное, что может нас задержать, это невозможность добиться мощного и нефальшивого зву чания «Интернационала», воспроизводимого курантами. Финал пьесы целиком построен на этом.

В Доме звукозаписи имеется граммофонная пластинка с записью «Интернационала», исполненного по особому заданию на специальном подборе колоколов. Ее нам могут выдать только по Вашему разреше нию. Говорят, что пластинка эта не одобрена из-за какого-то несовер шенства в конце. Но мы до конца ее и не будем доигрывать, занавес у нас закроется гораздо раньше.

Очень Вас прошу, разрешите Дому звукозаписи выдать МХАТу эту пластинку.

Искренно преданный народный артист Союза ССР Вл.Немирович-Данченко 1655. В.Каймакову и Н.Золотухиной [18 июня 1941 г. Заречье] Милые ребята!

Мне грустно, что в ответ на Ваш горячий порыв приходится писать слова, как холодный душ.

Все Ваше письмо – это сплошное зазнайство, даже мало простительное детским невежеством.

Вы себя несколько раз называете «большим талантом». Сначала кажет ся, что вы шутите. Вы не имеете никакого понятия о том, что такое талант. А есть у вас сценический дар или нет, это может определиться лет через пять! Сейчас у вас только горячее желание. Но чтобы это желание осуществилось, чтобы через несколько лет вы могли попасть в театральную школу, вам надо прежде всего учиться, учиться и учить ся;

надо прежде всего быть хорошо грамотными. А судя по вашему письму, вы даже для 6-тиклассников мало грамотны.

Второе – вам надо преодолеть ваше зазнайство. Можете, конечно, и вчитываться в лучшие драматические произведения. Можете и «пред ставлять», для себя как забаву, но не отдавайте этому занятию время, оторванное от общей учебы, от физкультуры, не считайте это пока вашим важнейшим делом.

А главное, повторяю, – учитесь.

Вл.Немирович-Данченко 1656. Е.К.Малиновской 19 июня [19 июня 1941 г. Заречье] Дорогая Елена Константиновна!

От Леонтьева мне передали Вашу просьбу, и мы займемся этим делом1.

Но когда это может осуществиться! А между тем приближается Ваша обычная поездка в Сочи, такая необходимая для Вашего здоровья, и Вам, наверно, трудно с деньгами. А я... так как у меня (ради сохранения чести Малого театра) Сталинскую премию отняли2 и потому просите лей стало меньше, – могу легко доставить себе эту радость помочь Вам.

Знаю, знаю, что первое Ваше движение будет вернуть мне, да еще – того гляди – с нравоучительной запиской. Ну, и чем же это кончится?

Только я огорчусь.

Притом же, не забывайте, что мы теперь какие-то «свояки»3. Это ведь тоже дает права...

Пожалуйста, очень прошу, примите так же легко, как делаю я, не гасите моего порыва.

А вдруг разбогатеете? Вот хоть бы через Ваши записки. Тогда вернете мне.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1657. Е.Е.Лигской 20/VI [20 июня 1941 г. Заречье] Милая Евгения Евгеньевна! (Помню, что Вы не любите этого эпитета, но я нахожу его нежнее, чем «дорогая».) Перо я взял, а писать мне, в сущности, нечего.

Думаю, думаю, думаю о нашем театре!! Думаю и вглубь и вширь, думаю беспокойно, не безрадостно, но и не ясно...

Конечно, в этих думах перебираю и сложившиеся силы театра и персо нально заправил его, и блуждающим взором гляжу по сторонам...

– Вильямсом встречусь на днях. Пока Павел Александрович не нужен.

О «зерне» и сквозном действии «Сказок» посоображу.

По «Колоколам», хотя я и не видел их, кое-что имею предложить.

Дел, забот у меня вообще, помимо нашего театра, уйма. Надеюсь в июле поработать. Были б силы!

А силы приходят медленно.

Погода чудесная. Сразу, со дня моего приезда на дачу. В больнице долго обсуждали эту замену Барвихи дачей. Пока чувствую, что не ошиблись. Помогают неусыпные заботы Евпраксии Васильевны. Я только вчера, на 8-й день, спустился вниз, а то все время – у себя наверху и на балконе. Однако уже начинаю принимать по делам. Но не каждый день и накоротке.

– Ильей Мироновичем видался.

Скажите Кемарской, что мне было очень приятно получить ее теле грамму.

Рад за театр в Мурманске. Но что же это с publicite? В Управлении два профессиональных литератора, а ни в одной газете ни строч ки!! Досадно, когда встречаешь заметки обо всех, всех решительно гастрольных поездках, а нашего театра будто и на свете нет!

И секретарь дирекции, – он же мой личный, – не позаботилась об этом! (Вот и учи его настоящему испанскому!) А вот о Ваших «тревогах». Милая Евгения Евгеньевна, Вы не обижай тесь, но посмотрите, как Вы дорожите своими переживаниями и как не чутки к переживаниям других!

Уже через неделю моего пребывания в больнице стало ясно, что всякая серьезная опасность миновала. А перед Вашим отъездом, – что болезнь окончательно ликвидирована. И Вы об этом знали, все знали. В больни це оставалось покончить с некоторыми частностями. Чего же Вы бьете тревогу? В письмах, в телеграммах?

Теперь подумайте немного о выздоравливающем. Ведь это не сен тиментальная дама, которая любит болеть, нежиться и благодарно улыбаться, когда за нее боятся. Терпеливо проводит он день за днем, думает-думает о своих текущих делах, а в это время слышит, как один голос из близких все справляется, не находится ли он, чего доброго, накануне смерти. А он уже даже и думать не хочет о своей болезни.

Вы мне напомнили один мой неосуществленный замысел шуточной комедии. Так и называлась «Апрельская шутка». Я как-нибудь расска жу Вам.

Надо ли человеку, который хорошо помнит, что у него смерть не за горами, усиленно показывать тревоги за него? Да еще, когда и пово дов-то нет.

А знаете, я сильно переменил мнение о больнице. Теперь буду, как Качалов, Тарханов. У них чуть что, покашлял или печенка заныла – в больницу!

У меня даже выработался афоризм: домашняя постель ближе к гробу, чем больничная койка.

Ну, вот вам и дописался.

Будьте здоровы, веселы. Привет всем, всем!

В.Нем.-Дан.

1658. В.Г.Сахновскому 9 авг. 41 г.

[9 августа 1941 г. Москва] Милый Василий Григорьевич!

Уезжаю с некоторым беспокойством за Вас и недовольством, что Вы меня не слушаетесь. Требую, чтобы Вы берегли себя, не рвались на работу без достаточно отдохнувших сил. Поймите же, что Вы чрезвы чайно нужны театру. И нужны здоровым1.

Буду надеяться, что письмецо это дойдет до Вашей воли.

Ваш Вл.Немирович-Данченко 1659. Из письма О.С.Бокшанской 15, 16 VII [15, 16 и 17 августа 1941 г. Нальчик] Поглядев по пути, как ехали наши в жестком, много раз благода рил мысленно Ольгу Сергеевну и всех, кто уговорил меня на «мягкое».

Думаю, хорошо, что люди не знали условий поездки в жестком, а то предпочли бы не двигаться с места. У нас с Вас. Ив. в купе было оч.

хорошо. И вообще было бы хорошо, если бы не уборная;

ах, эти убор ные! Или вернее, пассажиры! И у нас с другого утра коридор был забит людьми и узлами. И пытались проситься к нам в купе.

Много раз поминал благодарностью и Праню Васильевну1 за корзи ну с продуктами. Конечно, никаких ресторанов не было и в помине.

Цыпленка мы с Вас. Ив. берегли. И уберегли до Нальчика, где он ока зался уже зеленым.

Уже на другой день я подумал: эх, чего бы нибудь сладенького! Потом повторил это желание... И вдруг нахожу мешочек с леденцами. Очень обрадовался – угощал и детей, с которыми играл в лающую собаку.

Потом от них сладу не было.

Спал хорошо две первые ночи. И днем присыпал. А Вас. Ив. спал без конца. Вернее – лежал, т.к. лежа он не курит. А последнюю ночь я спал плохо. Вероятно, оттого что приближалось время пересадок.

