авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«Оглавление СРЕДНЕАЗИАТСКАЯ МИГРАЦИЯ: ПРАКТИКИ, ЛОКАЛЬНЫЕ СООБЩЕСТВА, ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ, С. Н. Абашин ...»

-- [ Страница 8 ] --

А. С.: Кто профинансировал издание Вашей книги?

Д. Т.: Институт денег на издание книги изыскать не смог, поэтому я написал так, чтобы это было интересно широкой публике, и предложил ее в издательство "Молодая гвардия" для серии "Жизнь замечательных людей". Договор подписали в мае 2008 г., но текст книги несколько сократили1. Я решил, что пропадает много материала. Переработал, доработал и сделал большую рукопись. Ее без дотаций издать было невозможно. Мой сын Михаил Данилович, руководитель небольшой архитектурной фирмы "Ампир", где работает ландшафтным дизайнером и моя жена, профинансировал это издание.

А. С.: Книга "Белый папуас" производит большое впечатление богатством источниковедческого и историографического материала, изложением биографии ученого на фоне эпохи, полнотой и цельностью. Как Вы считаете, есть ли еще что сказать о Миклухо-Маклае будущим исследователям, или эта тема уже "закрыта"?

Д. Т.: В науке не может быть "закрытых" тем. Я не знаю, удастся ли найти будущим исследователям новые факты, новые документы. Это вполне возможно, потому что, конечно, я всего не исчерпал. Но главное - это интерпретация.

Поэтому в любом случае к Маклаю будут возвращаться, и не только как к ученому, но и как к человеку. Человек он был, несомненно, замечательный.

А. С.: Миклухо-Маклай- это Океания, Новая Гвинея, Южные моря, папуасы...

Поговорим о традициях изучения народов Океании - или, как Вы предпочитаете говорить, этноокеанистики - в нашей стране.

Д. Т.: Этноокеанистика имеет в нашей стране богатые и давние традиции. Ее основы заложили русские кругосветные мореплаватели в первой половине XIX в.

И затем очень способствовал ее развитию Миклухо-Маклай. Новый импульс этноокеанистика получила в середине 1920-х гг., когда Штернберг, вернувшись с проходившего в 1926 г. в Токио III Тихоокеанского научного конгресса, выступил с призывом отправить группу этнографов на острова Океании. Это нашло благоприятный отклик в МАЭ (Кунсткамере), где еще до революции возник своего рода центр по изучению народов Океании.

А. С.: Потому что там были коллекции?

Д. Т.: Да, их привез не только Миклухо-Маклай, но и русские кругосветные мореплаватели. Кроме того, Кунсткамера покупала коллекции у немецких путешест стр. венников. Денег на закупку не было, но немцы "обменивали" коллекции за русский орден. Если большая коллекция, по просьбе Кунсткамеры давали орден Анны, а если маленькая коллекция - Станислава. Эти коллекции описывали, изучали, а потом стали на их основе какие-то статьи писать. Особенно я бы отметил деятельность в 1920 - 1930-е гг. Александра Борисовича Пиотровского, умершего в 1942 г. от голода в блокадном Ленинграде.

А. С.: Он был дядей будущего директора Эрмитажа?

Д. Т.: Да, совершенно верно.

А. С.: Его устроил на работу в МАЭ Штернберг, несмотря на то что Пиотровский был глухонемой.

Д. Т.: И жена Штернберга там работала, одно время помогала хранить и описывать коллекции. С 1950-х гг. и до конца XX в. в Ленинграде в области океанистики доминировал Николай Александрович Бутинов. Он занимался народами Океании, немножко Австралии, и на этом материале пытался строить общетеоретические обобщения. Он выступал против многих частных положений Моргана-Энгельса, за что был неоднократно бит в период, когда руководителем института был Толстов.

Он занимался также Миклухо-Маклаем, был одним из авторов тома "Народы Австралии и Океании", который готовился в Москве под руководством Токарева, в Ленинграде вместе с Юлией Михайловной Лихтенберг готовил Собрание сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая. Пожалуй, в истории науки он прежде всего интересен как "нарушитель спокойствия": выдвигал разные гипотезы, часто необоснованные, но будил воображение и способствовал размораживанию этнической теории, особенно первобытности.

А. С.: Поскольку мы говорили об океанистике, необходимо коснуться истории подготовки и отправки на острова Океании советских этнографов. С этими экспедициями связаны разные слухи.

Д. Т.: Идея отправки экспедиции на острова Южных морей возникла в руководстве Института этнографии еще в 1933 г. Серьезно обсуждалась в 1938, в 1946 и в 1950 гг. Интересно, что осенью 1943 г., в разгар войны, когда только возник на новых основах Институт этнографии, его новый директор Толстов обратился к Токареву, вызванному в Москву из эвакуации и назначенному заведующим сектором Австралии и Океании, с предложением разработать план экспедиции, чтобы включить ее в перспективный план работы института. Сергей Александрович записал 8 октября 1943 г. в своем дневнике: "Т[олстов] настаивает на включении в перспективный план этнографической экспедиции на Нов[ую] Гвинею. Я считаю это фантастикой и не думаю, чтобы кто-нибудь согласился поехать на долгий срок (а на короткий срок нет смысла) в эту нездоровую местность;

но на всякий случай в план поставлю" (Токарев1995: 184). Летом г. Толстов попытался приступить к фактическому осуществлению своей идеи. В дневнике Токарева 22 июля 1946 г. появилась такая запись (цитирую):

"Неожиданно надо мной нависла новая опасность, очень серьезная: экспедиция на Нов[ую] Гвинею. Она официально включена в план академии, и притом на будущий год;

это я знал и раньше, но не знал, что я утвержден начальником этой экспедиции. А ехать в тропики, да еще на Щовую] Гвинею не могу, т.к. не переношу жаркого климата, а на Н[овой] Гвинее наверняка погибну. Да и сама экспедиция мне ни к чему, ибо она только сорвет мои более важные дела... Однако кто же может возглавить экспедицию? А срывать ее нельзя. Очень сложная проблема" (Токарев 1995: 196).

Вероятно, Сергей Александрович сумел "отбиться" от нежелательной экспедиции.

А замену найти не удалось, так как единственного более или менее подходящего кандидата, Бутинова, Толстов считал идеологически неблагонадежным. Как видно из дневника Токарева, отправка этнографов на острова Океании на борту научно исследовательского судна "Витязь" оставалась в сводном плане АН СССР в 1958 1959 гг.

Разумеется, рейсы "Витязя" и "Дмитрия Менделеева" носили преимущественно океанологический характер. Мне подробно рассказал об этих рейсах мой соавтор по стр. докладу на XI Тихоокеанском научном конгрессе В. И. Войтов. Он же познакомил меня с заместителем директора Института океанологии Андреем Аркадьевичем Аксеновым, который ведал организацией экспедиций и возглавлял некоторые из них. Аксенов долго со мной беседовал, расспрашивал о работах и планах. Он сказал, что задумал провести экспедицию с участием ученых-"береговиков", а потому с многочисленными высадками на тихоокеанские острова, и намекнул, что в ее составе был бы уместен и этнографический отряд. Но Институт этнографии должен проявить инициативу и заручиться поддержкой в Президиуме АН СССР.

Необходимость поездки на острова Океании я с особой силой ощутил после Тихоокеанского конгресса. Встреченные там океанисты не раз выезжали в "поле" и рассказывали об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Я понял, что ни в коем случае нельзя упустить возможность, подсказанную Аксеновым.

Улучив подходящий момент, я рассказал об этом Бромлею. Бромлей заявил, что ему понятно, как важно этнографам участвовать в этом рейсе. Он поручил мне подготовить проект подробного обоснования этой экспедиции, заранее составить детальную смету, заложив туда, в частности, приобретение экспедиционного оборудования и подарков для островитян, а также средства в валюте на покупку экспонатов для пополнения океанийской коллекции МАЭ.

