авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

Оглавление

СРЕДНЕАЗИАТСКАЯ МИГРАЦИЯ: ПРАКТИКИ, ЛОКАЛЬНЫЕ СООБЩЕСТВА,

ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ, С. Н. Абашин

................................................................................................ 2

"ТАДЖИКИ", "НЕРУССКИЕ", "ГАСТАРБАЙТЕРЫ" И ДРУГИЕ: ИНОСТРАННЫЕ ТРУДОВЫЕ

МИГРАНТЫ В ПРИГОРОДАХ ИРКУТСКА, К. В. Григоричев..............................................................15

МИГРАЦИЯ, МАСКУЛИННОСТЬ И ТРАНСФОРМАЦИИ СОЦИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА В ДОЛИНЕ СОХА, УЗБЕКИСТАН, М. Ривс.............................................................................................................39 КИШЛАК У РЕКИ: ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ МИГРАЦИОННЫХ ПРОЦЕССОВ НА ПРИМЕРЕ ОДНОГО ПОСЕЛЕНИЯ, Н. А. Зотова..................................................................................................................64 ТАДЖИКСКИЕ ЖЕНЩИНЫ В ТРУДОВОЙ МИГРАЦИИ: ВЫНУЖДЕННАЯ ТАКТИКА ВЫЖИВАНИЯ ИЛИ ВЫБОР СВОБОДНЫХ ЖЕНЩИН?, С. Р. Касымова.................................................................... БРАК, СЕКС И РАЗВОД У ТАДЖИКСКИХ ТРУДОВЫХ МИГРАНТОВ, Т. С. Каландаров.................. К ВОПРОСУ О ФОРМЕ СЕМЬИ У ДРЕВНИХ ТЮРКОВ В СВЯЗИ С ЕЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫМИ ФУНКЦИЯМИ, В. В. Тишин............................................................................................................... СИСТЕМА МИГРАЦИОННОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ КАЗАХСТАНА И СТРАН ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД, Е. П. Зимовина, В. С. Агаджанян...................................................... ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВА ЕРУКАЛА: СЕМЬЯ И НАДСЕМЕЙНЫЕ ФОРМЫ, А. В. Иванов........... ЧУВСТВОВАТЬ ДВИЖЕНИЕ НАУКИ (интервью с Д. Д. Тумаркиным), А. А. Сирина..................... Рец. на: К. К. Логинов. Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты, И. В. Власова............................................................................................................. "Солнце на веточках": три книги по народному календарю русских Прикамья, Л. А. Тульцева........................................................................................................................................................... Рец. на: J. Radvanyi. Caucase: Le grandjeu des influences, И. Л. Бабич, М. Ю. Рощин, Г. Т.

Трофимова.............................................

.......................................................................................... НИНА ПЕТРОВНА ЛОБАЧЕВА (31.01.1924-28.07.2011), О. И. Брусина, О. Б. Наумова................ ЛИДИЯ ФЕДОРОВНА МОНОГАРОВА (09.10.1921-16.10.2011), Т. С. Каландаров........................ ERRATO.............................................................................................................................................. СРЕДНЕАЗИАТСКАЯ МИГРАЦИЯ: ПРАКТИКИ, ЛОКАЛЬНЫЕ Заглавие статьи СООБЩЕСТВА, ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ Автор(ы) С. Н. Абашин Источник Этнографическое обозрение, № 4, 2012, C. 3- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: ЭТНОГРАФИЯ МИГРАЦИЙ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 39.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ СРЕДНЕАЗИАТСКАЯ МИГРАЦИЯ: ПРАКТИКИ, ЛОКАЛЬНЫЕ СООБЩЕСТВА, ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ, С. Н. Абашин Ключевые слова: этнография, Средняя Азия, миграция, миграционные процессы, идентичность, транснационализм В статье рассматривается тема среднеазиатской миграции, ее осмысления в российском общественном сознании и в научных исследованиях. Автор анализирует способы классификации мигрантов и приписывания к мигрантам, отмечая их противоречивость и идеологическую ангажированность. Автор также предлагает взглянуть на миграцию этнографическим взглядом и заменить вопрос "кто такие мигранты?" на вопрос "как возникает мигрантскостъ?". Предваряя блок статей, посвященный среднеазиатской миграции, настоящая статья обосновывает необходимость считать предметом исследования в рамках этой темы повседневные практики, объектом -локальные сообщества, полем транснациональное пространство.

Миграция и мигранты - это, пожалуй, одна из главных тем в современной России1.

Ее активно обсуждают политики и журналисты, эксперты и пользователи Интернета, жители разных регионов и люди всех профессий. Что случилось?

Возможно, в России происходит постимперский сдвиг, когда, с одной стороны, совершаются неизбежные массовые переселения между бывшим центром и периферией, а с другой, общество пытается осмыслить свою новую идентичность, новое положение в мире, конструируя постсоветскую линию размежевания "своих" и "чужих". Возможно, что трансформации имеют более глубинный характер и на наших глазах Россия вступает в позднека-питалистический мир с его глобальными демографическими и экономическими диспропорциями, новыми технологиями, кризисами и конкуренцией, которые все вместе провоцируют и миграции, и новые классовые и культурные конфликты. Скорее всего, оба процесса накладываются друг на друга.

Так или иначе, ясно, что обсуждение этой темы имеет большое значение для осмысления происходящих в стране и мире процессов. Острая политизация приводит неизбежно к многочисленным преднамеренным и случайным искажениям фактов и такой их предвзятой интерпретации, которая сводит к минимуму возможность спокойного, нейтрального, неангажированного исследования. Способна ли наука - как область, где провозглашается "объективность", - противодействовать нагнетанию фо Сергей Николаевич Абашин - д.и.н., ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail: s-abashin@mail.ru Подготовка статьи осуществлялась при поддержке французского Fondation Maison des Sciences de l'Homme и гранта РГНФ N 11 - 01 - 00045a.

стр. бий и алармистских настроений, подтасовкам, манипуляциям и откровенной лжи?

Я совсем не уверен, что ученые на самом деле свободны от политической конъюнктуры, но в любом случае им к этому следует стремиться.

Воображаемые мигранты. Слова "миграция" и "мигрант" не имеют одного общепринятого значения. Международная организация по миграции в глоссарии на своем сайте предлагает считать миграцию "движением человека или группы людей через межгосударственные границы и внутри государства" (Key migration terms). Однако соответствует ли такое строгое академическое определение повседневному употреблению слова "мигранты"? Ведь далеко не всякое перемещение мы воспринимаем как миграцию. Что становится признаком "мигранта" - ответ на этот вопрос проистекает вовсе не из осознания того, что человек или группа людей "движутся".

Здесь явно работает не только фактор пространственного расположения места выезда и приезда. Человек, который перемещается из Южного округа Москвы в Северный, не воспринимается как "понаехавший", тогда как приезжий из подмосковных Мытищ вполне попадает в эту категорию. Российский гражданин с Северного Кавказа будет "мигрантом" в той же Москве, а гражданина Белоруссии скорее всего никто не заметит и не будет останавливать для проверки документов.

Очевидно, что человек воспринимается как мигрант не в силу того, какой по длительности и по времени маршрут ему пришлось проделать, а в силу того, какие административные, социальные и культурные границы разделяют места выезда и приезда. Политическая же и ментальная карты не обязательно совпадают с географической, а перемещение не измеряется километрами и часами.

Категория "мигрант" не обладает данностью и изначальной прозрачностью для всех, кто говорит о них. Мигрантами при желании можно назвать самый широкий класс "перемещающихся" людей, а можно вводить разного рода ограничения, которые бы сужали это понятие до каких-то отдельных их групп (Рыбаковский 2003).

Следовательно, вопрос о том, кто такие мигранты, самым тесным образом связан с вопросом о том, какая инстанция определяет, кто такие мигранты. Это могут быть ученые, политики, журналисты, национальное законодательство и суд, правоохранительные и правозащитные организации, международные правовые нормы и институты, а могут быть и сами переезжающие, которые соглашаются или не соглашаются называться "мигрантами", пользуются этим ярлыком или не пользуются. Нетрудно убедиться, что у каждой такой инстанции есть свои интересы, задачи, свое видение процессов в мире и обществе, свой инструментарий для оценки масштабов и перспектив миграции. Обсуждение темы "мигрантов", иначе говоря, не существует вне контекста тех политических процессов, которые проходят сегодня в России, на постсоветском пространстве и в мире в целом.

Определения "миграции" и "мигрантов" являются предметом споров, разногласий, научной и политической борьбы и, соответственно, некоторого воображения и конструирования (Карпенко 2004). Существует несколько конкурирующих между собой способов классификации, с помощью которых происходит выделение "мигрантов" как особой категории людей. Условно можно говорить о правовой, социальной и культурной классификации. Между ними происходит постоянное переключение: правовые признаки перекодируются в социальные, социальные - в культурные.

Казалось бы, самым очевидным должен был бы быть официальный правовой статус, которым наделен "мигрант". Посмотрим, например, на проект Концепции государственной миграционной политики РФ, разработанной в 2011 г.

