авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«Оглавление СРЕДНЕАЗИАТСКАЯ МИГРАЦИЯ: ПРАКТИКИ, ЛОКАЛЬНЫЕ СООБЩЕСТВА, ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ, С. Н. Абашин ...»

-- [ Страница 7 ] --

Таблица Шри Бодду Девараконда Этта Поннарсу Джаганатх Камачи Рама Бодду Девараконда Шри Рама Этта Поннарсу Джаганатх 1 Камачи Джокала Кумба Перам Паллапатри Катта Могили Кавади Паспулетти Багили Мукула Уйяла Динери страненной практикой. Автором была собрана информация по всем домовладениям и ему удалось выявить один случай брака внутри интеперу Бодду и один случай внутри интеперу Катта (ПМА 2008).

Как мы видим, наибольшее количество браков заключено между членами интеперу Девараконда, Паллапатри, причем каждое интеперу как отдавало женщин, так и получало их, то есть можно говорить об ограниченной (restricted) форме брачного обмена между двумя "родственными" группами.

Интеперу Девараконда имеет наибольшее число однофамильцев в деревне, и эти люди находятся в брачном обмене с людьми из двенадцати других интеперу. Люди из этого интеперу называют его отдельной готрой, впрочем, этого не опровергают и другие ерукала из Уппугундуру. Мы наблюдаем у Девараконда важные черты интеперу (в том числе и общую фамилию), и в дальнейшем мы будем называть объединение Девараконда кланом. Девараконда, во всяком случае, не "группа интеперу", а именно эта черта наиболее очевидна среди всех прочих готр, как мы увидим вскоре.

В Таблице 1 также можно увидеть два брака между членами одного клана (интеперу). Кланы Бодду и Катта принадлежат сразу к двум фратриям: Бодду - к Сатпати и Мендрагути, Катта - к Кавади и Мендрагути. Все опрошенные ерукала подтвердили, что браки внутри одного интеперу возможны, достаточно соблюдать лишь правило экзогамности готры: брак внутри готры строго воспрещен (ПМА 2008).

стр. Далеко не все члены одного клана приходятся друг другу хоть сколько-нибудь близкими родственниками, и, памятуя о типичном для юга Индии обычае близкородственных браков, который включает не только кросс-кузенный, но и значительно более инцестуозный брак "дядя-племянница", можно предположить, что традиция не догматична, а гибко приспособлена к различным обстоятельствам, и допускает исключения из правил. Несколько перефразируя К. Леви-Стросса, можно сказать, что при вступлении в брачные отношения люди часто опираются на конкретные обстоятельства так же, как на предписания традиции, и то, что он назвал "механическими моделями", всегда будет иметь свои исключения. Два брака из более чем 150, зафиксированных в деревне, могут послужить этому иллюстрацией - вероятно, практический смысл здесь возобладал над упорством традиции, и главы вамсамов приняли решение одобрить эти браки. Или, что не менее вероятно, это могли быть браки по любви, которые -отнюдь не редкость в индийских деревнях, несмотря на все правила, слепые, подчас, к чувствам живых людей.

Но для того, чтобы лучше понять функцию интеперу, надо выяснить, как они связаны между собой, рассмотреть всю систему организации общества ерукала.

Готра (фратрия7). Слово "готра" заимствовано из одного из языков Северной Индии;

готра была элементом организации арийских племен. Как утверждает И.

Карви, "система готр у древних брахманов (Brahmins)... подобна системе кланов у неарийских групп. Эта система была принята всеми брахманскими кастами, затем кастами кшатриев и вайшья, а в результате и низкими кастами" (Karve 1993: 52).

Как мы видим, она была принята и племенами, более или менее.

К. Леви-Стросс полагает готру линиджем (Levi-Strauss 1969: 412), но его рассуждения относятся к одноименным структурам в Непале и в Бирме, где живущие там качины8 организованы сходным с ерукала образом. Они разделены на пять основных групп (Марип, Маран, Нкхум, Лахпай и Латхонг), ведущих свое происхождение от общего предка;

но и их различия в диалектах, одежде и обычаях значительны. Связь между ними "установлена посредством общей традиции, а кровное или теоретическое родство объединяет семьи в каждой группе" (Там же:

245). Но у качинов готры являются, по мнению Леви-Стросса, политическими группами, у ерукала они, скорее, "ритуальные", что характерно для Индии.

У ерукала готра также является структурной группой, включающей в себя один или несколько интеперу. Официальные данные индийских антропологов сообщают о четырех готрах:Сатпати, Кавади, Манупади и Мендрагути, и две первые считаются выше по своему статусу, чем две последних (TWD 2002)9. Здесь названия готр происходят, вероятно, из тамильского языка и являются названиями различных форм почитания божества Венкатешвара10 из известного храма Тирупати. Так, название готры Сатпати происходит от искаженного сатипади, что означает украшение статуи бога цветами и самоцветами;

готры Кавади - от названия шеста на плечах, наподобие коромысла, с помощью которого две корзины с подношениями могут быть доставлены до храма. Манупади произошло от тамильского манапади, как называют пение во славу бога во время службы;

а Мендрагути - от менрикутти, названия пары обуви, приносимой в дар храму, что является традицией не только в Тирупати, но и в других известных храмах (Reddy 2001: 367).

Основным правилом, которое необходимо подчеркнуть, является строгая экзогамность готры, хотя и здесь теоретически возможны некоторые исключения11. К сожалению, К. Р. Редди не указал названий интеперу, входящих в состав готр Манупади и Мендрагути, хотя и отметил наличие самих готр.Вероятно, это было сделано им сознательно - если бы он привел названия интеперу, фамилий, то должен был бы объяснить существование интересных противоречий. На первый взгляд, кажется, они не укладываются в простую схему линидж-клан-фратрия, но это не так, все правила стр. Таблица Названия жтеперу по деревням с указанием подгрупп Названия N готр Дабба ерукала Нулака ерукала из Кунча ерукала Дабба ерукала из Коннепали из Каликири из Нандьял Уппугундуру Кавади Гопалам Бали Чинтагунтла Катта 1.

Кавери Джаганатх Девараконда Могили Коилакунтла Медари Джатмади Перам Падага Калингари Балига Пенугонда Картикади Уйялла Коилакунтла Джаганатх Кунтена Кавади Маллела Наллапотула Павурала Чоракайяла Сатпати Джатанги Банди Ченамарти Паллапарти 2.

Конети Дасари Гинкала Кумба Манипати Дири Горла Бодду Медасари Кандла Кандла Насима Шрирамулу Манипати Тоттуга Насари Пола Сурасура Манупади Камачи 3. - - Этта Паспулетти Мендрагути Все 4. - - интеперу12 + Бодду Понарсу Багили (кроме Девараконда) Девараконда Девараконда 5. - - и силы "родовой организации" здесь присутствуют, но они претерпели своеобразные изменения с течением времени. Рассмотрим это внимательнее.

Всего автором было зафиксировано 5 готр, и в Таблице 2 все они перечислены вместе с составляющими их интеперу.

Девараконда здесь готра, состоящая из одного интеперу. В Уппугундуру она является доминирующей, и большинство домовладений обозначило свою фамилию именно так, объяснив, что Девараконда - это готра, состоящая лишь из одного одноименного интеперу. Выше мы предположили, что Девараконда - это клан (интеперу), во всяком случае, эта группа обладает важнейшими чертами интеперу.

Основателями деревни были Девараконда: два брата, Суббайя и Веррайя, построили здесь первые качча (тип строения) и сплели первую метасуву (традиционная корзина), а после дали имя деревне. Поклоняются Девараконда индивидуальной богине Коллапарамма. Все главы ерукала в этой деревне носят фамилию Девараконда.

стр. Можно заметить, что интеперу с тем же именем присутствует и в Нандьяле, являясь там лишь малой частью готры Кавади (12 человек). Этого достаточно для предположения, что в тех местах, где под влиянием тех или иных факторов одно интеперу безусловно доминирует, оно способно объявить себя отдельной готрой,хотя в соседней деревне и не считается таковой13, и тем самым как бы объединить функции этих двух типов общественных связей.

Ни интеперу, ни готра не являются территориальными объединениями, и в сознании людей они - лишь следствие ритуального родства между кровнородственными группами и связывают кутумбамы либо происхождением от мифического предка, либо совместным отправлением культа бога Венкатешвара.

Очевидна и разница функций этих двух типов объединения: интеперу служат персональной идентификации (личная фамилия), а готра -регулированию брачных отношений (брак в пределах готры воспрещен).

Эти функции можно успешно совмещать, как, возможно, делали ерукала до появления впечатляющего храма Тирупати и культа бога Венкатешвара, что произошло относительно недавно, и как сегодня их совмещают Девараконда в Уппугундуру. Но также возможно (и это демонстрируют все прочие интеперу в Уппугундуру) разделять эти функции. И молодые люди часто не знают своей готры, зато отлично знают свой интеперу, или свою фамилию, взрослый же всегда без раздумий отвечал, к какой гот-ре он принадлежит.

Вероятно, в далекие времена мужчины уходили в другие деревни, унося с собой свою фамилию и ритуальные традиции, с ней связанные, как и свое ремесло.

Появившаяся на новом месте нуклеарная семья в следующем поколении превращалась в вамсам (линидж), а после, если позволяли обстоятельства, то разрасталась в объединение многих семей, объединенных лишь фамилией и общими ритуалами. Во избежание браков с родственниками, о существовании которых люди могли не знать или забыть, нужно было лишь следовать общему для ерукала правилу и избегать браков с людьми той же фамилии. Интеперу сохранял все признаки клана, включая экзогамность, и выполнял все его обычные функции.

Но в ходе процесса санскритизации потомки могли инкорпорировать свой интеперу в какую-либо готру из-за схожести ритуалов или ремесла, но сохранить при этом имя своего отдаленного предка, "имя дома". Вероятно, появление готр было следствием не только распространения индуизма, но и увеличения численности населения (продолжающегося и сейчас), а, возможно, и завершило формирование системы брачных альянсов. Появление готр и искусственное объединение нескольких интеперу в готру имеет и смысл, и функцию. Здесь новая ритуальная общность служит новому порядку обмена услугами, направляемого по пути социальных связей, которые можно установить через брак, или "обмен женщинами". Поэтому молодые люди не знали своей готры - пока ты не женат, это знание бесполезно.

