авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 52 | 53 || 55 | 56 |   ...   | 82 |

«Настоящее издание – это переиздание оригинала, переработанное для использования в цифровом, а также в печатном виде, издаваемое в единичных экземплярах на условиях Print-On-Demand (печать ...»

-- [ Страница 54 ] --

Канделаки, Златогоров?.. Оставшиеся там Кемарская, Янко, Ценин, Тимченко работают много и не жалуются. Кемарская даже прислала мне телеграмму, чтоб я не волновался, что дело идет неплохо, а мелкие неполадки преодолевают.

Марков, конечно, терзается. Но вспомните: при каком режиме Пав. Ал.

был вполне доволен.

Я думаю, что у Туманова имеются, конечно, пристрастия и что он невольно тянется к «своим». Это так естественно. Но верю, что в основ ном он все же стремится к объединению и думает о театре в целом.

Очень рассчитываю на Илью Мироновича. При встрече их многие вздорные вещи сами собой исчезнут.

Я послал ему такую телеграмму: «Театр Вас очень ждет. Буду надеять ся, что обостренное честолюбие с одной стороны, излишняя подозри тельность с другой и досадный бытовой вздор потонут под Вашей мяг кой, но твердой волей в честных, добросовестных взаимоотношениях и общем желании сохранить театр».

Я, конечно, оправдываю вспышки Ильи Мироновича болезнью, матери альными затруднениями. Но оправдать просьбу об отставке не могу. Не проверивши, не проведя с Тумановым ни одного месяца общей работы.

Бац, бац! В отставку! Какая же это преданность делу? Бросить его в самое трудное время1.

Выигрывает тот, кто крепче хочет!...

1677. О.С.Бокшанской 14/V [14 апреля 1942 г. Тбилиси] Дорогая Ольга Сергеевна!

Мне пришло в голову отправить Вам две вещи.

1) Мою речь о «Грозном» Толстого в Комитете по Стал. премиям. 2) Начало моей диктовки о постановке Чехова (как раз заболел и прервал).

1. Познакомить с моим мнением о пьесе.

Я был в ударе.

Кстати, результат баллотировки был из баллотировавших десяти – 10 за премию первой степени. Такое единогласие у нас получили еще только Шостакович и спектакль «Курантов».

(Последнее, по-моему, больше за Немировича-Данченко.) 2. Для Кнебель. Хотя тут только начало, но она настолько уже в курсе моих исканий, что многое допоймет сама.

(Дальше я собираюсь продиктовать огромную работу.) Это, м.б., поможет ей хотя бы отчасти в занятиях по «Вишневому саду»...

Ваш В.Немирович-Данченко.

Почему Толстой не получил премии, не знаю. Думаю, по формальным причинам: пьеса 1942 года.

Листки из протокола о Толстом надо сохранить, конечно.

1678. И.М.Москвину Срочная телеграмма [22 апреля 1942 г. Тбилиси] Не отвечал на прекрасные телеграммы1, все еще разделыва юсь бронхитными рецидивами, большей частью прикован к постели.

Окружен заботой. Благодарю от всего сердца. Свидание с Хмелевым считаю важным, необходимым2. Письма Бокшанской получаю. Крепко обнимаю. Вл.Ив.

1679. А.Н.Грибову Срочная телеграмма [22 апреля 1942 г. Тбилиси] Испытываю подлинное художественное удовлетворение, что увенчалась полноценным успехом Ваша великолепная настойчивость охватить роль синтезом высоких идей и тончайших сценических прие мов. Сердечный привет. Нем.-Дан.

1680. О.С.Бокшанской 25 апреля [25–30 апреля 1942 г. Тбилиси] C этим несносным бронхитом, способным омрачить самые жиз нерадостные часы!..

И у профессоров-то какое-то безнадежное выражение лица.

Я уже месяца два слышу две фразы: «Вот установится настоящая погода, и все как рукой снимет. Недели две подождем!» И другую:

«Небывалая в Тбилиси погода! Никто не помнит! В это время всегда уж давно ходят без пальто, как летом, а тут холод и даже снег!»

И вот только дня три (!) как говорят: «Ну, погода устанавливается, теперь через несколько дней все будет отлично!»

Но я уже знаю, что это означает: что через несколько дней должно начаться выздоровление, – так сказать, Барвиха. И надо 3 недели.

Иначе опять влетишь.

Я этой Барвихи, выйдя из больницы, не провел, сразу принялся за Комитет Сталинских премий, – вот и расплачиваюсь!

Все это я пишу для Вас да Иверова, ну, пожалуй, Орловской...

Кстати, Иверову я писал особо. Видимо, он не получил. А то ответил бы. Писал, что давление у меня нормальнейшее, анализ прекрасный, белка совсем не было (опять есть – многовато) и т.д. – что я Вас загру жаю какими рассказами!..

Все-таки, чтобы кончить с «постельным режимом». У меня комнаты богатейшие. Большая спальня с двумя дверями на балкон, большое помещение – кабинет с тремя балконами, передняя, ванная и проч.

Очень высокие, очень светлые. Лучше для лечебного режима не най дешь.

За почерк извините, сейчас пишу лежа. Из одного окна – телеграф, а из другого – гора Давида с храмом...

Я Вам, кажется, все это уже описывал. И если приходится Вам читать вторично, то сами виноваты, почему не откликнулись на это строчкой.

Приехал Лев Книппер, с новой, красивой женой. Завтра уезжает в Москву, везет от меня письма Храпченко и Маркову – очень важные...

Книппер приехал из Ирана, куда летал от Вас...

А в театре Руставели уверены, что дело со мной пойдет так: вот через несколько дней я встану, значит, через недельку начну постановку...

которую сдам примерно в декабре!

Кстати, во избежание разных кривотолков.

– театром Руставели с первых же дней моего приезда завязались перего воры о моей работе. Я ставил вопрос так: не знаю еще, как пойдет зар плата из Москвы;

если мне ее будет хватать, то никаких денег я брать с вас не буду. Буду работать, сколько смогу и как смогу. Если же не хва тит, буду брать с вас, хотя бы и много. Такая форма их не устраивала, чисто канцелярски, бюджетно. И кончили на том, что театр назначил мне 4 000 в месяц. Однако прошел октябрь, прошел ноябрь, я работать не начинал и потому денег не брал. Но в декабре приступил. Сначала к ряду бесед. Провел две и уже получил первую плату за декабрь и – свалился. Болезнь – январь, потом февраль. Я не работал и от всякого жалованья, конечно, отказался. Они настаивали на «бюллетене» и еще чем-то – я отклонил. Так больше ничего и не получал. Но так как я под готовил полностью план работы и действительно через несколько дней могу начать репетиции, то так и сказал: сколько понадобится, я, может быть, возьму потом, когда дело покатится. А до тех пор – ни рубля.

(Хотя мне уж давно не хватает моих зарплат!!..) Пишу об этом, повторяю, во избежание болтовни. Вы знаете, как это бывает, когда речь идет о деньгах. Наверное, уже треплют где-нибудь, что я получаю несметные деньги!..

О чем я хотел записать, когда взялся за перо??.. Не помню... Заговорил о другом, а главное и забыл... А может быть, оно не главное...

Очень славная телеграмма Виленкина, поздравительная. Едва ли не лучшая. Превосходная – от театра, Москвина1.

От Вас – ни звука! Очевидно, где-то по пути завалялась. А может быть, и не посылали отдельно? Конечно, Вы со всем театром!

Телеграмм у меня без конца, отовсюду и от лиц, и от учреждений.

Да, вспомнил! Среди телеграмм есть одна, не лишенная курьезика. От Еланской. Вот;

«Поздравляю хорошего учителя Сталинской премией.

Желаю здоровья, победы, нашей встречи. Любящая Вас Еланская».

Весь тон и искренний и теплый настолько, что не допускает подозрения в желании сделать легонькую шпилечку. А между тем, что значит этот удовлетворительный балл моим достоинствам: «хорошего» учителя?

Что если бы милая Клавдия, справляя юбилей, получила от меня такой привет: «...от всего сердца с любовью поздравляю неплохую ученицу...»

Телеграмму мне читали. Я переспросил: «дорогого» учителя?.. Пауза...

«Нет, очень ясно... хорошего».

И повезло телеграмме. Часа через два мне принесли ее же, во втором посыле. И там же признаются мои неплохие педагогические заслуги.

Обе у меня целы. Так как между мной и Клавдией всегда была стена, которую не могли сдвинуть ни мой педагогический дар, ни мое нежное отношение к самой Клавдии, то я думаю, что и здесь она хотела напи сать что-нибудь вроде «любимого» учителя, или «замечательного», но мысленно испугалась «стены» и поправила. Но ведь стена в это время находилась в Челябинске?2 Да, но и она торжествовала учительское признание...

Всю эту историйку, пожалуй, не передавайте Клавдии. Или передайте в хорошую минуту, не огорчите ее...

28/IV Вот два дня занимался телеграммами в Москву о моем возвращении в июне. Не рассказываю, так как пока эти строки дойдут до Вас, – если даже еще дойдут, – то Вы все будете знать.

Сколько я издержал на телеграммы за все это время!! МХАТ оплачива ет Нежный, а Музыкальный?!..

Нет, относительно напечатанных отрывков из моих воспоминаний Вы ошиблись. В грузинской газете («Коммунист») напечатаны куски первой части, а в «Заре Востока» куски из второй части. Вся рукопись у меня имеется.

Все протоколы, стенограммы заседаний Комитета Сталинских премий в отдельной папке будут Вам переданы;

у меня...

Вчера получил «почтой» поздравительные телеграммы – Вашу, Орловской, Гошевой, Зуевой, Лопатина с Комиссаровым... от 13-го!

Поблагодарите от меня их. Очень.

29/IV Вот не знаю, посылать мне Кнебель или нет?.. Я тут среди разных диктовок начал большую, важную для МХАТа, на тему, что именно важного для нашего искусства было в работе по «Трем сестрам». План этой записки – борьба со штампами, с одной стороны, и все то, поздней шее, с другой;

отношение к возобновляемой пьесе, как к новой, поэзия, крепость зерна, простота, мужественность, физическое самочувствие и т.п. и т.д.

Но продиктовал я только начало, как бы программу. И вот думаю пере писать и послать Марии Осиповне на помощь в работе по «Вишневому саду». А боюсь, выйдет ни то ни се...