Начались мои поездки в старинный дворец Дурасова, расположенный на окраине паркового комплекса "Кузьминки-Люблино", где размещался тогда Институт океанологии. Удалось уточнить и согласовать набор необходимых документов, а также познакомиться с несколькими ведущими учеными, которые собирались в экспедицию. Рейс был включен в экспедиционный план на 1971 г. После прохождения всех необходимых согласований, при деятельной поддержке Бромлея, в состав экспедиции на научно-исследовательском судне "Дмитрий Менделеев" был включен этнографический отряд, а сам этот рейс - шестой - был посвящен 125-летию со дня рождения и 100-летию с момента первой высадки Миклухо-Маклая на Новую Гвинею.

А. С.: Кто из этнографов вошел в состав первого отряда?

Д. Т.: Этнографический отряд состоял из восьми ученых - таково было требование Института океанологии, - в том числе из шести сотрудников Института этнографии: ленинградцев Николая Александровича Бутинова, Николая Михайловича Гиренко и Бориса Николаевича Путилова, москвичей Владимира Николаевича Басилова, Михаила Васильевича Крюкова и меня. Кроме того, в состав отряда был включен Олег Михайлович Павловский, антрополог, сотрудник Института антропологии МГУ, и сотрудница Института востоковедения Ирина Мануэлевна Меликсетова, выпустившая книгу по истории Новой Каледонии.

А. С.: Все были партийные?

Д. Т.: Нет, Меликсетова, по-моему, была беспартийная. Она была падчерицей знаменитого публициста и члена Центральной ревизионной комиссии КПСС Юрия Жукова. Так что определенную роль сыграли родственные связи. Ирина Мануэлевна оказалась молодой обаятельной женщиной, скрашивавшей суровые будни нашего мужского коллектива. И Павловский, антрополог, тоже был беспартийным. Остальные - партийные.

А. С.: Расскажите, как формировался этнографический отряд? Я слышала, не обошлось без споров и обид.

Д. Т.: Действительно, "кадровый" вопрос стоял очень остро. Океанистов было чрезвычайно маю. Несомненный кандидат на включение в отряд - Бутинов, который к 1971 г стал известным специалистом по этнографии народов Океании, серьезно изучал жизнь и труды Миклухо-Маклая. Николай Александрович претендовал на роль начальника отряда. Но этому мешали его теоретические взгляды. Бутинова едва не исключили из партии и запретили ему участвовать в VII Международном конгрессе антропологических и этнологических наук, который проводился в Москве в 1964 г. С стр. приходом Бромлея к руководству институтом отношение к Бутинову начало меняться. Но он по-прежнему считался не вполне благонадежным. Учитывая все эти обстоятельства, а также то, что я де-факто руководил подготовкой отряда к экспедиции, Юлиан Владимирович принял решение рекомендовать меня в качестве начальника отряда. Моя кандидатура была утверждена. Бромлей тактично объяснил свое решение Бутинову, но обида осталась и не раз проявлялась во время экспедиции.

Очень хотел отправиться на "Дмитрии Менделееве" Владимир Рафаилович Кабо.

Он занимался в основном австраловедением, опубликовал две статьи по народам Меланезии. Но его не включили, потому что он, во-первых, имел шлейф отсидки по политическим причинам, во-вторых, был беспартийным, и, в-третьих, "пятый пункт". У Кабо возникла большая обида на то, что его не взяли, и он в своих мемуарах приписывает это интригам Бутинова и Тумаркина. Больше того: он обращался за поддержкой к Бромлею, с которым вместе учился в университете, а когда тот не помог ему, затаил на Бромлея обиду. Юлиан Владимирович был человек чрезвычайно осторожный и мудрый. И он мог поддержать только при условии, что дело было проходное. Но в случае с Кабо дело было совершенно непроходное. И впервые Кабо поехал за рубеж, кажется, только в 1989 г.

Позднее, в постсоветский период, эмигрировав в Австралию, он в своих мемуарах меня сильно обругал, Бутинова не очень изящно изобразил и Бромлея испачкал, заявив, что это был такой шаркун паркетный, который сидел в коридорах власти и по ветру нос держал.

А. С.: Какие принципы действовали при отборе кандидатов?

Д. Т.: Человек должен был быть "выездным", обладать крепким здоровьем, знать английский язык. Таких людей подобрать было очень сложно. Приходилось идти на компромиссы, прежде всего за счет включения в отряд ученых - специалистов по другим регионам.

А. С.: Да, например, Басилов не был специалистом по Океании, он занимался народами Средней Азии.

Д. Т.: Учитывая, что у меня не было опыта работы "в поле", я просил включить в отряд прежде всего опытных "полевиков". Взяли знающих полевую работу, иностранный язык и "проходных". Таков был, в частности, Владимир Николаевич Басилов, таков был китаевед Михаил Васильевич Крюков. У Николая Михайловича Гиренко, будущего известного правозащитника, был опыт работы в Африке - в Танзании -в качестве военного переводчика. Он отлично владел английским и суахили, легко осваивал новые языки.

А. С.: Вы рассказали об этнографическом отряде экспедиции 1971 г., участвовавшем в VI рейсе "Дмитрия Менделеева". Но, насколько я знаю, была и вторая экспедиция, в 1977 г., в XVIII рейсе2. И вновь Вы возглавили отряд. Кто отправился тогда с Вами?

Д. Т.: В 1977 г. на "Дмитрии Менделееве" на острова Океании отправились трое из прежнего состава: Басилов, Меликсетова и я. Кроме них в отряд были включены африканист Евгений Николаевич Калыциков из МАЭ и сотрудник Института этнографии Валерий Никифорович Шамшуров, этносоциолог. Они с радостью согласились пополнить наш поредевший отряд и стали энергично входить в курс дела.

А. С.: Почему в команду второй экспедиции не были включены Бутинов и Путилов?

Д. Т.: Были причины совершенно ненаучные. Я должен сказать, что Борис Николаевич Путилов, крупный специалист по фольклору южных славян и теоретическим проблемам фольклористики, был один из наиболее деятельных участников нашего первого отряда. Умел заинтересовать и женщин, и детей. Он дарил какую-то штучку или сам начинал петь. Тогда и они начинали ему петь. К сожалению, во второй рейс Путилова не пустили - у него дочка вышла замуж за иностранца и уехала с ним за стр. рубеж, что в то время не приветствовалось, и на несколько лет ему закрыли выезд.

Но он не оставил занятий океанистикой и был одной из главных фигур, подготовивших Собрание сочинений Миклухо-Маклая.

А с Бутиновым... не знаю, удобно ли говорить... Его подвела собственная неосторожность и зависть некоторых коллег. У него был "служебный роман", который он не особенно скрывал. Член партбюро, кандидат наук, передавая в райком КПСС выездную характеристику на Бутинова, донес, что тот, женатый, завел шашни с замужней дамой и, более того, просил рекомендовать ее для включения в наш отряд. В райкоме сочли, что Бутинов ведет аморальный образ жизни. В результате там отказались утвердить характеристику Бутинова, и он не смог принять участие в экспедиции.

А. С.: Я слышала, что в составе Вашего отряда были кинодокументалисты и художники.

Д. Т.: Действительно, в обоих рейсах дирекция Института океанологии подключила к нам сотрудников "Центрнаучфильма" В. Г. Рыклина и А. Н. Попова.

Они сняли полнометражный цветной художественно-документальный фильм "К берегам далекой Океании". В нем много внимания уделено нашему отряду. В г. Владимира Григорьевича - человека уже немолодого, с не вполне здоровым сердцем - на Берегу Маклая сразил инфаркт. Начальнику экспедиции пришлось оставить его в госпитале в новогвинейском городе Лаэ. По тем временам - случай экстраординарный. Оттуда по выздоровлении он самостоятельно через Австралию вернулся в Москву. Расследованием этого дела занимался КГБ.