правительственной комиссией в качестве основного официального документа (Концепция). К нему приложен глоссарий, в котором слова "миграция" и "мигранты" есть лишь в составе таких понятий, как "академическая мобильность", "внутренняя миграция", "временная миграция", "долгосрочная миграция", "краткосрочная миграция", "миграция на постоянное жительство", "образовательная миграция", "незаконная миграция", "сезонная стр. миграция", "трудовая миграция". Такое выделение типов "миграции", видимо, призвано помочь властям различать разные стороны миграционных процессов, но в действительности оно приводит к путанице. Чем, например, отличается временная миграция от краткосрочной или от сезонной? Как долго может продолжаться долгосрочная миграция? Почему-то в глоссарии отдельно не упомянуто понятие "международная (внешняя) миграция", хотя при объяснении других терминов оно используется.

Самое интересное, что российские законы нигде четко не устанавливают, кто такие мигранты, поэтому соотнесение всех указанных в концепции категорий с действующими правовыми статусами может носить только произвольный характер.

Например, в законе от 1993 г. "О праве граждан Российской Федерации на свободу передвижения, выбор места пребывания и жительства в пределах Российской Федерации" говорится только о регистрации граждан по месту постоянного или временного проживания. Слово "миграция" в этом случае упоминается только в названии "федерального органа исполнительной власти, уполномоченного на осуществление функций по контролю и надзору в сфере миграции", за которым и закреплена функция регистрации (О праве граждан). Закон от 2002 г. "О правовом положении иностранных граждан в Российской Федерации" различает такие две категории, как иностранные граждане и лица без гражданства, и устанавливает несколько правовых режимов их пребывания на российской территории "временно пребывающий иностранный гражданин", "временно проживающий иностранный гражданин", "постоянно проживающий иностранный гражданин".

При этом правовой статус имеет особенности при наличии или отсутствии визы, трудового соглашения и патента на трудовую деятельность и массы других обстоятельств, прописанных в законе. Слово "мигрант" при этом ни разу не употребляется. Правда, встречается слово "миграция" при упоминании "федерального органа исполнительной власти в сфере миграции", "миграционного учета", то есть учета всех находящихся на территории России иностранных граждан и лиц без гражданства, а также "миграционной карты", документа, который получают все въезжающие в Россию иностранные граждане или лица без гражданства (О правовом положении).

Если следовать той логике, что мигрантами являются все те, кто пользуется услугами Федеральной миграционной службы, то в этом случае ими становятся вообще все люди, живущие и находящиеся в России (напомню, что ФМС занимается также выдачей российских и заграничных паспортов). Если же следовать логике, что мигрантами являются все, кто получает миграционную карту, то тогда ими становятся все иностранные граждане и лица без гражданства, пересекающие российскую границу, - включая туристов, приезжающих на встречи, конференции, лечение и т. д. Я не нахожу в этих документах четких правовых критериев отделения "мигрантов" от "немигрантов".

Интересно отдельно посмотреть на правовые аспекты термина "нелегальный мигрант", который широко употребляется разного рода политиками, общественными деятелями, журналистами и другими людьми. В законодательстве такого термина не существует. Можно ли его применить к российскому гражданину, который, допустим, нарушил порядок регистрации при переезде на другое место постоянного или временного жительства - остается неясным. Под "нелегальными мигрантами" обычно подразумеваются иностранные граждане (иммигранты), но и в этом случае термин "нелегальный" сохраняет неясный смысл.

В проекте Концепции есть, например, выражение "незаконная миграция", которая расшифровывается так: "перемещения в Российскую Федерацию с нарушением законодательства о въезде иностранных граждан, пребывания/проживания на территории России и осуществлении трудовой деятельности". В этом определении в один ряд поставлены три различных правовых режима, за каждым из которых стоит своя совокупность документов: пересечение российской границы (наличие визы, если речь идет о странах с визовым соглашением, мигра стр. ционной карты и т. д.), пребывание на российской территории (регистрация, вид на жительство и пр.), трудовая деятельность (договор о трудовой деятельности, патент и пр.) (Миграция и демографический кризис 2010). Возникает вопрос, на которой нет ответа: достаточно ли отсутствия ясности в статусе по одному (и по какому именно?) из этих режимов, чтобы считаться "незаконным мигрантом" (кстати, в международной практике употребляется более корректный термин "недокументированная миграция"), или же должны рассматриваться все три условия?

В официальном языке мы не находим последовательного и однозначного употребления термина "мигранты"2. Законы сами по себе не содержат ни классификации мигрантов, ни их признаков. Каким же образом мы тогда узнаем, кто является "мигрантом" и кто нет?

Обратимся к повседневному языку и к тому, как в нем происходит наполнение смыслами слова "мигранты". Здесь действуют скорее социальные и культурные классификации, которые приняты в обществе. Возьму первый попавшийся мне на глаза пример, чтобы проиллюстрировать наиболее типичные для сегодняшнего дня стереотипы. На сайте Коммунистической партии РФ в перепечатанной с сайта "Ведическое информационное агентство" статье "Нынешняя власть - самые главные гастарбайтеры" читаем такой текст: "Все мы прекрасно знаем, кто такие гастарбайтеры и где их "среда обитания", достаточно пройти мимо новостройки, и вы увидите выходцев из Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, других среднеазиатских стран, реже - из Закавказья. Но это лишь, скажем так, высшая каста гастарбайтеров. У них есть гарантированная работа и зарплата (зарплата, правда, не всегда гарантированная) такого размера, который не светит им на их Родине. Сюда же можно отнести и дворников. Но по окончании строительства данного объекта, гастарбайтер может перейти и в более низкие касты - в разовые рабочие, которые перебиваются случайными заработками. Такие шляются по строящимся коттеджным поселкам и дачам в поисках "хозяина", иногда подворовывая то, что плохо лежит. Или же стоят на площади трех вокзалов, ожидая "насяльника"..." (Кулагин).

В обывательском восприятии ("все мы прекрасно знаем"), которое воспроизводит автор заметки, мигрантами - это слово также используется в статье - оказываются не вообще все те, кто меняет регион проживания, и не все иностранцы, въехавшие на территорию России, а преимущественно так называемые трудовые мигранты, т.е. иностранцы, которые приехали "к нам", чтобы заработать. Отдельный термин "гастарбайтер" дополнительно закрепляет эту смысловую нагрузку, а незаметный переход от "мигранта" к "гастарбайтеру" переключает тему с вопросов географического перемещения на вопросы социальных взаимоотношений на рынке труда.

Причем, я хочу обратить внимание, что автор характеризует гастарбайтеров следуя опять же распространенному мнению - как строителей, дворников и разовых рабочих (сюда же можно добавить уборщиц, грузчиков и т.д.), т.е.

приписывает им довольно низкое социальное положение. За этим кроется интересный смысловой сдвиг по сравнению с советским временем. Появление образа "гастарбайтера" вытесняет прежний образ приехавшего "лавочника", своего рода "мелкого буржуа", который торгует на рынках и обманывает ("обвешивает") простого человека, а затем прожигает жизнь в роскоши на "нечестно" заработанные деньги. Хотя среди приезжих и сегодня значительную долю составляют мелкие предприниматели, врачи, офисные работники, студенты, ученые, деятели культуры и т. д. (да и вообще список профессий, которыми занимаются приезжие, очень широк), все они не рассматриваются ни в качестве гастарбайтеров, ни даже в качестве мигрантов. "Мигрантами" принято называть приезжих низкого социального положения, рисуется маргинализированный и люмпенизированный их портрет.

Именно такой образ мигранта-гастарбайтера диктует направление, в котором обсуждается вообще тема миграции. В публичных дискуссиях доминируют две основ стр. ные точки зрения: первая заключается в том, что мигранты в силу своей "дешевизны" представляют "угрозу" российскому обществу - в этой связи называются и демпинг по оплате труда, и вывоз заработанных денег, и преступность, и болезни;

согласно второй - мигранты сами подвергаются гонениям, дискриминации и эксплуатации, живут в нечеловеческих условиях на положении "рабов" и т.д. На первый взгляд, эти две точки зрения противоположны и отстаиваются политически и идеологически противоположными силами "националистами" и "правозащитниками". В действительности же противоречие между ними не такое существенное, это две стороны одной медали, поскольку обе позиции разделяют исходный постулат о "проблемности" мигрантов и о патерналистском к ним отношении.

Вспоминая вновь о советском времени, нетрудно заметить, что отношение к мигрантам-гастарбайтерам воспроизводит советскую "традицию" негативного и пренебрежительного восприятия "лимитчиков", то есть работников, привлеченных из сельской местности на целевую, временную и низкооплачиваемую работу на промышленных предприятиях крупных городов (прежде всего Москвы). Однако, если лимитчику удавалось прожить в городе подольше, он весьма быстро сливался с остальным населением, которое тоже в значительной мере состояло из бывших жителей деревни, перешедших в статус рабочих. Наделение же мигранта гастарбайтера определенными и выделяющими его из общей массы социальными признаками не приводит к тому, что все люди аналогичного статуса начинают воспринимать их как "своих". Сайт КПРФ, публикуя статью о рабочих гастарбайтерах, вовсе не рассматривает последних в качестве своей потенциальной и классово близкой аудитории. Автор пишет: "Работать и зарабатывать, это, в принципе, неплохо. Плохо то, что вместо того, чтобы жить и работать на своей Родине, способствовать процветанию своей Родины, добиваться положительных изменений на своей Родине, Джумшут решил: "Где вкуснее кормят, там и родина"". Социальные различения удерживаются в поле дискуссии именно о миграции.