Кстати, о ней. Калишьян телеграфирует, что театр будет ходатай ствовать перед Комитетом искусств о награждении ее за работу по «Курантам». Сделано это? Это было бы величайшей несправедливо стью не сделать. У меня это в памятке...

Сейчас только прочел строки обо мне, по поводу Сталинской премии, в «Литературе и искусстве». Очень мне понравилось! И глубоко, и точно, и сжато. – Крути3.

30/IV Даже послал в редакцию вчера же телеграмму, чтобы передали Крути мою благодарность.

Получил вот только что Ваше письмо от 11–12-го о Болдумане – Забелине, Жене, Герасимове4, о том, как у вас приняли сообщение о Сталинской премии.

Телеграмма, которую я послал Грибову, у меня занотовалась в запи сочке «фрагменты из сценической философии». Телеграмма написана тяжело, трудно понимаемо, но те, очень немногие, кто проникся моими идеями, поймут и даже найдут в этой телеграмме целую программу5.

Можно бы поместить в газете под заголовком «Вл. Нем.-Данч. и А.Н.Грибов в «Кремлевских курантах». Как Грибов добивался, какими путями шел, как я вдохновлял его «большими идеями» и подсказывал (а то и показывал) тончайшие сценические приемы, как он был «вели колепно настойчив» и почему я получил полное, настоящее удовлетво рение, хотя бы и умерев в его индивидуальности...

Письма этого и ему подобных я не посылаю, потому что в военной цензуре ничего не разберут и выбросят в корзину.

Надо ждать оказии! Тбилисская поездка МХАТ давно отпала!

«Грозный» Толстого – хорошо бы работать, но параллельно с Судаковым??!!!.. И до чего мне досадно, если Толстой не позаймется пьесой еще и еще.

И потом – еще! Но лучше Хмелева – Грозного не выдумать. А в Малом берут какого-то Гамлета из Воронежа8.

Моя мечта – право, несмотря на мой возраст, стало мечтой:

«Антоний и Клеопатра». Ах, как я хорошо и много надумал!..

Третий день я встаю с постели, одеваюсь, но на волю еще не выхо жу. Теперь надо месяц – Барвихи!

1681. М.О.Кнебель [15 мая 1942 г. Тбилиси] Что в моих глазах важного в постановке «Три сестры»? Какими путями достигнуты такие блестящие результаты? Я считаю этот спек такль, как выражаются у нас, потолком театрального искусства. Это вершина, к которой, можно сказать, даже полусознательно стремился Художественный театр, начиная с «Чайки», с первого же года. Как будто бы 40 лет шло только развитие и ожидание тех театральных начал, какие были заложены мной и Станиславским в последние годы.

Успех последней постановки «Трех сестер» можно расценивать по двум линиям, так сказать, негативной и позитивной, т.е. устранение накопившихся штампов, устранение отрицательных явлений в искус стве Художественного театра и внедрение и углубление новых элемен тов постановочного творчества. К первому относится:

1. преувеличенное и искривленное пользование приемами «объекта»;

2. борьба с затяжным темпом;

3. так же как и первое, дурно понятые приемы так называемой системы Станиславского в восприятии того, что происходит на сцене;

4. борьба с выработавшейся привычкой говорить, ради плохо понятой простоты, себе под нос;

5. засорение текста;

6. сентиментализм вместо лирики.

Ко второй области, положительных элементов, надо отнести:

1. хорошо выдержанное, крепкое зерно спектакля;

2. прекрасно понятый, схваченный и проведенный «второй план»;

3. мужественность, прямодушие;

4. поэзия;

5. простота, истинная театральная;

6. может быть, еще только в попытках, – физическое самочувствие.

Вот каждую из этих областей надо рассказать подробнее. Начнем с отношения к пьесе, уже не только игранной Художественным театром, но и имеющей репутацию одного из самых лучших его спектаклей.

Еще задолго до возникновения Художественного театра я на реперту аре Малого театра во многих своих статьях утверждал, что снижение театра в высшей степени зависит от неправильного понимания слова традиция. В Малом театре большинство актеров, и даже актеров перво го положения, считает традицией повторение тех образов и тех мизан сцен, по возможности до малейшей подробности, какие были созданы первыми исполнителями ролей. Вот Шумский создавал Аркашку в «Лесе» в таких-то и таких-то характерных чертах, такими-то и таки ми-то мизансценами. Умер Шумский, пришел на его место Правдин, высшим достоинством которого считалось повторение всех приемов Шумского, как можно ближе к подлиннику. Таким образом, в искусстве уже появилась копия. Сходит со сцены Правдин. На его место вступил его ученик Яковлев, тоже очень талантливый актер. Но и он, играя Аркашку, своего вносит только то, что принадлежит его индивидуаль ности, его темпераменту, его внешним данным. Но и в костюме, в мане ре играть, и в приемах комизма, и во всех мизансценах он повторяет то, что делал его учитель. Это уже копия с копии. Это я беру один малень кий пример, но такими примерами переполнена работа театра. Как-то даже странно, что ни администрация, ни сами актеры не чувствуют, что копия не составляет настоящего творчества, что такая передача квази традиций отнимает у театра ту художественную свободу, без которой немыслимо развитие искусства.

Наученный опытом Малого театра, я всеми силами стремился, чтобы эта беда не повторялась в Художественном театре. И первые 10– лет, когда наше искусство только создавалось, такие опасения не могли иметь места. Но постепенно актеры старели или уходили из жизни, и мы приближались к такому же положению замены первых актеров дру гими. Еще пока дело сводилось к замене экстренной, необходимейшей, с двумя, тремя, четырьмя репетициями, замене основного исполнителя дублером, приходилось мириться с тем, что внезапно вводимый дублер не имеет времени сотворить роль заново и подчиняется уже установ ленным мизансценам и сценической интерпретации. Но вот наступил момент, когда, в особенности в пьесах Чехова, понадобилось заняться этим вопросом внимательнейше.

И было дело так. Зашел я как-то перед началом спектакля «Дядя Ваня»

в уборную Станиславского. Он гримировался для роли Астрова, гри мировался и очень сердился: «Вот замазываю морщины, как дрянная кокотка. Пора мне уже бросить играть эту роль». И мы разговорились о том, как правильнее поступить с пьесой, когда она после десяти долгих лет начинает уже вся обрастать штампами. И, кажется, он же и предложил поступить так: какую-нибудь из пьес Чехова отложить на несколько лет, снять с репертуара, а потом ее возобновить заново и, может быть, даже с новым составом исполнителей. Я так и посту пил, снял «Дядю Ваню». Прошло лет пять, и я решил «Дядю Ваню»

возобновить, но уже совсем заново, чтобы все действующие лица исполнялись новыми актерами, и даже режиссура чтобы была новая. От меня или Станиславского могли прийти только какие-то общие советы относительно чеховского тона на нашей сцене. Таким образом, сколько помню, решено было: дядя Ваня, вместо Вишневского – Массалитинов;

Астров, вместо Станиславского – Качалов;

Елена, вместо Книппер – Германова;

Соня, вместо Лилиной – Крыжановская;

Вафля, вместо Артема – Грибунин;

Войницкая, вместо Раевской – Муратова;

профес сор, вместо Лужского – Хохлов.

Вообразите мое удивление, когда старые исполнители, включая самого Станиславского, не только начали мне возражать, но просто подняли целый бунт. И тут я начал слышать такие предположения: Вафлю должен играть Павлов, как более всех похожий на Артема, – говорит опытная и наиболее, казалось бы, свободная художница нашего театра.

Грибунин пришел ко мне почти со слезами, говоря, что он не может играть Вафлю, потому что перед ним стоит образ Артема, маленького и толстенького, а сам Грибунин довольно высокий и плотный. Не буду говорить об остальных, потому что там уже были совсем консерватив ные соображения. От этого всего так и веяло традициями Малого теа тра. Но этого мало. Когда я сказал о моем плане возобновления «Дяди Вани» людям из публики, наиболее преданным Художественному театру, по-настоящему его любящим, то и там я услыхал: «Нет, знаете, как-то и не захочется смотреть этот наш любимый спектакль в какой то новой интерпретации». Однако для меня этот вопрос стоял очень серьезно. Это именно тот путь, по которому театр покатится вниз. И поэтому я пошел наперекор всеобщим возражениям и начал репетиции в том составе, какой назначил. Вот тут и раскрылась настоящая право та в вопросе отношения к пьесе. На первой же репетиции я поставил вопрос так: давайте читать эту пьесу, как будто бы она совершенно новая, тем более что вы, исполнители ролей, в этой пьесе не играли, для вас она свежая. Итак, начнем. Декорация в первом действии, вы помните, какая у нас была? «Ах да, это был замечательный пейзаж, глубокий, осенний пейзаж Симова, «золотая осень». «Так, а между тем вот тут попадается такая фраза: «Еще сено не убрано, а ты говоришь о каких-то призраках». Значит, действие происходит летом. При чем же здесь «золотая осень»? Очевидно, та постановка пошла не совсем по правильному пути. Пойдем дальше. Вафля. Вот тот самый велико лепный, трогательно обаятельный образ Артема, который мешает вам, Владимир Федорович (к Грибунину), играть эту роль. Вот есть фразы, из которых видно, что он племянник бывшего владельца этого большо го имения. Ну скажите, пожалуйста, был похож сколько-нибудь Артем на владельца крупного поместья?» Все сидевшие за столом в этот момент сказали: «Ну, уж конечно, нет, он был похож на нахлебника из тургеневской пьесы». «А между тем его рисовать можно так-то, так-то и так-то», и я начал набрасывать те или иные образы, возникшие в моей памяти из жизни.

Или эта Войницкая. У нас почему-то она была трактована в буклях, в фижмах, точно Екатерининской эпохи, между тем как это совершен но определенный чеховский образ интеллигентной, прямолинейной, несколько тупой женщины, набившей себе голову штампами либераль ных идей, которые она произносит, нисколько их не чувствуя. Это вот такая-то или такая-то, и сразу я начал напоминать фигуры знакомых нашим же актерам женских образов такого чеховского типа, – ничего похожего на то, что у нас делалось. И дальше, как образ профессора, так и других легко было направить по пути, совершенно свободному от нашей прежней постановки, если исходить из двух положений: первое – читать пьесу как новую, второе – искать образы от жизни, а не от прежней сценической формы.