В Орле была тревога. В Харькове искал Марусю Бураго, которой дал из Серпухова телеграмму-молнию, но ее не было.

Погода благоприятствовала. Не жарко.

Навещали нас свои немного. Нина Николаевна с Ольгой Сергеевной Не-Бокшанской2 и Ольгой Леонардовной. Ну, и Нежный, конечно, справлялся.

Нежный, вообще, очень распорядителен. Быстрота и натиск. Что ему пришлось здесь, в Нальчике!! При распределении мест!

Минеральные Воды в 3 час. утра. И тут поезд почему-то стоит очень долго, по расписанию долго. Потом часов в 91/2 Прохладная. Отсюда ветка на Нальчик. Здесь я и Вас. Ив. должны перейти в наш общий жесткий вагон, который должен отцепиться, а наш мягкий с моей бутылочкой вежеталя и шелковыми панталонами от шикарного пижаме пойдет дальше в Тбилиси!

А все эта слава, чтоб ее! Ну, Нальчик, ну, Прохладная, – ведь это же не Ленинград, – при чем тут встреча и цветы?! И глазение, вместо того чтобы осмотреть купе. Впрочем, в Нальчике оказалось, что нет еще и носков и смены белья... «И растерялся весь!» На Прохладной две милые девушки с букетами, директор Кабардино Балкарского театра с огромной копной цветов. И начальник Комитета искусств, и Совнаркомовские... Пока вагоны наши ждали отцепления и вещи мои уносились туда, в жесткое, меня усадили в ЗИС, точь-в-точь как мой московский, и увезли в Нальчик. – Нежным. Ему надо было до приезда наших осмотреть помещение4. 65 километров. По направлению к югу, т.е. к снеговой цепи. Но дождичек. Так что «видов» нет и дорога скучная. Путь половину хороший, половину тряский.

Ну, и все, как я предсказывал, когда говорил: не верю ни в санаторий, ни во все рассказы. Санатория не оказалось, т.к. телеграмма Храпченко пришла поздно, только 9-го. И хотя это было уже 12-го, однако в домах отдыха, куда мы приехали, только что начали готовиться к встрече. И дома-то эти были приготовлены так, что в комнате от 4 до 8 кроватей.

Сразу наладилась комната для меня. Отдельная (была с 4 кроватями) с балконом. Под ним большой орех и груша, полная фрукт. И вид на отвесные горы – мягкие, покрытые сплошь некрупным лесом. Воздух сразу дает себя чувствовать. Хочется пить его без конца.

Власти с нами. Гостеприимство проявляют чрезвычайное. Я долго стес няюсь пользоваться отдельной комнатой. Хлопочу об отдельных для Качалова с Ниной Ник., для Книппер. Нежный с «директором» домов отдыха бьются. Надо разместить столько народа, что в конце концов все же шестеро в одной комнате. Правда, просторной, с балконом.

В общем, дома приятные по свету, воздуху, но кроме стен, воздуха и кроватей ничего. В холле, впрочем, и картины (!) и портреты вождей, в саду памятник Ленина. А внутри так: в этаже одно помещение с убор ной, ванной, душем, умывальником для всех. В номерах умывальников нет. Впрочем, и там – ни задвижек, ни ключей. Так что я, войдя, сразу увидел пышную фигуру под душем (оказалась Фаина Васильевна5).

А в комнатах, как это обычно. Замок есть к ящику, а ключа нет. А тут ключ есть, а замок выхвачен. А тут есть и замок, и ключ, но не запира ется. Лампа есть, а штепселя нет. Там есть штепсель и только перенести лампу, но штепсель не действует. Но народ очень предупредительный.

Я не могу без письменного стола. Какого-нибудь. Будет! Купили.

Но как же без умывальника? Умывальник? Завтра будет. Купили.

Занавесочки на окнах есть, но они не раздергиваются. А если раздерги ваются, то не задергиваются.

Премилые девушки мечутся, хлопочут, улыбаются. Налаживают прием гостей. Одна приставлена к столовой. Мы с ней сговариваемся насчет моих диетических требований. Но это оказалось сверх ее сил. Заказ:

суп овощной, курица с рисом к 2 часам. Принесли в половине чет вертого суп рисовый и картофель в масле. Но клялись, что наладят, так им хотелось угодить. Что-то спешно выносят, что-то откуда-то приносят. Но вот начинают подъезжать наши. Появляются с осмотром комнат Москвин, Тарханов, вбегает и убегает Гольденвейзер. Жены, семьи, узлы, чемоданы. А дождь приударяет. Здесь один дом отдыха, через улицу – другой. Сад, фрукты, яблоки из «Половчанских садов»6.

Большой флигель, где великолепная столовая. Большинство наших терпеливо улыбается, но доходят слухи и о нервных эпизодах. Хотел послушать радио, но доступ к нему завален узлами и чемоданами...

Как-то Нежному удалось. На все мои запросы отвечает: «Будьте спо койны! Устроим всех хорошо»...

Ночь прошла таки как будто тихо. Но уж на утро я начал подумывать:

а куда бы мне отсюда уехать? Ведь вот я даже руки мыл только треть его дня. Потому что в вагоне стояла очередь, и в доме отдыха так и не удалось...

А в гостинице в городе еще ждут помещений приехавшие накануне С из Малого театра, композиторы... Поехал с теми же Нежным и властями.

Три километра. И остался в гостинице. Взял лучший номер. Мебель – извините – Жакоб7, хотя и рваная кое-где. Две комнаты – салон (с письменным столом!) и спальня. Но умывальник не в спальне, а в салоне. Таков вкус. Ну, конечно, штепсель не работает. Однако быстро прислали монтера. Он проверил и сказал, что это штепсель для радио, и ушел. Но соврал. Хотя так и не починили. Шифоньерка хорошая, шкаф дорогой, но ни одного крючка или ключа, чтоб открывать. Вешалка красивая, но когда на крючок повесишь, он быстро переворачивается, с негодованием сбрасывая с себя ношу. И свое радио! Тут же у письмен ного стола. Но оно молчит или говорит так, что ни одного слова, кроме РВ 96, нельзя разобрать.

А комната хорошая, большой балкон, бельэтаж. Под балконом площад ка с фонтаном, этаким кабардинским рококо, улица, а за ней парк на три километра, говорят (я еще не был), весь в розах и чудных аллеях. За парком те же мягкие горы, а дальше Кавказский хребет. Я с 5 часов утра открыл дверь и ахнул от неожиданности: на ясном утреннем небе снеж ная цепь, освещенная розовым солнцем. Просидел 40 минут. Потом заснул. (Около половины восьмого стук в дверь. Не встану. Еще, еще.

Не хочу, подождете. Стук усиливается. Да не встану, спать хочу. Стук такой, что вот будет ломиться в дверь. Нечего делать, – иду. Открываю дверь. Милый грузин официант, ласково улыбается. – Извините, – чаю вам не подавать еще?..) Итак, я в гостинице. Особенно рад был уступить свою комнату в доме отдыха Качаловым.

Тут встретил и Шапорина, – который на втором слове спросил об Ольге Сергеевне, – Мясковского, Прокофьева, – который собирается написать здесь оперу «Война и мир», и Грабаря, уверявшего, что надо поселиться поближе друг к другу... А уж позднее – Климова, Ульянова, Рыжову.

Перед балконом улица, но по ней мало кто ходит и совсем редко ездят.

Тихо.

Нальчик – столица Кабардино-Балкарии. Населения 130 тысяч. Есть театр, в котором три коллектива – кабардинский, балкарский и русский.

Первый создан Судаковым.

Это мое послание прервано телефоном с Вами, милая Ольга Сергеевна.

Опять-таки, как и все. Привлечением номера моего было и то, что можно говорить с Москвой. Но оказалось, что можно ночью и рано утром. А днем только между 11 и 12. И вот только на третий раз мне удалось с Вами соединиться. Говорить – как видите – нелегко. Я при готовился говорить с Вами телеграфным языком, а Вы – как будто я в Москве.

И по почте ведь можно писать только листик. Мое письмо повезет к Вам Ольга Сергеевна Небокшанская (очень милая особа). Постараюсь говорить с Вами чаще. Но помните, что срок ограничен.