Отличие гастарбайтеров от лимитчиков заключается в том, что социальные, статусные и поведенческие различения между приезжими и горожанами дополнительно маркируются теперь этническими признаками. Не случайно статья на сайте КПРФ, повторяя популярные стереотипы, упоминает только страны Средней Азии и Закавказья, а обобщенный гастарбайтер обретает исковерканное таджикское имя Джумшут - по имени персонажа из телевизионных комедийных сценок, в которых мигрант-рабочий изображается подчеркнуто "другим".

Социальная классификация переключается на культурную, после чего все социальные характеристики "мигранта" превращаются в примордиальные этнические черты.

В логике этнической классификации вопросы правового статуса и социального положения людей приобретают логику взаимодействия "хозяев" и "гостей".

Например, в Концепции государственной миграционной политики говорится:

"Прямым результатом отсутствия государственных программ адаптации и интеграции является изоляция мигрантов от принимающего социума и нарастание негативного отношения к мигрантам". Из этой фразы ясно, что под "мигрантом" имеется в виду вовсе не русский, приехавший из Баку, Ташкента или Владивостока в Москву или Питер, и скорее всего даже не украинец и не белорус, а именно этнически "другой", который легко узнается по внешнему виду и поведению. При этом и сам "принимающий социум" обретает однозначно выраженные культурные черты и перестает восприниматься как культурно разнообразное общество.

Логика культурного конструирования "гостей" в наиболее радикальной форме уже и не требует правового обоснования. Вспомним конфликт в Кондопоге в 2006 г.

Конфликт там имел множество причин - социальных, экономических, правовых, бытовых и пр., но был представлен (буквально навязан общественному сознанию) как конфликт "коренных жителей" и "понаехавших" мигрантов (выходцев с Кавказа), при стр. том что речь шла о российских гражданах, причем и те и другие приехали в северный регион в разное время из других частей России. В этом контексте мигрант - это не просто любой, как требует академическое определение, "передвигающийся" человек, а это человек "другой", "чужой" культуры, которая, как подразумевается, несет какую-то "угрозу" и "опасность" тому самому "принимающему социуму". В культурной классификации слово "мигрант" превратилось по сути в легальный эвфемизм для обозначения националистических и расовых предубеждений (Малахов 2007: 75 - 124;

Шнирельман2011: 7 - 171, 380 386).

Итак, не существует единого, общего для всех понимания, кого следует называть "мигрантами". Вместо этого имеется несколько различных классификаций, основанных на разных критериях. Хотя переключение между этими классификациями происходит регулярно, они не совпадают полностью друг с другом, а содержат значительные непересекающиеся области, в результате люди могут в одних ситуациях восприниматься (в том числе воспринимать себя сами) в качестве мигрантов, в других - нет. Это открывает возможность для манипуляций этим понятием и для использования его в качестве негативного ярлыка, с помощью которого тот или иной человек оказывается риторически и символически исключенным из "нормального", "своего" пространства (Соколовский 2001).

Воображаемые мигранты - это не просто невольная ошибка восприятия, но и инструмент для политической игры.

Этнография мигрантскости. Вопрос о том, кто такие мигранты, имеет методическое и даже методологическое значение для исследователей, берущихся за тему миграции. Поиск ответа на этот вопрос обычно идет в двух, связанных между собой, направлениях: первое - стремление нарисовать обобщенный портрет всех мигрантов, второе - желание найти и охарактеризовать "среднего" мигранта, его преобладающий типаж, основные стратегии и мотивации. Однако логика того и другого направления имеет, на мой взгляд, целый ряд изъянов, даже если собранные с такой целью материалы и их анализ дают массу интересных наблюдений и выводов. Во-первых, "генеральная совокупность", главная точка отсчета для такого рода исследований, остается весьма призрачной величиной, которую технически очень сложно измерить. Дискуссия о числе мигрантов давно превратилась в публичном пространстве в средство политического давления - в прессе и в речах политиков фигурируют самые разные, порой совершенно невероятные цифры, которые воздействуют на общественное сознание, как правило в негативном ключе (Мукомелъ 2011). Единственным достоверным инструментом подсчета, например, среднеазиатских мигрантов в России является на сегодняшний день число выданных на границе миграционных карт. Согласно официальным данным за 2011 г., в Россию въехало 13,6 млн. иностранных граждан, из них (я округляю) 14% -из Узбекистана, 11 % - из Казахстана, 7% - из Таджикистана и 4% - из Кыргызстана, всего из стран Средней Азии въехало около 4,8 млн. человек (На территорию РФ 2012). Эти цифры, с одной стороны, не учитывают тех, кто проживает в России больше года, и тех, кто имеет российское гражданство (а число таких среднеазиатских выходцев растет). С другой стороны, указанные цифры включают в себя двойной и тройной счет одних и тех же людей, которые по закону при проживании более 3 месяцев должны выехать из России и въехать заново. Кроме того, эти материалы не дифференцируют иностранцев на трудовых мигрантов, туристов, студентов, командированных и т. д. и не указывают ни возраста, ни образования, ни других данных, которые важны для составления представлений о "генеральной совокупности".

Опросы в странах выезда помогают, конечно, исследователям уточнить картину.

Но и здесь есть свои проблемы, связанные с надежностью местной статистики или ее полным отсутствием (например, в случае с Узбекистаном, который в своей официальной политике совершенно игнорирует тему эмиграции).

Во-вторых, попытки "схватить" картинку в целом не успевают за развивающейся ситуацией - "генеральная совокупность" не является постоянной величиной.

Возьмем, стр. например, только миграцию из Средней Азии - ее структура весьма быстро меняется. Если в 1990-е годы в Россию приезжали главным образом русские и русскоязычные жители региона, то начиная с конца 1990-х и по нарастающей в 2000-е гг. в трансграничное движение включились жители Таджикистана, затем Кыргызстана и, наконец, Узбекистана. Еще недавно (и до сих пор) всех трудовых мигрантов обобщенно называли "таджиками", но сегодня большинство пересекающих российскую границу составляют граждане Узбекистана. Кому-то покажется, что между узбеками и таджиками нет разницы, но специалисты по среднеазиатскому региону знают, что смена основной страны исхода мигрантов означает смену социальных групп и включение в движение, например, узбекского мелкого бизнеса и большого слоя интеллигенции. К этому добавлю постепенное включение женщин в движение, увеличение количества приезжающих семей, появление поколения родившихся и выросших в России детей, расширение географии расселения выходцев из Средней Азии, накопление опыта взаимодействия и личных связей с местным населением и т. д. Все эти процессы идут по нарастающей, при этом они зависят от разнообразных факторов, которые могут воздействовать на ситуацию - как это было во время кризиса 2008 - 2009 гг.

и как это может быть в случае введения визового режима со среднеазиатскими государствами, чего требуют многие российские политики.

В-третьих, и это, пожалуй, самое главное, весьма проблематичной является сама идея получить "средний" типаж мигранта и выявить какую-то общую закономерность миграции. В действительности, возвращаясь опять же к выходцам из Средней Азии, эти люди и их стратегии очень разные. И как любое общество состоит из множества групп и противоречивых взаимосвязей, так и приезжие разделяются на самые различные категории, хотя порой их различия едва заметны со стороны. Целый ряд из них выпадают из "генеральной совокупности": никто не воспринимает в качестве "мигрантов" бизнесмена Алишера Усманова, политтехнолога Джахан Поллыеву, кинорежиссеров Тимура Бекмамбетова и Бахтияра Худоназарова, футбольного тренера Рашида Рахимова и еще десятки, а может быть и сотни тысяч других людей, которые не вписываются в "средний" типаж и поэтому исключаются из списка потенциальных интервьюируемых. В этом смысле научное исследование встраивается - вольно или невольно - в политическую логику исключения, о которой я писал выше.

Разброс жизненных траекторий очень большой и как раз в этом многообразии заключается сущностная черта массового трансграничного передвижения, когда люди рассеиваются по регионам и социальным нишам, выбирая для себя наиболее оптимальные, а часто и вынужденные пути, постоянно корректируя свой выбор и находясь в поиске других возможностей. При этом социальный и символический капиталы тех или иных групп нельзя измерить лишь тем, какую долю в общем потоке приезжих они занимают. Вокруг некоторых из них кристаллизуются тенденции, которые со временем могут стать преобладающими - и не исключено, что кажущийся сегодня маргинальным процесс завтра вдруг окажется ведущим.

Эти разные траектории пересекаются между собой невзирая на страны исхода, и тесно соприкасаются с жизненными траекториями российского населения, которое тоже находится в схожем состоянии движения, - они сцепляются и образуют новые пучки отношений и интересов со своей собственной логикой течения.

Не отвергая полностью попыток улучшить методику и создать-таки обобщенный портрет мигранта и признавая, что в такого рода задачах есть своя польза, надо взглянуть на миграцию и другим - этнографическим - взглядом. Вопрос, кто такие мигранты, можно переформулировать в этом случае на вопрос, как возникает мигрантскость3. Предметом исследования должны стать, следовательно, повседневные практики мигрантов, объектом - их локальные сообщества, полем транснациональное пространство. Поясню чуть подробнее, не претендуя, разумеется, на полноту и бесспорность.