Довести до конца этот важный опыт не удалось, так как произошла революция, так называемая «качаловская группа» поехала в Харьков, там застряла, была отрезана и затем бежала от Деникина за границу, а мы со Станиславским остались в Москве. И «Дядю Ваню» играли и в Москве, и «качаловская группа» за границей, но уже в полном смеше нии – часть новых исполнителей, часть старых, и, конечно, о реставра ции «Дяди Вани» не могло быть и речи.

Все это я рассказал для того, чтобы ясным стал подход к возобновле нию «Трех сестер».

Со времени последней постановки «Трех сестер», стало быть, прошло 38 лет. Многих из прежних исполнителей уже нет на свете, включая Станиславского. Из оставшихся в живых некоторые для их ролей уже устарели, другие могли бы попробовать себя в других ролях этой пьесы. Но в основном роли были розданы актерам, многие из кото рых не только не играли в «Трех сестрах» раньше, но даже не видали этого спектакля. Бороться с навыками прежнего спектакля все равно пришлось. В окружении исполнителей, старых членов труппы;

даже в публике сохранилось еще очень много лиц, которые видели этот спек такль и любили его, и многие из них упорно не хотели признать новой постановки, по крайней мере, в течение первых двух актов. Как будто бы какая-то печаль за ушедшую постановку просачивалась и на репети циях, Бог знает откуда, Бог знает из каких щелей, как вообще в театре.

Часто приходилось напоминать, что люди могут стареть, а искусство не должно стареть никогда.

Как всегда, я начал работу как бы большим вступительным словом.

Говорил об огромном значении для нас этого спектакля, потому что как бы во весь рост ставится вопрос – устарел Чехов для современного театра или нет. Мысль о возобновлении «Трех сестер» была у меня уже давно, но я, откровенно сказать, именно боялся того, что Чехов, может быть, устарел. Но ко времени этой работы мне казалось, что наше искусство настолько окрепло в своих новых исканиях, что можно приниматься за такую важную реставрацию Чехова.

А для того чтобы иметь право сказать, что Чехов [не] устарел, мы сами должны сыграть наивозможно прекрасно, и прежде всего честно, глубо ко проникнув в творчество Чехова, без шарлатанства, без подражания устаревшим образцам и со свободным подходом к каждому образу, к каждой роли, к каждой сцене.

После первых нескольких бесед работа переходила в руки моего това рища по режиссуре1, и когда уже у него налаживались первый и второй акты, тогда он меня призывал проверять.

Тяготение к приемам первой постановки постепенно растаяло, и борь ба становилась тем легче, чем сильнее боролись мы с накопившимися штампами театра.

В так называемой системе Станиславского большую роль играет, как хорошо знает наша театральная молодежь, внимание к объекту. У Станиславского это родилось естественно от его борьбы с театральной рутиной, когда актеры вообще как бы обращались к публике. Редкий из актеров даже соглашался говорить без того, чтобы не обращаться всем фасом к публике. Ощущение показа себя перед публикой, в сущности говоря, старого актера не покидало до тех пор, пока его истинный талант не захватывал его всецело. Эта черта необщения с партнером доходила до комических геркулесовых столбов. Станиславский в своей работе стремился побороть эту театральную рутину огромным общени ем на сцене партнеров между собой. Актер должен хорошо видеть лицо, с которым он ведет сцену, замечать малейшие оттенки в интонации или мимике партнера, вообще жить вдвоем, втроем, со всеми теми, с кем он на сцене сталкивается, а не играть на публику. Это мы все, придержи вающиеся школы Художественного театра, хорошо знаем. Но в конце концов наша молодежь, добиваясь этого общения с объектом, до такой степени вживалась в этот прием, что игра их становилась уже даже малотеатральной, недоходчивой, назойливой. На репетициях любой пьесы то и дело приходится – как бы сказать – отрывать исполнителя от его партнера и направлять его внимание на все другие, более важные психологические движения образа. Как отсутствие общения с объектом в Малом театре получило гиперболические размеры, так и наши при емы начали становиться гиперболическими. Пьесы Чехова, и именно «Три сестры», чрезвычайно помогают бороться с этим, потому что у Чехова самые тонко чувствующие люди, с самым деликатным отно шением друг к другу, самые любящие друг друга близкие не связаны так открыто, так непосредственно. У Чехова его персонажи большей частью погружены в самих себя, имеют свою собственную какую-то жизнь, и поэтому излишняя общительность несвойственна его персона жам, и поэтому это излишество всегда пойдет или к сентиментализму, или к фальши.

1682. И.М.Москвину Срочная телеграмма [15 мая 1942 г. Тбилиси] Пьеса Симонова с большими достоинствами1. Мужественная режиссу ра преодолеет налет сентиментальности. Выдержит ли испытание вре мени после сотни представлений в других театрах и когда содержание начнет отходить в прошлое, будет зависеть от яркой непосредственно сти наших исполнителей без актерщины, а в этом немного сомневаюсь2.

Привет. Немирович-Данченко 1683. О.С.Бокшанской 16/V [16 мая 1942 г. Тбилиси] Милая Ольга Сергеевна!

Оказия! А я вчера только отправил Вам две вещи:

1) моя речь (в стенограмме) в заседании Сталинского комитета о «Грозном» Толстого и 2) начало моего большого предполагавшего ся диктанта – для Кнебель. Послал заказной бандеролью. Вчера же отправил телеграмму о пьесе Симонова1. Неясная? Я хотел сказать, что если мы ставим пьесу после сотни представлений в других театрах, то должны дать новое и особенно блестящее исполнение. Другие театры будут играть эту пьесу на уже выработанных штампах, будет слащаво, героично и, конечно, на огромный успех. А найдутся ли у нас силы актерские такого качества, какое было бы глубоко художественной неожиданностью? В Новиковых и Титовой, – как ни ценю я их, – этого не найдешь. А повторить другие театры немного получше, а в каких-то ролях, м.б., и уступая («Булычов»), – нехорошо. Стало быть, вопрос сводится к распределению ролей: скажите мне его, и я отвечу, зани маться ли пьесой.

Наиважнейший бытовой вопрос – оставить здесь Вишневского, Леонидовых2 и Халютину (почему она попала в инвалиды?) невоз можно. Качалов, Книппер говорят, что они не могут двинуться, бросив товарищей. Да те придут на вокзал или лягут на рельсы... Знаем, как в Саратове тесно-претесно. Поэтому все хлопоты надо направить на возвращение их в Москву. О чем хлопочу и я.

Милый Иван Михайлович заботится для меня о квартире. Нет, я не в состоянии. Мне надо в Москву, в свою квартиру. Могу себе предста вить, скольких хлопот стоил бы вам всем мой приезд и мое пребывание.

Никакими беседами и репетициями мне их не оправдать.

«Антоний и Клеопатра», «Антоний и Клеопатра», – только этим и занят. Предполагал поставить здесь, но болезнь все смяла. Ведь я болен с 23 декабря с одним небольшим перерывом дней в 10, которые меня и свалили. Иверов прав. Вся беда в отсутствии Барвихи.

От Вас письма приходили хорошо, но последнее уже давно, с неделю.

Кажется, от 20 апреля.

Я выздоравливаю и отчаянно борюсь с тем, чтобы не повторилось недо лечение. Не понимают люди и не хотят понять, что нельзя меня привле кать к часовым творческим беседам! И голос еще не мой, и температура слабая, а от просьб принять отбоя нет. Да еще каких настойчивых. Вот сейчас, не угодно ли, приехал из Еревана первейший тамошний актер с специальной целью, чтоб я прошел с ним роль в «Курантах»... Спросил бы хоть телеграммой. Нежный упирается даже доложить, а Тарханов и другие уговоривают. Сытый голодного, конный пешего, здоровый больного...

Я даже рассердился. Два раза я не долечился. Хотите окончательно валить меня?! Надеюсь на полное выздоровление к концу мая. Тут бы и ехать в Москву, но Храпченко просит отложить на 2–3 недели. А между тем в Музык. театре, в административном аппарате, творится что-то неладное.

Вопрос, ставить ли «Грозного» Толстого параллельно с Малым теа тром. Не знаю, право. Если бы мы ставили одни, первые, я бы вовлек автора в переделки, по-моему, необходимейшие. Судаков же тоже вовлечет, но ведь мы знаем, что Судаков проделывает с авторами! И нам придется: или играть некоторые слабые, даже просто плохие, как они написаны, или играть их после судаковского влияния на автора!!!

И у нас лимонов не достать, – посылаю свои все. И Москвину дайте.

16 мая Выходит, сегодня – день Бокшанской и МХАТа. Я уже запечатал напи санное Вам при посылке, – как получил Ваше от 26-го с программой будущего сезона. После этого мое утреннее письмо не нужно. И если я не уничтожаю его, то потому, что кое-что из него остается... Вы сумеете разобраться3.

А теперь отвечаю на вопросы Ваши. По репертуару.

1. О Симонове я телеграфировал и написал в утреннем письме.

И – как Вам сказать? – решат ставить, не возражаю, не ставить – тоже пойму... Пьеса хорошая, мариновать ее нельзя (даже здесь уже перево дят на грузинский язык). Но и сыграть наспех – это нам никогда не удается.

2. Очень обрадован сообщением о «Грозном» Толстого. Если можно без помехи ею заняться и Толстой, зная мое мнение (вероятно, из речи в Сталинском комитете), готов работать, то лучше выдумать нельзя.

Лучше Хмелева – Грозного не выдумать. Но – «без помехи», т.е. без подстежек из Малого театра. А потом пусть себе ставит и Малый театр.

«Потом», т.е. когда пьеса будет доработана.

3. Из трех называемых Островского – лучшая пьеса, конечно, «Лес».

Тем более что она так испорчена современными постановками Малого театра и Ленинграда, что решительно требует реабилитации4. А сейчас, после «Трех сестер», – как это ни странно, – я вижу «Лес» даже большим поэтическим спектаклем, скажу даже – русско-романтиче ским.

Но странно, что Вы не упоминаете главного Несчастливцева – Качалова!

Ливанов и молод и не бас, но может «дойти».

Вообще о пьесах Островского подумаю. Главной пружиной здесь долж но быть: 1) как распределятся роли, 2) что можно дать или что надо дать (как в «Лесе») нового. По крайней мере, что я вижу.

А то и «Волки» хорошо и «Мудрец» неплохо...

Буду телеграфировать.

4. «Бронепоезд» – не знаю...

Не очень «за».