Мы определили фратрию как объединение двух или более кланов совершенно условной связью, служащее брачной регуляции в целях избегания инцеста.

Никаких специальных встреч для членов одной фратрии не существует, и люди не связаны здесь никак иначе, кроме как принадлежностью к некой исторически сформировавшейся группе фамилий, не вступающих между собой в браки. Мы находим эти черты у готры ерукала, поэтому называем эту группу фратрией.

Но что связывает между собой готры и какими рамками ограничивается брачный обмен между ними? Для ответа на этот вопрос необходимо разобраться в следующей форме социальной структуры ерукала - в подгруппах, состоящих из одних и тех же готр.

Подгруппа. Сами ерукала всегда четко знают, к какой подгруппе они принадлежат (но не используют никакого специального названия для этих групп, кроме их собственных имен). По своим характеристикам подгруппа схожа с тем, что было названо стр. "экологической группой" у ченчу, с той лишь разницей, что у ерукала нет различий в экологических условиях существования, но есть различия в традиционных навыках и ремеслах подгрупп. Так, ерукала дают подгруппам названия по их традиционным занятиям, материалам, используемым в работе, и даже по названиям вьючных животных:

Бхеджантри - музыканты;

Бидари - те, кто возит свой товар на ослах и на быках;

Дабба - те, кто делает корзины из расщепленного бамбука (дабба);

Донга или Кепмари - криминальный "элемент";

Эдду - те, кто возит свой товар на быках;

Ита - те, кто делает корзины из листьев местной финиковой пальмы;

Гадде или Паччакути - татуировщики, (гадде- насекомое богомол);

Гадепатти - те, кто умеет хорошо расщепить бамбук;

Гадида - те, кто возит свой товар на ослах;

Гаджала - те, кто танцует с колокольчиками, а также делает корзины;

Джаккала или Парикимуггула - татуировщики и свинопасы;

Каллу вадде - те, кто ремонтирует дороги, таская камни и глину;

Карепаку - те, кто торгует карри;

Кавалкар - сторожа;

Кут или Богам - те, кто зарабатывает танцами и проституцией;

Котула - те, кто ходит с дрессированными обезьянами;

Кунча или Кунчапури - изготовители щеток и ручек к щеткам;

Нулака - те, кто делает веревки;

Памула или Педдетиголлалу - заклинатели змей;

Уппу - торговцы солью;

Уру - свинопасы и наемные рабочие (Reddy 2001: 43) Некоторые подгруппы проживают только в Райяласиме: так, Бхеджантри ерукала населяют территории вокруг районов Адони и Курнул, Гадепатти ерукала селятся вдоль заброшенных дорог, другие живут в деревнях и городах. В Райяласиме нет только Уру ерукала, которые живут в Андхре14 по берегу моря. В политических и экономических интересах подгруппы рассматриваются местными администрациями как отдельные племена, и внешне они совершенно независимы, по крайней мере, люди разных подгрупп не вступают друг с другом в браки. Но самосознание у них похожее: все они считают себя ерукала, да и исключений из правила экзогамности подгруппы можно найти множество.

Наиболее многочисленная подгруппа в Райяласиме - Дабба ерукала (16 080), следом идут Нулака (9350) и Кунчапури ерукала (4432). Остальные группы представлены незначительно. 62 домовладения в Коннепали и 44 домовладения в Нандьяле принадлежат Нулака ерукала, мастерам по изготовлению веревок из терна. Все 47 домов в Каликири принадлежат Кунча ерукала, что означает "щетка".

Их традиционное занятие состоит в изготовлении длинных кистей. Их также называют Гадде ерукала, поскольку женщины занимаются предсказанием будущего. Девяносто восемь домовладений в Нандьяле и большинство в Уппугундуру принадлежат Дабба ерукала.

Имеющиеся полевые материалы позволяют проанализировать 3 подгруппы:

Нулака ерукала, Кунча ерукала и Дабба ерукала. Каждая из этих групп получила имя по традиционному ремеслу, но в настоящее время четкой специализации между ними уже не осталось - ее заменил некий статус группы, понятный лишь с эмной точки зрения.

Так, Дабба ерукала считают себя "выше" прочих, поскольку никогда, в отличие от остальных, не промышляли попрошайничеством. Дабба ерукала считают себя настоящими ерукала и гордятся своей работой, их основным занятием в Уппугундуру является производство корзин метасува и етасува.

стр. Нулака ерукала плели веревки и, как мы уже можем догадываться, нищенствовали.

Кунча ерукала делали специальные распорки в виде гребня (кунча), используемые в дальнейшем для плетения корзин, одного из основных промыслов ерукала.

Каждая подгруппа эндогамна, и ее члены часто проживают компактно и хорошо осведомлены о расселении других ерукала, принадлежащих к их группе, и мало осведомлены обо всех прочих. Членам своей подгруппы оказывается обязательное гостеприимство.

Разумеется, в настоящее время ни одна из семей ерукала, чью жизнь довелось наблюдать, не обеспечивает себя только традиционным ремеслом, предписанным в названии подгруппы. Люди занимаются земледелием, мелким сервисом, торговлей, хотя и не оставляют плетения веревок и корзин.

Но статусные взаимоотношения, чрезвычайно важные во всем индийском обществе, существуют и между подгруппами. Трудно судить о том, насколько чувство собственной значимости относительно других помогает в реальной борьбе за выживание (пусть и являясь источником позитивных эмоций), но нужно помнить, что иерархические статусы действуют, прежде всего, в ритуальной сфере.

У ерукала существует свой пантеон богов, и они тоже имеют статус и функцию.

Именно позиция человека по отношению к божеству определяет как его ритуальный статус, так и его место в социальной иерархии. Принадлежность к той или иной подгруппе устанавливает позицию индивидуума по отношению ко всем другим людям в племени и вообще - вокруг.

Ритуальный статус различных групп внутри племени ерукала напоминает принцип разделения всего индийского общества на касты. Подгруппу можно назвать джати15, во всяком случае, те люди, с которыми удалось пообщаться в процессе полевой работы, называли себя по имени своей подгруппы - дабба ерукала. Место в подгруппе (или джати), интеперу и вамсаме предоставляет человеку предписанную традицией модель взаимоотношений с другими людьми, и с раннего возраста любой ерукала вполне осознает и правила поведения, и свое место в обществе, и гордость за него.

Вывод. Структура общества ерукала во многом сходна со структурой других племен юга Индии, таких как гонда, бхилы или банжара. Главной особенностью общества ерукала мы считаем существование у них ритуальных групп, связанных с культом индуистских богов. Ерукала были сильно подвержены влиянию индийской культуры и больше связаны с другими группами и кастами вследствие специфики своих традиционных занятий. Они сделали и значительный шаг в сторону системы каст - культ бога Венкатешвара привел в этом обществе к формированию фратрий (готр), связанных обменом услугами и женщинами.

Ерукала переняли культы богов индуизма и, следовательно, их иерархию. Это важнейшее отличие демонстрирует динамику исторического влияния культуры на конструкцию "примитивного" общества.

Примечания Возможно, термин "племя" не вполне применим к ерукала - язык в настоящее время у них общий с окружающими их народами (телугу - в месте полевой работы), религия синкретична, расселение дисперсно, а единой территории и потестарной организации у них нет. Но ерукала отнесены к категории так называемых списочных, или зарегистрированных племен (Scheduled Tribes) с г., поэтому полностью избежать употребления термина "племя" нам не удастся, да и по отношению к материалу о формах семьи и надсемейных формах общественной организации, возможно, не так важно, являются ли ерукала племенем в строгом значении этого термина.

В работе К. Леви-Стросса "Элементарные структуры родства", в одном из важнейших трудов, связанных с системами родства и брака, ерукала упоминаются многократно (Levi-Strauss 1969: 428 - 432) под именем корава, как их называют в Тамилнаду.

В справочнике С. И. Рыжаковой этноним транслитерируется как "йерукала". Я считаю более правильным написание "ерукала".

стр. Tribal Cultural Research & Training Institute. Address: II floor Damodaram Sanjeevaiah Samkshema Bhavan, Masab Tank, Hyderabad, India - 500028.

Мы употребляем термин линидж для обозначения унилинейной (в нашем случае - патрилинейной) кровнородственной группы, члены которой связаны экономической взаимопомощью, а также правами наследования имущества, но главной его чертой является генеалогическая структура, то есть происхождение от общего реального предка и способность всех его членов проследить родственные отношения друг с другом (Артемова 1998: 888).

Согласно определению Дж. П. Мердока, клан обладает тремя основными признаками: центральное ядро его членов объединено происхождением от одного предка по одной линии;

он характеризуется определенным типом брачного поселения;

он демонстрирует социальную интеграцию (Мердок 2003: 96).

Термин "фратрия" был введен Л. Г. Морганом и в настоящее время употребляется редко, но мы под фратрией понимаем лишь то, что она значит буквально ритуальное "братство", то есть объединение двух или более кланов совершенно условной связью. Члены фратрии не имеют другой связи между собой, кроме "ритуального" родства, не устраивают встреч между собой и не находятся в отношениях кооперации и взаимопомощи.

Эта группа народов исследовалась многими выдающимися антропологами (Wehrli 1904;

Gilhodes 1922;

Carrapiett 1929;

Adam 1936;

Leach 1954). Мы даем здесь ссылку по К. Леви-Строссу, бывавшему в Северной Мьянме, но не проводившему там полевых работ. Анализ общественной системы этого народа, выполненный великим французским антропологом и приведенный для анализа обобщенного брачного обмена, изображает систему, очень сходную с той, что удалось наблюдать у ерукала (Levi-Strauss 1969: 240 - 245).

Другие исследователи указывают различное количество готр у ерукала: Тарстон указывает лишь две, Сатпади и Кавади (Thurston 1909: 449);

Дж. Парсартхи упоминает три готры, полагая их кланами (Parthasarthy 1993: 259).