стр. Мне представляется, что исключительно важным в понимании мигрантскости является не сам по себе факт пересечения той или иной границы и приобретения соответствующего ярлыка, а совершающиеся перенастройки в практиках и идентичностях. Эти перенастройки начинаются задолго до того, как человек отправляется в путь, - тогда, когда он/она начинает задумываться о такой возможности, и продолжаются на протяжении всей дальнейшей жизни, даже если человек перестает переезжать или его планы о переезде остаются только в мечтах.

Сама перспектива оказаться вне места своего рождения/проживания уже меняет течение повседневности. Мигрантскость выражается в том, как передвигающиеся люди начинают осмыслять окружающий их мир, какие стратегии поведения в нем они принимают, задумывают и осуществляют, что происходит с сетями солидарности, религиозностью, восприятием маскулинности и женственности, ритуализованностью этикета, символическими и материальными атрибутами и т.д.

Иными словами, в поле зрения должны попасть все те же традиционно изучаемые этнографами, институты и отношения, "духовная и материальная культура", но в своих новых - трансграничных, движущихся и пр. - режимах существования.

Акцент на практиках и идентичностях позволяет не концентрироваться на вопросе, кого считать и кого не считать "мигрантами". Стоит только оглянуться вокруг, присмотреться к тем людям, с которыми мы повседневно общаемся, и можно легко "найти" выходцев из других стран и регионов, которых мы не "проблематизируем" в качестве мигрантов, которые работают рядом и вместе с нами, с которыми мы отмечаем общие праздники, обсуждаем общие темы, которых мы уже привыкли считать "своими". В поле зрения тогда попадают любые виды движения, в том числе перемещение символов, артефактов, информации4. Пример среднеазиатские рестораны и среднеазиатская кухня, которые за последние несколько лет получили огромную популярность в крупных городах России. Никто не воспринимает их как "проблему", в том числе и те, кто говорит о "засилье" мигрантов с их "кишлачными" привычками. Однако для осознания того, что среднеазиатские рестораны и кухня - это часть миграции, нужна определенная "настройка оптики", необходим отказ от стереотипов и предубеждений.

Интерес к повседневным практикам заставляет исследователей мигрантскости обратиться к локальности как основному объекту изучения (Дятлов 2009: 7 - 8;

Schiller, Calar 2009). Локальность имеет территориальное и отчасти совпадающее с ним социальное измерения. Очевидно, что мигрантскость формируется по-разному в различных регионах России. Ситуация в Москве не идентична ситуации в центральных областях европейской части России и в Поволжье, совершенно особая ситуация на Южном Урале и в Западной Сибири, отдельно стоят Дальний Восток и Кавказ. Демографическое и экономическое положение в каждом регионе определяет интенсивность движения, цикличность, характер взаимодействия с властью и т.д. При этом и внутри этих регионов стоило бы различать и изучать процессы отдельно в городах-миллионниках и их пригородах, отдельно в провинциальных городах и в сельской местности. Соответственно, внутри одного и того же населенного пункта организация торговых групп приезжих отличается как от организации строительных бригад, так и от студенческих общин. Подводить все это под один знаменатель, не замечая местных особенностей, - ошибка.

Локальные мигрантскости формируются благодаря разнообразию условий жизни не только в самой России, но и за ее пределами, откуда приезжие отправляются в свое путешествие. Деление их по странам исхода или даже по национальности весьма условно отражает то многообразие региональных и социальных групп, на которые, как хорошо известно этнографам, делится среднеазиатское общество.

Каждая группа имеет собственную конфигурацию тех самых практик, о которых я упоминал, по своему выстраивает приоритеты и сети поддержки, реагирует на меняющиеся обстоятельства и осваивает заработанные за пределами родины средства. История и жизнь каждой общины, семьи, даже конкретного человека становится с этой точки зрения не част стр. ным случаем общих закономерностей, а уникальным примером и опытом, который заслуживает пристального внимания и отдельного изучения.

Локальный масштаб событий, обычный для этнографии, в случае с миграцией связан с особым устройством исследовательского поля. Оно не замыкается в изолированном и, как нередко считается желательным, удаленном месте, а растягивается через административные и государственные границы, образуя транснациональное пространство.

Транснационализм - понятие, сформулированное специалистами по миграции для того, чтобы уйти от жесткого противопоставления диспозиций "там" и "здесь", в которых находится движущийся человек (Кайзер, Бредникова 2004;

Nations Unbound 1994;

Levitt 2001;

Vertovec 2009). С помощью этого понятия выделяется третье состояние -третье поле - пребывания одновременно и "там", и "здесь", когда тот же среднеазиатский житель, уезжая на длительное время работать и, фактически, жить в России (или другой стране), сохраняет самые тесные связи с местом исхода, продолжая общение с родственниками и соплеменниками по телефону и Интернету, переводя деньги своей семье и регулярно возвращаясь "домой" для подтверждения своего статуса члена сообщества. Обозревая это пространство целиком, мы видим, что люди оказываются в раздвоенном состоянии, когда они одновременно становятся "своими" и "чужими", "законными" и "незаконными", "семейными" и "несемейными", "бедными" и "богатыми" и т.д., переключаясь из одного регистра в другой по необходимости. Практики и идентичности в таких условиях приобретают транснациональный характер, то есть приспосабливаются к дальним расстояниям и средствам коммуникации, к ритмам движения туда и обратно, к смене статусов и облика.

Транснациональный фокус подразумевает интерес к тому, что происходит с движущимся человеком в те моменты его жизни, когда он еще не отправился в дорогу или когда он перестал путешествовать. Интерес представляют также и все те, кто его окружает, - не имея своего опыта миграции, они так или иначе принимают участие в принятии решения о поездке, общаются с выехавшим и вместе с ним приспосабливают свою жизнь к новой ситуации. Даже вопрос о том, почему кто-то не уезжает, заставляет задуматься над тем, по каким причинам совершается выбор в пользу движения и какие ограничения при этом могут быть.

*** Журнал "Этнографическое обозрение" публикует подборку статей, в которых предпринята попытка этнографического исследования миграции. Речь, конечно, пойдет не обо всех перемещениях, которые происходят в России, а только об одном -среднеазиатском (даже таджикском) - их направлении. Каждый из авторов предлагает свои материалы и размышления, использует собственный концептуальный аппарат для анализа, делает выводы, не обязательно совпадающие с наблюдениями коллег. Общая цель, которая все эти статьи объединяет, - это стремление уйти, с одной стороны, от обсуждения "плюсов" и "минусов" миграции, "проблем", "угроз", "вызовов" и т.д., а с другой, сосредоточиться на деталях и подробностях, которые позволили бы увидеть миграцию в иных, пока непривычных для российского читателя, ракурсах, услышать то, что сами люди, которых мы называем "мигрантами", думают о себе, о своей жизни и своем опыте движения.

Примечания Я благодарю К. Григоричева и Н. Зотову за комментарии к черновому варианту статьи.

Я хочу подчеркнуть в данной связи, что отсутствие четкого правового определения, кто такой "мигрант", не является недостатком законодательства. Тот факт, что законы не опери стр. руют этим термином, скорее позволяет более гибко описывать различные ситуации и состояния. Сложности начинаются в тот момент, когда сами же чиновники по своему усмотрению, не свободному от политической целесообразности, трактуют те или иные правовые статусы в понятиях "мигрант" и "коренной житель".

Предлагаемый мною термин "мигрантскость" выглядит искусственным новообразованием, однако он наиболее оптимальным образом указывает на то, что речь должна идти не о людях, а о тех свойствах, которые люди приобретают в результате миграции и во время пребывания на новом месте.

Здесь я хочу отослать к работе А. В. Головнева, который, говоря, правда, в основном о древности, ушел от термина "мигрант", заменив на "движущегося человека" (Головнев2009).

Литература Головнев 2009 - Головнев А. В. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург, 2009.

Дятлов 2009 - Дятлов В. Введение // Трансграничные миграции и принимающее общество: механизмы и практики взаимной адаптации. Екатеринбург, 2009.

Кайзер, Бредникова 2004 - Кайзер М., Бредникова О.Транснационализм и транслокальность (комментарии к терминологии) // Миграция и национальное государство. СПб., 2004. С. 133 - 146.

Карпенко 2004 - Карпенко О. Как и чему угрожают мигранты? Языковые игры в "гостей с юга" и их последствия // Миграция и национальное государство. СПб., 2004. С. 62 - 84.

Концепция - Концепция государственной миграционной политики Российской Федерации // Федеральная миграционная служба. [Электронный ресурс]:

http://www.fms.gov.ru.

Кулагин - Кулагин А. Нынешняя власть - самые главные гастарбайтеры. Их нужно отправить домой // Коммунистическая партия Российской Федерации [Электронный ресурс]: http://kprf.ru.

Малахов 2007 - Малахов В. Понаехали тут... Очерки о национализме, расизме и культурном плюрализме. М., 2007.

Миграция и демографический кризис - Миграция и демографический кризис в России. М., 2010.

Мукомель 2011 - Мукомель В. Российские дискурсы о миграции: "нулевые годы" // Демоскоп-Weekly. 2011. N 479 - 480. [Электронный ресурс]:

http://www.demoscope.ru.

На территорию- ФМС: На территорию РФ в 2011 г. въехали свыше 13,6 млн.

иностранцев // РБК. 25 января 2012. [Электронный ресурс]: http://www.rbc.ru.