Я, значит, сообщил Вам, что багажа нашего до сих пор нет. Мой Миша придет в отчаяние, узнав, что я остаюсь таким, каким уезжал. Вот уже 8-й день. Да верно еще пройдут дни... Война!..

Сказал я вам, но, кажется, Вы не расслышали. Наши устроились непло хо (не без клопов. Москвин уже там говорит, что они новые, молодые, не очень кусающие). Неплохо все-таки. Но не завидуйте. Пройдет очень короткое время, и многие-многие пожалеют, что не остались в Москве.

Впрочем, Ольга Сергеевна № 2 Вам расскажет.

Мать Нежного покупает мне сливы и чудесного масла.

Ночью у нас затемнение, как и везде.

Третьего дня, около трех часов ночи было небольшое землетрясение.

Однако настолько, что разбудило всех. Были, кажется, испуги. Только Халютина подумала, что это ее сестру так бьет лихорадка, что даже ее соседняя кровать двигается... Халютина!..

Итак, «Куранты» с новой раздачей ролей. Ну, что же, жаль, что я не помогу... Тарханову будет больно8.

Уж не знаю, поеду ли в Тбилиси. – кухней там трудно наладиться9.

Боюсь, боюсь... Кажется, наладим. Кроме того, думаю, что в военном отношении там будет сложнее, чем хотелось бы для туризма.

Я Вам пишу в надежде, что Вы расскажете всем. Чтоб мне не повторяться....

1660. Е.Е.Лигской 24/VIII [24 августа 1941 г. Нальчик] Дорогая Евгения Евгеньевна!

Пользуюсь любезностью Шапорина, едущего через Москву...

Итак, вот 15 дней, как я уехал. Мне кажется, – полтора месяца.

О событиях, как общих, так и наших частных театральных, я, по-ви димому, знаю все главное. Но успокоиться, что не знаешь глубже и не принимаешь участия, – трудно. Поэтому не было дня, без преувеличе ния, чтоб я не подумал о возвращении. И всяческие мысли, связанные с мыслью о возвращении, нисколько не устраивают.

Власти местные продолжают быть очень внимательными ко всем нам.

Мастерам нашим готовят заказы, что поддержит их в материальных затруднениях. Это особенно касается композиторов и художников.

Как и следовало ожидать, мало кто испытывает полное удовлетворение от того, что уехал из Москвы. Только те, что уж очень болезненно нерв но воспринимали налеты, или у кого близкие больные... Очень скоро, думается мне, сильно затоскуем...

Итак, объединение – факт!1 Может быть, вернувшись, я кое-что поправ лю, в смысле сокращений.

Вот копия телеграммы моей в Москву: «Срочная. Два адреса – Московский Комитет партии Александру Сергеевичу Щербакову, Комитет по делам искусств Михаилу Борисовичу Храпченко. Если при объединении музыкальных театров я остаюсь директором, то остановите, пожалуйста, действия, равносильные сокращению меня лично. Моим первым заместителем должен оставаться Шлуглейт, пользующийся прекрасным отношением обоих коллективов. Замхудрук Марков. Главный режиссер Туманов. Три дирижера. Заведование музыкальной частью временно возложить на двоих по репертуару.

Сердечный привет. Здешние власти очень внимательны. Однако скоро вернусь. Вдали от дел тяжко.

Немирович-Данченко».

Заплатил (из своих денег!) 73 рубля!!

Как вы поживаете, как поживают наши дома, какие настроения в театре, – обо всем могу только догадываться. Говорить по телефону нетрудно только ночью.

Самое важное теперь – составы исполнителей. И работа с ними! Думаю, что в этом приму большее участие.

Обнимаю Вас. Привет всем.

Вл.Нем.-Дан.

1661. М.Б.Храпченко [Сентябрь после 10-го, 1941 г. Нальчик] Плохо понимаю, но доверчиво подчиняюсь1.

Здесь очень просят спектакля, целой пьесы. Наши тоже очень охот но идут на это. Намечаем, что можно сделать. «На дне», «Мудрец», «Царские врата», «Последняя жертва».

Прежде всего необходимо оставить тут Тарасову. Без актрисы ни одной пьесы. Кого-то еще попросим прислать сюда. Перекинусь с Калужским и Калишьяном.

Хочу – раз тут Качалов и Тарасова – тронуть «Антония и Клеопатру».

«Последнюю жертву» начал уже2.

По этим спектаклям прочту здешним актерам лекции.

Прошу прислать Орловскую3.

Нежный всегда около меня. Здесь готовят Вам коллективную просьбу, чтоб его не отзывали. Нужен до крайности, до всех бытовых мелочей.

Пришлите бригаду Музыкального театра (включив моего сына).

Здоровье мое было бы превосходно, если бы не большие затруднения с диетическим питанием. Это же мешает мне съездить в Тбилиси.

Наши непрерывно участвуют в госпитальных концертах.

Композиторы и художники получают заказы.

1662. В.Г.Сахновскому 19/IХ [19 сентября 1941 г. Нальчик] Дорогой Василий Григорьевич!

Если бы Вы почуяли, как часто и помногу я думаю о Вас, Вы, может быть, были бы тронуты. И как я хочу, чтобы Вы были здоровы-здоровы.

И право, Вы сделаете гораздо больше, если будете стараться работать, как говорили в старину, – методичнее. Это, очевидно, значило меньше тратить нерва.

Как-то у Вас там дела? От Ольги Сергеевны давно уж не имею вестей, с неделю!

Вот возьму да и уеду в Тбилиси! Как же Вы будете с Тархановым, если он приедет до выпуска «Курантов» с Хмелевым?2 Только решительно не допускайте, чтоб...

Погодин писал пьесу о Ленине, Леонидов ставил пьесу о Забелине, а не вышла бы теперь пьеса о матросе Рыбакове, или даже просто пьеса о Ливанове3. Боритесь крепче.

Ну, будьте здоровы!

Я писем почти совсем не пишу.

Это вот воспользовался «оказией» – поездкой Аллы Константиновны.

Должен сказать, что она давно уже готова ехать в Москву, без всяких колебаний.

Привет Вашей жене и находящимся около Вас в МХАТе.

Вл.Немирович-Данченко 1663. А.А.Ефремову 21 сен.

[21 сентября 1941 г. Нальчик] «Женитьба Фигаро». Смотрел 1-й акт и сцену из 4-го.

Мало! Смотрел бы еще.

Не ожидал, что встречу в Нальчике такую школу, такое хорошее направление реального искусства: просто, искренно, с хорошим пове дением на сцене;

то есть точный и уверенный объект, ясная задача, неплохой жест, хороший темп.

Не все, конечно, на одном уровне. Знаю, что были и внезапная замена (дон Базилио), и «первая роль» (Керубино), и волнения. Но в искусстве судят не по бледным исполнениям, а по законченным, по «вершинам».

О достижениях сужу по Фигаро, Сюзанне и Розине.

Главное – общий тон спектакля. Тут и заражающая любовь к делу и верно схваченное ощущение автора.

Интересно, между прочим, что я совсем не чувствовал каких-ни будь специфических национальных внешних особенностей, которые своей яркостью заслоняли бы от меня искусство актера – все равно кого он изображает – француза, испанца, русского или... кабардинца.

Национальное вливается в большое общее русло искусства. А в то же время не насилуя своей природы... Об этом можно бы говорить под робнее.

Оформления почти не было, но дошли до меня блестки режиссерского замысла.

Обращаю внимание на часто несценичное звучание речи – это вопрос сложный. Я догадываюсь, откуда идет этот – общий, однако – недоста ток. И выскажу свои соображения режиссеру.

Вл.Немирович-Данченко 1664. М.Б.Храпченко, В.Г.Сахновскому Телеграмма-молния [27 сентября 1941 г. Нальчик] Сосчитайтесь моим крепким убеждением. Режиссура Дикого принесет МХАТу много вреда. Глубокий реализм, такими усилиями нажитый «Врагах», «Трех сестрах», едва начавший внедряться наш кол лектив, будет отравлен непоправимым изломом, засорит работу излиш ней борьбой. В чудесные превращения не верю. Привет. Немирович Данченко. Гостиница «Нальчик», № 301.