Храм Тирупати, центр поклонения Венкатешвару, аватаре Вишну, впервые упоминается в тамильской литературе в поэтическом сборнике Сангам, датируемом периодом Будды Гаутамы. В настоящее время Тирупати - это наиболее благополучный храм, если не на всей земле, то в Индии - точно.

Известно, что интерперу Могили и Балига в составе готры Кавади теоретически могут заключать браки между собой, но в ходе изучения браков, заключенных в д.

Уппугундуру, ни одного подобного случая не зафиксировано.

Согласно собранным в поле материалам, можно утверждать, что все опрошенные информанты сообщали, что в готру Мендрагути входят все интеперу, кроме Девараконда (ПМА 2008).

Это подтверждает и отсутствие готры Девараконда в двух важных источниках: в работе К. Р. Редди и в данных Музея племен г. Хайдарабада.

Шт. Андхра Прадеш состоит из трех исторических регионов: Райяласимы, Андхры и Теленганы. В 2009 г. в штате развернулось мощное сепаратистское движение, направленное на отделение Теленганы от Андхры.

Джати (бук. рождение или происхождение) - это то, что каждый человек имеет по своему рождению: религию (секту), локальность (деревню гау), социальный статус (понимание своего места в деревенской общине через роль в ритуалах) и, возможно, профессию. Таким образом, джати - главное для индийца понятие в плане самоидентификации (Успенская 2010: 236).

Литература Артемова 1998 - Артемова О. Ю. Клан. Линидж. Род. Счет родства // Народы и религии мира. Раздел "Общие понятия и термины". М., 1998. С. 886 - 888;

896 897.

Артемова 2009 - Артемова О. Ю. Колено Исава. М., 2009.

Ковалев 1982 - Ковалев И. М. Судьбы индийских племен. М.: ГРВЛ, 1982.

Мердок 2003 - Мердок Дж. П. Социальная структура. М.: О. Г. И., 2003.

ПМА 2008 - Полевые материалы автора. Полевая работа проводилась факультетом антропологии Центрального университета г. Хайдарабада (HCU) под руководством главы департамента проф. Судакара Рао среди ерукала в период с 4 по 28 декабря 2008 г. в деревне стр. Уппугундуру (Uppugunduru), талук Нагулуппулападу (Naguluppulapadu), р-н Пракашам (Prakasham) штат Андхра-Прадеш, Республика Индия.

Рыжакова 2007 -Рыжакова С. И. Адиваси // Большая энциклопедия народов для школьников и студентов. М.: ОЛМА, 2007.

Успенская 2010 - Успенская Е. Н. 2010. Антропология индийской касты. СПб.:

Наука.

Balfour 1857- Balfour E. The Migratory Races of India Madras // Journal of Literature and Science. 1857. Vol. XVII. P. 4 - 9.

Census of India - Census of India 1981. Ser. 2. Part IX(IV). Special Tables for Scheduled Tribes.

Karve 1993 - Karve I. The Kinship Map of India // Family, Kinship and Marriage in India / Ed. P. Uberoi. New Delhi: Oxford University Press, 1993. P. 50 - 73.

Levi-Strauss 1969 - Levi-Strauss C. The Elementary Structure of Kinship. Boston, 1969.

Parkin 1992 - Parkin R. The Munda of Central India. Delhi, 1992.

Parthasarthy 1993 - Parthasarthy J. Customary Law and Deviance - A Study with reference to Marriage and Family among the Yerukula // Tribal Ethnography Customary Law and Change / Ed. K.S. Singh. New Delhi: Ashok Kumar Mittal, 1993. P. 255 - 268.

Radhakrishna 1989 - Radhakrishna M. From Tribal Community to Working Class.

Consciousness: Case of Yerukula Women // Economic and Political Weekly. 1989. Vol.

24 (17). P. WS2-WS5.

Radhakrishna 2000 - Radhakrishna M. Colonial Construction of a 'Criminal' Tribe:

Yerukulas of Madras Presidency // Economic and Political Weekly. 2000. Vol. (28/29). P. 2553 - 2563.

Reddy 2001 - Reddy K.R. Dynamics of Family and Kinship. Nev Delhi: Commonwealth, 2001.

Thurston, Rangachari 1909 - Thurston E., Rangachari K. Castes and Tribes of South India. Madras: Govt. Press, 1909.

A.V. Ivanоv. The Organization of the Yerukala Society: Family and Suprafamilial Forms Keywords: sanskritization, social structure, family, exchange of women, ritual kinship, kin groups The article deals with the social structure of the Yerukala, an ethnic community of Southern India. The Yerukala has been recognized as a Scheduled Tribe since 1956, and enjoyed the benefits provided for this category of socially and economically disadvantaged groups. The author argues that there are features bringing this community closer to an Indian caste, and attempts to demonstrate to the reader that not only did the Yerukala borrow deities from the Hinduist pantheon, but also their social structure has undergone substantial changes. He believes that sanskritization as a historical process influenced not just cultural values, which are left beyond the scope of the article, but also the order of the exchange of women and, subsequently, of services in this society.

ЧУВСТВОВАТЬ ДВИЖЕНИЕ НАУКИ (интервью с Д. Д.

Заглавие статьи Тумаркиным) Автор(ы) А. А. Сирина Источник Этнографическое обозрение, № 4, 2012, C. 140- ИНТЕРВЬЮ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 87.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ЧУВСТВОВАТЬ ДВИЖЕНИЕ НАУКИ (интервью с Д. Д. Тумаркиным), А.

А. Сирина Ключевые слова: история науки, история советской этнографии, этноокеанистика, Н. Н. Миклухо-Маклай В интервью старейший сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, доктор исторических наук, Заслуженный деятель науки РФ, лауреат премии им. Н.

Н. Миклухо-Маклая Даниил Давидович Тумаркин рассказывает о своей жизни, научной деятельности и встречах с интересными людьми.

Уютная квартира на севере Москвы. Морозная московская зима. А здесь на полках и в шкафах диковинные раковины Южных морей. Деревянная маска с островов Фиджи. Вырезанный из эбенового дерева крокодил с Тробрианских островов, которого оседлал человек. На одной стене - литография папуасского художника Дэвида Ласиси "My alter ego" ("Мое второе я") - самоощущение человека, обнаружившего себя на стыке культур и цивилизаций. На другой - портрет моего визави, написанный московским живописцем Б. В. Алексеевым на корабле во время рейса в Океанию. Известный океанист и историк науки Д. Д. Тумаркин недавно преподнес нам замечательный сюрприз: книгу о Н. Н. Миклухо-Маклае.

Даниил Давыдович любезно согласился рассказать о своей жизни в науке. Этот рассказ приводится здесь без купюр и передает видение моим собеседником своего места в науке и состояния отечественной этнографии, начиная с 1950-х гг.

Анна Сирина: Даниил Давыдович, хотелось бы начать интервью с вопроса о Вашем детстве. Как Вы росли, кем были Ваши родители, и, может быть, расскажете о наиболее ярких детских воспоминаниях?

Даниил Тумаркин: Я родился 21 сентября 1928 г. в Ленинграде в семье врачей.

Моему отцу было 42 года, он прожил уже большую жизнь - окончил гимназию в Могилеве с золотой медалью, поступил на медицинский факультет Московского университета, но за участие в студенческих беспорядках во время революции г. был отчислен с первого курса и отправлен по месту жительства. Ему удалось восстановиться, и в 1911 г. он окончил медицинский факультет Московского университета и получил диплом. При медицинском факультете Берлинского университета работал очень известный педиатр профессор Черны. У него отец был ординатором с 1912 по лето 1914 г. Его отец, мой дед, был купеческого звания и даже платил первую гильдию, чтобы иметь право жить в Петербурге, потому что купцам первой гильдии иудейского вероисповедания разрешали жить в столице. А потом ему подсказали: эту гильдию дорого платить, а лучше стать ремесленником.

Им тоже разрешали жить в столице.

Анна Анатольевна Сирина - к.и.н., старший научный сотрудник отдела Севера и Сибири Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail: annas@iea.ras.ru стр. Рис. 1. Копия справки, выданной Д. Д. Тумаркину академиком В. В. Струве. г.

Из архива Д. Д. Тумаркина И он записался за взятку в гильдию черниловаров. Дед снимал хорошую квартиру, и в одной комнате поставили чан для варки чернил, и порошок у него был на случай проверки. Так он "варил чернила" до 1917 г.

Отец любил самостоятельность. Знакомые врачи из Петербурга и Москвы посылали ему для лечения в Берлине пациенток, которые не знали немецкого языка или не могли ориентироваться, и он устраивал их в клиники, показывал врачам, получал за это деньги и так жил. Отец получил хорошую подготовку как специалист по раннему детству.

А. С.: Немецким языком он владел свободно?

Д. Т.: В гимназии хорошо изучил и немецкий, и французский (надо сказать, он оставался очень влюблен в немецкую культуру, литературу, музыку) Когда началась стр. Первая мировая война, ему пришлось возвращаться в Россию вкруговую, нельзя уже было прямо проехать. Прибыл в Петербург, и его тут же мобилизовали в армию как молодого врача. И он с 1914 по 1918 г. провел на фронтах.

Когда в феврале 1918 г. стала формироваться Красная армия, он сразу записался.

Закончил военную службу гарнизонным врачом Петрограда. В 1924 г.

демобилизовался и пошел работать в Педиатрический медицинский институт, директором которого была назначена Юлия Ароновна Менделева, большевичка с 1905 г. Он был ее заместителем по медицинской части, иначе - главный врач в больнице при институте. И в этой должности он работал с 1925 по 1949 г.

А. С.: Много лет, почти четверть века.

Д. Т.: Ему повезло, репрессии 1930-х гг. его не коснулись. В блокаду он был в Ленинграде на казарменном положении в своей больнице. К нам с мамой приезжал очень редко. Человек он был очень честный, привозил какие-то крошки только из своего пайка, нечего было взять, и мы, конечно, жили очень голодно. Повезло, что в нашем доме жил ветеринар, с которым моя мать, санитарный врач, была знакома.