О праве граждан - Закон "О праве граждан Российской Федерации на передвижение, выбор места пребывания и жительства в пределах Российской Федерации" // Федеральная миграционная служба [Электронный ресурс]:

http://www.fms.gov.ru.

О правовом положении - Закон "О правовом положении иностранных граждан в Российской Федерации" // Федеральная миграционная служба. [Электронный ресурс]: http://www.fms.gov.ru.

Рыбаковский 2003 - Рыбаковский Л. Миграция населения (вопросы теории). М., 2003.

Соколовский 2001 - Соколовский СВ. Образы Других в российской науке, политике и праве. М., 2001.

Шнирелъман 2011 - Шнирельман В. "Порог толерантности": идеология и практика нового расизма. В 2-х томах. М., 2011. Т. 2.

Key migration terms - Key migration terms // International Organization for Migration [Электронный ресурс]: http://www.iom.int.

Levitt 2001 - Levitt P. The Transnational Villagers. University of California Press, 2001.

Nation Unbound 1994- Nation Unbound: Transnational Projects, Postcolonial Predicaments, and Deterritorialized Nation-States / L. Basch, N.G. Schiller, C.S. Blanc (eds.). L.;

N.Y.: Routledge, 1994.

Schiller, Calar 2009 - Schiller N.G., Сalar A. Towards a Comparative Theory of Locality in Migration Studies: Migrant Incorporation and City Scale // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2009. Vol. 35. N2. P. 177 - 202.

Vertovec 2009 - Vertovec S. Transnationalism. L.;

N.Y.: Routledge, 2009.

стр. S.N. Abashin. Central Asian Migration: Practices, Local Communities, Transnationalism Keywords: ethnography, Central Asia, migration, migration processes, identity, transnationalism The article discusses the theme of Central Asian migrations and the ways in which it has been perceived both in the Russian public consciousness and in the scholarly research.

The author analyzes the strategies of classifying migrants and ascribing individuals to the migrants, and points to their contradictory character and ideological underpinnings. He further suggests that migration should be looked at from an ethnographic standpoint and the question of "who the migrants are" be restated as the question of "how the migrantness emerges". As an introduction to the thematic discussion on Central Asian migration, this article makes a proviso that everyday practices will be held within this discussion as a subject of study;

local communities as its object;

and transnational space as its field.

стр. "ТАДЖИКИ", "НЕРУССКИЕ", "ГАСТАРБАЙТЕРЫ" И ДРУГИЕ:

Заглавие статьи ИНОСТРАННЫЕ ТРУДОВЫЕ МИГРАНТЫ В ПРИГОРОДАХ ИРКУТСКА Автор(ы) К. В. Григоричев Источник Этнографическое обозрение, № 4, 2012, C. 14- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: ЭТНОГРАФИЯ МИГРАЦИЙ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 67.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "ТАДЖИКИ", "НЕРУССКИЕ", "ГАСТАРБАЙТЕРЫ" И ДРУГИЕ:

ИНОСТРАННЫЕ ТРУДОВЫЕ МИГРАНТЫ В ПРИГОРОДАХ ИРКУТСКА, К. В. Григоричев Ключевые слова: мигранты, пригород, принимающее сообщество, стратегии адаптации, легальные и внелегальные практики Статья посвящена анализу специфики процесса взаимной адаптации местных сообществ и временных трудовых мигрантов в пригородах крупного сибирского города. Автором рассматриваются особенности адаптации иностранных трудовых мигрантов как гетерогенной мигрантской группы, в которой выделяются несколько подгрупп по стратегиям и комплексам адаптационных практик.

Анализируются причины и факторы широкого использования труда мигрантов в локальном бизнесе и повседневной экономической жизни местных сообществ.

Автор приходит к выводу о том, что в пространстве пригорода складывается благоприятная среда для реализации инклюзивных практик взаимодействия местного населения с мигрантами за счет значительной гетерогенности принимающего сообщества.

Развитие России, и в частности ее сибирских регионов, в последние два десятилетия оказалось тесно связано с миграционными процессами. Изменения в стране и обществе, появление новой конфигурации привычного социально экономического и политического пространства, в котором границы неожиданно приобрели новый статус и новое качество - все это обусловило и качественно новую миграционную ситуацию. Россия, по определению В. И. Дятлова, стремительно превращается в страну мигрантов (Дятлов 2010: 451), что приводит к формированию новых социальных групп -прежде всего мигрантских, и новой системы отношений между ними и местными сообществами.

Одним из таких новшеств для Восточной Сибири стало появление еще в начале 1990-х первых представителей новых миграционных потоков- сезонных рабочих из Китая и стран постсоветской Центральной Азии. Немногочисленные поначалу, они довольно быстро вошли в систему региональной экономики и стали привычной частью жизни сибирских регионов. Стабилизация экономики в 2000-е, постоянная потребность в рабочих руках, конъюнктура рынков, некоторая либерализация российского миграционного законодательства в отношении трудовых мигрантов - все это объективно повышает привлекательность сибирских регионов для временных трудовых мигрантов из-за рубежа. Вместе с мигрантами в обществе появляется и целый комплекс связанных с ними стереотипов и мифов, формирующихся как один из механизмов адаптации принимающего сообщества к новому для себя явлению. В результате Сибирь оказалась основательно "освоена" иностранными мигрантами как в реальности, так и в "виртуале" - мифах, стереотипах, бытующих в массовом сознании.

Константин Вадимович Григоричев - к.и.н., административный директор Научно-образовательного центра "Межрегиональный институт общественных наук" при Иркутском государственном университете;

e-mail: Grigoritchev@yandex.ru Работа выполнена при финансовой поддержке Федеральной целевой программы "Научные и научно педагогические кадры инновационной России" на 2009 - 2013 гг., государственный контракт N 14.740.11.0770 "Местные сообщества, местная власть и мигранты в Сибири на рубежах XIX-XX и XX XXI вв."

стр. При всей разности этих "миров" объединяет их общность пространства, в котором, собственно, и протекают миграционные и связанные с ними процессы. Это пространство города(Интеграция... 2009;

Трансграничные... 2009) - пространство социальное, экономическое, культурное, ментальное, даже правовое.

Немногочисленные миграционные исследования внегородской среды выполняются в жанре case studies и, как правило, связаны с изучением специфической группы мигрантов и/или уникального миграционного опыта (Троякова 2008).

В то же время рост значения сибирских городов как центров региональной экономической и социальной жизни привел к неизбежному выходу собственно городских округов за административные границы и образованиию поясов пригородных поселений. Вместе с миграционными потоками, формирующими новое пространство пригорода, здесь появляются и иностранные трудовые мигранты - явление совершенно новое для прежде сельской местности и сельских сообществ. Важно и то, что сами иностранные мигранты оказались здесь в пространстве иных экономических и социальных отношений. Это порождает комплекс исследовательских вопросов: возникают ли качественные отличия в процессе взаимодействия мигрантов и местных сообществ в пригородном пространстве от аналогичных процессов в городах? Насколько значимы мигрантские группы в этом пространстве? Сколько их и кто они? Складываются ли новые, отличные от городских модели и механизмы взаимодействия между мигрантами и местными сообществами, в том числе и органами местного самоуправления? Насколько специфика субурбанизированного пространства тормозит или ускоряет процесс взаимной адаптации?

В этой статье я остановлюсь на некоторых вопросах из этого широкого спектра.

Исследование проведено в пригородной зоне Иркутской агломерации в 2009 - гг. на основе серии экспертных интервью с представителями местных муниципалитетов первого уровня (сельские поселения), локального бизнеса, местных жителей. Интервью с самими мигрантами при подготовке текста не использовались, поэтому здесь и миграционная ситуация, и ход адаптационного процесса рассматриваются скорее с точки зрения местного сообщества. В первой части я остановлюсь на характеристике исследовательского поля и попытаюсь предложить несколько теоретических инструментов для анализа адаптационных процессов в пригороде. В центре внимания во второй части текста находится вопрос о численности и структуре притока иностранных трудовых мигрантов в пригородах Иркутской агломерации и проблема этничности этой мигрантской группы. Третья часть статьи посвящена анализу стратегий и комплексов адаптационных практик мигрантов в пригородном пространстве. Наконец, в завершающей части я попытаюсь обосновать вопрос о причинах специфики взаимной адаптации иностранных трудовых мигрантов и местных сообществ в пригородном пространстве.

"Ни к селу, ни к городу": миграции и мигранты в пространстве пригорода.

Специфика иркутских пригородов, сформировавшаяся в последние десять пятнадцать лет, обусловлена характером развития областного центра и его местом в системе миграционных процессов. В отличие от многих сибирских городов областной центр Иркутской обл. развивается в системе тесных агломерационных связей с двумя городами-спутниками и прилегающей территорией сельского района. Общая численность населения Иркутской агломерации составляет немногим менее 1 млн. чел., из которых более 85 тыс. приходится на пригородные поселения сельского района. Именно в этой зоне численность населения растет, и темпы этого роста довольно высоки: от 5% до 15% в год. Основой этого процесса является массовый переезд горожан на постоянное жительство в пригород. Важно подчеркнуть, что это именно смена места жительства, а не сезонный выезд во второе жилье (Григоричев 2011).