1665. И.М.Шлуглейту Телеграмма-молния [17 сентября 1941 г. Нальчик] Мечтаю, что примером слияния, создавшего МХАТ, общим горе нием в борьбе за прекрасную правду, умением ценить лучшие качества друг друга, благородством личных отношений вы преодолеете все трудности объединения. Сердечный привет всем. Немирович-Данченко 1666. Из письма Е.Е.Лигской 28 сентября [28 сентября 1941 г. Нальчик] Я посылаю Вам и письмецо от 19-го – доказательство растре панности, в какой находится переписка. Во-первых, как-то совсем не хочется писать, когда знаешь, что письмо дойдет в лучшем случае на 8-й, 9-й день. А события, и настроения, и обстановка так меняются.

Во-вторых, я совершенно обратился в буриданова осла. Да еще слож нее. Тот не знал, из какой из двух вязанок есть, а я – из трех. Ложишься спать. – «Нет, в Москву! в Москву!» Утром налаживаешь Москву: не хочу слушать Храпченко, ничего страшного в Москве нет, а если и есть, почему я должен составлять исключение? Бомбежка по пути? – Преувеличение! «Иду в Совнарком говорить по прямому проводу с Храпченко». – «Нет, нет! Оставайтесь!» – «Да почему вы так настаива ете на том, чтобы я оставался?!» – «Не я настаиваю, а кто послал вас. И не могу говорить подробнее по телефону».

А погода летняя, тихая, горы сверкают снежной белизной... Ладно!

Остаюсь.

Проходит день. Скучища! Тощища!

Еду в Тбилиси. Там уже ждут! Сговариваемся с Нежным, он меня будет сопровождать. Телефоны, запросы. Едем по Военно-Грузинской дороге. Все время на ЗИСе, от Нальчика. В Орджоникидзе отдыхаем, и т.д. и пр.

Следующий день. А чем меня там будут кормить? А хватит ли меня?

Ведь надо будет смотреть грузинский драматический, оперный, рус ский драматический и по каждому выступать, и выступать вообще, и банкеты!... Не выдержу, «не забывай о возрасте!» Да и 400 кило метров автомобиля! Нет, остаюсь в Нальчике. Работать! Диктовать!

Давайте сюда Орловскую. Потом все снова – сначала. Нет, в Москву!

Нет, остаюсь! Нет, Тбилиси. И еще: выписать сюда «наших»1. И так иногда буквально каждый день. Нежный измотался: то места в поезде (отсюда мягкого вагона не получить, надо из Тбилиси. Это было одним из соблазнов Тбилиси: оттуда прямо до Москвы!). То машину на километров, то телеграммы, то телефоны!.. А тут еще смена военных вестей! Да слухи, да рассказы приезжающих.

Когда великолепная погода – хорошо тут. А когда непрерывный дождь и туман двое суток – тогда ужасно. Как в ссылке. И в половине седьмо го маскировка, и я в очень хорошем номере, но один и один!...

Самое сильное из моих желаний все время была Москва.... И сколько тут, в Нальчике, уговоров! Качалов, Книппер, Тарханов, Литовцева – все сходятся на том, что надо еще выждать. А в Тбилиси уже соби раются англичане с танками. И переждать, кажется, придется не месяц, а больше.

Вот как длинно и скучно я Вам рассказываю, а это только набросок, намек на тревогу и пестроту здешних переживаний. А тут еще местные власти, и особенно театральные, готовы сделать все, только бы я не уезжал. А когда я говорил «уеду», то все наши, и мхатовцы, и Малый театр, высказывались: надо, мол, ехать за Вл. Ив.!

Значит, поставил точку и выписал сюда всех... На два дня пока легче стало. Осел начал есть с какой-то вязанки.

Должен признаться, что и это письмо я пишу с большим насилием над собой. И скучно писать, и длинно, и в конце концов все же не рисует моего пребывания здесь. Совсем не рисует. Пишу только, чтоб хоть как-нибудь откликнуться на ожидания, какие у Вас, несомненны, по отношению к Нальчику.

Телеграмму объединенного совещания получил2. Посмотрим!

А Вам и отдохнуть не дают!

Ваш Вл.Н.-Дан.

1667. Из письма О.С.Бокшанской 29 сент.

[29 сентября 1941 г. Нальчик] Милая Ольга Сергеевна!

Оба заявления – просьбы Ульянова – уложите, пожалуйста, в конверты, напишите адреса и переправьте по адресам. Надо помочь Ульянову. Он сам каждые 10 минут принимает что-то против одышек, жена его лежит разбитая параличом, и четверо в одной комнате!1...

А как проходит в «Пушкине» Иванова – Наталья? Это же особенно интересно2.

Не понимаю, как можно выкидывать последнюю карти ну. Идеологически, политически она необходима. И очень яркая.

Безнадежная? А какая же надежность могла быть при Николае Первом?

Великого поэта хоронят тайком! Как же отказаться от этой картины?

Очевидно, режиссура не нашла еще формы, глубокой, простой формы, великолепного исполнения3.

... Я наконец, кажется, выбыл из положения буриданова осла: вязанка первая – Москва, вязанка вторая – Нальчик и третья – Тбилиси. Не хоте лось ни писем писать, ни работать, ни даже просто читать. Такая тощи ща! Теперь, выписав своих сюда, поставил точку: вязанка – Нальчик.

Кто-то говорит по телефону из Москвы Нежному: «Ольга Сергеевна недоумевает, что означают эти колебания: то Вл. Ив. едет в Москву, то едет в Тбилиси, то вызывает Орловскую».

Да, если даже Ольга Сергеевна не поняла этой моей (да и всех здеш них) смятенности между Москвой, Нальчиком, мыслями о ближайшем будущем, работой в своем деле, путями – опасными или нет, событиями военными, оставленными родными, вынужденным безделием, вечерней и ночной тоской, – если даже так знающая меня Ольга Сергеевна не поняла, не ощутила, – то, очевидно, это задача по психологии очень уж трудная. А описать ее в письме тоже не легко.

Да нет! Поймет и без описаний!

Здесь погода капризная. «То холодно, то очень жарко, то солнце спрячется, то светит слишком ярко»4. То полное лето, то туман, дождь и холод осени. Но, конечно, лучше Москвы....

1668. Е.Е.Лигской 12 окт.

[12 октября 1941 г. Нальчик] Дорогая Евгения Евгеньевна!

Сейчас получил Ваше письмо. От 20 сентября, на 12-й день! Ну, как тут переписываться? И с телефоном стало много труднее. А телеграм мы возможны только «молния». Но чего это стоит! На днях я послал Храпченко – стоила 93 р. 40 к.!

Когда Вы получите это письмо, «мои», надеюсь, будут уже тут, в Нальчике. Думаю о Вас. Хотя Вы и не часто виделись, а все же созна ние, что под боком – расположенные дружески люди. Но будем верить, что это ненадолго...

А я поставил какую-то точку и как бы сбросил одну из назойливых мыслей. Из трех вязанок буриданов осел выбрал наконец одну...

Сегодня я как будто в первый раз ощущал великолепнейший день. Два дня был сплошной туман и мокрый снег. И холод! Здесь туман с дож дем особенно нудны, особенно безнадежны;

кажется, никогда в жизни не увидишь больше солнца. Но было хоть тепло. А вчера и третьего дня холодище. И вдруг сегодня с утра небо чистое, голубое, прозрачное, солнце горячее, а горы, даже недалекие, покрылись снегом. Горячий, летний день, пронизанный чистотой снегового озона.

И тишина, ни малейшего ветра. Может быть, оттого, что я примирился с судьбой вынужденности пребывания здесь, я мог отдаться такому дню свободно, без душевной смятенности, неотрывной озабоченности.

Хоть на несколько часов. В парке.

Правда, все переживания, даже приятные от изумительного дня, поде рнуты тоской. Но с этим уж ничего не поделаешь. В такие дни еще больше ноет «зубная боль в душе». Тут и «прощай, жизнь!», и облач ное, туманное будущее, полное надежд для молодых и сильных, и – с неотвязной ноющей тоской настоящее. И как это ни сентиментально, а приходится признаться, что в душе все что-то плачет...

Я что-то не помню в своей жизни такого длительного ощущения оди ночества. Бывали дни, – вот именно в туман и дождь, – когда пони мал психологию запертого в клеть зверя. Вот почему я так рвался в Москву...