В XVIII рейсе к нашему отряду присоединили супружескую пару - художников М.

Л. Плахову и Б. В. Алексеева. В 1981 г. они выпустили увлекательную книжку "Океания далекая и близкая. Путевой дневник художников". В этой книжке, отредактированной мной, много интересного о плавании "Дмитрия Менделеева".

А. С.: Этнографы болели во время этих экспедиций?

Д. Т.: Самый распространенный недуг, от которого жестоко страдал еще Миклухо Маклай, - тропическая малярия. Мы принимали лекарство делагил, но, как выяснилось впоследствии, на Новой Гвинее и некоторых островах Меланезии возник такой штамм малярийных паразитов, на которых лекарство не действовало.

В первую экспедицию из семи человек шестеро заболели малярией, кроме меня.

А. С.: Вам повезло?

Д. Т.: Первый раз повезло, а на второй раз я заболел. Кальщиков совсем не заболел, Басилов сильно болел и первый, и второй раз, у Шамшурова малярия была, но в легкой форме, а у меня приступы начались после возвращения в Москву. Полтора года меня трясло. Наконец, в 1979 г. меня уложили в клинику Института тропических болезней и стали лечить новым французским препаратом, который находился в стадии апробации. Полушутя-полусерьезно предупредили:

"Лекарство очень токсичное. Не до конца ясно, кто околеет раньше - больной или паразиты. Зато сулит полное выздоровление. Не боитесь попробовать?". Я согласился. Сумели меня вылечить. Крюков тяжело болел. У него начался даже цирроз печени, его вылечил какой-то китаец, к которому он специально ездил.

Крюков не участвовал во второй экспедиции по состоянию здоровья.

А. С.: Прав ли был Токарев, когда сомневался, стоит ли ехать на такой короткий срок? Что вам удалось сделать?

Д. Т.: Токарев был и прав, и неправ. Конечно, за короткий срок нельзя было провести фундаментальные исследования. Но, с другой стороны, важно было посмотреть на месте, что это такое, потому что мы изучали Океанию через книжный телескоп. А то, что мы там побывали, увидели природу и людей, - все это имело значение. Надо сказать, что когда мы отправились в Океанию, нашей главной целью было посетить Берег Маклая. У нас почти не было сведений о том, каковы сейчас папуасы, такие ли первобытные, как раньше, или не только мы их будем снимать с кинокамерой, но и стр. они нас. Уникальный эксперимент получился. Через 100 лет удалось посмотреть, как изменились культура и быт бонгуанцев. Как часто случается, истина оказалась где-то посередине. Это было причудливое сочетание старого с новым. Очень волнительной была первая встреча, когда большой белый теплоход подошел к деревне Бонгу на Берегу Маклая и встал на якорь. Они были очень удивлены и напуганы, потому что такие большие корабли никогда не бросали якорь там поблизости. Но мы сели в шлюпку, отправились на берег, и когда шлюпка подходила, мы закричали на языке бонгу (мы составили словарик по записям Маклая;

кроме того, была книга "Язык бонгу" немецкого миссионера Ханке, который жил там в конце XIX - начале XX в.): "О тамо кайе! Га абатера симун".

"Тамо" - это "человек, люди", "кайе" - "здравствуйте", "га абатера симун" - "мы ваши братья". И это произвело на них совершенно невероятное впечатление:

какие-то белые приехали и знают их язык. И они к нам хорошо отнеслись, с доверием, особенно когда мы им сказали, что мы прибыли из "таль" Маклая.

"Таль" - "деревня". Потому что слова "государство" в их языке нет. А Маклая они помнят, рассказывали предания, связанные с ним, показывали нам место, где стояла его хижина, и в современном языке бонгу мы нашли несколько видоизмененных со времен Маклая русских слов. Они нам поверили. А вы знаете, как полевой этнограф, что доверие - это половина дела.

И вот отвели нам недостроенную хижину на сваях, мы перетащили туда свои вещи. С утра до вечера там толпились люди. Каждый вечер наверху за импровизированным столом у нас происходили беседы со старостой деревни Каму.

Причем с корабля нам привозили еду- ведро борща, 10 - 20 буханок хлеба, потому что действовало суровое правило: ничего на второй день не оставлять. Нам давали спирт на технические надобности, мы его настаивали на местных фруктах, это называлось "рашн виски". Это, конечно, нехорошо, но по капельке им наливали, они уже знали, что это такое. Пиво официально продавалось, можно было купить:

в соседней деревне был магазинчик. Более крепкие напитки власти не разрешали.

Тогда это была австралийская подмандатная территория, "подопечная" называлась.

А второй раз приехали вскоре после того, как Папуа - Новая Гвинея получила независимость. В первый раз нас сопровождал австралийский чиновник, который сел на борт в городе Маданге, недалеко от Бонгу. И мы работали там с утра до вечера. В центре деревни устроили помост, и там Павловский измерял черепа, фотографировал, очередь стояла к нему.

А. С.: Они соглашались?

Д. Т.: Соглашались, потому что им объяснили, что так надо, Маклай вас измерял и мы будем. Меликсетова вела беседу с женщинами. Бутинов и Гиренко изучали социальную организацию, я - хозяйство, Басилов - материальную культуру, жилище, зарисовывал, фотографировал.

Мы хорошо подготовились, расписали, кто что будет делать, составили вопросники. Каждый вечер собирались, обсуждали итоги рабочего дня, обменивались впечатлениями, выясняли, кому надо помочь, какой вопрос задать.

Маклай писал, что деревня делится на кварталы. Но он не уловил, не понял, что каждый квартал населяла семейно-родственная группа типа клана. На Западе ее называют "клан", у нас понимают иначе. В общем, семейно-родовая группа. Ядро ее составляли мужчины, их неженатые сестры, а кроме того, женщины, пришедшие по браку, и адаптированные, чаще всего мужчины, которые бежали по какой-то причине из родной деревни, и их приняли. И вот каждый квартал населял такой клан. По-бонгуански "вемуну". Названия, которые мы записали, почти полностью сошлись с теми, что записывал Маклай. Потом посмотрели, какие изменения произошли в хозяйстве, в социальной организации, в системе иерархии прав на землю. Сохранилась старая деревня, а рядом были капиталистические плантации. В самой деревне сохранялись общинные начала, но уже шел передел земли.

стр. В последний день по нашей просьбе устроили танцы, и на эти танцы приехали с корабля все свободные от вахты. Мы как будто погрузились в прошлое. Папуасы были одеты так, словно они сошли с рисунков Миклухо-Маклая, и пели, и плясали, и били в барабаны. На прощание мы им подарили большую рыболовную сеть, несколько коробок с консервами, сделали другие подарки и с грустью покинули Берег Маклая.

По результатам экспедиции вышло в общей сложности около 20 публикаций.

Самая солидная - это книга "На берегу Маклая. Этнографические очерки", которая была опубликована по материалам первой поездки в 1975 г. В подготовке книги участвовали все члены отряда. Моя большая статья "Бонгу: сто лет социальных и культурных изменений на Новой Гвинее" была опубликована на немецком языке в Германии в 1982 г.

А. С.: Как Вам удалось вывезти большую ритуальную фигуру для коллекции МАЭ, что видна на фотографии?

Д. Т.: В самой деревне Бонгу ничего подходящего уже не было. Дело в том, что австралийские скупщики старины вовсю действовали. В городе Лаэ, недалеко от Бонгу, была антикварная лавка для иностранцев, там продавались кое-какие старые вещи. Не самые старые, но все-таки аутентичные, которые были закуплены в горных деревнях в верховьях реки Сепик, где еще сохранились традиционные ремесла. И вот там мы кое-что купили за валюту, нам Академия наук выделила три тысячи долларов. Всего мы привезли около 200 экспонатов. После второй экспедиции была специальная выставка в МАЭ. Особенной популярностью пользовалась фигура черного человека с огромным половым членом.