5. «Гамлет»... А я все думаю, что он не ко времени, требующему театра ярко бодрого, что его на годик бы отложить, а теперь дать «Антония и Клеопатру». Кстати, тогда не надо думать и о комедиях Шекспира. В «Антонии» и комедии много. И Антоний, конечно, Ливанов. Не хочется расходоваться, рассказывать, но когда я здесь говорил, как я задумал Антония, то тот и другой и третий актеры загорелись – сейчас играть...

Вопрос наиважнейший Клеопатра...

6. «Виндзорские». Ох!

– тех пор как эта пьеса написана, она никогда и нигде не имела сборов и шумного зала.

Но после «Школы злословия» можно ждать, что и ее перевернут на все изнанки и что-то сделают.

Конечно, можно. Но что в ней?

Да и когда это выполнить все замыслы?!

В Леонова перестал верить. Тренев заклялся нам давать. Федин не напишет5.

«Последнюю жертву» с одной Телешевой никак нельзя выпускать.

Продолжаю думать, что в третьей декаде июня буду в Москве. Здесь предлагают дачу. Но как можно в такое трудное время рассчитывать на дачу! Сегодня все хорошо, завтра свет погас, а техника не найти, после завтра вода стала... А питание? Машину дадут? Не верю, на день-два...

Нет, не до дачи. Да и не стоит на короткое время.

Вот! Спешу к оказии.

Ваш Вл.Ив.

Приветище всем!

Спасибо за Ваши нежные строчки.

1684. Н.П.Хмелеву Срочная телеграмма 21/V [21 мая 1942 г. Тбилиси] Получил Ваше послание Храпченко. Большого значения. Очень ценю Ваше широкое отношение к Театру1. Ответ на вопрос, что такое МХАТ, категорически ясен из его полного наименования, каковое и должно быть оправдано. Вашу поздравительную получил. Отвечал Москву2. Сердечный привет. Н-Д 1685. А.Н.Толстому... июня [30–31 мая 1942 г. Тбилиси] Дорогой Алексей Николаевич!

Храпченко сказал мне (по телефону), что Ваш «Грозный» пока что от постановки отклонен. – двойным чувством пишу я это письмо: и какого-то соболезнования и определенно улыбчивой надежды, что не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Храпченко сказал еще, что есть статьи с указанием причин отклонения пьесы. Я этих статей еще не читал. Но я так много думал о Вашем «Грозном» и так увлечен исключительными его качествами, что имею свое собственное крепкое суждение.

Не знаю, дошло ли до Вас что-нибудь о моей «критике» пьесы. Это было в Комитете Сталинских премий. Если даже Вам и рассказывали, я повторю в сжатом виде, потому что Вам, возможно, исказили мои слова (имеется стенограмма). Я ставил такие положения:

1. Толстой – талант огромный. В исторических картинах по выписан ности фигур, по языку я не боюсь сказать, что не знаю ему равных во всей нашей литературе. Ряд сцен в его пьесе превосходит все, им до сих пор написанное.

2. Но для драмы беда в том, что проявление его силы – кусками, пят нами. За одной, другой, третьей блестящими сценами следует совсем слабая, следующая опять слабая. И не потому слабые они, что бледные краски, а потому, что автор занялся вдруг не тем, чего требует основ ная линия. Начинаешь утрачивать напряженность внимания благодаря отсутствию крепкого зерна и ясного сквозного действия (следуют примеры).

Самый существенный недостаток, что автор, увлекаясь образами и кра сками побочных линий пьесы, оставляет непродуманной, неубедитель ной главную, основную тему: с чем борется Грозный, кто эти, осуждае мые им, не понимающие политической перспективы и мешающие ему в его глубоких действиях. Это что и эти кто взяты несерьезно, большей частью даже в уклоне к комическому, что наши актеры еще больше подчеркнут, – отчего жестокость Грозного остается неоправданной. Да и жестокость взята скользко.

Не распространяюсь подробнее, невозможно в письме, но это – важней ший пункт моей «критики».

3. Толстой должен наконец написать пьесу замечательную – данный материал в его руках должен и может дать пьесу мудрую. А эта пьеса благодаря такой ответственной перед историей темой должна быть именно мудрой.

4. Театру работать над этим материалом было бы очень заманчиво.

Но ее взялся уже ставить другой театр1. Я всем моим опытом утвер ждаю, что результаты работы автора с тем, что ему предоставил бы этот театр, оказались бы не те, где должен блестеть дар Толстого. Эта работа привела бы, вероятно, к спектаклю шикарному, частично очень успешному, во всяком случае, громогласному – и только2.

Каков был характер моей «критики» (поэтому я и ставлю это слово в кавычки), можете судить по тому, что при голосовании пьеса из 10 бал лотировавших получила 10 за премию первой степени – единогласно.

(Препятствием могло оказаться то, что это – труд 42-го года.) Встал вопрос.

Нельзя ли ставить пьесу одновременно и в МХАТ?

Дело в том, что, по-моему, исполнение Грозного Хмелевым может стать историческим. Более подходящего актера, решительно по всем заданиям образа, нельзя заказать3.

Но ставить пьесу с соавторством другого театра, да еще во многом расходящегося с моими театральными задачами и с моим пониманием стиля и мощи автора, – решительно не представляю себе.

Теперь пьеса от постановки отклоняется. Ну, как мне не поверить, что МХАТу бабушка ворожит.

Теперь Вы свободны от соглашений с другими театрами, и я делаю Вам, уже как директор МХАТ, формальное предложение вступить с нами, т.е. с театром, в работу по постановке Вашего «Грозного». Сколько бы для этого ни потребовалось времени, сколько бы раз Вы ни принима лись за доработку или переработку. Потом, пожалуйста, пусть ставят и другие театры!

Не могу Вам передать, до чего меня охватывает желание и вера в нечто наконец исключительное: тут сливаются и увлечение чертами Вашего таланта, и жажда крупного явления на сегодняшнем театре, и убежде ние, что никакой другой театр не может достичь в данной области большего, чем МХАТ.

Храпченко знает о том, что я пишу Вам, и, кажется, вполне одобряет.

Ели Вы пойдете навстречу, то надо будет, во-первых, мне и моим арти стам вчитаться в пьесу и, во-вторых, разумеется, встретиться с Вами.

До тех пор я, может быть, мог бы развить мои пожелания гораздо под робнее письменно. Это трудно, но постарался бы.

По моим расчетам, Вы это письмо получите недели через две. Я еще буду в Тбилиси (гостиница «Тбилиси»), а к концу июня мечтаю уехать в Москву.

1686. Н.П.Хмелеву Срочная телеграмма [30 мая 1942 г. Тбилиси] «Гамлет» для ожидаемой театральной залы будет несвоевременен.

Поэзии сомнений, пессимизму временно не будет места1. Решительно против «Укрощения». «Антоний [и] Клеопатра» имеют готовый про спект работы. Возможна небывалая инсценировка2. Бурное, красивое соединение трагического [с] высокой комедией. Ливанов, Тарасова, боевая роль Энобарба. Много хороших вторых. Нельзя упускать Толстого, крупнейшего таланта. Кроме того, исполнение Грозного Хмелевым может стать историческим. Запрещение пьесы отличный повод вступить в соглашение с автором: работать без другого театра.

Пишу ему Ташкент3. Островского надо ставить реставрацией4. На пер вом месте «Лес», совершенно параллельно «Волки и овцы».

«Лес»: Книппер, Белокуров, Степанова, Тарханов или Блинников;

Петр – из молодежи;

Улита – Елина, Георгиевская;

Несчастливцев – Качалов и Ливанов, Аркашка – Прудкин, Топорков. «Волки и овцы»: Шевченко, Массальский, Андровская, Еланская, Станицын, Боголюбов, Зуева, Кедров, Дорохин. Очередь, считаясь «Последней жертвой», зависит от причин, Вам знакомых ближе5.

Без современной пьесы нельзя. Но не забудем: нам никогда не удавались ни второй сорт, ни приготовленное наспех. Принятая совре менная автоматически занимает первую очередь6. Другие уступают ей даже исполнителей. Шекспир возможен только на московской сцене7.

Комментарии – письмом8. Привет всем. Немирович-Данченко 1687. В.В.Дмитриеву 31/V [31 мая 1942 г. Тбилиси] Дорогой Владимир Владимирович!

Вероятно, оттого, что я все время болезни (почти 5 месяцев) думал о постановках, читал, записывал, фантазировал и при этом неразрывно имел перед своим воображением Вас, – вероятно, поэтому сегодня видел Вас во сне. Очень рельефно. В каком-то театральном совещании, где-то вроде аванложи Большого театра или в его верхнем фойе, где угощают чаем. И кто-то назвал Вас, а Вы куда-то испарились. И кто-то суховато отозвался о Вас как художнике театра, и я загорячился, до сердцебиения. И сказал я, на все собрание – сказал то, что постоянно думаю, – что Дмитриев до сих пор недооценен, что как театральный художник он талант громадный, – вот тут-то я и загорячился: да, да, громадный, не желаю преуменьшать значение этого слова... Ну, там еще что-то в этом смысле... Слов не упомнишь. И от сердцебиения проснулся.

И часто думаю: чего же Вам недостает для полной оценки? Как всегда, ищу ответа в собственном опыте, на самом себе. Я тоже долго бывал в тени... Скромность? Да, Вы скромны, в этом и красота, но и ущерб (я предпочитаю такую красоту ущербу). Однако, может быть, имеются какие-то недоработки или недодумки в самом Вашем творчестве, на что-то Вы в самом себе должны обратить внимание. Может быть, в Вашем эклектизме Вы еще не нашли случая, где проявили бы себя пол ноценно. А может быть, где-то сбиваетесь на замыслы, чувствования легковесные... Я думаю, если бы разговориться с Вами, проникнувшись в Ваши работы и в МХАТе, и в Большом театре, и в Мариинском, и у Вахтангова, – можно было бы добраться, в чем дело...

Вот мне и захотелось все это Вам написать.

И еще.

Я очень занят «Антонием и Клеопатрой». Думал давно, а вот тут пора ботал. Нет-нет, подумывайте. Над двумя вещами. Первая – не попасть в оперную «Аиду» или «Семирамиду» – в кашемир и сложенные ручки «стилизации». И вторая – в изобретении такой сценической техники, чтоб можно было делать сцену за сценой еще втрое скорее, чем в «Анне Карениной». Кое-что я уже надумал... (Вспомним мой план круглого непрерывного занавеса.) Начало – пир у Клеопатры, страстный, то изнеженный, то бур ный – Египет – какой-то, в самом деле, нежный и страстный. А потом – Рим, железный, мраморный, суровый, прекрасный в суровости. На всю постановку два крупных плана, резко противоположных. И два сорта людей, резко разных. Они и меняются. Сначала актами, а потом короткими сценами. Словно борьба двух миров: одного – мужского, завоевательного, в расцвете мощи, другого – женского, изнеженного, угасающего... Между ними Антоний, стихия, ураган, а не человек – и женщина. Женщина, о какой будут говорить две тысячи лет!..