Вы пишете: «Но, вероятно, и планов определенных у Вас нет». Вот это так и есть! Ничего не знаю. Сказали мне сверху: сидите и ждите. Буду сидеть и ждать.

Спасибо за письма, хотя и редкие.

А Вам необходимо совсем отойти от деловых забот на две-три недели.

Не можете ли уехать в какой-либо санаторий, подальше? Если нужны деньги, возьмите из причитающихся мне 1000 руб.

Прилагаю доверенность.


Обнимаю Вас.

Вл.Немирович-Данченко.

Когда приедет Михаил Владимирович, я разберусь в моих денеж ных счетах и напишу Вам, что делать с причитающимися мне из Музыкального театра. Во всяком случае, если Вам нужно, возьмите и сверх тысячи руб.

В.Н.-Д.

1669. О.С.Бокшанской 29 ноября 1941 г.

[29 ноября 1941 г. Тбилиси] Милая Ольга Сергеевна!

Вы вполне поймете ту взволнованность, тревогу и радость и опасения, с какими я читал Ваше письмо1.

Другие, получив такие же письма из Саратова, вероятно, расскажут почти то же, что и я, но все-таки я хочу сам Вам рассказать.

Из Саратова я получил от Вас одно письмо от 19 октября. Недавно еще получил письмо из Нальчика, но то было Ваше письмо от 8 октября.

Вы хорошо помните, конечно, как я рвался из Нальчика в Москву и как «мой друг» Храпченко настоятельно уговаривал меня остаться.

Приехали ко мне мои. Приехали почти налегке, так как были убежде ны, что через 2–3 недели они возвратятся в Москву. Но поезд, который вез их из Москвы, был, кажется, последним. Очень скоро обнаружи лось, что возвращение в Москву будет очень сложным. Тем не менее мы начали энергично разбираться во всех возможностях поездки.

Пассажирские поезда Орджоникидзе – Ростов уже были отменены.

Предполагали поехать Каспийским морем через Махачкалу, но скоро узнали такой случай. В Нальчике один актер драматической труппы поссорился с дирекцией и ушел, получил приглашение из Омска. И вот он с женой и теткой, у которой были кое-какие деньги, отправи лись в Махачкалу, чтобы плыть в Астрахань и дальше. Через месяц и пять дней он прислал письмо в драматическую труппу Нальчика из Махачкалы с просьбой принять его обратно, так как он не мог дождать ся места на пароходе, а деньги тетки все прожил.

Попробовать ехать Баку – Красноводск и кружным путем было уже совершенно нелепо. На это нужно было употребить месяц, полтора, два.

И все это, очевидно, к лучшему, потому что Вы мне пишете в своем письме, как трудно было бы нам, особенно мне, в Саратове. Таким образом и Миша с женой и Типольты застряли. Опять передо мной встал вопрос – Тбилиси. Скоро я окончательно решил переезжать сюда.

Вместе с этим и в нашей группе, мхатовской, начались усиленные разговоры о том, что лучше переехать в Тбилиси. Другая группа, музы кантов и художников, была против. После многих колебаний я все-таки решил ехать в Тбилиси.

Как уехали Москвин, Тарасова, Вы уже знаете2.

Поехал я сначала вдвоем с Нежным. Нежный, конечно, перед этим вел по телефону переговоры с нашими тбилисскими друзьями – Хорава, Чиаурели. В Орджоникидзе меня уже встретил на своей машине Васадзе. Вы помните? Он директор, художественный руководитель и один из первых актеров театра имени Руставели. Поехали мы на маши не по Военно-Грузинской дороге. Конечно, был приготовлен один из лучших номеров в гостинице.

Встречен я был тут и группой режиссеров и начальником Управления по делам искусств, хотя это было уже 12 часов ночи. Нежный со всей энергией принялся здесь готовить приезд нашей группы, то есть мха товцев и Малого театра. Дали объявления в газеты о том, что нужда емся в комнатах. Предложения посыпались. Через 6–7 дней Нежный устроил проезд, и вся эта группа ехала тоже по Военно-Грузинской дороге. В отличных автомобилях, которые безвозмездно предложило начальство Красной Армии.

К этому времени и музыканты решили приехать в Тбилиси. А тут как раз пришла телеграмма Шаповалова о том, что правительство настаи вает на переезде всех в Тбилиси3. Неловко как-то Вам рассказывать, насколько здесь не только спокойно, но и радостно. Вы знаете: город чудеснейший, отношение к нам великолепное, ко мне лично в особен ности, и от общественности, и от правительства.

Разместились неплохо. Все наслаждаются климатом, городом.

Трудно материально, в особенности, Вы поймете, мне. Как ни верти, а нужно тысяч 8–9 в месяц, а Вы знаете, что московские мои доходы пока отсутствуют. Но уже получена от Шаповалова просьба здешнему управлению авансировать нас зарплатой.

Тут произошел даже один, так сказать, не очень ловкий случай.

Шаповалов перевел для зарплаты 50 тысяч как раз в то время, когда я был уже здесь, а группа музыкантов – как у нас называют, «груп па Гольденвейзера» – находилась в Нальчике. Тамошний начальник Комитета искусств, как выражаются, «шляпа», не нашел ничего лучше, как передать эту сумму Гольденвейзеру. Тот и употребил ее всю на зарплату музыкантам. Потом я узнал об этом, послал телеграммы Шаповалову и в Нальчик. В небольшой части дело исправлено. Словом, по-видимому, мы и материально будем обеспечены. А первый секре тарь ЦК партии сказал, чтобы я ни о чем не думал, что правительство считает своим долгом меня обеспечить4.

Я здесь нахожусь вот уже месяц. Пока заканчиваю те воспоминания о моих первых театральных впечатлениях в Тбилиси, которые Вы знаете, и через неделю хочу выступить с ними в отдельном вечере (сбор с этого вечера отдам на оборону)5. А наши начали вчера, 28-го, концертным выступлением – Качалов, Ольга Леонардовна, Тарханов, Шевченко, Массалитинова, Климов, Рыжова. Держу перо в 11 часов утра. Как вчера прошел концерт, еще не знаю. Объявлено было два сразу, на 28-е и 30-е. И на оба билеты расхватаны. Вчера – в концертном зале в театре Руставели.

Предполагаем еще поставить (уже начали репетиции) «Мудреца». Для Глумова взяли одного из лучших актеров здешнего театра. Хороший6.

А я, очевидно, буду проводить мое искусство в театрах Руставели, Марджанишвили и в Большом оперном7.

27-го смотрел Хораву и Васадзе в «Отелло». Хорава Отелло замечатель ный. Нахожу даже, что это явление театральное.

Вы, конечно, поверите, что не только дня не проходило, но, может быть, и часа за все это время, чтобы я не думал с волнением о Вас в Саратове. Кажется, довольно ясно вижу всю эмоциональную картину пребывания театра в Саратове. Но все мои мысли и волнения крепко опираются на присущий мне успокаивающий оптимизм, который, впро чем, сейчас опирается на глубочайшую веру в то, что все это тяжелое скоро окончится и все нанесенные нам раны будут живо затягиваться.

Музыкальный театр в Москве, как Вы, вероятно, знаете, играет до сих пор. Передо мной «Известия» от 20-го ноября. Кроме того, я получил телеграмму из Москвы от Маркова, который живет в моей квартире.

Представьте, телеграмма из Москвы, простая, в 120 слов, дошла в один день. Я на эту телеграмму ответил, и через два дня уже получил ответ на мою телеграмму. Музыкальный театр играет, и, как мне говорил по телефону давно еще Шаповалов, заявил, что он желает эвакуироваться последним. Сборы он делает полные и даже выпустил премьеру – балет «Штраусиану». «Известия» дали об этой премьере хвалебную рецен зию.

Нечего и говорить, что Миша с Зоей рвались туда перебраться, но их оставили8. Шаповалов говорит, что в случае эвакуации театр будет направлен в Ашхабад, а тогда нам будет легко соединиться. Отсюда до Ашхабада совсем недалеко, если не через Каспийское море, то хотя бы даже через Иран.

Вот все это письмо, как Вы видите, я продиктовал. Оттого только мне и удалось сказать так много.

Скажите Орловской, чтобы она не ревновала к моей стенографистке.

Обнимаю Вас, и передайте мои крепкие горячие слова Москвину и всему театру.