И как-то, когда уже начался голод осенью 1941 г., она его встретила на лестнице, и он ей говорит: "Знаете, у меня есть некоторая возможность достать конское мясо".

Он работал на бойне и, по-видимому, воровал. Конина шла в госпитали. "Деньги мне ни к чему, я библиотеку собираю". Несколько раз мы получили по порядочному куску конины. За один кусок - сочинения Чехова в 10-ти томах (у нас хорошая библиотека была, еще моего дедушки и отца), за другой - Достоевского. В самое трудное время это нас спасло.

А. С.: Русские классики спасли Вашу семью.

Д. Т.: Да, русские классики нас спасли. Мать колебалась, это не очень этично, но с другой стороны, что делать, надо было жить.

Отец был отмечен медалями и наградами. В 1948 г. он получил почетное звание "Заслуженный врач РСФСР". Но тут началось "ленинградское дело", когда было репрессировано все руководство Ленинградской партийной организации. Стали расходиться круги. Начали снимать руководителей районного масштаба, специалистов. Посадили Менделеву, а потом взялись и за отца. Его вызывали в Большой дом - это в самом начале Литейного проспекта у Невы - НКВД, и там своя тюрьма. А тогда была мода на ночные допросы. Он складывал в небольшой чемоданчик полотенце, кружку, ложку, сухари и шел. И неизвестно, вернется или нет. И так продолжалось три или четыре недели.

А. С.: В чем его обвиняли?

Д. Т.: Ему говорили: "Мало того что ты общался с врагами народа, ты еще и лечил их". А он лечил, к счастью, детей - начиная от детей Зиновьева, потому что кроме того, что он возглавлял больницу, он как консультант работал при больнице им.

Свердлова. Это был ленинградский аналог московской "Кремлевки". На эти обвинения отец отвечал, что с самими начальниками не общался, только с женами, детьми, и ничего не знает. И, к счастью, он был беспартийный.

Но начали его преследовать. Его обвинили в нецелевом использовании коечного фонда. В институте во время блокады существовал диспансер, в котором лечили сотрудников и членов их семей, других врачей, кто обессилел во время блокады, кто заболел дистрофией, цингой. Несколько сотен человек были спасены таким образом. А коечный фонд в акушерском корпусе был свободен, потому что почти не было рождаемости во время войны. Но отца под этим предлогом сняли с работы. Долго его никуда не брали. Наконец, Фигурина, главный врач Боткинской больницы, взяла его на полставки медстатистиком. А в 1952 г. началось так называемое дело врачей. И тут отца вообще попытались лишить средств к существованию. В отделе кадров Ленгорздравотдела посмотрели его документы и обнаружили расхождение в записи отчества. В копии диплома было: Давид Шмуйлович, в других документах - Давид Самуилович.

стр. "Самуил и Шмуйло, - сказали ему, - вроде бы разные имена. Если ты не докажешь тождество, мы тебя лишим возможности работать".

Я вспомнил, что на историческом факультете ЛГУ, который окончил в 1950 г., был очень хороший преподаватель, академик Василий Васильевич Струве, античник, востоковед. Очень доброжелательный. Я не специализировался у него, но слушал его лекции. Я нашел его домашний телефон, позвонил, попросил меня принять. Он жил в профессорской квартире около Дворцовой площади.

А. С.: На улице Миллионной?

Д. Т.: На Миллионной, тогда называлась Халтурина. Он ко мне вышел, выслушал.

"Да, миленький, тяжелые времена. Не знаю, послушают ли меня, но сейчас напишу". Это было 4 марта 1953 г. На следующий день умер Сталин. Когда в апреле 1953 г. отец принес "справку" от Струве в Ленгорздравотдел, начальник сказал: "Ладно, оставьте его в покое". И он прослужил несколько лет в Боткинской больнице на полставки.

Отец очень переживал, что у него фактически нет работы, что у него портится здоровье. И вот в марте 1962 г. - я уже работал в Ленинградском отделении Института стр. этнографии, в Кунсткамере - мне позвонила тетка, его сестра, жившая вместе с нами: "Приезжай, с папой плохо". Оказывается, он повесился. У нас была большая комната, служившая гостиной и столовой. Он на люстре сумел как-то. И оставил записку: "Прошу никого не винить в моей смерти, жизнь потеряла всякий смысл, боюсь, что я буду обузой своим близким. Прощайте". Я это увидел, и первым делом было уберечь мать, чтобы она не узнала. Я попросил врача скорой помощи написать диагноз "асфиксия" (удушье). До сих пор не знаю, поняла мать или не поняла подлинную причину его смерти. Маму вызвали, но к ее приходу отца увезли: я позвонил в Боткинскую больницу, и его тут же увезли туда. Так трагически завершилась жизнь моего отца.

Мама, Розалия (Роза) Михайловна, родилась в 1893 г. в Кишиневе. Отец ее владел мельницей. Она была очень способная девочка. Окончила гимназию с золотой медалью. Поехала в Одессу, окончила Высшие женские медицинские курсы. Затем в 1914 г. с отличием окончила медицинский факультет Одесского (тогда Новороссийского) университета, стала глазным врачом. Во время войны ее мобилизовали, и она попала на фронт, работала в госпиталях. В окопах свирепствовал сыпной тиф. Поэтому, окончив краткосрочные курсы, она выучилась на инфекциониста-эпидемиолога. По окончании войны оказалась в Москве, работала в Наркомздраве. Ее взяли в комиссию попечения о русских военнопленных в Австро-Венгрии. Но в это время там началась революция.

Советская республика, провозглашенная в Венгрии, быстро была разгромлена беловенграми. Члены комиссии едва избежали расстрела и с приключениями вернулись в Москву через территорию, занятую белыми. Мама стала работать в Московском городском комитете здравоохранения как эпидемиолог. В 1927 г. в Москве проходил Всероссийский съезд врачей, где мои родители познакомились и полюбили друг друга. Он сделал ей предложение, она согласилась и переехала в Ленинград.

А. С.: Где они поселились в Ленинграде?

Д. Т.: На Можайской улице, в доходном доме, построенном в конце XIX - начале XX в. В квартире было шесть комнат. С нами жила сестра отца (ее мужа репрессирова стр. ли по Шахтинскому делу), дедушка с бабушкой. Дедушка умер в 1938-м, бабушка в 1936 г.

А. С.: Их не тронули после революции?

Д. Т.: Не тронули. Правда, дедушку ГПУ забирало два раза. Как он рассказывал, их держали в шубах в жарко натопленном помещении и не давали пить, требуя, чтобы пожертвовали ценности "на построение социализма". Они потели, мучились и, наконец, соглашались. Дед отдал агенту какие-то золотые часы, украшения.

Через год опять. Вот такая жизнь была.

А. С.: Даниил Давыдович, расскажите, пожалуйста, как Вы росли.

Д. Т.: Мальчик я был развитой, мне легко давалась учеба. И еще важно было, что для меня взяли воспитательницу. Она окончила Смольный институт, старая дева. С четырех до девяти лет воспитательница жила со мной в моей комнате, учила говорить по-немецки и по-французски.

А. С.: Как звали Вашу воспитательницу?

Д. Т.: Любовь Сергеевна. И должен сказать, я научился читать по-русски и по немецки одновременно в четыре года. Причем я даже научился читать книжки не с латинским шрифтом, а с готическим, более сложным. А французский - я был упрямый ребенок - ни за что не хотел. Любовь Сергеевна говорила по-французски, я французский с тех пор понимаю, но я отвечал по-русски или по-немецки. Пошел в школу сразу во второй класс, учился хорошо.

А. С.: Школа, в которой Вы учились, была элитная?

Д. Т.: Тогда не было особо элитных школ. Хорошая была школа. Со мной вместе в одном классе учился Валентин Пикуль, будущий писатель, историк. Он был из очень бедной семьи, рос без отца. Все время ходил в одной вельветовой курточке на молнии. Однажды мы шалили, и я вылил чернила ему на куртку. О, какой был ужас! Мои родители помогли купить другую курточку.

Так мы прожили до начала войны. Вскоре Ленинград оказался в блокаде. Отец был на казарменном положении в другой части города. Мама, пока могла, ходила в горздрав. Мне было тогда 13 - 14 лет. Я был изнеженный ребенок, но в чрезвычайной ситуации сумел перестроится: на санки ставил бидон, шел на Фонтанку, из проруби брал воду, потом научился колоть и пилить дрова (нам поставили буржуйку в начале блокады). Активно участвовал в ПВО: на крыше и чердаке нашего дома вместе с женщинами и стариками тушил зажигательные бомбы. Я помню все ужасы - как люди идут, начинают кружиться, кружиться и падают. И прохожие подходят - не деньги ищут, а только хлебную карточку.

Умерших от голода родственники, если были, зашивали в простыни, тащили вниз и клали около парадной или около ворот. Специальные команды ездили на грузовиках, грузили этих мертвецов штабелями и везли в Пикалево и там хоронили в братских могилах. Страшное дело.

К весне 1942 г. продовольственное положение несколько улучшилось.

Педиатрический институт был назначен к эвакуации, но отец остался, а мы с мамой 8 апреля 1942 г. уехали по Дороге жизни. На Ладожском озере наша автомобильная колонна попала под обстрел. Сзади один грузовик с людьми провалился, сразу ушел под лед. Погрузили нас в теплушки и повезли на Кавминводы, в Ессентуки. Мама, как врач, пошла работать в местный госпиталь.

Спустя три месяца началось новое немецкое наступление, прорвали фронт. Во всех санаториях были раненые офицеры. Вечером приходит мама и говорит: "Сказали, что завтра здесь будут немцы, надо уходить через горы". Это был один из самых страшных дней в моей жизни. Раненые уходили сами. Двое тащили третьего. А потом они изнемогали и лежали по обочинам дороги, просили пить, а некоторые просили их пристрелить. Мы пешком пришли в Нальчик, оттуда во Владикавказ, а затем по Военно-Грузинской дороге нас на грузовиках перевезли в Грузию.