1688. О.С.Бокшанской Срочная телеграмма 1/VII [1 июня 1942 г. Тбилиси] Василий Григорьевич почти совсем выздоровел. Был в Алма Ате, где получил художественную командировку в Семипалатинск.

Немирович-Данченко 1689. Ф.Н.Михальскому 2/VI [2 июня 1942 г. Тбилиси] Милый Федя! Мне очень приятно было получить Ваше письмо.

Хотя оно и грустное.

Я готов упрекнуть себя за то, что Вы «не двигаетесь с места», но, припоминая последние времена, отчасти себя оправдываю. Во-первых, очень уж Вы хорошо выполняете функции своих обязанностей, я даже начинал трусить, когда на Вашем месте видел временами другого. Но важнее то, что Ваши надежды на меня не новость. Я сам не раз ставил себе этот вопрос. И не только себе, а и «директору», тому или другому.

И, кажется, здесь наталкивался всегда на желания, о которых нетрудно было догадаться: желания устраивать по еликой возможности партий ных.

Во всяком случае, хорошо, что Вы мне теперь написали. Дело может сдвинуться с мертвой точки.

Вы пишете, что в театре часто говорят («ведущие»): надо уходить, начинать новое дело. Как бы многие удивились, если бы узнали, что я расположен и поддержать таковых и помочь им. Наш театр разбух. Не вырос, а разбух. Виноваты Керженцевы, Аркадьевы и др. Чтоб ликви дировать Корша или Художественный 2-й, надо им было быть прият ными перед тамошними первачами: «А Вы за то будете в МХАТе!» И вот много актеров, очень хороших, попали в театр, где от их прихода репертуар не разросся, остался таким же, – две-три пьесы в год, – а количество ролей не увеличилось. И люди или без дела, или на делах ниже их талантов и мастерства.

Но... вот это «но» и мешает мне в моих соображениях. Но отделите часть труппы и скажите: чем же будет этот театр? Какое лицо он хочет изобразить? Ради чего он создается? Ради каких неиспользованных или новых задач искусства? Какие идеи закладываются в него, каких не проводили бы в других театрах? Станиславского? Немировича Данченко? Чехова? Горького? Мейерхольда? Ну, Таирова? Ну, Мих.

Чехова?

Не вижу в перспективах новизны ни сценической, ни авторской – заслу живающей нового театра – неудовлетворенности. Просто – труппа хороших актеров. Все же уступающая труппе МХАТ. Возвращение к послереволюционному Коршу. Но и в этом плане, просто труппы хороших актеров – кто во главе? Новый Берсенев? Чем может заманить этот театр? Будь тут стремления, какие не могут найти осуществления в коснеющем МХАТе, – сейчас же поддержал бы. Вот Константин Сергеевич видел это необходимое новое и создавал свою (ныне кедров скую) студию1. Если он ошибался – другое дело. Но цель была ясна. Вот я видел нечто в создании своего Музыкального театра.

Так дайте мне программу этого театра и скажите, кто во главе, – тогда можно будет ответить, выйдет из этого толк или нет. Может быть, надо сделать такой опыт, широкий, сложный, но опирающийся все же на МХАТ: отделить группу и передать ей филиал. Но отделить целым организмом, со своей администрацией, своими «вспомогательными», словом, отдельный театр, совершенно самостоятельный. Однако свя занный с МХАТом какой-то возможной помощью, то в пьесе, то в актере, то в режиссуре. Словом, чтобы «опыт» не обошелся катастрофи чески дорого. А там посмотрим!.. Вот я и думаю об этом...

Жаль, нет времени переписать это письмо. Было бы и складнее и яснее.

Обнимаю Вас.

Вл.Нем.-Дан.

1690. В.Я.Виленкину 2/VI [2 июня 1942 г. Тбилиси] Дорогой Виталий Яковлевич!

Не отвечал долго на Ваше письмо, потому что мешает это чувство сознания, что письмо когда-то пойдет, да когда-то еще дойдет, да дой дет ли.

А я Вам очень благодарен за письмо, за сообщения и о театральных делах и о Ваших личных. Чувствую, что за этот год работы Вы много выросли, или точнее – окрепли. И в том, что считаете верным и важ ным, и в уверенности, и в искусстве доклада. Это очень хорошо для театра.

Все последние дни я занят репертуарным планом МХАТа. Давно занимаюсь им, а после телеграммы Хмелева, которую Вы, разумеется, знаете, пришлось заняться напряженнее. Очень трудно было уложиться в 200 слов.

Очень большая работа Вам предстоит по «Антонию и Клеопатре».

Передо мной пока только два перевода – Каншина прозаический и, конечно, Радловой. Последний все-таки не плохой, частями очень хороший, но вообще страдает этим, самым ужасным для сцены недо статком, происходящим от стиха, от необходимости втиснуть мысль в ямб, пятистопный, вследствие чего меняется не только интонация, но даже сама мысль. А интонация диктует актеру оттенки переживания.

Таким образом, ложная задача переводчика властвует над актером! В тысячный раз говорю, что всякое стихотворное произведение вредно для реального театра, а переводное вчетверо вреднее. Признаю красоту поэтически налаженной речи, но сами авторы не замечают, на какие убийственные компромиссы тянут они театр ради стихотворных зада ний. И потому постоянно повторяю: нужна поэтическая проза, а не прозаические стихи! И при работе над Шекспиром буду поощрять на каждом шагу переделки стихов, затуманивающих мысль или трудно передающих ее, на прозу! Вот! Тем более что в этих случаях стихи – и у Радловой постоянно – сохраняют только метрическую систему, нисколько не насыщая речь поэзией.

Прозаический Каншин, конечно, никак не для сцены. На днях примусь за другие переводы.

Надо Вам сказать, что я очень увлечен (поскольку еще могу) постанов кой «Антония и Клеопатры». Если бы, конечно, удалось добиться того, как я это представляю.

Опоздали! Всего несколько лет назад – с Василием Ивановичем! Теперь же я бы боялся ему предложить. Это не роль, а ураган.

Ну, подробнее обо всем этом при свидании!

Я думал уже в конце июня встретиться в Москве и с Вами, и с Дмитриевым, и с режиссером (кто?), но вот Храпченко все еще угова ривает меня выждать.

Крепко жму Вашу руку.

Вл.Немирович-Данченко 1691. О.С.Бокшанской 2/VI [2 июня 1942 г. Тбилиси] Милая Ольга Сергеевна!

Вот хорошая «оказия», но пишу коротко. Написал Дмитриеву, Виленкину, Феде, дал переписать большое послание Ивану Михайловичу о репертуаре, к телеграмме моей «комментарии пись мом»1. В долгу еще останусь перед Ольгой Евсеевной. Да не успел закончить Хмелеву соображения по поводу его доклада Храпченко.

Хочется сказать подробно и о «художественности»: потолок – только первый сорт, минимальное дублерство второстепенных исполнителей и пр. и пр.;

и об «имени Горького»: высшая литература;

и об «академи ческом»: монументальность, и, наконец, «орденов Ленина и Трудового Красного Знамени»: политической ответственности. Это все на вопрос Хмелева: «что такое Художественный театр».

И все это очень трудно. А у нас хотят, чтоб было легко. Вот с этим хотением и покатится театр вниз.

Сейчас МХАТ как никогда раньше напоминает мне Малый театр в расцвете его актерских сил. Скоро придет время, когда понадобится прочесть, – нет, читать – книгу, так высоко оцененную везде и так мало понятую у нас в театре – «Из прошлого».

Что «Вишневый сад» откладывается – это очень хорошо... для «Вишневого сада». Что публика не хочет слушать Чехова, – простите, не верю2. Значит, не так подается Чехов, как надо. Может быть, сразу, с открытия занавеса, не так. Что-то неуловимое, но чрезвычайно важ ное, что-то цементирующее все отличные актерские силы, что-то, что составляет воздух, напоенный ароматом – и от актеров, и от декорации, и от поворота, и от веры, – вот это что-то улетучивается, и баста! Не дойдет ничего, кроме комического... Виноват театр, а не публика...

Когда дух поэзии отлетает от кулис, от администрации, от выходов на сцену, – отлетит и от спектакля.

В былое время я, представитель Товарищества, сугубо заинтересован ный материально, в таких случаях, когда пьеса, дело начинало ремес ленно (хотя и мастерски) забалтываться, вдруг объявлял: не играть по понедельникам и вторникам. Попробуй-ка теперь – чем кончится?

Просто начнутся усиленные халтуры по понедельникам и вторникам...

Начинаю думать (да и «планировать»), что Художественный театр может быть спасен составлением нового, очень сжатого товарищества, труппой, настроенной жречески, в количестве 40–50 человек всего, играющей спектаклей вдвое меньше. Хорошо бы, если бы этого можно было добиться в этом самом театре, каков он сейчас, государство в государстве...

Много я этим занят...

Что же я хотел написать Вам?..

В распределении «Русских людей» удивляют меня двое: Комолова, не справиться ей с машиной, и Москвин – не понимаю. Тарханов от Харитонова, конечно, откажется. Да и Добронравов не по автору образ3.

Боюсь, что «интуиция», подсказывающая верную дорогу к слиянию авторского замысла с индивидуальностью актера, здесь была слабой.

Решили, что надо, чтоб играли первые актеры – и это как будто самое главное... Типичный случай из Малого театра той эпохи... Надо эту пьесу с этими образами.

История с «Последней жертвой» не явилась для меня сюрпризом.

Сюрприз был бы скорее, если бы случилось наоборот... Самое «узкое»

место нашего театра – режиссура4.

(Тарханов очень хвалит как режиссера – Топоркова. Поспросите у людей.) Из жены Ливанова не выйдет актрисы для нас5.

Очень работаю над школой. Оттуда придут молодые силы.

Я готов завидовать едущим к вам.

Ваш Вл.Н.-Д.


Вам сообщали, что я приеду в Москву в конце мая, – неправда, не было такой мысли. Потом Вам сообщили, что я приеду в июле, – тоже неправда, и такой мысли не было вовсе.