В гостинице здесь еще живут Книппер с Соф. Ив., Тарханов со своими и с семьей Аллы Константиновны9, Семенова с ребенком (девочка) и, конечно, Нежный. Он около меня. Любимец всех, п.ч. устраивает всех совершенно фантастически. Тут и квартиры (на всех 150 человек), и дрова, и продукты, и лечения, – словом, не имеет минуты покоя.

«Инциденты» случаются только с... Шевченко и кое-когда с Ниной Николаевной.

Гостиница – против моей гимназии. Хотя вид ее и изменился, но, конеч но, я узнал моментально. А театр, в котором я выступал (с Южиным), не только не существует, но я не встретил ни одного человека, который бы помнил о нем. Я сам отправился доискиваться. Извините, но я твер до знаю, что он был вот тут, и был тут сад... Нашлась соседка старуха, которая подтвердила, что тут был сад и театр.

Ни одной своей квартиры не нашел.

Вообще, как будто я в этом городе никогда не бывал, а где-то читал о нем, о прежнем.

Яншин приехал недели две назад. Его «Ромэн» делал здесь сплошные аншлаги. Уехал в Эривань. И он с театром уехал. Стоит вопрос – допу скать его к «Мудрецу» (Голутвин) или подвергнуть остракизму. Пока репетирует Васенин.

Здесь жизнь идет темпами военного времени, но без налетов. И хотя маскировка требуется, но улицы всю ночь полуосвещены.

Еще раз до свидания!

Ваш Вл.Немирович-Данченко.

Вот спасибо лицам, взявшимся передать эти письма!!! 1670. О.С.Бокшанской [11–15 декабря 1941 г. Тбилиси] В ожидании обещанной оказии.

11 декабря.

На днях (7 дек., день Екатерины1) было мое выступление. В зале Филармонии при театре Руставели. Я рассказывал мои «первые теа тральные впечатления». Это то, что Вы переписывали, плюс вторая половина, продиктованная здесь. Один, с перерывом, от 83/4 до 11.

Зал был очень внимателен. Продано «до отказа». Впрочем, из мест около ста я разослал здешним выдающимся писателям, артистам, художникам... Сбор на оборону. Я без всякого гонорара.

Репетируют «Мудреца»2. Я только подготовил Глумова – здешний актер Брагин, приятный. Есть еще и дублер: из Нальчика, знакомый МХАТу, особенно Сахновскому, – Ефремов. Кажется, я Вам уж писал о нем. Иногда я заглядывал на репетицию. Крутицкий – Качалов, Мамаев – Тарханов, Мамаева – Шевченко, Глумова – Рыжова, Манефа – Массалитинова, Турусина – Книппер, Голутвин – Васенин (должен бы Яншин?), Городулин – Климов, Курчаев – Миша Немирович, Машенька – Зоя Смирнова, приживалки – Халютина, Рейзен3.

Как актеры любят говорить, «ан фрак». Хотя кое-что для оформления придется выдумать.

Группа мхатовцев с Малым театром дает концерты с очень большим успехом. Вот в том же концертном зале, где выступал я. Чистый доход не поступает в их пользу полностью. Платится только по ставкам, остальное в запас. Разумеется, всех «кроет» Василий Иванович, имею щий колоссальный успех.


Здесь танцует Чабукиани, скоро будет танцевать Семенова. Поет Давыдова. В опере участвуют киевские оперные. Я ничего не видал.

Я был на двух спектаклях в Театре Руставели – «Киквидзе», грузинский Чапаев4 и «Отелло». Хорава Отелло великолепный, лучший из всех наших Отелло.

На днях буду иметь беседу с актерами и режиссерами Театра Руставели – с приглашенными из других театров.

Отношение...

15-е.

И вот уже 15-е, а к письму и не возвращался;

и вдруг кажется, что и писать не о чем.

Как только донеслось до нас о «провале генерального наступления на Москву», начались мечты – планы возвращения5.

И я тоже... Поставил перед собой вопрос: где я нужен? Если бы сейчас представилась возможность ехать Тбилиси – Ростов – Москва или Ростов – Астрахань – Саратов, – куда мне ехать? И получил ответ;

сей час нигде ты не нужен. В Саратове то, что можно сделать при наличии всех условий, делают и без тебя. Приехал бы и должен был бы смотреть сквозь пальцы на то, что нельзя исправить, – это с одной стороны, а с другой, т. е. готовить что-нибудь новое, претерпевать трудности...

Рядом же с театральными трудностями испытывать большие неудоб ства чисто бытовые. А пользы от меня, от моего присутствия – чуть чуть.

Москва? Музыкальный театр. Вы знаете, что они там непрерывно играют, делают отличные сборы, выпустили (блестяще) премьеру балета, возобновили «Риголетто» и «Периколу», готовят «Суворова»6.

Дней пять назад я получил оттуда телеграмму (146 слов!) большого патриотического подъема. Мол, коллектив с воодушевлением встретил постановление правительства, доверившего ему обслуживание столи цы и армии на фронтовых условиях. И что театр с честью выполняет задание правительства и понесет знамя искусства... и т.д. Очень хорошо составленная телеграмма. Что это за постановление правительства, я не знаю. Но, видимо, они там настроены очень боево. Подпись – от имени солистов цехком: Тулубьева, Прейс, Орфенов, Коренев, Мельтцер.

А бедный Шлуглейт в Ташкенте в больнице. Там же, в Ташкенте, с семьей Лигская. И ждут выезда театра в Ашхабад. И, очевидно, даже не знают о том, что никакой эвакуации и не будет. При этом некоторые уже в Ашхабаде. Кажется, Големба, Бунчиков, Гольдина.

Мне уж и вовсе нечего делать в Москве.

Впрочем, все это так... размышления перед запертыми дверями...

От Вас из Саратова имею сведения, хотя и последние, но для меня уже не новые. Сюда приехал замдиректора Ермоловской студии и сказал мне, что совсем на днях говорил по телефону с Ник. Павл.7. И что у вас спектакли идут в хорошем порядке.

Что же делает Сахновский? Это было бы хорошо, если бы ему удалось воспользоваться передышкой для укрепления здоровья8.

Из Москвы сюда телеграммы, даже простые, доходят в один день.

Из Ташкента – в два, в три. А из Саратова? Делали ли вы попытки?

[1942] 1671. П.А.Маркову [Февраль после 5-го, 1942 г. Тбилиси] Дорогой Павел Александрович!

Мих. Бор. передал мне Ваше письмо. Спасибо за все подробности.

Представляете, с каким интересом я вчитывался в рассказы о самых маленьких фактах жизни нашего театра?

Попробую записать сюда замечания, какие попутно, при чтении Вашего письма, приходили на ум. Когда я их пошлю, с кем – не знаю. Хотя теперь положения так быстро меняются, что трудно устанавливать что-либо определенное.

Илья Мироныч должен быть в Москве среди Вас, как можно скорее. Это мое убеждение. Поэтому я все сделаю, чтоб он получил разрешение.

Думаю, что всей ашхабадской группе сейчас не добиться разрешения на Москву. Особенно с семьями. Не по их вине, а по общим москов ским государственным причинам. Но если Ил. Мир. будет в Москве, он скорее устроит возвращение и ашхабадцев. Вероятно, И.М. будет настаивать minimum еще на 5–6 лицах. Не знаю. Но и так будет лучше, чем оставаться театру без него. 5 лиц, м.б., удастся ему провезти1.

«Резко отрицательное», как Вы называете, отношение москвичей к ашхабадцам в огромном большинстве не справедливо. Это тоже мое убеждение, и так оставить нельзя.

В Ваших столкновениях с Тумановым будьте тверже, увереннее, пом ните, что у Вас за спиной я. Он мне кажется отличным работником, с хорошим будущим, но его воля старается захватить больше, чем это надо для дела и чем он может. И на этом он может оказаться мельче.

Хотелось бы видеть в нем больше той скромности, какою всегда отли чались и я и Конст. Серг. А Санины, Мейерхольды в конце концов непременно сломают себе шеи. Я бы дорожил Тумановым, но не боялся бы и расстаться с ним, если бы не мог добиться того, чтобы он был человеком нашего воспитания. А потому всячески старался бы ладить общую работу и шел бы на многие уступки, но до какого-то предела.