Тбилиси тогда меня очень удивил: веселые, хорошо одетые люди, в магазинах кое что продавали без карточек. Сотрудникам и студентам Педиатрического института стр. пришло указание ехать в Барнаул. Приближалась зима, а у нас не было зимних вещей. Ситуация была неважная. Из Тифлиса по железной дороге нас привезли в Баку. Там на песчаном пустыре возле пристани мы две недели ждали перевозки морем в Красноводск, который оказался переполнен войсками и беженцами. Снова под открытым небом, страдая от недостатка питьевой воды, мы несколько дней ждали, пока сформируется железнодорожный эшелон, который медленно, с частыми остановками, повез нас через Среднюю Азию.

В Самарканде эшелон стоял несколько часов. И оказалось, что сюда эвакуировали Ленинградскую военно-медицинскую академию. У мамы там было много знакомых врачей. Подошел один из них и сказал: "Куда вы едете в Барнаул без вещей, выходите здесь. В Узбекистане требуются врачи". Мама послушалась совета, и получилось удачно. Ее назначили главным врачом 2-й инфекционной больницы в Старом городе. Самарканд делился на две части: современный, который построили русские, и старый, где Регистан - эти самые знаменитые строения и узкие улочки с глинобитными домами. Больница, построенная при советской власти, находилась в Старом городе. Вокруг больницы жили узбекские цыгане люли. Они казались очень дикими, но нас не трогали.

А. С.: Не кочевые, а оседлые?

Д. Т.: Оседлые. Узбеки относились к ним плохо, и они платили узбекам той же монетой. Люли не только нас не трогали, они нас защищали - "мамашку-доктора" и ее сына. И когда я шел в школу (школа была далеко), несколько этих оборванных ребятишек меня сопровождали. Встречали, провожали. Как только появилась возможность вернуться в Ленинград, отец прислал нам вызов.

А. С.: Он, конечно, знал, что вы в Узбекистане?

Д. Т.: Связь была. Плохая, но все-таки письма доходили. И он прислал вызов, так бы обратно не пустили. По этому вызову мы ехали с приключениями через Москву.

А. С.: Сколько времени Вы пробыли в эвакуации и как в дальнейшем складывалась Ваша жизнь?

Д. Т.: С апреля 1942 по ноябрь 1944 г. И вернулись в город, который наполовину опустел. В сентябре 1944-го я пошел в школу- еще до того, как полностью сняли блокаду. В Самарканде я прошел школьную программу за четыре класса, с шестого по девятый, из них два - экстерном, и ликвидировал отставание, связанное с блокадной зимой. Поэтому в Ленинграде смог поступить сразу в 10-й класс и получить аттестат зрелости.

В сентябре 1945 г. я поступил на исторический факультет ЛГУ, так как прочитал, что открывается новая кафедра - истории международных отношений. Возглавил эту кафедру профессор Николай Павлович Полетика, автор знаменитой книги "Происхождение Первой мировой войны". Первые три курса - общие, так что посещал лекции и семинары по истории древнего мира академика Струве, по истории средних веков -профессоров Сигизмунда Натановича Валка и Бориса Александровича Романова. Эти крупные ученые, а позже Н. П. Полетика привили мне вкус к первоисточникам, прежде всего к архивным материалам. В 1945/ учебном году блистал на факультете академик Евгений Викторович Тарле. Читал он блестяще, сказочно. Я помню, пришел на первом курсе послушать его лекцию о Венском конгрессе. Он читал-читал, раздался звонок, который означает конец лекции, и тогда он пошел к двери, заявив: "Марксистскую базу подведете сами". В то время он был на вершине славы, говорили, был даже неофициальным советником Сталина. Тарле считал, что наша страна должна воспользоваться победой в войне и добиться тех целей, которые издавна ставила перед собой русская дипломатия, в частности овладеть проливами Босфор и Дарданеллы. Когда послевоенная эйфория закончилась и надо было вести более практическую политику, он уже как советник утратил свое влияние, но никто его не трогал.

стр. В 1948 г. началась кампания борьбы с космополитизмом. На факультете ругали "космополитов", т.е. преимущественно евреев, но даже те, кто совсем не были космополитами, тоже каялись. Было найдено ругательное слово - "туземец", которое, оказывается, нельзя употреблять. А те, кто использовал это слово в лекциях или публикациях, каялись и били себя в грудь во время унизительных проработок. Обстановка была нездоровая, друг на друга писали доносы.

А. С.: Не повлияла ли такая обстановка на Ваш характер?

Д. Т.: Мой характер во многом сложился в блокадную зиму. Голод и лишения, жизнь при частых артобстрелах и бомбежках во многом определили мой характер, в каком-то смысле закалили мою волю. Я верил в идеи социализма, только считал, что он у нас извращен. После XX съезда КПСС я, как и многие другие, решил, что теперь все будет исправлено, и вступил в партию. Но скоро "оттепель" закончилась, Хрущева убрали, пришел Брежнев и начался застой.

А. С.: В каком году Вы окончили университет и где стали работать?

Д. Т.: Я окончил университет в 1950 г. с красным дипломом, но из-за пресловутого "пятого пункта" в аспирантуре оставлен не был. Меня освободили, правда, от обязательного трехлетнего срока работы по распределению. Но с моими анкетными данными устроиться в Ленинграде на работу по специальности, например школьным учителем, было почти невозможно. Только техникум физической культуры и спорта согласился принять на работу преподавателя такого идеологически важного предмета, как история, с нежелательными анкетными данными. В этом техникуме я работал семь лет, с 1950 по 1957 г. Параллельно занимался научной работой, собирая материалы для диссертации по истории Гавайских островов. Сделал доклад в МАЭ о формах семьи у гавайцев в конце XVIII - начале XIX в., критикуя некоторые положения моргановской характеристики семьи и социального строя.

Почти все присутствовавшие ополчились на неизвестного им молодого историка, который посмел усомниться в непогрешимости некоторых положений концепции Моргана-Энгельса. К счастью, на заседании присутствовал Д. А. Ольдерогге. Ему доклад понравился, и он, отправляясь в Москву, взял с собой этот текст, чтобы предложить опубликовать его в журнале "Советская этнография". Я сомневался в успехе, так как знал, что директор Института этнографии, главный редактор журнала С. П. Толстов был непримиримым ортодоксом. Но статья попала в струю - начиналась хрущевская оттепель, и Сергей Павлович, по-видимому, решил подстраховаться, публикуя "вольнодумную" статью. Летом 1954 г. я приехал в Москву, чтобы поработать в архиве по своей теме, и зашел в Институт этнографии.

А. С.: Где находился в те годы Институт этнографии?

Д. Т.: Институт находился около Ленинской библиотеки, на ул. Фрунзе нынешней Знаменке. А вскоре после этого, где-то в 1954 - 1955 гг., он переехал в новое здание на ул. Дмитрия Ульянова. Тогда же я познакомился с Людмилой Николаевной Терентьевой, одним из двух заместителей Толстова (другим замом был Максим Григорьевич Левин). До этого она была секретарем парторганизации, а когда Иван Изосимович Потехин - один из заместителей директора в первые послевоенные годы - ушел из института, возглавив вновь созданный Институт Африки АН СССР, вторым заместителем назначили ее. Она ведала административно-хозяйственной частью, кадрами, а Левин - наукой. С Левиным мне довелось впоследствии не раз встречаться. Он был человек очень осторожный и боялся принимать ответственные решения. Терентьева многое решала, и Толстов к ней прислушивался. Она мне сказала: "Сергей Павлович посмотрел вашу статью, оценил, велел готовить ее к публикации, и при первой возможности постараемся вас взять на работу в институт. Когда будет возможность, сообщим. А пока печатайтесь в нашем журнале". И так продолжалось с 1954 по 1956 г.

В 1954 г., когда я приехал в Москву, меня пригласил к себе домой Сергей Александрович Токарев. У меня сохранилось много открыток, которые он мне писал, отвечая стр. на вопросы, рекомендовал расширять научный кругозор в области этноокеанистики и теоретических проблем этнографии. И впоследствии, когда я переехал в Москву, у меня сохранялись с Сергеем Александровичем самые теплые отношения, я считаю его своим учителем - Учителем с большой буквы.

В 1956 г. с работой у меня становилось все хуже, потому что было принято решение закрыть Ленинградский техникум физкультуры и спорта. Нового приема уже не велось, у меня почти не было часов, получал очень мало, мать зарабатывала скромно, отец - на полставки, жизнь была очень трудной. И тут я получил сообщение из Москвы, что московская дирекция института выделила мне ставку младшего научного сотрудника и передала ее, как тогда было принято, в Ленинградское отделение. Но когда я обратился к его руководителю Л. П.

Потапову, выяснилось, что на эту ставку он взял сына своего приятеля, Владимира Рафаиловича Кабо. Дело в том, что отец Кабо был довольно крупным экономгеографом и занимался Алтаем, т.е. регионом, который Потапов изучал как этнограф. И у них были хорошие отношения. Владимир Рафаилович учился на историческом факультете Московского университета в одной группе с Ю. В.

Бромлеем и С. И. Вайнштейном. Но во время полевой практики он рассказал анекдот про Сталина, и кто-то на него донес. Этого оказалось достаточно, чтобы Кабо не только исключили из комсомола, но и осудили на несколько лет тюрьмы и исправительно-трудовых лагерей. Сидел он недолго, освободился по первой же амнистии в мае 1953 г. Но в Москве по специальности устроиться не мог, и потому, узнав о решении Потапова, обменял свою московскую жилплощадь на пригород Ленинграда -Пушкин. Так в МАЭ появился новый сотрудник.