А. С.: После возвращения из поездки с Вас какие отчеты требовали? Только научные?

Д. Т.: Крюков поехал с тремя геологами и корреспондентом "Известий" на остров Эроманга, а мы были на другом острове. С него потребовали отчет. Я писал подробный отчет по возращении. Это не для органов, но там была фраза, что никаких происшествий не было. Каждый год я дважды выезжал за границу - то в Австралию, то в Англию, то во Францию, то в ГДР.

А. С.: По теме своего исследования?

Д. Т.: Миклухо-Маклай и Океания в связи с Миклухо-Маклаем. Управление внешних сношений Президиума АН каждый раз требовало подробный отчет. Где были, с кем встречались, назовите людей, которые относятся благоприятно к советской власти, можно ли их использовать, укажите, кто резко антисоветски настроен. Понимаете? И потом со мной долго беседовал сотрудник управления. Я рассказывал по дням, где я был, он записывал. Этот порядок касался всех.

А. С.: Даниил Давыдович, расскажите о наиболее интересных случаях из Ваших путешествий в Океанию.

Д. Т.: Во время морских экспедиций я встречал много интересных людей.

Остановлюсь на двух встречах. Первая - с королем Тонга. Этот архипелаг был тогда английской колонией, но управление было косвенное. Король оставался. Но первый раз нас не пустили. Дело в том, что американцы в водах, окружающих Тонга, искали нефть, и нам не дали разрешение на высадку. Во второй раз мы получили разрешение. В австралийском журнале Pacific Monthly я прочитал, что у короля Тонга есть хобби: он коллекционирует балалайки. Я подготовился, купил балалайку в Москве. Когда мы прибыли на место, на корабль приехал тонганский вождь. Он был одет в брюки, белую рубашку с галстуком, но талия была опоясана циновкой из волокон пандануса с разноцветными украшениями - это признак, что он вождь. Вождь держался очень надменно. Когда ему сообщили, что хотим высадиться на Тонга, он спросил, зачем это нужно. Мы объяснили, что небольшая группа этнографов хотела бы посмотреть, как живут тонганцы. "Не знаю, не знаю, я доложу Его Величеству, как ему будет угодно". Потом, когда деловая часть разговора закончилась, я ему сказал по-английски: "Я слышал, что у Его Величества короля Тауфаахау IV есть хобби - он собирает бала стр. лайки". И с вождем произошла метаморфоза - он заулыбался, рот до ушей: "Йе-е ес!". Я говорю: "Вот у меня есть балалайка, как можно было бы передать Его Величеству?". Он должен был бы сказать: я доложу Его Величеству, как ему будет угодно. Вместо этого: "Завтра в два часа вам будет удобно посетить дворец?". Мы сказали, что удобно. На следующий день на шлюпке привезли официальное приглашение во дворец: нас будет ждать на шлюпочной пристани лимузин. Визит нанесли капитан корабля, начальник экспедиции, первый помощник капитана и я.

На пристани стоял старый драндулет. Он повез нас по набережной. А сам город, единственный город на Тонга, назывался Нукуалофа - что в переводе с тонганского означает "Обитель любви". Нас стр. подвезли к резиденции, окруженной высокой стеной из коралловых плит;

в воротах стоял часовой в одежде, похожей на английскую тропическую. Ружье у него было древнее. Он поприветствовал нас, ворота открылись, и мы въехали во двор. Нас встретил адъютант короля, говорящий по-английски тонганец. Мы увидели двухэтажный дворец, построенный в европейском колониальном стиле.

На открытой веранде нас принял король. Он был почти двухметрового роста, полный. Каждому пожал руку и сел на троне во главе стола, покрытого зеленым сукном. Предложил сесть нам и вел с нами разговор. Мы ему подарили балалайку.

Он сказал адъютанту: "Принеси нам несколько балалаек, и мы сыграем с русскими джентльменами". Но выяснилось, что никто из нас не играет. Снова вызывает адъютанта: "Принеси меховую шапку, которую мне подарил капитан русского корабля" - один наш корабль с иностранными туристами зашел на Тонга, и капитан подарил ему шапку-ушанку. Приносит шапку-ушанку. "Я вас спрашиваю не зря, потому что я собираюсь посетить вашу великую страну и проехать по Транссибирской дороге. Не холодно мне будет в этой шапке?". Мы ответили, что шапка вполне подойдет.

Другая интересная встреча произошла на атолле Фунафути, входящем в группу островов Эллис. Теперь это независимое крохотное полинезийское государство Тувалу. Мы стояли в лагуне этого атолла неделю. Океанологи проводили работу в лагуне, выезжали на ботах и в открытое море, а мы и ботаники поселились на берегу и изучали быт островитян. Там жил помощник окружного комиссара англичанин Хатчинсон, пожилой холостяк. Он сразу посетил корабль с визитом.

Хатчинсон поначалу очень подозрительно к нам отнесся, потому что в английской традиции этнографы и разведчики - одно и то же. Выход нашли следующий. Все время его поили. С разрешения начальника экспедиции. Он лежал у нас на палубе под тентом и почти не просыхал. У капитана и начальника экспедиции был специальный фонд для угощения иностранных гостей - водка, коньяк, крабы, икра.

А. С.: Черная, поди, еще?

Д. Т.: Да! И он у нас валялся. В это время я и Бутинов провели несколько дней в хижине вождя атолла Фунафути по имени Тапу Ливи. Это был замечательный человек. Он немного говорил по-английски, мы с ним беседовали, расспрашивали о культуре, быте островитян, а он - о нашей стране. "Сколько у вас населения?" "250 миллионов". - "У меня, - говорит, - меньше тысячи, и то не могу их прокормить". Когда мы отплывали, он приехал на каноэ с парусом, привез кокосовых орехов в подарок и объяснил: "Конечно, всю Россию мне не прокормить, но сколько могу, дарю". Человек он был оригинальный. Поднимал философские вопросы о смысле жизни. Он был композитор-самоучка. На гавайской гитаре играл, исполнял песни собственного сочинения, очень мелодичные. Какие-то дельцы из Новой Зеландии приезжали к нему, записали песни, выпустили кассеты и торговали по всей Океании. Тапу Ливи сказал:

"Подумайте: записали, не заплатили. Но я на это нисколько не обижаюсь. У меня все есть. Деньги - это дым, любовь - это путь на небеса".

А. С.: Что Вы можете сказать о будущем океанистики в России?

Д. Т.: В России во все времена этноокеанистика была штучным делом, делом отдельных энтузиастов-одиночек. У нас никогда не было больших групп специалистов по народам Океании, даже в самое плодотворное время. Сегодня положение тревожное. И все же я думаю, что найдется такой чудак, наподобие Миклухо-Маклая. Сейчас все границы открыты.

Примечания Книга "Миклухо-Маклай. Две жизни "белого папуаса"" вышла в свет в мае г. в серии "ЖЗЛ".

стр. О маршрутах этих экспедиций и предварительных результатах участия в них этнографов см.: Тумаркин 1972, 1977.

Источники и литература Решетов 2004 - Решетов А. М. Николай Николаевич Чебоксаров: портрет ученого в контексте его времени // Выдающиеся отечественные этнологи и антропологи XX века. М.: Наука, 2004.

Тишков 2008 - Тишков В. А. Узнать из первоисточника. Интервью с С. И. Бруком // Тишков В. А.Наука и жизнь. Разговоры с этнографами. СПб.: Алетейя, 2008.

Тишков, Тумаркин 2004 - Выдающиеся отечественные этнологи и антропологи XX века / Сост. Д. Д. Тумаркин, отв. ред. В. А. Тишков, Д. Д. Тумаркин. М., 2004.

Токарев 1995 - Токарев С. А. Из дневников // Благодарим судьбу за встречу с ним.