Вы – заведующий художественной частью. Это может быть и нелегко, как Вы иногда чувствуете, но может быть и сильной опорой для Вас.

Судя по некоторым беседам моим с Мих. Бор., он на все это смотрит так же, как я.

У Вас самая правильная линия: взаимоотношения устанавливаются на деле, а не на препирательствах, кто и какие права имеет. Дело! Все для него. Работа! Кто больше любит его, кто более бескорыстно отдается ему, тот и победит.

Мих. Бор. всецело на стороне Ильи Мироновича. Между прочим он предлагал Шлуглейту директорство или в Малом театре или в Вахтанговском. Илья Миронович отказался и от той, и от другой, он слишком любит свой Музыкальный.

Вы, вероятно, знаете, что дорогой он заболел, слез в Ташкенте и слег там в больницу. Я знал о нем из писем Евгении Евгеньевны из Ташкента. Но вот с месяц как он, полу-оправившись, уехал в Ашхабад.

Туда же вызвал и Евг. Евгеньевну. Дальнейшего пока не знаю.

Ашхабадцы живут концертами, впроголодь.

О Немировиче, Смирновой и Типольтах.

Ни о каких препятствиях к их возвращению не может быть речи. Они уехали по распоряжению председателя Ком. иск. Храпченко. Никакими самовольными действиями, которые ставили бы их возвращение под вопрос, нельзя толковать их отъезд. Мих. Бор. подтвердит это когда угодно.

Подробнее было так. Храпченко настаивал на том, чтоб я уехал из Москвы. Настаивал по приказу свыше. Когда я из Нальчика рвался назад в Москву, он продолжал настаивать на том же. Когда я начал жаловаться на тоску, он предложил мне сам выслать мне моих. Так и поступил. Впрочем, все думали, что едут ко мне на короткий срок. В таком духе и снаряжались. А вышло, что через Орел они проехали с последним поездом.

Евг. Евг. писала, что в Ташкенте Зак с Улицким крепко заняты «Камарго»2.

Жаль, что не могу познакомиться с текстом «Цыганского барона» – Шкваркина3.

Слыхали мы, что Софья Витальевна живет у нас. Почему она не пишет?

От Лиз. Аслановой письма получаю.

Знаете ли, что «Куранты» прошли в Саратове с очень большим успе хом? По словам Храпченко, там всем живется неплохо. А вот ашхабад цев надо спасать. На одних концертах не проживешь.

Я пробыл в больнице больше месяца – гриппозное-бронхито-воспале ние легких не в сильной степени. Но, конечно, очень ослаб и похудел.

А Барвихи тут нет. Но за мной так ухаживают все власти, что выправ ляюсь.

Наши мхатовцы с Мало-театральными давали концерт. Очень успешно.

Но, конечно, на Качалове в первую главу (и Тарханове во вторую).

Я по приезде выступил. Очень уж хотели меня увидеть, просто посмотреть. Я выступил с «первыми театральными воспоминаниями».

Тифлис. Детство. Город. Юность и т.д. Один. Из 2-х отделений. В зале Филармонии (человек на 650). Сбор весь на оборону. Отрывки напеча тали – часть в русской, а другую в грузинской газете.

Принимают нас вообще замечательно. Живу в лучшей гости нице, плачу за свой номер 60 руб. в день!! Миша с Зоей на квартире.

Типольты на другой. Расходов!!

1672. Из письма О.С.Бокшанской 17 февр.

[17 февраля 1942 г. Тбилиси] Милая Ольга Сергеевна!

Вы – как корреспондент, и в особенности как корреспондент-секретарь, замечательная! Самой высшей квалификации. Признаю это и говорю, где только придется к случаю.

Это Вам в благодарность за Ваши письма.

Мих. Борисович прилетел сюда из Баку 12-го. Нежный устроил его, по сговору со мной, в номере соседнем со мной, – для чего даже убрал оттуда певицу Кульчицкую (Вы знаете такую? Я не слыхал.

Слышавшие очень хвалят. Diseuse.) У меня номер в 2 комнаты: большая спальня с ванной и огромная приемная, круглый угол здания, 3 большие окна. Эту приемную я на время определил для заседаний (по Комитету Сталинских премий) и днем Храпченко для его приемов. А сам я пере селился, т.е. перенес свой письменный стол, в спальню. Она настолько большая, что, в сущности, ее было бы и довольно мне, если бы я не так нуждался в чистом переменном воздухе.

Стало быть, заседания по Сталинским премиям. Без Вас!!1 Никаких данных. Я взял и.о. секретаря Алекс. Алекс. Типольта. До приезда мы собирались: Грабарь, Шапорин, Мясковский, Гольденвейзер, Хорава, Чиаурели, Веснин, я – 8 членов Комитета. А Мих. Бор. прилетел с предложениями, уже голосованными 11 членами. Теперь к нам присое динился он, Храпченко, в Куйбышеве не голосовавший, Гаджибеков из Баку, Гулакян из Эривана. Я только второй день становлюсь похожим на деятеля, на председателя. Болезнь меня все же потрепала, а отдыха было еще мало.

Оч. хорошо по скульптуре, неплохо по живописи, богато по музыке, совсем бедно по литературе и ничего по драматургии. Привезли натяж ку – Ал. Толстому за «Грозного». Только что написана, в 42-м году.

Придется возражать. Тем более что вещь (я прочел) требует еще боль шущей работы. Но Судаков, бывший в Куйбышеве, разумеется, уже подцепил ее. Хотя, кажется, заказ Толстому был для МХАТа? (Пока что, я не жалею. Одна роль – Грозного, больше никаких ролей.) По театр.-драмат. искусству – напишу позднее...

По балету бедно. По оперному, как водится, Большому театру без конца...

«Мой» Храпченко, как у вас его называют, имеет здесь большой успех:

энергичен, деятелен, внимателен, прост, внушает доверие, не льстит, не чуждается, но и не амикошонствует.

Погода в Тбилиси... Туземцы жалуются. Говорят, это москвичи привез ли. Две недели солнца нет, туманно. Два раза был снег. И будто холод но – 3, 4 градуса мороза. Я еще не выхожу. Сегодня, как мне кажется в окно, начинается перелом к солнечным дням.

Получили Вы для музея от меня газеты, афишу?

Заводим разговор о приезде МХАТа в Тбилиси....

Как это Виленкин (в письме к Качалову) мог подумать, что если бы он мне написал, то я счел бы это за «подхалимаж»?

Самый нежный привет Феде Михальскому!

Надо завести такой порядок. Когда пьеса выбрана, решена к постанов ке, то не распределять роли правами заведующего художественной частью и управляющего труппой и репертуаром, а первым делом орга низовать штаб по этой пьесе, в который входят: зав. худ. ч., зав. труппой и репертуаром, автор;

режиссер;

его ассистент;

помреж, художник (?) и два-три явных исполнителя, а то и один, а то и ни одного. Вот штаб под руководством режиссера и разработает план работ, распределение ролей, кто художник (или как ему работать) и т.д. под председатель ством зав. худ. част.

Нельзя, чтобы Соколова была в правильной очереди с Еланской в «Трех сестрах»2. Такие решения могут создать впечатление, что для руководства психологические-бытовые (да еще неверные) удобства важнее блеска искусства. Соколовой необходимо давать играть Ольгу, чтоб она не забыла роли. Как и другим дублерам первых ролей в пьесе.

Но она сама должна с прекрасной художественной скромностью созна вать разницу в исполнении и ценность лучшего для театра....

1673. М.Б.Храпченко 27 февр.

[27 февраля 1942 г. Тбилиси] Дорогой Михаил Борисович!

Я прочел пьесу Вл.Соловьева1. Ни в какое сравнение с пьесой Толстого на ту же тему идти не может. Образы какие-то худосочные. Включая и самого Грозного. И вся атмосфера не багровая, не бурная, а как слякот но-осенний день. Ролей, – на первый, по крайней мере, взгляд, – нет.

Василий Шуйский много топчется, ему даже посвящен целый монолог, а вот не запомнил ни фигуры его, ни мыслей, ни слов. Годунов неплохо говорит, но живет холодно, бесстрастно. Бояре никакие, женщины едва набросаны. Но хуже всего, что и сам Грозный какой-то меланхолик.