Между тем техникум закрылся и я остался без работы. Ради заработка взялся за перевод с немецкого книги О. Е. Коцебу "Новое путешествие вокруг света". Дело в том, что известный русский мореплаватель Отто Коцебу дважды плавал вокруг света. И о своем втором путешествии опубликовал в 1828 г. официальный отчет на русском языке, а через два года, уйдя в отставку, - более популярную книгу на немецком языке, изданную в Веймаре. Историки географических открытий на Тихом океане не заглядывали в веймарское издание, считая, что это перевод с русского на немецкий. А я был человек дотошный. В великолепной Военно морской библиотеке в Ленинграде, которая помещалась в Михайловском замке, нашлись экземпляры этой книги. Сравнил - совсем не то. Во-первых, в три раза больше по объему. И потом тут очерки, а не сухой отчет: тогда-то прибыли, то-то посетили, провели такие-то измерения. Я предложил перевод в издательство "Географгиз". Со мной подписали договор и, что было важно, выдали аванс. Я написал Токареву, что заняли ставку, и он пошел в дирекцию. В результате Толстов и Терентьева весной 1957 г. опять выделили ставку младшего научного сотрудника. С 1 мая 1957 г. я был зачислен младшим научным сотрудником Ленинградского отделения Института этнографии.


А. С.: В какой отдел Вас определили?

Д. Т.: Это был объединенный сектор Америки, Австралии и Океании. Затем, когда руководитель этого сектора, чл. -корр. АН СССР А. В. Ефимов, умер, нашу группу присоединили к сектору Зарубежной Азии, который стал называться сектором народов Южной, Юго-Восточной, Восточной Азии, Австралии и Океании.

Возглавлял этот объединенный сектор Николай Николаевич Чебоксаров.

А. С.: Из Москвы?

Д. Т.: Да, как и Ефимов. Николай Николаевич два-три раза в год приезжал с женой в Ленинград. Это был единый сектор.

А. С.: Когда Вы пришли туда, Вы уже кого-то знали?

Д. Т.: Да, я немного знал Николая Александровича Бутинова. Познакомился с ним в 1953 г., когда состоялось обсуждение моей статьи о формах семьи у гавайцев. Он начал работать в этом секторе в 1946 г., был ведущим специалистом в МАЭ в области этноокеанистики. Еще раньше, перед войной, в МАЭ начала работать Юлия стр. Михайловна Лихтенберг, младший научный сотрудник, которая занималась преимущественно музейными делами, касающимися Океании. В 1954 г. в сектор была зачислена старшим научно-техническим сотрудником Любовь Григорьевна Розина, она занималась музейными описями, готовила публикации коллекций. В 1956 г. в секторе обосновался В. Р. Кабо. Заместителем Чебоксарова по ленинградскому отделению был Рудольф Фердинандович Итс, специалист по южному Китаю. Он был человек очень сложный, сын революционера-эстонца, репрессированного советской властью. Мы с ним одновременно поступили в г. в университет. Энергичный и властный, он стремился сделать карьеру любой ценой. И поскольку он был сын репрессированного, то хотел показать, что он даже больший роялист, чем сам король. Итс был тесно связан с административными и партийными органами, разоблачал космополитов, и таким он оставался до конца своей жизни.

После XX съезда КПСС начались некоторые перемены на теоретическом фронте.

Одной из характерных черт жизни научных коллективов Академии наук стали теоретические семинары, проводимые раз в месяц. Этими семинарами в МАЭ руководил по должности Л. П. Потапов. В частности, несколько семинаров были посвящены первобытности. Обсуждалось, в какой мере схема Моргана-Энгельса подтверждается фактами. Сам Потапов был непоколебимым догматиком. Но выступали и "ослушники", прежде всего Бутинов. Я также критиковал эту схему в части, касающейся гавайской семьи "пуналуа". В конце 1950-х- начале 1960-х гг. я подготовил несколько статей по гавайцам, а также монографию, которую намеревался защитить как кандидатскую. Одновременно я заинтересовался проблемой происхождения полинезийцев. В 1966 г., когда в Токио проходил XI Тихоокеанский научный конгресс, мне удалось с большой группой ученых, в том числе с тремя сотрудниками Института этнографии (С. А. Арутюновым, И. С.

Гурвичем и Н. Н. Чебоксаровым) поехать туда.

А. С.: Как происходил отбор для выезда за границу?

Д. Т.: Выезд за рубеж был сопряжен со своего рода обрядами инициации. Прежде всего нужно было получить характеристику на работе, подписанную "треугольником" - директором, секретарем партбюро и председателем профкома.

Характеристика составлялась по строго канонической форме. В ней, например, должны были обязательно содержаться такие фразы, как "морально устойчив", "политически грамотен", "в быту скромен", "семья дружная". Характеристика поступала в выездную комиссию райкома КПСС (в Москве) или обкома КПСС (в других городах). Здесь выезжающего подвергали длительному "допросу", причем вопросы по "политграмоте" были особенно каверзные, если "органы" предполагали дать отрицательное заключение. Материалы благополучно прошедшего это "собеседование" пересылались в высшую инстанцию - выездную комиссию ЦК КПСС. В здании ЦК на Старой площади проводился подробный инструктаж, причем ненавязчиво рекомендовали собирать за рубежом социально-политическую и научно-техническую информацию. В заключение брали подписку: "Ознакомлен с правилами пребывания советских людей за рубежом и обязуюсь их выполнять".

При последующих зарубежных командировках в выездную комиссию ЦК обычно не вызывали. И как-то я "проскочил", потому что в ЦК решили отправить на этот конгресс большую советскую делегацию, состоявшую из 140 человек - разных специалистов и "искусствоведов в штатском".

На конгрессе у меня была "дуэль" с Туром Хейердалом, совершившим знаменитое плавание на плоту "Кон-Тики" от побережья Перу в восточную Полинезию. В своих увлекательных книгах Хейердал утверждал, что его плавание на "Кон-Тики" доказало возможность переселений из Южной Америки на острова Полинезии. Эта концепция противоречила установившемуся в науке мнению, согласно которому предки полинезийцев проникли в ареал их нынешнего обитания из Азии через западную Океанию (Меланезию и Микронезию), а контакты с обитателями американского континента, если и случались, то были незначительными и не оказали сколько-нибудь существен стр. ного влияния на антропологический тип и культуру полинезийцев. Оппоненты Хейердала ссылались на данные антропологии, этнографии, лингвистики и некоторых других научных дисциплин, но не могли опровергнуть его "навигационный" аргумент. В докладе, который я подготовил совместно с океанологом В. И. Войтовым, располагавшим материалами новейших советских и американских исследований, было показано, что наряду с течениями и ветрами с востока в тропических и субтропических широтах Тихого океана наблюдаются пусть и не столь выраженные - водные и воздушные потоки, имеющие противоположное направление. Ими вполне могли воспользоваться древние "мореплаватели солнечного восхода", которые проникали в Полинезию через западную Океанию. Кроме того, у полинезийцев был треугольный парус, которым можно было лавировать по ветру. Так что наиболее выигрышный аргумент Хейердала насчет течения и ветров был опровергнут. Присутствовавшие на "дуэли" известные ученые поддержали дотоле неизвестного им молодого советского коллегу и подчеркнули плодотворность сотрудничества этнографа с океанологом.

Еще до поездки на конгресс, в 1962 г., я защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук на тему "Вторжение колонизаторов на Гавайские острова и борьба гавайцев за сохранение независимости в 1778 - гг.". Через два года слегка доработанная диссертация была напечатана в виде монографии.

А. С.: Тогда было трудно опубликовать книгу. Вашу работу опубликовали быстро.

Не потому ли, что она имела идеологический оттенок, была направлена против американских колонизаторов?

Д. Т.: После того как капитан Кук в 1778 г. открыл Гавайские о-ва, туда стали прибывать и селиться разные чужеземцы - англичане, немцы, испанцы, русские.

Американцы только начали появляться. Но, конечно, в книге на конкретных фактах осуждается колониализм и расизм. Следующая книга - "Гавайский народ и американские колонизаторы, 1820 - 1865 гг." - вышла в 1971 г., за нее я был удостоен докторской степени, а Президиум АН СССР наградил меня премией им.

Н. Н. Миклухо-Маклая.

А. С.: Я знаю от старших коллег, которые работали в те же годы в секторе Севера, что у них жесткая конкуренция была за очередность публикации.

Д. Т.: Но эта тема редкая.

А. С.: А как складывалась Ваша личная жизнь?

Д. Т.: Зимой 1959 г. я отправился в отпуск в дом отдыха в Зеленогорске, что на Карельском перешейке, и в электричке познакомился с девушкой, которая ехала из Москвы в Дом творчества архитекторов в тот же Зеленогорск. Вагон был почти пуст, но в одном "купе" сидела пассажирка. Я стал искать крючок, чтобы повесить пальто. Девушка сказала: "Вот здесь крючок, возле меня". Так она меня взяла на крючок. Мы познакомились. Выходя из поезда, она предложила: "Вечером приходите к нам, в Дом творчества архитекторов. Кстати, меня зовут Тая". Я пришел, мы вместе катались на лыжах. Две недели пролетели незаметно.

Тая жила в Москве, я - в Ленинграде. Она моложе меня на семь лет. Мы поженились в 1961 г. Сначала это был дислокальный брак. Она приезжала, я приезжал, перезванивались часто. Я долго пытался организовать квартирный обмен, чтобы перебраться с матерью в Москву, но тогда это было очень сложно. И только когда Тая забеременела, я понял, что надо быстро переезжать. Наш сын Михаил родился в мае 1963 г., а я стал москвичом лишь весной 1964 г., оформив перевод из ленинградской в московскую часть Института этнографии.

Вскоре после моего переезда в столицу в институте произошли большие перемены.

В январе 1966 г. подал в отставку тяжело больной Сергей Павлович Толстов.

Многие сотрудники старшего поколения, близкие к нему по духу, предпочитали, чтобы ему унаследовал Потапов, который по идейным позициям был близок к Толстову, а также имел опыт управленца. Другие были против. В Москву приехал Рудольф Фердинандович Итс, секретарь партбюро при Потапове, чтобы продвигать эту кандидатуру. Но стр. неожиданно в Президиуме Академии наук решили назначить в качестве директора Юлиана Владимировича Бромлея, который был ученым секретарем Отделения истории АН СССР.

А. С.: Соломон Ильич Брук в интервью, данном Валерию Александровичу Тишкову, утверждал, что он предвидел это событие и даже призывал Бромлея, тогда еще кандидата наук, самому проявить инициативу (Тишков 2008: 49).