М., 1995.

Тумаркин 1972 - Тумаркин Д. Д. По островам Океании // Сов. этнография (далее СЭ). 1972. N2. С. 120 - 128.

Тумаркин 1977 - Тумаркин Д. Д. Новая встреча с Океанией // СЭ. 1977. N 6. С. 71 88.

Тумаркин 2001 - Тумаркин Д. Д. Четырнадцать лет в журнале "Советская этнография" // Этнограф, обозрение. 2001. N 4. С. 2 - 26.

Тумаркин 2003 - Тумаркин Д. Д. Ю. В. Бромлей и журнал "Советская этнография" // Академик Ю. В. Бромлей и отечественная этнология. 1960 - 1990 годы. М.: Наука, 2003. С. 212 - 228.

A.A. Sirina. To Feel the Movement of the Discipline (An Interview with D.D.

Tumarkin) Keywords: history of the discipline, history of Soviet ethnography, Oceanic studies, N.N.

Mikloukho-Maklay In an interview, Daniil Davydovich Tumarkin, one of the oldest members of the Institute of Ethnology and Anthropology, Russian Academy of Sciences, a holder of the distinguished scholar of the Russian Federation title and recipient of the N.N.

Mikloukho-Maklay award, talks about his life, scholarly career, and encounters with interesting people.

стр. Рец. на: К. К. Логинов. Традиционный жизненный цикл русских Заглавие статьи Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты Автор(ы) И. В. Власова Источник Этнографическое обозрение, № 4, 2012, C. 166- РЕЦЕНЗИИ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 21.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Рец. на: К. К. Логинов. Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты, И. В. Власова М.;

Петрозаводск: Университет Дмитрия Пожарского, 2010.424 с.

Монография К. К. Логинова, посвященная традиционному жизненному циклу одной из групп севернорусского населения, вполне своевременна, поскольку она затрагивает процессы, которые имеют место и сейчас. С этими процессами связаны две проблемы. Во-первых, они происходят со всеми нашими народами, в данном случае с русскими, и отражают наличие среди них отдельных групп. Во-вторых, в русских регионах сложилась кризисная демографическая ситуация. Первая проблема встала на повестку дня в связи с активизацией самосознания самых разнообразных подразделений народов с конца 1980-х - начала 1990-х годов.

Вторая - в связи с состоянием семьи, материнства-отцовства-детства и воспитания подрастающих поколений.

Развитие этих сложных процессов отражено в книге, хотя в ней дается только "реконструкция полного традиционного жизненного цикла" локальной группы водлозёров, живущих в Пудожском районе Карелии (с. 5). Автор характеризует их как этнолокальную группу русских "с признаками субэтничности", одним из которых является "четко очерченная территория, осознаваемая ими в качестве "своей" групповой территории расселения и исключительной ("водлозёрской") хозяйственной деятельности" (с. 10). Что касается численности и состава этой группы, то автор констатирует, что она за последние сто с лишним лет стала многократно меньше (около 3 тыс. чел. в XIX в. и примерно 570 чел. сейчас), а 10% этой группы на самом деле - не водлозёры.

Раз уж речь идет об этой группе, то было бы уместно рассказать об основных этапах ее формирования и выделения в обособленную общность, то есть о ее этнической истории. К сожалению, об этнической истории водлозёров в книге почти ничего нет, хотя в предыдущих трудах Логинова эта проблема, по видимому, хорошо исследована - судя по приведенному в книге почти полному списку его трудов, касающихся этой группы. Извлечения по этой проблеме из таких исследований здесь необходимы (например, из его книги "Этнолокальная группа русских Водлозерья": Логинов 2006). История водлозёров помогла бы точнее и полнее уяснить характерные черты ее традиционного жизненного цикла.

Несмотря на указанное упущение, автор все-таки называет водлозёров "этнолокальной группой" и замечает вскользь, что они не соседствовали с иноэтносами (с. 10), но в то же время, вслед за Т. А. Бернштам (1983), говорит о наличии прибалто-финского субстрата в их составе. Он также приводит доказательства контактов с другими этносами. Так, у карелов и вепсов водлозёры заимствовали особый декор на пеленах для икон, цветовую гамму которого составляла не только вышивка красным по белому, но и вышивка синими, зелеными, желтыми нитями (с. 89). Орнамент на свадебных женских рубахах, включавший желтый цвет, также был вепсского происхождения (с. 229). Такие детали говорят об определенных явлениях в этноистории водлозёров. Еще одна вещь, свидетельствующая об историческом развитии группы и ее самосознании это самоназвания и прозвища, которые ей давали соседи. Вообще прозвищные наименования являются хорошим маркером той или иной группы, отражающим соотношения "мы-они", "свой-чужой". Существуют исследования о севернорусских прозвищах, являющихся несомненно элементом народного сознания. В одном из них - в книге Н. В. Дранниковой (2004) - эти прозвища проанализированы и классифицированы. Водлозёрские прозвищные имена стоят в одном ряду со всеми севернорусскими. Интересный материал о водлозёрских прозвищах приведен и в исследовании К. К. Логинова, на основании которого можно судить о том, как менялось и самоощущение этой группы, и восприятие ее соседями. Правда, в этих названиях, относящихся к XIX - первой трети XX в., нет ничего говорящего об этноистории группы, а есть скорее информация о ее социальном положении: соседи называли водлозёров "рибушниками" (из-за бедной одежды);

пудожане говорили о них: "озёра -глупы водлозёра" (противостояние "мы-они");

а сами себя они называли "озёрными людьми" (по своей территории и хозяйственным занятиям). События гражданской войны 1920-х годов Ирина Владимировна Власова - д.и.н., главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН.

стр. привели к появлению прозвища "белогвардейцы", данного им соседями (правда, не ясно, на каком основании), а в 1980-х годах таким названием они стали пользоваться и сами (с. 12). Этот материал свидетельствует не столько о восстановлении их локальной идентичности, менявшейся в зависимости от исторического развития, сколько о частичной утере таковой, оставшейся не более, чем у 500 человек.

Кроме проблем, относящихся к этнографии, в настоящей книге затронуты вопросы из области конфликтологии. Это представляется нам интерсным, так как до сих пор специально с этой точки зрения традиционный жизненный цикл какого-либо населения не рассматривался. В книге показаны конфликты жизненного цикла у водлозеров в его "внутренних и внешних проявлениях" и в реальной жизни, и в ритуальной практике (с. 5). Автор поднимает пласты мифологического мировоззрения водлозеров и доводит рассмотрение мировоззренческих установок до начала XX в., а порой и до его конца. Эти новые аспекты потребовали обоснования методов конфликтологии, предмета ее изучения, выявления закономерностей развития и протекания конфликтов, что и привело К. К. Логинова к разработке их классификации, и среди конфликтов он выделяет межличностные и межгрупповые, показывая их содержание и психологический аспект (с. 17 - 21).

В поле зрения автора попали и внутриличностные противоречия (переживания, вызванные борьбой "структур" внутри мира самой личности и поэтому, по замечанию исследователя зачастую носящие "ложный характер"). Исключительно богатый материал позволил К. К. Логинову уделить много внимания семейным и общественным конфликтам и показать развитие семьи и семейных отрношений в их внутренних и внешних связях. Автор не согласен с мнением конфликтологов об этапном развитии конфликта (с. 21). Тем не менее, он сам использует термин "этапы" при рассмотрении конкретных конфликтов в главах монографии.

В последнее время к вопросам конфликтологии обращаются и другие этнографы. В частности, С. С. Крюкова рассматривает обычно-правовую соционорматику в разных сторонах жизнедеятельности русских крестьян вплоть до настоящего момента (Крюкова 2003, 2005). Есть подобная работа на эту тему и у С. В.

Кузнецова (Кузнецов2008). Привлечение аналогий из исследований этнографов целесообразно, т.к. оно может расширить и углубить рассмотрение этих новых аспектов проблемы.