Таким образом, здесь развитие города (точнее - Иркутской агломерации) как средоточия региональной жизни привело к развитию субурбанизационного процес стр. са - пока не типичного для Сибири пути взаимодействия города и села как социокультурных общностей, в котором первый выступает активной стороной, а последнее - реципиентом. Отражением этой логики стал характер миграций, в которых доминирует движение горожан в сельский пригород. Здесь не село приходит в город, как это происходит в соседней Республике Бурятия (Бреславский 2011;

Карбаинов2006), а город разрастается за счет экспансии в сельское пространство, привнося в полупатриархальный традиционно-советский мир села новые сущности, включая его в постсоветские контексты - экономические, социальные, культурные, политические, миграционные и т.д.


Входящий в пригородное пространство поток субурбанизационной миграции резко повышает степень гетерогенности местного сообщества и кратно усложняет (но не обязательно затрудняет!) систему социальных отношений в нем. Наряду с "коренным" населением пригородных поселений здесь складываются большие сообщества "горожан", различающихся по уровню доходов, роду занятий и многим другим признакам, но объединенных устойчивой связью с городом. Сохраняя тесные связи с ним, вчерашние горожане не приспосабливаются к специфике сельской жизни, но напротив - активно осваивают новое для себя пространство, переформатируя его в соответствии со своими потребностями в организации жизненной среды, уровне бытового комфорта, формах досуга и т.д. Перешагнув административную черту города, они не просто раздвинули границы города, но сформировали полосу активного освоения нового пространства, постоянно расширяющуюся за счет включения в нее все новых территорий. Здесь город осваивает и социальное пространство села, модернизируя его в соответствии с запросами мигрантов-горожан, и "дикую" природу через включение земель сельскохозяйственного назначения в зону жилой застройки.

Описанный процесс позволяет, на мой взгляд, применить для его характеристики концепт фронтира - как подвижной границы, представляющей собой пространство освоения. В отличие от классической интерпретации концепции фронтира (применительно как к американской, так и к российской истории) (Замятина 1998:

76;

Резун, Шиловский 2005) в данном случае он понимается как подвижная граница, зона освоения, переформатирования городом"под себя" экономического и социально-культурного пространства села. Горожане приходят в него не постояльцами, наслаждающимися летне-пасторальной идиллией, трехмесячной сиестой, дающей отдых душе и стимулирующей творчество, не батраками "шести соток", вынужденными заимствовать опыт селян, а поселенцами, предполагающими прочно осесть на новых местах с максимальными для себя удобствами. Они не готовы принять отсутствие бытового комфорта как должный атрибут сельской жизни (хотя бы в виде "удобств на улице" и типового для села досуга), но стремятся изменить их в соответствии с привычными им стандартами жизни. Привносимые ими технические и культурные новшества (от локального электро- и водоснабжения до фитнес-клуба), более доступные им как в силу более высокого уровня доходов, так и по причине большей технической грамотности и меньшей зависимости от традиций, производят небольшую революцию в образе жизни пригорода. Экс-горожане признают формальную систему власти в виде администраций муниципалитетов и более или менее готовы выполнять ее установления. Но в то же время система неформальных иерархий и отношений, органичная для жителей села, переселенцами из города не воспринимается как должное, а потому ее нормы и правила не считаются обязательными. Важно и то, что горожане в сельском пригороде не включены в систему кланово-родственных отношений, а потому этот важнейший инструмент регулирования сельского социума в данном случае оказывается совершенно неэффективен.

Происходит довольно быстрое разрушение устоявшихся в исходном (сельском) пространстве норм и практик, в том числе и адаптационных, связанных с включением мигрантов в принимающее сообщество. Здесь складывается благоприятная ситуация стр. для выработки широкого репертуара практик взаимодействия с принимающим сообществом, не свойственная ни городской, ни сельской среде в чистом виде.

Более того, сама гетерогенность этого сообщества, которое в данном случае выступает как принимающее по отношению к мигрантам трансграничным, предполагает расширение комплекса адаптационных механизмов, стратегий, инструментов, поскольку такое взаимодействие здесь не сводится к традиционной дихотомии "мигранты - местное сообщество". В этом фронтирном, а потому постоянно трансформирующемся пространстве число контактирующих групп велико: это и мигранты из сельской местности, перебирающиеся поближе к крупным городам, и горожане, выехавшие в пригородную зону для постоянного жительства, и различные группы трансграничных мигрантов, и "коренное" население пригородных поселков. Здесь кратно умножаются и усложняются адаптационные процессы, которые из привычных двусторонних становятся многовекторными.

Таким образом, использование концепта фронтира в анализе взаимодействия трансграничных мигрантов и принимающего сообщества в пригороде позволяет обозначить два важных, на мой взгляд, тезиса. Прежде всего, при таком взгляде становится очевидна гетерогенность локального принимающего сообщества, в котором и интересы, и комплексы практик различных групп довольно разнообразны, что заметно расширяет спектр возможностей взаимодействия с ним.

Вторым моментом является подвижность, пластичность осваиваемого городом пространства пригорода и, следовательно, заметно большая готовность его сообщества к выработке и принятию новых практик взаимодействия с новыми социальными группами. Одной из таких новых для иркутского пригорода групп и становятся иностранные трудовые мигранты, приток которых на территорию Иркутской обл. в последние годы постоянно растет (Дятлов, Петрова 2010: 74).

"Этничность этнической миграции": мигранты глазами пригородного сообщества. Присутствие иностранных трудовых мигрантов в пригородах Иркутска становится в последние годы все более заметным. Однако попытка определить численность и состав иностранных мигрантов, находящихся здесь, наталкивается на серьезные сложности. Обращение к данным статистики бессмысленно, так как она отражает данные лишь о мигрантах, пребывающих в районе более шести месяцев и, что самое важное - вставших здесь на миграционный учет по месту пребывания. Так, например, по данным Иркутскстата, в 2007 г. в населенные пункты пригородного Иркутского р-на прибыли всего 22 (!) человека из Узбекистана и 8 (!) - из Таджикистана. Иными словами, если принять за основу данные госстатистики об иностранных мигрантах в районе, то придется признать визуальные признаки их присутствия не более чем миражами.

Не многим больше ясности в этот вопрос вносит и обращение к данным учета иностранных мигрантов УФМС по Иркутской обл. Так, согласно данным миграционной службы, число иностранных трудовых мигрантов, официально работавших в Иркутском р-не в 2005 - 2009 гг., не превышало 330 - 460 чел. (4,8 5,8% от общего числа иностранных рабочих в области)1. Пожалуй, единственный, но крайне важный факт, который можно выявить из этого массива данных, - это значительно более высокое число иностранных мигрантов в Иркутском р-не, чем в других сельских муниципальных районах области. По числу официально занятых иностранных граждан район занимает третье место в области, уступая лишь г.

Иркутску и Бодайбинскому р-ну. В последнем случае важнейшим работодателем являются предприятия золотодобычи, сконцентрированные на северо-востоке Иркутской обл.

Обращение к представителям местных и районной администраций приводит к несколько неожиданному открытию. Ни на одном уровне местного самоуправления нет сколько-нибудь ясного представления ни о численности, ни о структуре, ни о размещении иностранных мигрантов в районе. Отсутствие полномочий и каких-либо стр. правовых инструментов для работы с мигрантами в муниципалитетах первого уровня оставляет сотрудникам последних в качестве источников информации лишь визуальные наблюдения и "ощущения":

Примерно так знаем, что порядка вот так 200 китайцев наверняка есть на территории. Ну, именно вот на ощущениях, что они вот появляются.

Очевидно, что эти "инструменты" сколько-нибудь полной информации дать не могут:

- А хотя бы общее представление о том, сколько их тут в сезон бывает, есть? 100?

500? 1000? Хотя бы порядок оценить можно?

- Это невозможно. Нам бы знать хотя бы примерное их [иностранных мигрантов. К. Г.] количество, чтобы они, может быть, приходили даже какую-то отметку ставили. Символически, может быть, даже. Чтоб мы знали, какое количество людей другой национальности, другой страны проживают на нашей территории в период строительства. Чтобы просто иметь представление, что происходит на нашей территории. Сколько их на самом деле, сколько бригадиров, сколько бригад... для информации.

Районная администрация, на первый взгляд, имеющая большие возможности для получения подобных сведений, на деле информирована в данной сфере не многим больше. Однако здесь причиной возникновения информационного вакуума, наряду с отсутствием полномочий, стало широкое распространение посреднических бизнес-практик. Получение квот на привлечение иностранных рабочих концентрируется в руках лишь нескольких фирм, которые официально и "ввозят" рабочих.

У нас есть ряд фирм, которые делают заявки на иностранную рабочую силу. Но теперь среди них стали фирмы, которые набирают не для себя. Они набирают для последующей реализации на рынке труда. И мы не знаем следов - где они [мигранты. - К. Г.] потом.... То есть они просто эти квоты выбирают и потом продают.

Иными словами, информированность органов местного самоуправления, включая администрацию района, о присутствии иностранных мигрантов на территории района ограничивается констатацией факта - "они у нас есть". Сколько-нибудь отчетливого представления о численности и размещении иностранных трудовых мигрантов в районе местная власть2 не имеет. И если на низовом уровне (сельские поселения) она сохраняет хотя бы общий интерес к получению информации о численности мигрантов, то на районном уровне мигранты и власть живут де-факто в параллельных плоскостях. Такая ситуация подразумевает и крайне неполную информацию о структуре прибывающих в район иностранных мигрантов.