Д. Т.: Академиком-секретарем Отделения истории был востоковед Е. М. Жуков.


Он очень уважал и любил Бромлея и считал, что из наших некого назначить.

Встретили Бромлея в институте настороженно. Как писал Токарев в своих дневниках, опубликованных в 1995 г., сотрудники института были обижены, что назначили извне, да еще не этнографа. Однако Юлиан Владимирович довольно быстро освоился, ходил по секторам, знакомился с тематикой, учился и постигал этнографию. Полевого опыта у него не было. И он сосредоточил свои усилия на теории, вскоре выдвинул и стал разрабатывать теорию этноса. Надо сказать, что он не совсем сам ее изобрел, а, скорее, заимствовал у СМ. Широкогорова.

А. С.: А он читал Широкогорова?

Д. Т.: Да, несомненно читал и этого не отрицал.

А. С.: Но только ссылок не делал.

Д. Т.: Да, не любил ссылаться на труды этого ученого-эмигранта. В начале XX в.

сходные идеи высказывал Н. М. Могилянский.

А. С.: Как была встречена эта теория?

Д. Т.: Главным оппонентом был Михаил Сергеевич Иванов, востоковед. Он в то время возглавлял в институте отдел Средней Азии. Несколько лет Иванов работал в Иране, где занимался не только востоковедением, но и более прикладными делами по линии разведки. Он стал воевать с Бромлеем, прежде всего по карьеристским соображениям. Написал на него донос в ЦК, утверждая, что тот проталкивает идеологически вредные идеи. И Бромлей предложил: давайте устроим методологический семинар и обсудим. На этом семинаре большинство его поддержали, даже те, кто не очень разбирался в теории этноса, так как хотели, чтобы в институте начала биться живая мысль. Иванов остался в меньшинстве и перешел на работу в Дипломатическую академию.

А. С.: Какие конкретно возражения он выдвигал против теории этноса?

Д. Т.: Он утверждал, что в идее этноса есть какой-то внеисторический элемент, что это понятие противоречит марксистско-ленинскому определению рода, племени и нации, так как этнос может сохраняться в разных формациях.

А. С.: Когда я поступила в аспирантуру Института этнографии в 1988 г., уже был закат жизни Ю. В. Бромлея. Однако невозможно было себе представить, что простой аспирант может с ним заговорить, да еще в коридоре. А в кабинет попасть - только через неприступную секретаршу. Когда пришел Валерий Александрович Тишков, ситуация изменилась.

Д. Т.: В первое время Бромлей был не такой. Доступен, всячески подчеркивал свою демократичность. В 1980-х гг. он стал вельможей, сильно изменился. Он работал уже не столько в институте, сколько в Президиуме АН СССР, где занимал очень важный пост заместителя Главного ученого секретаря по зарубежным связям. Я с ним довольно близко познакомился в конце 1960-х гг., и мы не только встречались на работе, но и вместе отдыхали под Москвой семьями. Человек он был неплохой, интеллигентный. Внук К. С. Станиславского. Юлиан Владимирович был очень осторожным и искушенным в интригах, которые велись в научном и околонаучном мире. Он знал, что можно, что нельзя, и в пределах возможного охотно все делал. И при нем вопросы теоретические перестали быть политическими, как было при С. П. Толстове. Толстов говорил: если вы не согласны с положениями Моргана-Энгельса, вы - наш политический враг. Бромлей все-таки разделял и правильно понимал, что вопросы первобытности, рода и общины не составляют сути марксистского учения.

стр. А. С.: Настало другое время. Политические обвинения уже не приветствовались сверху.

Д. Т.: Это правильно подмечено, что время изменилось. Но Толстов оставался директором до 1966 г., и пока он был на месте, старался блюсти в институте "идеологическую чистоту". И вообще он не терпел никакой теоретической самостоятельности.

А. С.: Хотя Вы уже опубликовали свои воспоминания о четырнадцатилетней работе заместителем главного редактора журнала "Советская этнография" (Тумаркин 2001, 2003), расскажите немного об этой сфере Вашей научной жизни.

Д. Т.: В середине 1960-х гг. журнал переживал не лучшие времена. В сентябре 1966 г. Президиум АН СССР по представлению Ю. В. Бромлея назначил главным редактором Ю. П. Петрову-Аверкиеву, а ее заместителем - Л. Ф. Моногарову (и ранее занимавшую этот пост) и меня. Причем мне было поручено заниматься публикациями по народам зарубежных стран и общей этнографии, т.е. вопросами теории. Я довольно близко на этой почве сошелся с Бромлеем, потому что ему было важно, чтобы журнал отстаивал его взгляды;

тогда многие нападали на него, обвиняли в идеализме. В 1973 г. Л. Ф. Моногарову заменила на посту заместителя главного редактора Нинель Саввишна Полищук, которая сумела внести свежую струю в работу редакции. Аверкиева держала генеральный курс, я, сколько возможно, что-то добавлял, будучи сторонником творческого развития марксизма.

Отношения у нас с ней были рабочие, хорошие. А если она что-то не допускала, арбитром обычно выступал Бромлей, и чаще всего он поддерживал меня. Вот такой умеренно-прогрессивный курс мы проводили.

А. С.: Каким тиражом издавался журнал "Советская этнография"?

Д. Т.: В начале 1960-х гг. - около 1900 экземпляров, причем на него в обязательном порядке должны были подписываться все сотрудники обеих частей института:

"ослушников" вызывали для строгого разноса к директору или его заместителям.

При новом руководстве тираж увеличился ненамного - до 2500 экземпляров, но подписка стала строго добровольной.

А. С.: Как Вы оцениваете свой личный вклад в улучшение журнала?

Д. Т.: Две вещи я сделал. Первое: отдел "Дискуссии и обсуждения" был в журнале и раньше, но там публиковались материалы от случая к случаю. Теперь этот отдел стал постоянным, одним из основных. В 1966 - 1980 гг. в журнале было проведено более десяти дискуссий: по теории этноса, по некоторым теоретическим аспектам первобытности, по агроэтнографии, о происхождении белорусов, о генезисе искусства, о роли социальных факторов в биологической дивергенции человеческих популяций, о религии как социальном явлении и др.

А. С.: Но эти дискуссии не выходили за рамки марксистской теории?

Д. Т.: В широком смысле нет, но они не укладывались в прокрустово ложе схемы Моргана-Энгельса. В частности, Юрий Иванович Семенов печатал свои идеи. Они, на мой взгляд, иногда были завиральными, но давали богатую пищу уму, способствовали творческому развитию научных представлений. Н. А. Бутинов после ухода С. П. Толстова получил возможность публиковать дискуссионные статьи. С ним спорил Абрам Исаакович Першиц, который отстаивал ортодоксальные взгляды. Из гуманитарных журналов того времени наш был наиболее творческим - по сравнению с "Вопросами истории", "Вопросами философии", "Советским востоковедением". Ну, конечно, в пределах возможного.

Второй мой конкретный вклад - создание научно-популярного отдела "Поиски, факты, гипотезы". Я много с ним работал, искал авторов, дорабатывал некоторые статьи. На материалах этого отдела мы потом выпустили два сборника:

"Этнографы рассказывают" (1977) и "Глазами этнографов" (1982).

А. С.: За время работы в редакции кто из коллег Вам наиболее запомнился?

Д. Т.: В институте в то время работало немало выдающихся ученых. Георгий Францевич Дебец - очень у меня остались о нем хорошие воспоминания. Одним из постоянных и желанных авторов нашего журнала был Сергей Александрович Токарев, стр. выдающийся ученый, "живой университет". Столь же многосторонним и эрудированным ученым был Николай Николаевич Чебоксаров. Его основная специальность - народы Китая и вообще Восточной Азии. Но он занимался и Поволжьем, Прибалтикой, разрабатывал вопросы культурной и физической антропологии. Человек он был очень хороший, добродушный, но у него был недостаток: не умел спорить с начальством. Он смертельно боялся начальства, причем не какого-то верховного, а институтского. И это неслучайно. Дело в том, что он был сыном репрессированного;

отец его умер в тюрьме. Об этом у нас в "Выдающихся этнологах и антропологах" хорошо написал A.M. Решетов (Решетов 2004). И я Вам скажу, что он, посоветовавшись с семьей, публично отказался от отца. Тогда была такая форма: я отрекаюсь от отца. Это для него была тяжелая травма. И если ему что-либо Толстое или Терентьева поручали, он выполнял, хотя и был не согласен. Например, Толстое заставил Чебоксарова подписать письмо против Бутинова вместе с Першицем, Файнбергом и Петровой-Аверкиевой, хотя он вообще-то не был согласен. Но раз надо подписывать... Вспоминается такой случай. Как-то я зашел в кабинет Терентьевой по своему вопросу. Входит Николай Николаевич, возбужденный: "Ну что же делать?! Мне еще дали одно поручение:

отредактировать срочно "Прибалтийский этнографический сборник". Я считал - у меня уже четырнадцать поручений, это пятнадцатое! Я не могу!". Терентьева спокойно говорит: "Николай Николаевич, надо". - "Не могу, не могу, не могу! Вот сейчас пойду домой и повешусь, удавлюсь!". Она открыла сумочку, вытащила три рубля и говорит: "Вот Вам на веревку".

А. С.: Ну и юмор был.

Д. Т.: Так оно и было. Но Терентьева психологически правильно поступила.

Чебоксаров сразу обмяк, посидел немного и ушел.

А. С.: Ему, по-видимому, было совсем трудно, раз он пришел искать справедливости. Начальство хорошо знает таких людей и "ездит" на них.

Д. Т.: Да, "ездило", потому что он высококачественно это делал. А в 1966 г., в период работы над томом "Народы Юго-Восточной Азии" (я был одним из ответственных редакторов), мне приходилось бывать у него дома. Там я познакомился с Ириной Абрамовной, его женой. Они меня поили чаем, кормили сладостями, показывали свою великолепную коллекцию фарфора, которую привезли из Китая. О Николае Николаевиче осталась светлая память... Кто еще?