Начиная со второй главы и до конца монографии автор описывает жизнь и обрядовую практику всех возрастных категорий водлозеров и конфликтные ситуации, характерные для каждого периода жизни. Автору удалось проследить зависмость частоты возникновения конфликтов от возраста человека начиная с 12 15 лет, соотношение социального контроля и личностного начала, выражавшееся в некотором "соперничестве", показать сдерживающее действие норм обычного права в конфликтных ситуациях, нарастание роли гендерного и возрастного факторов в ряде конфликтов ("старшие" и "младшие" посиделки-бесе'Эы, кулачные бои и др.), увидеть, что наибольшее число конфликтов происходит в свадебный период жизни. Эти главы дают много интереснейшего материала не только о конфликтах и обрядово-досуговой культуре рассматриваемого автором населения, но и возможность использования таких данных при изучении других сторон жизни людей. Обращение к вопросам конфликтологии в настоящей книге в целом можно приветствовать. Но сильный "крен" в нее, как нам кажется, временами "затмевает" все то положительное и целесообразное, что таится в обрядовой культуре - ее воспитательные, социализирующие функции, наконец, само мировоззрение народа, в котором обобщен его опыт по созданию условий для его жизнедеятельности.

Использованный в работе круг источников обширен и разнообразен, особенно это касается архивных материалов по вопросам общины, семьи, фольклора, народных верований и религиозной (православной) практики. Самыми ценными являются материалы собственных полевых исследований К. К. Логинова с 1994 г.

Внушительный объем этих источников свидетельствует о глубоком изучении поднятых в книге проблем, касающихся водлозеров. Но в перечень источников попадают работы, которые более логично было бы поместить в раздел "Историография". Это - публикации из "Олонецких губернских ведомостей", работы В. Н. и Н. Н. Харузиных, некоторых современных местных авторов. В этих опубликованных работах представлены уже проанализированные авторами материалы. Источниками могут служить только фактические данные из этих трудов, а не их интерпретация, благодаря которой они стали библиографическими исследованиями (с. 13 - 14). Досадные неточности допущены К. К. Логиновым в библиографии (с. 6), в которой называется монография "Русские" и далее указано:

серия "Народы России", тогда как эта работа в действительности вышла в серии "Народы и культуры". В Списке литературы в конце книги серия этого труда указана правильно, но перечислены не все ответственные стр. редакторы. Работу начинал В. А. Александров (его имя на титуле стоит в траурной рамке), а продолжили редактирование И. В. Власова и Н. С. Полищук. В этом разделе можно было бы упомянуть двухтомный труд Б. Н. Миронова по социальной истории России (1999), в котором в том числе исследуются и проблемы семьи, семейных взаимоотношений, связей семьи с общиной и властью и т. д. С помощью этого исследования можно прояснить историю населения.

Главы об обрядовой культуре и конфликтах предваряются разделами о водлозёрской семье, ее строе и иерархических отношениях (гл. 1). Такие разделы необходимы для уяснения тех специфических условий, в которых бытовала изучаемая автором культура. Но, к сожалению, в разделах о семье очень мало материалов, свидетельствующих о специфике водлозёрской семьи, которые могли бы подтвердить тезис об особой идентичности этой группы. Правда, есть такие данные, которые свидетельствуют о том, что "водлозерская действительность по многим параметрам совпадала с российской действительностью в целом" (с. 10), а точнее - с общерусской, поскольку речь в монографии идет о семейной обрядовой практике (а не вообще о действительности), а эта сфера в общероссийском масштабе неодинаковая и весьма разносторонняя. И все же, ценность наблюдений К. К. Логинова о водлозёрской семье состоит в том, что они говорят о соотношении общерусского, регионального, локального в культурном развитии русских. С этой точки зрения его монография - заметный вклад в решение этой глобальной проблемы и в закрытие ряда ее неизученных вопросов.

Все эти выводы можно было подкрепить, если бы автор проследил не только семейные, но и брачные отношения водлозёров, предшествующие рождению детей. В этом может оказаться специфика. У автора же понятия брака и семьи смешиваются. Точно так же, как и брак, важна проблема разводов и взгляд самого населения на брак, семью, развод. О последнем автор замечает вскользь, что он, как и раньше, нежелателен и теперь (с. 37). Более подробный анализ выявил бы не только специфику этой стороны отношений, но и помог бы уяснить степень сохранности идентичности водлозёров путем обращения к их семейно родственному сознанию. На эту тему есть много материалов в исследовании И. А.

Разумовой (2001), изучавшей севернорусское население. Обращение к этому труду помогло бы автору подтвердить свои наблюдения, особенно в вопросе о значимости семейной жизни по представлениям людей.

К. К. Логинов сообщает о том, что водлозёрские семьи с их структурой и поколенным составом - не отличаются от русских семей в целом. Общерусскими являются и приводимые им водлозёрские термины родства, в которых, по его наблюдению, "нет ничего оригинального", разве что наличие диалектного термина "свись" (свояченица - сестра жены) (с. 24). Но и этот термин в другом фонетическом виде - "свесть" - известен на всем Русском Севере вплоть до Северного Приуралья. Населению на обширной северной территории была присуща общерусская система родства. Подтверждением этому служат и водлозёрские свадебные чины, не отличающиеся от общерусских и региональных северных (с. 40). К общерегиональным явлениям культуры местного населения относятся и некоторые фольклорные произведения и жанры, упомянутые в книге, песня "Катенька-коток", известная по всему Северу (с. 78), былички свадебной обрядности (с. 45) и др.

Особенностью водлозёров автор считает наличие у них больших многопоколенных семей, но оговаривается, что в рассматриваемый период их было мало. Это характерно для всего Русского Севера: там простые малые семьи рано начали преобладать над семьями другого типа. Необходимость в разветвленных семейных объединениях возникала при освоении новых земель и с началом постоянного сельского расселения. Такая специфика существовала в районах с государственными крестьянами, к которым относилось преимущественно крестьянство Севера, в том числе водлозёрское. Она была обусловлена социально экономической ситуацией - главным образом функционированием сельской общины и ее трансформацией на разных этапах. Логинов подчеркивает, что, возможно, семейный строй водлозёров имел такие особенности, как многодетность (при этом тип семьи у них был простой, с прямой линией родства) и высокая рождаемость в отдельные периоды (в XIX в.). Такие выводы подтверждаются приводимыми данными о демографическом состоянии семьи (ее численности, рождаемости, смертности). Досадно, что у автора мало материалов о локальной семье, ее структуре и составе, в то время как они не менее, чем семейные обряды, показывают специфику в развитии края да и в самой обрядовой практике.

Автор подробно рассматривает отношения между членами семьи и функции каждого из них (с. 28 - 38), однако и в этом случае то, что он считает особенностями, на наш взгляд, скорее, является общерусским, чем локальным.

Подробное описание этих отношений ему пона стр. добилось для анализа внутрисемейных и внешних конфликтов. Он приходит к заключению, что положение членов семей, их статус - это инструмент урегулирования внутрисемейных конфликтов. Он особо отмечает некоторые виды конфликтов: "внутристатусные" в неразделенной семье, "потестарные", возникающие при семейных разделах и связанные с активностью невесток, добивающихся освобождения от власти родственников мужей и своей самостоятельности в малой семье.

Рассматривая социально-возрастные градации водлозёров и связанные с ними "обряды перехода" (с. 38 - 40 и др.), Логинов подчеркивает сложность последних и их обусловленность наличием некоторого прибалто-финского субстрата в составе местного населения (еще раз мимолетное обращение к этнической истории). Он находит, что понятие о таких градациях у водлозёров имеется, и каждому возрастному периоду свойственны особые действия, обряды и обычаи, в рамках которых шло воспитание детей, социализация молодежи и деятельность других групп населения, проявлялись характерные особенности каждой возрастной группы, развертывались конфликтные ситуации. В книге приводится много интересных данных по каждому возрастному периоду. Так, Логинов придает особое значение "игровым конфликтам" в детском возрасте, но можно сказать, что в целом игровая культура и последующих возрастных периодов выполняла роль коммуникации между людьми, осуществляла воспитательные и социализирующие функции, которые, как свидетельствует автор, умирают в настоящее время из-за исчезновения связей между поколениями в условиях тотальной урбанизации, изменения форм досуга и занятости людей (гл. 3).