Я хотел приехать в половине июня, а Храпченко настаивает «немного»

подождать, – примерно до конца июня.

А как будет – не знаю. Я очень нужен в Муз. театре.

ВНД.

Нежный привет Ол. Евс. Жене привет.

1692. И.М.Москвину 4 июня Тбилиси [4 июня 1942 г. Тбилиси] Милый Иван Михайлович!

Посылаю тебе письмо, каким оно было до телеграммы Хмелева с запро сом о репертуаре1. Я перечитал и ничего не меняю.

Я – о репертуаре будущего года. Не знаю, насколько целесообразно писать мне отсюда издали, не зная ваших мыслей, настроений, расче тов... Но я все-таки решил изложить мои мысли. Изложить пока хотя бы одному тебе. Найдешь нужным – сообщишь Хмелеву ли, Совету, Калишьяну, Калужскому, а найдешь несвоевременным – воздержишь ся...

Ольга Сергеевна писала мне, что у вас колеблются в выборе Островского из трех его пьес: «Мудрец», «Волки и овцы» и «Лес».

Я много думал.

У меня на первом месте «Лес». Даже вне всяких сравнений. Я уже писал, что эта чудесная вещь ждет реставрации, что ее ужасающе попортили последние постановки и в Малом театре и у ленинградцев.

Ты, кажется, возражаешь, не видя исполнителей. Я их вижу.

Несчастливцев – и Качалов и Ливанов. Первый возьмет своими пре красными данными, т.е. голосом, дикцией, пафосом, да и найдет для себя какие-то характерности. Да, ему трудно быть трагиком Керчи и Вологды прошлого века – Николаем Хрисанфовичем Рыбаковым, он будет несколько европеизированный, двадцатого века. Но в конце кон цов отлично подаст весь внутренний романтизм образа.

Ливанова я сначала было не принял – молод и не бас. Но беру назад эти опасения. Если у него будет неполноценно то «нутро», на котором зиждилось искусство Рыбаковых, то в великолепных образах может получиться характерность, эпоха. Он мастер на выдумку образа, сна чала увлечется куда-то в сторону, но постепенно, с хорошим на него влиянием, найдет гармонию, как это произошло с Соленым. И даже по части «нутра» – найдет что-то в своей горячности, громогласности, может даже дойти до «слезы».

Нет, верю в Ливанова.

Гурмыжская – Книппер. Не Шевченко. Здесь, в Тбилиси, когда я репе тировал с нашими «Мудреца», я начал наблюдать в Ольге Леонардовне что-то новое, чего от нее нельзя было добиться годами. В смысле насто ящей простоты и настоящей серьезности. Не Шевченко, потому что это будет купчиха, а не барыня. И, кажется, Ольга Леонардовна мечтает всерьез о Гурмыжской. Хорошо бы ей сыграть эту роль.

В последние годы пошла в ход тенденция играть Гурмыжскую барыней институтского воспитания. Это наполовину испортило всю постановку.

И у Яблочкиной, и в особенности у Мичуриной. Получилась какая-то французская легкая комедия. Что помогло и общему, в последнее время, уклону оводевиления Островского – легко, весело, хорошо пода ны словечки. Положения доведены до фарса, а тяжелая невежествен ность, гнет сильных над слабыми, глубокая сатира, «лес», трущоба – все это исчезает в чистейшем фарсе!

Буланов – Белокуров. Оч. хор.

Аксюша – трудно. Из молодежи не найти. Гошева мелка («Ты взойдешь на сцену королевой»!). – Степанова. Может добраться до отличного исполнения. Вижу.

Восмибратов – Блинников: «лес». (Тарханов откажется?) Петр – из молодежи.

Улита – Елина. (Или Дементьева, или Георгиевская.) Бодаев, Милонов – отличные Свободин, Петкер (Кедров). Кедрова ставлю в скобках – см. ниже.

Остается то, что, вероятно, тебя особенно смущало: Аркашка.

У меня первый кандидат (соберися с силами, не вскрикивай!) Прудкин.

Вот поди ж ты! Вижу его, да и только. Да еще как вижу! Рождением нового актера.

Подошел я к этому так: Аркашка был любовником. Первый исполни тель Аркашки (я его еще застал) – Шумский. А Шумский – Жадов, Кречинский и пр. и пр. Потом вспомнил, что у нашего «любовника»

Прудкина тоже склонность к комикам – «Воскресение», «Таланты»2. И вижу его пугающим Улиту чертями...

Комедийные фразы он подавать умеет. Правда, и ему трудно будет найти актера той эпохи, но поработать интересно, это задачи настояще го художественного театра, творческие, а не ремесленные.

Однако на Аркашку вообще можно было бы открыть конкурс. Даже премированный? Хороший кандидат Топорков. Не откажется попробо вать и Грибов?

Вот на основании всего этого я чувствую к спектаклю то отношение, которое меня охватывает, когда я предвижу и новое в классическом, и поэтическое, и успешное по ролям.

Совершенно параллельно может работаться «Волки и овцы».

Тут, хотя Мурзавецкая тоже барыня, но игуменья Митрофания (прото тип роли) ближе Шевченко, чем Гурмыжская.

Мурзавецкий – Массальский, Глафира – Андровская, Купавина – Еланская, Лыняев – Станицын, Беркутов – хорошо бы Хмелев, но если ему это не улыбалось бы, то хорошо Боголюбов, Чугунов – (идеал – Тарханов) Кедров, Горецкий – Дорохин, Анфуса – Зуева.

Эти роли так легко и быстро расходятся, что даже берет опаска – штам пованной постановки. Тем более что я не чувствую никакой новизны спектакля. Правда, я никогда крепко не задумывался над ним (как над «Лесом»). Может быть, проникнувшись, я поймал бы кончик какой-то художественной тайны, как поймал когда-то в «Мудреце». Да и с акте рами... если побывать на работах, может быть, удастся подсказать им и что-то для них самих новое. Так что в конце концов спектакль должен получиться отличный.

«Мудреца» я отбрасываю.

Однако выбор Островского упирается в другой вопрос, почти основ ной: шекспировская пьеса.

Не могу отделаться от мысли, что «Гамлет» не своевременен. Я ли уж не хочу этой постановки! Я ли не взлелеял ее десятками лет! Я ли не нашел в ней такое новое, что поражает шекспироведов, чего никогда не знали в театрах всего мира?

И вот все же думаю – «Гамлет» не ко времени. Разбираясь в репер туаре, мы представляем себе настроение залы, звучание пьесы, когда она пойдет – скажем, через год... После войны, после пережитых вол нений, зрительной залы бодрой, налаживающей новую полосу жизни.

Жаждущей веры в лучшее... И вдруг – мятущийся в сомнениях Гамлет, пессимистически настроенный поэт и шесть смертей в одной последней сцене!.. Что было бы замечательно в годины спокойных размышлений и мечтаний, то может показаться ненужным в вечера, еще дышащие тяжелейшими испытаниями, в часы жажды яркой комедии, пафоса без малейшей меланхолии, проблем полнокровных, мужественных.

«Антоний и Клеопатра». Я уверен, что очень-очень мало кто представ ляет себе этот спектакль таким, каким чувствую его я. Трагедия? Да, потому что в сюжете гибнут целые империи. Но не потому, что все окутано мраком. Даже удивительно, до чего здесь полное отсутствие мрачного! Оба – и Антоний и Клеопатра – кончают самоубийством, и ни на секунду нет пессимизма!

Как бы даже не трагедия, а высокая комедия, хотя и с войнами и со смертями. Необычайной жизнеобильности. Непрерывной звонкости.

Изумительный мужчина – и как воин, и как жизнеглотатель, и как любовник – запутался в сетях страсти, во влюбленности в изумитель нейшую женщину, оставившую о себе как о женщине память на две тысячи лет! Женщине! Со всем ее очарованием и пленительностью и со всем женским лукавством. Роль, в которой индивидуальность может раскрываться в потоке пленительных качеств натуры.

Зерно пьесы – долг и страсть. Или просто страсть. Или просто женщи на. Там долг, суровая, железная борьба, завоевания всего мира, здесь – изнеженность, бури наслаждений. От угара обольет голову ледяной водой, отрезвеет и кинется к своему гражданскому долгу, но потом вновь бросится в объятия страсти. Всегда звонкий, всегда величаво мужественный, испытает весь позор военного поражения, проклянет свою «египетскую блудницу», кончит самоубийством. И она испытает падение, но от последнего, всенародного позора спасется ядовитой змеей.

Все эти сцены пронизаны высококомедийными, жизненными тонами, да еще насыщены частично ярким комизмом (роль Энобарба).

Просто не знаю трагедии более простой, жизненной и лишенной малей шей сентиментальности;

даже где есть слезы, то и они от умиления, а не от грусти...

Так вот, «Антоний и Клеопатра» на ближайший год, а «Гамлет» уже на следующий.

Я совсем приготовился ставить это здесь, в театре Руставели, тем более что Хорава отлично подходит к Антонию, и, говорят, хороша Клеопатра3. Если бы я не заболел (на 5 месяцев!), я бы, вероятно, нала дил постановку.

Но очень жаль отрывать такую великолепную задачу от Художественного театра! Непростительно было бы.

Я думаю, по приезде в Москву, встретиться с режиссерами, с Дмитриевым, Виленкиным, с Марковым и передать им весь проспект постановки... Для главных лиц она настолько легче «Гамлета», что работа быстро догнала бы то место, какое практически должна зани мать постановка ближайшего сезона.

Повторяю, я к этому подготовлен.

Но дело уже не во мне, а в исполнителе главной роли.

Несколько лет назад я без колебаний сказал бы – Качалов. А теперь не смею. Такой бурной роли Василию Ивановичу играть не следует, т.е.

тратить на нее все свое здоровье. А не бурною я ее себе не представляю.

Антоний у меня, коли в угаре, так уж во весь свой животный темпера мент: и пьет из огромных сосудов, не пьянея, и поет, и пляшет, а коли в своем долге, то обольет голову ледяной водой – и трезв, и замечатель нейший воин. Во всю жизненную силу испытывает он и военную мощь, и сумасшедшую влюбленность, и позор, и самоубийство.

Во всяком случае, если бы Качалов захотел ее играть, то не один.


Значит, Ливанов. Охотно доверяю ему эту роль (даже гораздо охотнее, чем доверял Гамлета и Чацкого). А если «Антоний и Клеопатра» займет первое место, то, значит, Островский – не «Лес», а «Волки и овцы».