Виктор Валерианович Бунак - выдающийся антрополог. Максим Григорьевич Левин - несомненно, крупная фигура. Михаил Михайлович Герасимов...

Биографии многих из них вошли в книгу "Выдающиеся отечественные этнологи и антропологи" (Тишков, Тумаркин 2004).

А. С.: Теперь становится понятнее, как был сформирован этот список, по какому принципу.

Д. Т.: У нас было много выдающихся ученых, среди них корифеи, у которых были талантливые ученики. Я подготовил список, посоветовался с дирекцией, В. А.

Тишков поддержал это начинание. Мы выиграли грант РФФИ. Тут представлены не только этнографы, но и антропологи - не только потому, что смежные дисциплины. Многие персонажи книги были и этнографами, и антропологами, например, Н. Н. Чебоксаров. Среди антропологов отобрали в основном тех, кто занимался этнической антропологией. Были претензии, почему именно эти.

Выбрали таких, о которых могли написать определенные авторы.

А. С.: А несколько ранее были два тома о репрессированных этнографах.

Д. Т.: О репрессированных этнографах я слышал от нескольких пострадавших коллег, в частности от Нины Ивановны Гаген-Торн и Владимира Андреевича Никонова, который частенько заходил в редакцию журнала "Советская этнография". В те годы появлялись публикации о репрессированных историках, востоковедах, генетиках... Я решил: это наш нравственный долг. Кроме того, это необходимо и для воссоздания истории этнографической науки в СССР во всей ее полноте и подлинности.

стр. Особенно это важно для того, чтобы не прервалась преемственность с предыдущими поколениями.

А. С.: Вы уже были знакомы с Александром Михайловичем Решетовым и его публикациями?

Д. Т.: Да, но наша работа шла фактически параллельно. Пока я готовил сборник "Репрессированные этнографы", Решетов опубликовал несколько статей. Меня не Реглетов на это подвиг, а общая обстановка в стране.

А. С.: Как это происходило технически? Тогда на посту директора института был В. А. Тишков?

Д. Т.: Юлиан Владимирович был директором до конца 1989 г., потом стал почетным директором, а Валерий Александрович - действующим. Я пошел к Бромлею, он поддержал. Я подготовил документы и уже при Тишкове подал заявление в дирекцию с просьбой учредить при институте группу по изучению истории отечественной науки, и такой приказ был издан. К сожалению, мне не удалось добиться, чтобы это была структурная единица, но она получила статус межсекторальной группы. Я стал наводить справки во всех секторах института, составил список наиболее крупных ученых, которые подверглись репрессиям, стал искать авторов, получил грант РГНФ. И авторы нашлись как в нашем институте, так и в других учреждениях. Вот так мы подготовили первый том. Надо сказать, что книга была высоко оценена специалистами и вызвала большой общественный резонанс. И в институт, и ко мне как ее составителю стали обращаться правозащитные организации, музеи краев и областей, где находились острова "архипелага ГУЛАГ", родственники подвергшихся репрессиям с просьбой повторить издание, потому что тираж был распродан очень быстро. Это послужило стимулом к продолжению. Мы начали готовить второй выпуск. А первая книга через два года вышла вторым изданием.

У этих книжек интересная особенность: они имеют небольшие предисловия от составителя. В них говорится о социальной ответственности этнографов. Нельзя умолчать о том, что сами этнографы иногда были повинны в репрессиях. К сожалению, в нашей профессиональной среде тоже были доносчики. Известно даже, кто. Я писал в этих предисловиях, что и сейчас актуальны "Десять заповедей этнографа", которые в 1920-е гг. сформулировал в полушутливой форме Лев Яковлевич Штернберг. Нравственная заповедь не устарела. Начинается XXI в., очень сложный, где и экологические, и социальные проблемы, и даже межцивилизационные конфликты возможны и происходят, вот тут особенно велика ответственность этнографов, потому что они пишут о больших группах людей.

У врачей основополагающий принцип - "не навреди". Тем более актуален он для этнографов. Чтобы своими работами, вольно или невольно, не разжечь национализм, шовинизм и расизм. Я пытался лапидарно, на двух-трех страницах, высказать эти идеи, которые меня волновали.

Меня беспокоит ситуация в стране. Непонятно, куда движется Россия. Я полагаю, что идея социализма в широком плане, - которая не от Маркса идет, а чуть ли не с библейских времен, в принципе здоровая, в мире неминуемо победят социалистические начала.

А. С.: Даниил Давыдович, Вы - заместитель главного редактора серии "Этнографическая библиотека", которую публикует издательство "Восточная литература". Сама идея этой серии возникла, кажется, в 1983 г.?

Д. Т.: Серия возникла не по моей инициативе. Три или четыре книжки вышли, когда Брук руководил этим делом и Басилов был ученым секретарем. Потом это издание временно прервалось. А где-то с 1990 г. я взялся за продолжение серии, и к концу 2011 г. вышла семнадцатая книга, подготовленная Ольгой Борисовной Наумовой. Во главе редколлегии - Валерий Александрович Тишков. А я заместитель председателя стр. редколлегии, реально ищу авторов, когда нужно, редактирую статьи от составителей, и комментарии правлю.

А. С.: Очень важно, что серия является образцом лучших академических традиций.

Д. Т.: Вот за этим я прежде всего слежу. У нас много напереводили иностранцев, но переводы зачастую низкого качества и комментарии в них недостаточные или даже неверные. А в нашей серии обеспечен высокий уровень. Этими книгами могут пользоваться студенты, аспиранты, не опасаясь, что получат неточную информацию. Предполагалось, что в серии должен соблюдаться принцип "фифти фифти": половина -труды старых русских ученых, половина - переводные. Но пока больше переводов. Сейчас плохое состояние моего здоровья не позволяет в должной мере заниматься изданием этой серии. Считаю, она не должна прерываться. Эти книги особенно важны для подрастающего поколения этнографов. Вообще отрадно, что не без моего участия в институте получила развитие такая специализация, как история науки. Для работающих в этой сфере мало хорошо знать саму этнографию - необходимо быть хорошим историком.

Важно знать эпоху, в которую творил твой герой, ситуацию в науке, разбираться в смежных научных дисциплинах.

А. С.: И, может быть, в какой-то мере природу человека.

Д. Т.: Совершенно верно. Надо быть в каком-то смысле психологом. Поэтому история науки - междисциплинарное синтетическое явление.

А. С.: И обладать воображением.

Д. Т.: Это касается литературных способностей человека. Одно дело - полевые записи, которые тоже надо изложить связно и продуманно. Другое дело - писать об умершем ученом, показать его жизнь на фоне науки, на фоне эпохи. Это требует определенных способностей, склонностей и большого "багажа" - теоретического, литературного.

Чувствовать само движение науки, как оно идет, что в ней новое, что старое, как это новое связано со старым, как перекликается с историей. Поэтому история науки -очень нужная, интересная, но сложная отрасль научного творчества.

А. С.: Ваша первая статья о Миклухо-Маклае появилась в 1963 г. С тех пор менялась ли, и если да, то как, Ваша интерпретация его жизненного пути и научного вклада - вместе с Вашим ростом как исследователя, вместе с изменениями в обществе?

Д. Т.: Конечно, менялась на протяжении моей жизни. Впервые я написал о нем в 1963 г. по заданию дирекции Института этнографии, когда отмечалась очередная годовщина - 75 лет со дня его смерти. В те годы основным маклаеведом был Николай Александрович Бутинов. Но Николаю Александровичу, как он сам говорил, надоело писать юбилейные статьи о Маклае. Кроме того, Толстов был разгневан на него за критику концепции Моргана-Энгельса. Миклухо-Маклай очень заинтересовал меня как человек, поэтому после первой статьи я все больше углублялся в маклаеведение. Первая статья была очень традиционная, в духе эпохи, с названием "Великий русский ученый-гуманист".

А. С.: Интересно, что и институт наш носит имя Миклухо-Маклая.

Д. Т.: Да, правительство предложило присвоить имя Маклая институту еще перед войной, но официально решение было принято в 1947 г. Толстов считал, что мы от Маклая идем.

Следующая годовщина отмечалась через 25 лет, в 1988 г., в период перестройки.

Эта статья занимает промежуточное положение. Я пишу, что много еще непроясненного и нужно не обходить острые углы, писать более объективно.

Третий случай, когда я о нем написал, - это биографический очерк, помещенный в пятом томе академического Собрания сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая. Этот том вышел из печати в 1999 г. По существу, это мини-монография- 8 печатных листов, здесь я уже привлекаю многие источники, которых раньше не знал, и более объективно пишу о нем.

стр. Хотя еще сохранялись пережитки старого - местами я немножко его приукрашивал. Обобщающую монографию о Н. Н. Миклухо-Маклае я хотел написать раньше, но меня отвлекли другие работы по истории науки. На это ушло несколько лет жизни. Я продолжал подкапливать материал о Миклухе. Многое привез еще раньше из Австралии, Англии, Франции и Германии, а в начале XXI в.

получил с Украины, нашел архив его ближайшего друга князя Мещерского в отделе рукописей московского Исторического музея. И вот, как говорится, на склоне лет я с трудом, но все-таки довел до конца исследование и написал книгу.

Принципы такие были: показать на фоне эпохи;

только объективно - снять позолоту, но не чернить. И если сравнить книгу с тем, что я писал в 1963 г., видно, как я продвинулся и как изменилась эпоха.

А. С.: Маклай менялся вместе с Вами.

Д. Т.: Да.

А. С.: Расскажите, пожалуйста, о Вашем методическом подходе - изучение личности в контексте эпохи.

Д. Т.: Это одна из характерных особенностей книги - я показываю Маклая на фоне эпохи. Например, главу о его учебе в немецких университетах я начинаю с характеристики обстановки в Германии, описания университетского города Йены, объясняю, почему русские студенты хлынули туда после 1863 г. Так же я поступаю в главах, где говорится о его пребывании в Австралии, Сингапуре, Нидерландской Ост-Индии (Индонезии).



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.