При всей неосведомленности власти (муниципалитетов всех уровней) о численности и структуре мигрантов представители администрации, как и другие представители местного сообщества, довольно уверенно разделяют их на две укрупненные группы. Первая - это "китайцы" (мигранты из КНР, проживающие преимущественно в прилегающих к городу населенных пунктах), вторая "таджики" (собирательное название для группы, в которую включают мигрантов из постсоветских стран Центральной Азии, преимущественно из Таджикистана и Узбекистана). Здесь я буду использовать термины "таджик", "таджики" не в этническом их значении, а именно как собирательное обозначение категории иностранных трудовых мигрантов, прибывших из обозначенного выше региона.


Эти группы достаточно жестко разделяются как в представлениях власти (местных администраций), так и в обыденной жизни. Причем критерием для этого выступает отнюдь не этнический фактор, а скорее гражданская (по стране происхождения) принадлежность. Так, в большинстве интервью "китайцы" противопоставляются "нерусским", "таджикам" и даже "гастарбайтерам".

стр. Несмотря на длительное соседство с сельским сообществом, предполагающим в иных случаях складывание неформальных, "человеческих" отношений, китайцы остаются предельно закрытой группой. Ее члены стремятся к минимизации контактов с местным населением и властью. Как следствие, эта группа остается и для местных жителей, и для администрации "черным ящиком", привычным, но малопонятным элементом повседневной жизни. Материалы о "китайцах", полученные мною в интервью, отрывочны, нередко противоречивы и не позволяют сделать сколько-нибудь обоснованных суждений об этой мигрантской группе.

Поэтому здесь я не буду подробно останавливаться на характеристике "китайцев", а сосредоточусь на анализе отношений местного сообщества и власти с "таджиками".

Собирательное обозначение этой группы мигрантов, основанное на критерии их занятости и места в экономической жизни местного сообщества, предопределяет ее гетерогенность. "Таджики" в представлениях местного сообщества - крайне неоднородная мигрантская группа: в нее включаются мигранты, совершенно разные по этнической и гражданской принадлежности, продолжительности пребывания в изучаемом районе и т.д. Этническое происхождение этих мигрантов нередко не совпадает с гражданской принадлежностью, а формальные характеристики по длительности пребывания в России (как критерий градации на постоянных и временных мигрантов) нередко противоречит характеру их занятости, системе налогообложения и т.д. Потому название группы, бытующее в местном сообществе, воспринимается им не как этноним, а именно как обозначение широкой мигрантской группы, включающей представителей различных этнических групп и выходцев из разных государств3.

- Сезонные рабочие, конечно, вот, таджики.

- Вы сказали "таджики". Таджики - это люди из Таджикистана? По национальности таджики? Или это какое-то собирательное название?

- Скорее это собирательное, да, потому что так это их не определишь. Ну, знаем, сталкивались с бригадами строителей. Как правило, они идут именно оттуда, из Таджикистана. Но не обязательно...

Противоречие между используемым этнонимом и структурой обозначаемой им группы местным сообществом практически не рефлексируется. Вместе с тем понимание различий между таджиком как этнофором и "таджиком" как представителем определенной мигрантской группы фиксируется в интервью достаточно четко. Мои респонденты вполне определенно относят трудовых мигрантов к "таджикам" как мигрантской группе, указывая на то, что они (мигранты) могут быть этническими узбеками и гражданами иной, нежели Таджикистан, страны. Несоответствие реальной этнической и гражданской структуры этой группы этнониму, используемому для ее обозначения, воспринимается как нечто самой собой разумеющееся.

- У вас таджики [работают. - К. Г.]? Других не бывает?

- Почему, бывает. Киргизы, и узбеки, и таджики с Таджикистана. Сейчас у нас таджики с Узбекистана. Узбекские таджики. То есть они живут все в Узбекистане, но они таджики. А есть и таджики и с Таджикистана, есть и киргизы.

Таким образом, этническое маркирование довольно мощного миграционного потока в пригород остается в восприятии местного населения не более чем инструментом выделения не этнического, но мигрантского сообщества. Очевидные визуальные признаки - прежде всего антропологические, - характерные для отдельных этнических групп, обобщаются и приписываются значительно более широкой группе. В этих рамках противопоставление местным населением китайских и среднеазиатских мигрантов выглядит вполне логичным, так как эти мигрантские группы разводятся не по этническим/расовым признакам, а по стереотипам и фобиям, сформировавшимся в отношении этих групп.

стр. Для нерусских ["таджиков". - К. Г.] это все же вынужденная миграция, потому что им, беднягам, там плохо совсем живется, и тут они приезжают зарабатывать, и в этих условиях проживают. Там какие-то вагончики, палатки, кто какие условия им создает... Ну нету у них здесь возможности шиковать, они сюда чисто за деньгами приезжают. Они не за тем сюда приезжают, чтобы купить новый костюм, накопить денег и съездить в Тайланд, я вас уверяю. Они - для того чтобы семьи обеспечить, отдавать детей учиться. Я никогда не слышала, чтобы какой-то работник сказал:

"Вот счас заработаю, приеду куплю себе тачку" - нет, я никогда такого не слышала.

А вот миграция из КНР, китайцев - это серьезная продуманная политика страны.

Это не просто так.

Внутренняя неоднородность "таджиков" как мигрантской группы при этом не выявляется и, напротив, сглаживается. Во многом это задается не только отсутствием сколько-нибудь весомой необходимости для этнической дифференциации группы (на практике принципиальной разницы между схемами взаимодействия с таджиком или узбеком, как этнофорами, нет). На это же работает и логика массового стереотипа и мигрантофобии, которые, на мой взгляд, ориентированы именно на обобщение образа, экстраполяцию оценок на всех действительных и приписываемых к группе членов. Таким образом, отсутствие запроса на этническую дифференциацию мигрантов определяет использование этнических маркеров для обозначения не этнической, а мигрантской группы и даже ее экономических функций в сообществе4.

Гетерогенность же ее проявляется не по внешним признакам, а по стратегиям и практикам взаимодействия с подгруппами мигрантского сообщества, которые могут совпадать, а могут и не совпадать с этническими и гражданскими признаками мигрантов. На первый взгляд, наиболее очевидным критерием для определения внутренней структуры "таджиков" является выбор ее членами групповых или индивидуальных стратегий адаптации, что позволяет выделить две ключевые подгруппы. Однако полевые материалы показывают, что варианты индивидуальных стратегий немногочисленны, а число выбирающих их "таджиков" пока крайне невелико. И напротив, вторая из возможных подгрупп предполагает довольно широкий спектр вариантов групповой стратегии и комплексов практик, что обусловливает необходимость выработки иных критериев для анализа ее структуры.

Поэтому более перспективным подходом для выделения внутренней структуры этой группы иностранных мигрантов, на мой взгляд, может быть использование аналогии с устоявшимися категориями "белых" (полностью легальных) и "серых" (полулегальных, непрозрачных) бизнес-схем. Обозначение этих категорий, при некоторой их искусственности, давно вошло как в научный язык, так и в терминологический аппарат административно-управленческой практики.

Отталкиваясь от указанной аналогии, в группе "таджиков" можно выделить следующие две подгруппы.

"Белые таджики" - трудовые мигранты, которые находятся в стране и работают полностью на законных основаниях. Этой группе соответствует комплекс легальных, "белых" практик взаимодействия с местным сообществом, включая властно-административные органы: официальное трудоустройство, начисление "белой" заработной платы со всем налоговыми отчислениями и т.д.

"Серые таджики" - "гастарбайтеры", законность пребывания и занятости которых не прозрачны и частично или полностью нелегальны. Для этой подгруппы характерны комплексы внелегальных и нелегальных практик взаимоотношений с локальным сообществом, из большинства которых исключено участие официальных органов. Как правило, представители этой подгруппы не имеют официального трудоустройства, юридически оформленных отношений с работодателями, а нередко - и разрешения на трудовую деятельность в РФ.

Поскольку индивидуальные стратегии, зафиксированные мною, сочетают как легальные, так и внелегальные практики взаимодействия с местным сообществом, в дальнейшем анализе я уделю им особое внимание. Это несколько нарушает логику стр. внутренней дифференциации рассматриваемой мигрантской группы, но вместе с тем позволяет выявить ряд нюансов, которые в противном случае остались бы за рамками статьи.

"Постоянные временные" и "временные постоянные": стратегии и практики адаптации "Белые таджики": адаптация в рамках закона.Появление "белых таджиков", как особой подгруппы временных трудовых мигрантов, во многом определено интересами бизнеса, вынужденного лавировать между конъюнктурой рынка труда и изменяющимся миграционным законодательством. С одной стороны, характер демографических и миграционных процессов в Сибири, да и в стране в целом предопределяет неизбежность привлечения трудовых мигрантов. С другой кардинальное изменение миграционного законодательства России, пережившего в постсоветские годы несколько этапов, связанных со сменой парадигмы миграционной политики, связывало привлечение иностранных рабочих с серьезными рисками. Однако логика развития производства, требующая найма большого числа рабочих и минимизации связанных с этим издержек, сделала, на мой взгляд, легализацию этого процесса неизбежной.