В минуты, когда я пишу эти строки, мне кажется, что основной репер туар предстоящих работ: «Антоний и Клеопатра», «Волки и овцы», «Грозный» Толстого (конечно, с самым настоящим исполнителем Грозного – Хмелевым) и одна или две из современных пьес.

На самое первое место стал бы «Грозный», но с ним столько авторской работы, и он не отнимет надолго других актеров – из «Волков» или «Антония» – так что толкотни не было бы.

Как, может быть, ты не забыл, я всегда держался такого правила:

1) без современных пьес театр рискует стать мертвенно-академическим;

2) но Художественный театр должен ставить такую современную пьесу, которая, при всех своих несовершенствах, проявляет бесспорный талант настоящей литературы;

3) если таковая пьеса нашлась, она занимает первую очередь, а клас сические («Гамлет», «Антоний и Клеопатра», «Волки и овцы» и т.п.) отступают на выжидательные позиции, уступая современной даже своих исполнителей.

Все вышеизложенное писалось до телеграммы Хмелева. Теперь я пере читал и ничего не меняю.

Дальше я собирался писать подробно о «Грозном». Но узнал от Храпченко, что «Грозный» Толстого запрещен, и это повернуло мои планы от этой постановки решительно в сторону приема пьесы, подроб ной, длительной работы с автором, непрерывной связи (может быть, и в спорах) с руководителями нашей политики и в стремлении добиться замечательного спектакля. Огромный талант Толстого может это. Ему всегда не хватает мудрости, вот, может быть, нам удастся помочь ему.

Я телеграфировал, что против «Укрощения». Ее только что сыграли и, говорят, успешно у Ал.Попова4. И вовсе это уж не такая замечательная пьеса. И во всяком случае, для постановки Шекспира в МХАТ, чего так ждут, это мелко. Если бы еще после «Гамлета»...

Получив телеграмму Хмелева и приготовив ответ (4 телеграммы по слов, здесь в одной больше не принимают), я пригласил наших стари ков – Качалова, Книппер, Тарханова и Литовцеву и познакомил их со всем этим материалом5.

Не спорили ни о чем. Конечно, ахнули на Аркашке – Прудкине. Но мало ли в моей практике таких случаев. Далеко не ходить – тебя не видели в Федоре, не видели и в Луке, настаивали на Артеме...

А Цезаря никто не хотел играть, ни Качалов, ни Леонидов, а Станиславский даже обиделся, когда я только заикнулся, но мы знаем, что Качалов прославился, а Конст. Серг. после одной генеральной, у ворот, когда мы еще разговорились, грустно сказал: «Да, проморгал я роль!» А Воронов – Смердяков? Да вообще, припомнить – наберется много...

О режиссуре готовится особое послание. Ох!..

Обнимаю тебя и Аллу.

Вл.Немирович-Данченко 1693. М.Б.Храпченко Телеграмма-молния 12.VI [12 июня 1942 г. Тбилиси] Не задерживайте, пожалуйста, вызовов. Дальнейшее пребывание здесь сильнейшая угроза моему здоровью. Многого не учитываете1.

Всякие трудности Москве для меня легче. Привет. Немирович-Данченко 1694. О.С.Бокшанской [19 июня – 10 июля 1942 г. Тбилиси] 19/VI Ольге Сергеевне.

После писем 22, 23 мая и 8 июня.

Явное исчезновение, по крайней мере, двух.

По поводу Филиала я послал Храпченко «молнию» 16 июня: «Вопрос Филиала разрабатывали всесторонне. При всех вариантах помещение принадлежит МХАТу»1.

Один из вариантов:

На Большой сцене классический репертуар, на филиале: 1) пьесы из современной жизни, по 4–6 в году. Из текущего репертуара только – «Кремлевские куранты», «Любовь Яровая» (?), «Русские люди».

2) Экспериментальное.

В «Русских людях» распределение ролей вызывает у меня некоторые сомнения. Боюсь, что не везде пойман интуитивно образ, каким он в замысле автора и – главное – каким он поэтому и оригинален и инте ресен.

Такие Сафонов, Васин, Козловский, пожалуй, Валя и др.

Сафонов – совсем не вижу Добронравова. Сафонов – кубический, гово рит с препинаниями, мысль выражает сильно, но тупо. Определение – не сразу, но круто – метко. Добронравов – стройный, говорит гладко.

Для создания авторского замысла будет сначала насиловать себя, а потом (скоро), бросит и пойдет на своих штампах умного и честнейше го большевика.

Болдуман.

Васин. Даже не могу уловить поводов назначения Ив. Мих. Просто, чтоб авторы не говорили, что их избегают наши главнейшие. И – отчего не взять Ив. Михайловичу – хорошая роль.

Но ведь Васин военный. Разведчик. Гибкий. Несмотря на свой возраст, вывернется, в щель пройдет;

быстро замаскируется;

каким-то молодым (40-летним) задором сыграет роль. Полный огня, движений, – когда это потребуется. Предсмертный взлет.

Добронравов. Хмелев.

Комолова талантливая актриса и, конечно, хорошо бы ей сыграть важ ную роль. Но ведь Валя – шофер. А Комолова не справится с машиной, застопорившей или завязшей.

И – сильная, сжатая, сдержанная страсть Сафонова – такая ли это девушка? Откуда решили, что она девочка? От ее интонации? («Ага!») Или от ее вопросов Марии Петровне? Или от ее рассказов такого непо средственнейшего характера. Так «непосредственного», а не детского.

И вместо крупной, с чудесными глазами, очень непосредственной, чистой крестьянки, – не получилась бы чистая ingenue.

Но у нас нет вообще молодой актрисы крупного таланта. М.б., Комолова справится?..

Кстати, часто думаю, что Михеева так и не использована. Не туда направлена в Мариане2, подпорчена штампами плохого понимания «системы», а ведь данные – с обаянием. Тут в чем-то виновато руко водство.

Не происходит ли того же с Ивановой?

Козловский. Такого ловкого пройдоху, изворотливого и на движения и на язык – дали самому не гибкому актеру. Скорее Кторов.

От Харитонова Тарханов, конечно, откажется. Если найти удачного исполнителя, органически подходящего, может выйти интересный образ. Хорошо Кедров, Грибов (Свободин)3.

Обе пожилые женщины – хорошая работа для наших актрис, еще не дошедших до этого возраста. Но очень, очень важно поймать интуици ей образы, как они у автора. И к ним стремиться.

Вообще еще раз повторяю: на первом месте задача верно схватить аромат, своеобразие авторских образов как когда-то с Чеховым.

Перевод их на просто прекрасных актеров приведет к Малому театру до Художественного периода. Представить себе «Дядю Ваню» в испол нении Южина, Ленского, Лешковской.

Глаза Симонова, а не просто хороших актеров.

22/VI Телеграмма от Хмелева от 6/VI получена вчера, 21-го!!

Ответил «срочной». Предлагаю новый отдел «Режиссура особого воз награждения». Для начала.

«Грозный» – Хмелев с товарищем по его выбору (и Москвин сверху).

Островский, обе пьесы, дружно – совместно Тарханов с Топорковым.

Все участвующие в двух этих пьесах объединяются исканием стиля Островского в сегодняшнем МХАТе4.

2/VII Письмо от Вас с датой, немного непонятной. 19-го. В письме «группа Тарханова прибыла 18-го в 2 ч. ночи». – Значит, Ваше письмо на дру гой день? А между тем Вы мое письмо (переданное Вам Тархановым?) только 19-го утром получили...

Или Вы пишете не 19-го, а 20-го, или они приехали не 18-го в 2 ч. ночи, а 17-го.

Или Вы пишете не по поводу моего письма, посланного Вам с Тархановым, – как Дмитриеву и Виленкину, – а какому-то другому...

Не получил никакого письма от Вас после моих 4-х телеграмм Хмелеву о репертуаре!5 Ни звука. Очевидно, одно или два промежуточных Ваших до меня не дошли.

Какая досада! Большое, репертуарное письмо мое в театр, повезенное Тархановым, я направил на имя Ив. Мих.6. А он оказался в Москве!

Жалею, что не предупредил Тарханова, что это письмо или Ив. Мих., или Хмелеву.

И скажите это Хмелеву.

Дней 5 прошло прежде, чем письмо дошло до Москвы?!

Перевод «Антония и Клеопатры» – Радловой с большой работой7.

Опять задерживают меня из Москвы в Тбилиси!! Теперь вопрос перехо дит уже к Землячке8. Комитет иск. снял с себя вопрос...

О моих сомнениях по распределению ролей в «Рус. людях» пока не гово рите, чтоб не вносить в работу ни малейшей тревоги.

Стоит передо мной вопросище: кто же режиссирует «Ант. и Клеоп.»?!

О Сахновском послал Вам телеграмму, думая, что Вы можете не знать, чтоб обрадовать театр, как мы тут очень обрадовались9.

Это Бибиков написал Вас. Ивановичу. Подробно, что Сахновский поя вился у них в театре, был встречен оч. тепло. Похудел. «От болезни». И в письме сначала говорится, что, конечно, он очень скоро найдет себе здесь (Алма-Ата) работу. Но в конце длинного письма сообщается, что «сейчас» узнали, что Сахновский получил из Москвы командировку в Семипалатинск, устраивать какие-то художественные дела и 9-го июля уезжает.

5/VII Мы тут позанялись «Лесом» – Качалов и Книппер. Новые горизонты открываются, когда берешься за пьесу не от знакомых, старых сцениче ских образов, а от жизни, психологии и пьесы.

Так вот и жду из Москвы. Прилетел сюда по пути в Москву из Турции Шейнин, летавший туда по анкарскому процессу (кажется, успешно:

приговор будет кассирован)10. Он обещал, прилетев в Москву, тотчас говорить с Землячкой, уверять ее с моих слов, что мне лучше в Москве, чем оставаться здесь. Через 2–3 дня надо было говорить с ним по теле фону. И вот – телефон где-то поврежден. Жду телеграммы.

Как-то уж и неловко настаивать, когда оттуда уговаривают повреме нить, а здесь все высшие власти заняты исканием для меня хорошей дачи...

А то ведь проще всего мне послать телеграмму Иосифу Виссарионовичу11.

7/VII Нежный прочел мне Ваше письмо к нему. Вместо Калишьяна Месхетели. Это, конечно, много лучше...12. Храпченко приедет 24-го.