Автор обращает внимание на обычаи, обряды и конфликтные ситуации молодежного возраста, самого "желанного" периода (гл. 4), и находит у водлозёров понятие "славутность" (справность, красивость, мастеровитость, благополучие), степень которой являлась залогом удачного замужества и доброго отношения к девушкам со стороны деревенского общества. Эта "славутность" характерна не только для Водлозёрского края, но и для многих районов Севера. Автор выделяет для этого периода жизни "ценностные конфликты", когда не осуществляются амбициозные планы (и тогда многие прибегают к помощи колдунов, ведунов), а также гендерные или возрастные конфликты (например, в деревенских посиделках и вечеринках и т. п.). Все это подтверждается материалами по локальной водлозёрской культуре. Наиболее конфликтный период наступает со свадебной поры. Говоря о свадебной обрядности, Логинов подчеркивает особый ее характер с начала советского времени, когда проявлялся "конфликт народных традиций с реалиями жизненного периода сталинизма". Резкий антагонистический характер конфликта наступил с исчезновением церковной части обряда (гл. 6). Таким образом, для каждой возрастной группы автор выявляет трансформации в культуре и наличие особых конфликтных ситуаций. Сохранность традиционной культуры объясняется долгим существованием общинной жизни в Водлозёрском крае и более поздним, чем в других регионах, проведением коллективизации (с. 12), нанесшей удар по всем сферам жизни людей. Современный материал, приведенный в книге, показывает, что осталось от традиций.

Выделив многие социально-возрастные градации водлозёров, Логинов подтвердил мнение Т. А. Бернштам (1988: 24 - 25), что их в жизненном цикле севернорусских не две (как у южнорусских), а большее число. В Водлозерье их семь, в каждой из них - группы и подгруппы. Судя по анализу материалов, для всех них было обязательным учитывать существующую систему ценностей (обычно-правовую соционорматику), и поэтому представители таких групп становились носителями традиций, передавая их последующим поколениям, что очень важно и существенно для жизни деревенской семьи и всего общества. По убеждению автора, социальный контроль подавлял личностное начало, часто приводя к конформизму и внутри семей, и в отношениях с сельским обществом, но конфликты не исключались. Они регулярно воспроизводились на одних и тех же этапах (ранее автор отвергал существование последних), но с различной частотой (с. 393). Конфликтность и многие обряды жизненного цикла ушли у водлозёров, как и у всех русских, в прошлое. Лучше всего сохранилась обережная культура в похоронно-поминальной обрядности, в защите от порчи младенцев, жениха и невесты и их жилища. "Буйным цветом", по определению автора, расцвела насильственная тайная магия при урегулировании внутрисемейных, соседских и любовных конфликтов. Такие старые знания сейчас "доступны широкому кругу водлозёров" (с. 398).


Подводя итог рассмотрению монографии К. К. Логинова, можно признать ее значение для решения не только поднятых в ней проблем, но и для изучения этнокультурного развития как русских в целом, так и их отдельных групп с их локальной идентичностью, существование стр. которых стало реальностью. Исследование семейной жизни, проведенное в книге, способствует уяснению важности ценностей, характерных для традиционной семьи, многие из которых могут быть задействованы сейчас в преодолении кризисных явлений в этой сфере и для возрастания значимости семьи как главной человеческой ценности. В этом направлении автор проделал огромную работу, представив добротную монографию с систематизированным и проанализированным материалом. Его работа несомненно заинтересует и специалистов разных профилей, и широкую аудиторию.

Литература Бернштам 1983 - Бернштам Т. А. Русская народная культура Поморья в XIX начале XX в. Л.: Наука, 1983.

Бернштам 1988 - Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX - начала XX в.: половозрастной аспект традиционной культуры. Л.: Наука, 1988.

Дранникова 2004 - Дранникова Н. В.Локально-групповые прозвища в традиционной культуре Русского Севера. Архангельск: Поморский университет, 2004.

Крюкова. 2003 - Крюкова С. С. Правовая культура русских крестьян в России XIX в.: проблемы и интерпретации. Этнограф. обозрение. 2003. N 1. С. 98.

Крюкова 2005 - Крюкова С. С. Конфликты и способы их разрешения: опыт измерения правовой повседневности современной российской деревни // Полевые исследования Института этнологии и антропологии РАН, 2003. М.: Наука, 2005.

Кузнецов 2008 - Кузнецов С. В. Хозяйственные, правовые и религиозные традиции русских. XIX - начало XX в. М.: Изд. ИЭА РАН, 2008.

Разумова 2001 - Разумова И. А. Потаенное знание современной русской семьи.

Быт. Фольклор. История. М.: Индрик, 2001.

стр. "Солнце на веточках": три книги по народному календарю русских Заглавие статьи Прикамья Автор(ы) Л. А. Тульцева Источник Этнографическое обозрение, № 4, 2012, C. 170- РЕЦЕНЗИИ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 35.6 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "Солнце на веточках": три книги по народному календарю русских Прикамья, Л. А. Тульцева Рец. на: А. В. Черных. Русский народный календарь в Прикамье. Праздники и обряды конца XIX - середины XX в. Часть I. Весна, лето, осень. I Научный редактор член-корр. РАН, д.и.н. А. В. Головнев. Пермь: Пушка, 2006. - 368 С;

илл.;

А. В. Черных. Русский народный календарь в Прикамье. Праздники и обряды конца XIX - середины XX в. Часть II. Зима. I Научный редактор член-корр. РАН, д.и.н. А. В. Головнев. Пермь: Пушка, 2008. - 368 стр.;

илл.;

А. В. Черных. Русский народный календарь в Прикамье. Часть III. Словарь хрононимов. / Научные редакторы к.ф.н. И. И. Русинова, д.ф.н. И. А. Подюков. Пермь: Пушка, 2009. - стр.;

илл1.

Народные календари и календарные праздники неизменно привлекают исследователей и всесельским характером празднования календарных циклов, и многосторонними знаниями обо всей видимой человеком природной картине мира.

В XXI в. речь может идти не только об углублении историко-этнографического изучения разных сторон календаря и календарного праздника в этнокультурном наследии народов. Этнографы констатируют востребованность обществом календарно-праздничного тезауруса, отмечая тенденции выбора предпочтительных образов этнокультурной идентичности в сфере всего спектра ритуально праздничной реальности (см.: Спец. тема2011: 3 - 74).

Исследования этой этнографической области знания традиционной духовной культуры русских фактически были свернуты в конце 1920-х и обезглавлены в середине 1930-х годов. Дан Людмила Александровна Тульцева - кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail: ltultseva@mail.ru стр. ный факт подчеркивает и А. В. Черных: "...С конца 1920-х до начала 1950-х гг.