Исследования второй половины 2000-х гг. показали интерес бизнеса, в том числе мелкого и среднего, к использованию именно временных мигрантов. Постоянные мигранты, оседающие в местах локализации производств и становящиеся штатными сотрудниками предприятий, могут быть предпочтительнее для бизнеса в связи с возможностью роста их квалификации, профессионализма, приспособленностью к местной специфике, в том числе и к условиям труда. Но издержки, связанные с социальным обустройством таких мигрантов, высоки и могут окупиться лишь в долгосрочной перспективе. Временные мигранты заметно дешевле (как правило, и в оплате их труда) и не влекут комплекса проблем социального характера. Но часто их недостаточная квалификация, отсутствие профильного образования, "непроверенность" являются серьезными рисками для бизнеса, особенно связанного с использованием сложной и дорогой техники и оборудования.

В качестве решения, похоже, сформировались вполне устойчивые связи бизнеса5 с мигрантами. Ежегодный наем на работу одних и тех же или, по крайней мере, части нанимаемых рабочих-мигрантов позволил установить вполне личные контакты с ними. "Адресным" становится и подбор рабочих на каждый сезон, что позволяет учитывать конъюнктуру рынка.

Мы созваниваемся. Сколько мне людей надо. Допустим, вот, в прошлом году был кризис, мы вызывали только четверых. То есть мы не могли их обеспечить работой, не было денег и всего остального. И мы вызывали только четверых. В этом году я сам звонил, так - "приезжай сам, вези того, того, того - по именам". То есть мы с ними давно работаем, я знаю, кого надо привезти, кто у меня будет работать, кого я найму, кого я обеспечу работой.

Работающие в течение 10 и более лет на одном и том же предприятии временные рабочие-мигранты освоили и специфику труда, и технику, используемую в работе.

Зарекомендовав себя как вполне надежные работники, они, сохраняя статус временного иностранного мигранта, фактически становятся постоянными рабочими.

Вот они приехали, поработали и уехали. Ни забот, ни хлопот. То есть они как бы написали заявление на отпуск, месяц им положено, да, плюс на три месяца они пишут без содержания. И четыре месяца мы их не видим. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль - вот пять месяцев. Бывает, у меня люди в декабре уезжают и позже уезжают. Некоторые - три-четыре человека - всегда в зиму остаются, работают. Ну, есть какая-то мелочевка - там, там, там. А основная-то масса уезжает.

стр. В этом двойственном статусе (временные мигранты и одновременно - постоянные рабочие) таджики оказываются чрезвычайно выгодны местному бизнесу.

Обеспечивая работодателю все выгоды постоянного персонала (необходимый уровень квалификации, сложившаяся репутация, приспособленность к местным условиям), они в то же время сохраняют и все выгоды найма временных рабочих отсутствие комплекса социальных обязательств (детские учреждения, трудовая занятость взрослых членов семьи, иные издержки), возможность регулирования численности работающих в зависимости от сезона и конъюнктуры, минимальные расходы на обеспечение быта.

Очевидно, выгодно такое положение и самим мигрантам. Постоянная работа с гарантированным уровнем зарплаты, официальное трудоустройство с легальным и, что, возможно, важнее - организованным, коллективным решением всех вопросов по регистрации и получению разрешения на работу, не требующим индивидуальных усилий и обращения к услугам тех или иных посредников. Для них посредником между ними и государством в лице ФМС становится их работодатель.

Они приехали, сдали документы в отдел кадров, и здесь, единственное, мы их всех собираем кучей - повезли, они кровь сдали, пишем бумагу - потому что там очередь как в Мавзолей всегда. Пишем бумагу, я их провожу без очереди сам лично. Они сдают эту кровь. Потом кто-то из них едет, забирает эти анализы. Все...

и начальник отдела кадров едет и оформляет все остальное. Они только едут, получают разрешение на работу.

Пожалуй, единственный очевидный минус в таком положении дел для мигрантов это необходимость уплаты значительных налогов, которые начисляются на заработную плату нерезидентов страны. Однако длительное и официальное трудоустройство решает и эту проблему: пребывая на территории России более полугода и имея легальную трудовую занятость, "таджики" становятся резидентами РФ. При этом размер удерживаемых с них налогов не многим отличается от таковых, взимаемых с российских граждан6.

На сегодняшний день они все как бы уже резиденты, потому что они уезжают домой, уезжают как бы в отпуск. Большую часть время года они находятся здесь.

Они сейчас все резиденты, это первое время из них высчитывали по 30% подоходного и все остальное. А сейчас они так же получают зарплату.

Поскольку "документами, подтверждающими фактическое нахождение физических лиц на территории РФ, могут являться справки с места работы, выданные на основании сведений из табеля учета рабочего времени, копии паспорта с отметками органов пограничного контроля о пересечении границы, документы, оформленные в порядке, установленном законодательством РФ" (Письмо... 2008), такое официальное трудоустройство позволяет заметно нивелировать разницу в доходах при "белой" и "теневой" занятости иностранных мигрантов.

Формируется не только взаимный интерес работодателя и "белых таджиков", но и все более заметная взаимозависимость. Если для мигрантов эта зависимость становится "возможностью", некоторой гарантией трудоустройства и заработка, то для бизнеса вместе с преимуществами она несет и риски. Финансовые, организационные и другие вложения в организацию системы найма "белых таджиков" в сочетании с отсутствием реальной конкуренции за рабочие места со стороны местного населения ведут к тому, что иностранные рабочие становятся (или уже стали) критическим фактором для устойчивости местного бизнеса.

- Если представить - вдруг сейчас запретят приезжать и работать ["таджикам". -К.

Г.] - без них справитесь или нет?

- Сложно будет. Ну, будем стараться, не без этого, но очень сложно. Скажем так, если одного-двух уволить, то ничего страшного. А если уволить сразу всех сейчас то всё...

стр. Иными словами, легальное использование иностранных трудовых мигрантов в мелком и среднем бизнесе в условиях узкого и/или весьма специфичного рынка рабочей силы в пригороде, устраняя одни проблемы - прежде всего в сфере взаимоотношений с государством, - формирует новые риски, слабо осознаваемые властью и лишь постепенно формулируемые представителями бизнес-сообщества.

Эти риски и их "осознание", возможно, свидетельствуют о том, что процесс взаимной адаптации мигрантов и местного сообщества, по крайней мере в данной сфере, входит в новую фазу, в которой "взаимный интерес" дополняется (сменяется?) "взаимной зависимостью".

"Серые таджики": внелегальные практики групповых стратегий. Адаптация через комплексы неформальных - внелегальных или полностью нелегальных практик в рамках групповых стратегий в иркутских пригородах, является, пожалуй, более распространенным вариантом. Продолжая аналогию с бизнес схемами, формирование этой группы "таджиков" имеет вполне легальную базу (законный въезд в страну), на основе которой формируются легальные, внелегальные и вовсе противозаконные практики. Вероятно, большинство мигрантов этой группы въезжают в Россию на вполне законных основаниях.

Однако дальнейший характер их пребывания в области и трудовая деятельность уже не фиксируются в учете официальных органов и становятся малопрозрачными для власти. Говорить о теневых составляющих жизни и деятельности "серых таджиков" (как противозаконных - illegal, так и экстралегальных, находящихся за пределами правового поля) пока достаточно сложно, хотя эта составляющая, вероятно, довольно значительна. "Прозрачная" же часть их деятельности в пространстве пригорода открыта и вполне поддается наблюдению и анализу.

Основной сферой трудовой деятельности "серых таджиков" в пригороде является строительство и ремонт, а также подсобные работы, что было определено спецификой причин их появления здесь. Основной причиной появления "серых таджиков" в сельских населенных пунктах пригорода стал массовый приток горожан, главной целью которых является строительство жилья - домов и усадеб.

Став в последнее десятилетие для города едва ли не главной рабочей силой в строительной сфере, "таджики" появились в пригороде вместе с волной "состоятельных людей" на рубеже 1990-х - 2000-х гг.:

Городские - они привлекают либо строительную организацию небольшую, но в основном - это иностранная рабочая сила. Есть такие иностранные бригады, которые закрепились, закрепились здесь, и они уже здесь в принципе находятся много лет. Иногда уже до 10 лет здесь проживают, они уже зарекомендовали себя здесь положительно, и они известны.

Формальных, оформленных официальным договором отношений с работодателем у большинства "серых таджиков" нет, что, собственно, и дает основание для выделения этой подгруппы. Как индивидуальный, так и коллективный (бригадный) наем на работу происходит неофициально, в большинстве случаев по рекомендации.

- А "таджиков" - их официально как-то нанимают?

- Нет, официально нет. Принято - по словам, по рекомендации. Посмотрели, кто из знакомых строил? Так, вот этот, вот этот, вот этот. Какую бригаду порекомендуешь? Того! Дают сотовый телефон, всё, и начинают знакомство. Здесь это по рекомендации. Ну, есть, конечно, объявления на магазинах, на столбах, ну это существует везде и всегда.

Примечательно, что неофициальный порядок найма "таджиков" предпочитают не только частные лица, но и администрации сельских поселений, предпочитающие использовать их услуги для небольших ремонтных работ, выпаса сельского стада, благоустройства территории. Важно, что администрации (муниципалитетов первого стр. уровня) выступают здесь как низовой уровень власти, формально следуя законодательству, но на деле реализуя совсем иные практики:

- Вы с ними ["таджиками". - К. Г.] договор заключаете, видимо?

- Ну, договор такой... "междусобойчик".

- А эти договоры - они все такие "междусобойчики", как вы говорите, правильно?

- Да.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.