Боюсь, что и главной ролью актеры не увлекутся.

Самая борьба Грозного с боярами – главная тема пьесы – занимает больше места, чем у Толстого. Иногда начинает казаться убедительной, но дана схематически, в голых фактах, художественного вскрытия фак тов нет, ожидания читателя не сбываются.

Как сценическое произведение, – автор не любит театра, не знает его исканий, не интересуется его ростом, довольствуется старыми, изби тыми формами. И этот набивший оскомину шестистопный ямб под старинку! Убийство царевича невероятно слабо.

Есть, конечно, и хорошие куски. Остроумна, интересна и по замыслу и по выполнению картина с чернецом, лучшая в пьесе. Вот стараюсь припомнить еще подобную и не нахожу. Целая картина: монолог Грозного? Пожалуй. Актер большого темперамента может произвести впечатление. Но может и наткнуться на настороженность зрителя – выходит, что и с точки зрения нашего дня Грозный считает тяжкими грехами свои расправы с боярами. Как и у прежних авторов. Но еще с примесью мелодрамы.

В языке, хотя и не оригинальном, попадаются удачные метафоры и афо ризмы. Автор поэт, и поэтому ему очень удался сказитель. Но можно ли так заканчивать трагедию?..

Экземпляр, бывший у меня, называется черновиком. Может быть, все недостатки от недожитости автором и образов и трагедии? Но не остав ляет подозрение, что автор не обладает темпераментом для трагических замыслов.

На днях жду Качалова. Будем обсуждать, как быть практически...

Сердечный привет.

Вл.Немирович-Данченко 1674. О.С.Бокшанской [2 марта 1942 г. Тбилиси] Милая Ольга Сергеевна!

2 марта. – Вчера Тарханов принес мне кучу писем из Саратова. Я вспоминаю... давно-давно – 45–50 лет назад... в деревне «Нескучное», в усадьбе... Степь... Почтовая станция в 50 верстах... Почта два раза в неделю... И вот чувства, когда привозили почту, кучу писем, газет... Это наполняло целый день, возбуждало;

становилось еще тоскливее вдали от людей... Сентябрь еще не скоро... сколько надо терпения ждать.

Ну, не совсем такие чувства, а похоже... Письма из МХАТа... Это не то, что 4–5 раз в день, в Москве, не сразу и вскрываешь: подождут!..

И ценны все подробности. Сейчас еще обостряются чувства тем, что я мало кого видаю, на санаторском режиме, не втянулся ни в какие инте ресы, которые заслоняли бы новости извне...

Раевский – уже художественный руководитель целого театра! И он еще уклоняется! Трудно Солодовникову с людьми1. Шлуглейту Храпченко предлагал директорство в Малом театре или Вахтанговском, он укло нился. Для него Музыкальный театр народных артистов и т.д. – дороже, как для Раевского режиссура, да еще не самостоятельная, в МХАТе – ближе сердцу.

А Вы знаете, что о «Курантах» в Москве, на публичной генеральной 12 октября. Вам не удалось написать мне ни строчки? Узнал только от Храпченко.

Грибову скажите, что письмо его меня растрогало. (Поскольку я на это еще способен.) Верю, что он воспринял вспышки моих мыслей, и верю, что он ценит их. Должен признаться (если это не признак старости – возможно!), что когда я вспоминаю свою работу в «Курантах», она мне кажется настоящим режиссерским творчеством. Может быть, именно потому, что в стремлении помочь Грибову создать Ленина во мне вол новались самые лучшие, самые возвышенные частицы моей сущности.

А режиссерский дар радовался и подсказывал форму... По всему этому мысль, что при сдаче спектакля я забыт, заливала меня пессимистиче ским отношением к людям2. И я говорил об этом! И еще смеялся: «Vous l’avez voulu, George Dandin»1. Сам же проповедуешь, что режиссер дол жен умереть в актере, ну вот и гляди, как это бывает красиво.

Но потом телеграмма Москвина с Хмелевым, теперь письма Грибова, Кнебель – рассеивают мой пессимизм, хотя бы и на время.

Вот и Кнебель передайте мое спасибо за подробное письмо. Оба пись ма прочел с большим вниманием и еще заставил Ал. Ал-ча3 прочесть громко.

Кстати, Ваши письма ко мне гуляют по рукам, всех очень интересуют и возвращаются довольно-таки потрепанными.

И Калишьяна поблагодарите за его красивую телеграмму по поводу сотого «Трех сестер».

Ну, и себя поблагодарите за подробные письма.

Мне нравятся все занятия с молодежью. И чеховские миниатюры, и вводы в «На дне»;

Молчанова – Настенка, – интересно. Хорошо, что вводы в «Вишневый сад» производятся медленно... Может быть, мне удастся сделать с «Вишневым садом» нечто подобное «Трем сестрам».

Буду надеяться, что новые исполнители, которым, конечно, придется двигаться по старой трактовке, не заштампуются настолько, чтоб потом 1 Ты сам этого хотел, Жорж Данден! (франц.). Реплика из комедии Мольера “Жорж Данден”.

не смочь сильно перевоплощаться. Так как у меня «Вишневый сад» не такой, какой идет сейчас в МХАТ. Об одном очень, очень, очень прошу:

с текстом обращаться, как со стихами! Ни одной запятой не оставить без внимания и, уж конечно, не засорять его вставками – «вот» «же», «ну», опять «вот», еще «ну», «ведь» и т. д.

Телеграммы Ваши из Саратова получаем очень быстро.

О трагедиях Толстого и Соловьева4. Вторая не идет ни в какое срав нение с толстовской. У Толстого пьеса неуклюжая, с рядом плохих картин, но и с рядом картин огромного таланта. А у Соловьева все серо и бледно.

Буду говорить на эту тему с Хмелевым, которого жду.

Я тоже помнил, что Толстой должен был писать для МХАТа, но разве с Судаковым в таких делах потягаешься?! Материалы по заседаниям Сталинского комитета все подобраны и в особой папке будут переданы Вам. Кстати: в Куйбышеве членам комитета за каждое заседание платили по 100 руб., а я сказал, что это нарушение бюджета, и платил по 50.

Привет всем!

Ваш Вл.Н.-Дан.

При сем Вам посылаются лимоны: 4 – Вам, 2 – Грибову, 2 С Москвину, 2 – Кнебель. А Калишьяну?

1675. И.М.Москвину Телеграмма [Февраль после 22-го – март до 6-го, 1942 г. Тбилиси] Передай мой нежный привет милым трем сестрицам и всем, их окружающим. Немирович-Данченко 1676. Из письма Е.Е.Лигской [4 апреля 1942 г. Тбилиси] Дорогая Евгения Евгеньевна!

Получил сегодня ваше письмо от 25 марта. Дня три назад я перевел Вам 1000. Сделал бы это раньше, т.к. мысль о том, что Вам материально трудно, беспокоила меня. Но не мог... Здесь с этими делами труднее, чем в Москве. Я заключил условие с театром Руставели на довольно крупный оклад, но вот уже более трех месяцев, как я на положении хво рого и брать жалованье не могу. Как они ни убеждают меня взять, – не могу. Со дня заключения условия я провел там две беседы с актерами.

В декабре! Как же я могу брать за ничегонеделанье!

Да, я до сих пор хворый. 5 февраля я вышел из больницы, и сразу в заседание по Сталинскому комитету. Через 3 недели снова в постель.

И пролежал 3 недели. Сейчас только начинаю приходить в свое нор мальное состояние.

Занят подготовкой постановки в театре Руставели. Приготовил «Лира», но это так мрачно! Предпочитаю «Антония и Клеопатру». Вопрос, какова будет Клеопатра. Знаете французскую поговорку: для того, чтобы сделать рагу из зайца, надо прежде всего зайца. Или, по крайней мере, кошку. Кажется, есть.

Связь с Москвой имею и телеграммами и письмами. Вот жалуют ся – что-то в этом роде было и в Вашем письме раньше – на засилье станиславцев. А кто же виноват? Станиславцы на месте, а где неми ровичевцы? Где Големба? Аникиенко, Поляков, Бунчиков, Эфрос.



Pages:     | 1 |   ...   | 51 | 52 || 54 | 55 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.