Тарханов все еще носит мое важное письмо Москвину в кармане!!

(Ваше письмо от 22-го).

«Лес» надо режиссировать Топоркову, а «Волки и овцы» Тарханову. А оба вместе обе пьесы.

Филиал без нашего, самого деятельного, участия нельзя отдавать нико му, ни вахтанговцам, ни Горчакову13...

А почему так уж сложно переехать из Саратова, например, в Свердловск?

Если из Свердловска какой-нибудь подходящий театр освободится14.

Вот 7 июля, а я так ничего из Москвы и не имею!

А здешние власти (по «предложению» из Москвы) готовят мне самый лучший дачный отдых (в Боржоми), какой только у них есть. Но я, вернее, предпочту оставаться в Тбилиси, в гостинице. Мне не под силу перебираться и устраиваться на новом месте. – моими привычками.

10/VII Я где-то выше писал о явном исчезновении одного, а то и двух Ваших писем. Потому что ничего не получал, дошли ли до Вас мои заметки о пьесе Толстого и о постановках Чехова (для Кнебель). И ни звука о моих телеграммах Хмелеву по репертуару.

У Климова был удар, паралич правой половины дней 5 назад. Накануне он много выпил. Вчера повторения удара и кончина. Всю ночь около него была жена (Раиса Рейзен), сиделка и Нежный.

Похороны будут вполне достойными такого прекрасного актера. Будет венок и от МХАТа.

Гроб, панихида, оркестр и отдельные исполнения музыкальные – в Доме Красной Армии.

В Москву, мне, очевидно, попасть не скоро!.. Погода здесь сейчас вот уже дней 10 оч. хорошая – дни серенькие, летние, с перепадающими дождичками. Но надо ждать жары...

Телеграмма Хмелева о пьесе Федина. Послана 26-го, а получена 9-го!! Рыжова, Массалитинова и другие Малого театра из-за кончины Климова16 отложили отъезд на несколько дней. Как они доедут до Москвы?..

Тарханов и Изралевский (образцовый паникер) пишут, что у Вас дваж ды были гости. И что вы, м.б., переедете дальше на восток? Куда? Мне бы там с Вами комнату?..

1695. И.В.Сталину Правительственная телеграмма [5 или 6 июля 1942 г. Тбилиси] Мне необходимо быть в Москве и по делам и по самочувствию.

Нет возможности телеграфом объяснить причины. Прошу поверить на слово. Несмотря на чудесную предупредительность руководства республики, тяжело переживаю откладывание. Очень прошу приказа о возвращении меня с семьей. Бесконечно благодарный и неизменно глубоко преданный Немирович-Данченко 1696. И.М.Шлуглейту 3/VII [3–8 июля 1942 г. Тбилиси] Дорогой Илья Миронович!

Еще не знаю, как отправлю Вам это письмо. Пишу в ожидании «слу чая». Пишу, потому что, очевидно, еще не скоро встретимся.

Не знаю даже, когда попаду в Москву. А то, что я собирался сказать при первой встрече, так и повисло в воздухе.

(Кажется, у кого-то есть подозрение, что в уговаривании меня задер жать возвращение в Москву тоже темная рука Туманова. Какой вздор!

Уговаривание идет «сверху».) Я очень-очень благодарен Михаилу Борисовичу за его отношение к Вам. За одно это я прощаю ему все прошлые грехи передо мною и даже несколько будущих.

Ваша отставка – явление в театральном мире чудовищное. Хотя я объ ясняю его совсем не так примитивно, как Вы, считаю узел запутаннее и сложнее, тем не менее это дело темное, нехорошее и ни в коем случае не может быть так оставлено. Дело не в возмездии. От возмездия, думаю, так или иначе ускользнут. И не уловишь. А дело в Вашем моральном удовлетворении. Жаль только, что все это засоряется наши ми, т.е. моими и Вашими, расхождениями.

По-Вашему, я давно должен был «стукнуть кулаком по столу». Т.е.

снять Туманова с его поста и.о.директора. Вспоминаю, как лет 7– назад такого же жеста ожидал от меня Пав. Ал. Прием старомодный, ложный, обнаруживающий не такт, а властолюбие и самодурство, – прием, каким я не пользовался никогда на протяжении своей 40-летней директорской практики. А на этот раз и просто грубо несправедливый.

Во-первых, Туманов назначен «и.о.д.» Моссоветом и партийной орга низацией. Какое же я имею право не считаться с этим? Что я за дик татор? Во-вторых, он взял дело в руки, когда оно затрещало по всем швам;

устроил, что никто из необходимых членов коллектива не был отозван;

политически театр занял прекрасную позицию именно при его руководстве;

он приобрел симпатии почти всего коллектива;

как-никак внес бодрость;

при нем все получили работу. И многое другое в быто вом отношении. Конечно, это не только его заслуга, но и Маркова и других, но все это – во время им исполняемых обязанностях директора.

И в какое время? В самые трудные периоды московских переживаний.

Когда Шлуглейта не было (по причинам совершенно законным) и не было большинства «немировичевцев» (по причинам сомнительно законным).

Какой же я был бы директор, если бы, когда Шлуглейт выздоровел, крикнул: «Ну, а теперь, Туманов, убирайтесь!»

Разве я директор кружка немировичевцев? А не театра им.

Станиславского и Нем.-Данч.?

А тут еще заявление коллектива, просьба ко мне оставить за Тумановым его должность даже при чрезвычайно приветствуемом Шлуглейте!

(Удивительно еще, что я никак не реагировал на просьбу коллектива.) И когда я предложил Туманову самому передать Вам Ваши функции, я не думал, что он так вот сейчас и сползет с должности и.о.д. до сравнительно в его глазах более скромной роли главрежа. Я ожидал, что он, введя Вас в административную верхушку, сам будет держать себя относительно Вас как исполняющий обязанности директора лишь формально. Вы же, волей-неволей, до моего возвращения будете нахо диться в положении подчиненного ему.

Я так писал тогда и Михаилу Борисовичу.

Вот в чем наше расхождение.

Я, стоя во главе двух коллективов, больше всего думал об их слиянии;

в тягчайшие периоды переживаний театра боялся полной разрухи;

не без грусти видел, как большинство «немировичевцев» бежали, а большин ство «станиславцев» остались на посту;

высоко оценил политический подъем, охвативший коллектив;

писал об этом в газете1, одобрительно встречал мысль о награждении театра каким-нибудь почетным званием.

Что касается важнейшего в нашем деле – «лица театра», его глубоких художественных задач, то думал так сейчас: Марков, что может, сде лает;

сейчас эта сторона, конечно, будет страдать, ею займемся, когда я вернусь.

Вот как было мое отношение к делам нашего театра.

Вы, после несчастной длительной болезни, едва оправившись, добросо вестно занялись судьбой беглецов, на которых из Москвы посыпались товарищеские угрозы;

с недоумением начали разбираться в противо речивых распоряжениях то об эвакуации театра, то, наоборот, о закре плении его на Московском фронте;

и среди всего этого вдруг почуяли темную интригу, о которой мне и мысль не могла придти в голову: при слиянии двух коллективов оба имели своих представителей, один – Шлуглейта, другой – Туманова;

один из них С Шлуглейт – сразу был поставлен официально выше. Но вот судьба перетасовала карты, и другой пользуется моментом, чтобы выхватить власть. Тем более что станиславцы преобладают, и если бы не успех комической оперы и не упорная энергия Маркова, то преобладал бы и репертуар.

Вы почуяли интригу. Думаю даже, что Вы были настроены на ожида нии такой интриги.

Ну, а дальше пошла разбродь. Вы опирались на «прошлое», на «вос питание в нашем театре» и на мой «кулак». Тон взяли сразу резкий.

Телеграммы и письма ко мне были испещрены наименованиями «него дяй», «гнусный», «подлость»...

Много времени прошло, пока я начал догадываться, что в деле «сли яния» вообще неблагополучно. Известия ко мне поступали скудно, телеграммы шли по две недели... Но когда я начал догадываться, при знаюсь, был ошарашен.

Позорное явление! В стремлении к слиянию, мы думали о трудностях художественных, о разной направленности в искусстве, о сложности найти «равнодействующую», наконец, о столкновении актерских само любий, а оказалось, что актеры проявили достаточно такта, а борьба завязалась на верхушке административной, слияние обратилось в борьбу за власть. Причем один опирается на поддержку властей и на коллектив, большинство которого готово на руках его носить, а другой – на свои права, совсем отбрасывая все, что произошло с театром после поворотного 16 октября. Да еще вот на «кулак» Вл. Ивановича.

А Владимира Ивановича все нет! А он после 51/2 месяцев болезней в первый раз вышел на воздух, – что тоже до странности ускользает от «немировичевцев». (В одной телеграмме Лигской имелся даже упрек в моем отсутствии, упрек в дни, когда мне еще были запрещены всякие занятия, не только поездка.) А в глазах властей – в театре угроза явной склоки, назревающая напря женная атмосфера...

Не были ли тут и с Вашей стороны ошибки?.. Я часто говорю: люди любят не человека или дело, а место, которое занимают около него.

Я мог бы вспомнить много случаев – 4, 5, – из своей жизни в Художественном театре, когда меня хотели загнать в щель и когда я даже подчинялся...

Трудно, конечно, утверждать, но можно гадать, как пошло бы дело, если бы, вернувшись в Москву, Вы простейшим, естественным образом пошли в театр, а не сначала к Ушакову3, потом, чего-то ожидая, и т.д.

Или позднее: резолюцию коллектива не считали бы, как телеграфиро вали мне, «совершенно неприемлемой» (т.е. очутиться в подчинении у Туманова).

На это Вы возразите: но ведь отставка 8 декабря! А и на это есть возра жение: но ведь эта отставка ликвидирована;

ее возобновили уже после «неприемлемости» действительного положения вещей.

Вот уже 8 июля! Положение сейчас таково, что мое возвращение, наверно, отложится4.

Не надо забывать, что у меня не только Музыкальный театр, а еще и Художественный, с которым имею непрерывную деловую связь и где тоже не все благополучно...

И что мне 83 года!!!..

Когда вся эта история Шлуглейт – Туманов разъяснится? Сколько воды утечет?

И плохо ли, что Вы сейчас не в Москве?

И, может быть, судьба Ваша заботится о Вас лучше, чем Вы думаете и чем сами заботитесь?



Pages:     | 1 |   ...   | 52 | 53 || 55 | 56 |   ...   | 82 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.