отсутствуют публикации по этнографии русских Прикамья вообще" (Черных 2006:

19. См. также: Слезкин1993). От этнографов требовали изучения "социалистических преобразований быта колхозного крестьянства". Поэтому не этнографам, а фольклористам принадлежат первые монографические исследования аграрно-праздничного календаря русских: это - В. И. Чичеров (1957г.), В. Я. Пропп (1963 г.), В. К. Соколова (1979 г.;

русские в числе восточных славян). Две с половиной книги за несколько послевоенных десятилетий! Ничтожно мало, для такого большого народа, как русские. Особенно, если вспомнить, что о собственных традициях в глубинах русского самостоянья сложилось емкое по сути своей присловье: "Что город -то норов, что деревня - то обычай!". Именно это самосознание в разнообразии "норова" и "обычая" немедленно вышло на арену русской общественной жизни, едва поменялось идеологическое русло в начале 1990-х. Данный тезис прекрасно иллюстрируется не только историографическим очерком рецензируемых трудов (см.: Черных 2006: 21 - 24), но и творческой судьбой самого автора. Именно в 1990-е годы А. В. Черных совместно с коллегами начинает активно изучать традиционную культуру народов Прикамья и ведет обширный сбор полевых материалов, который систематизируется в соответствующих изданиях (Черных2002;

Черных 2003;

Черных, Подюков 2004).

Закономерным следствием накопления знаний стали последовавшие в 2006 - гг. три рецензируемые монографии, в которых обобщаются итоги исследований и ставится цель комплексного анализа традиционной календарной системы русских Прикамья.

Часть I. Весна, лето, осень. Исходя из цели, были сформулированы задачи: 1.

"Рассмотреть категорию времени в контексте традиционного мировоззрения";

2.

"Определить специфику отдельных празднично-обрядовых комплексов, их место, значение и роль в календарной обрядности";

3. "Выявить функции, специфику форм в содержании празднично-обрядовых циклов";

4. "Показать связь культурных форм народного календаря с другими элементами традиционных мировоззренческих представлений";

5. "Выявить некоторые региональные и локальные особенности календарной обрядности русских с учетом влияния природно-климатических, хозяйственных, исторических, социальных факторов, иноэтнического окружения" (с. 6).

Исходя из поставленных задач, автор обращается к понятийному аппарату и, прежде всего, определению таких основных категорий исследования, как "календарь", "обряд", "календарный обряд", "традиция", "локальная традиция".

Отрадно отметить, что А. В. Черных дополняет научный ресурс именами ученых с их конкретным пониманием "календарной" темы (например, Климов, Чагин 2005:

35). Разумеется, на страницах рецензируемых книг понятийный аппарат постоянно дополняется в зависимости от исследуемых тем.

Первая часть труда А. В. Черных в соответствии с поставленной задачей открывается главой, посвященной категории времени как важнейшему компоненту традиционной картины мира и основе народных календарей. Глава начинается с темы "начала" и "конца" времени и мира. И здесь читатель не может не обратить внимания на важное наблюдение автора, подкрепляемое полевыми материалами.

Суть в том, что, если народные представления о "начале" времен полностью совпадают с библейским преданием, то тема "конца" света объясняется с позиций разных вариантов эсхатологических легенд. Для них характерен ярко выраженный сакральный символизм с типичными для определенной этнографической территории сакральными кодами "конца" света, одновременно структурирующими современное "мифологическое" пространство данной территории и вполне понятными верующим адресатам. Например, заинтересованный читатель обращает внимание на нарративы, повествующие о "конце света" как ослепительном потоке Света (с. 26), что согласуется с представлением о другом/ином мире как тоже мире света, но уже мире другого, "того" света. Примечательны и рассказы об особом состоянии сакрального пространства сосны и черемухи, в которых они выступают как метафоры эсхатологического повествования. В итоге, мы можем говорить о том, что сюжетные линии в описании картин "конца" света охватывают ситуации от непостижимо великого, сакрального небесного Света до образов мифологической повседневности, то есть почитаемых в местной традиции сосны и черемухи.Эти примеры наглядно иллюстрируют научную полноту рассматриваемых в главе тем. Среди них такие, как структура суток, многообразие локальных и вероисповедных вариантов недельного круга дней и особых дней в годовом цикле;

счет недель и их народная терминология;

счет времени по месяцам.

стр. Полнотой исследовательской мысли характеризуется и раздел "Структура года" (с.

55 - 59). Исследуя календарные традиции Прикамья, автор акцентирует внимание на бытовании в прошлом архаичной системы деления годового цикла по принципу универсальной для традиционной культуры оппозиции двух сезонов, т.е. зимнего и летнего полугодий. В связи с темой двух полугодий А. В. Черных ставит вопрос о временных границах и приходит к выводу: при двучастной структуре года в русских традициях Пермского края зимнее полугодие начиналось с праздника Покрова Богородицы, весенне-летнее - с Пасхи (с. 56). Мы обращаем внимание на это наблюдение в связи с собственным опытом полевой работы в разных регионах Европейской России, который также показывает целесообразность начинать монографическое исследование зимнего периода аграрного календаря с праздника Покрова. В этом случае календарное пространство организуется с учетом хозяйственного цикла, направленного на подготовку к зиме, а общинное пространство ориентировано на молодежные посиделки и последние свадьбы перед рождественским постом. В то же время, рассматривая один из дискуссионных вопросов определения начальной точки отсчета годового цикла (начало нового года), А. В. Черных подчеркивает актуальность весеннего начала года, поскольку оно соотносимо и с началом нового земледельческого цикла, и с пасхальными праздниками (с. 59). Отметим, что при исследовании годового цикла у русских Прикамья А. В. Черных учитывает все возможные системы времяисчисления - солнечный, лунный, хозяйственно-фенологический, юлианский и григорианский календари. Вывод исследователя: только хозяйственно фенологический календарь имел самостоятельное бытование и не был связан с православными святцами. Но именно последний, как указывает автор, "был той основой, на которой формировалась система народных праздников и обрядов" (с.


59).

В разделе "Праздники и будни" в контексте счета времени и классификации праздников привлекает характеристика престольных или съезжих праздников:

"Отдельную группу больших праздников составляют престольные или съезжие, установленные в каждой деревне и связанные с гостеванием родственников из соседних деревень" (с. 61). Характеристика престольного праздника как съезжого актуальна в свете наметившейся в последнее десятилетие тенденции рассматривать съезжой праздник в качестве праздника самостоятельного традиционного типа и якобы не имеющего отношения к празднованию престольного дня.

В содержательной части темы "Представления о времени" отметим раздел "Народная астрономия и календарь". Дело в том, что русская народная астрономия оказалась на самой далекой периферии календарно-астрономических и этнографических знаний. В советской этнографии и фольклористике господствовала трудовая теория в вопросе о происхождении календаря, календарных праздников и календарно-обрядового фольклора. Тематические исследования по народной астрономии русских фактически не были представлены в соответствующих изысканиях. К сожалению, этой странице народного знания не было уделено должного внимания и в программах полевых исследований последних десятилетий. Между тем даже в 2000-е годы редко, но можно было встретить хранителей удивительных знаний (например, "чтение" узора холщовых полотенец). Случалось записать и новые астронимы, и легенды, их объясняющие.

Логическим продолжением общей темы представлений о времени является раздел "Способы измерения времени", посвященный разнообразным приемам измерения времени, в том числе - с помощью деревянных резных и рисованных календарей (с.

71 - 81). Особенно ценны новые сведения о деревянных календарях, исследуя которые А. В. Черных предлагает варианты расшифровок, вовлекая читателя в увлекательное путешествие по вечности. Проблему календарного знака и его значения автор решает единственно верным в этом случае способом: он обращается к деревянным календарям коми-пермяков, среди которых лучше, чем у русских, сохранились знания о календарных загадках. Так, южные коми-пермяки Новый год обозначали фигурой бабки, Масленицу - санями, Пасху - качелями, Семик - чашкой с поднимающимся паром и т.д. (ссылка на: Климов, Чагин 2005: - 49). Во вполне узнаваемых цитированных сведениях мое внимание привлек знак чаши с паром. Дело в том, что именно этот знак до последнего времени оставался неразгаданным на женском деревянном календаре из центрально-рязанского Поочья (экспозиция Шиловского краеведческого музея). Однако не будем строить гипотезы об этнической принадлежности данного календаря хотя бы потому, что шиловский календарь хранит на своей деревянной странице другую тайну - балто латышский знак "Усиньша".

стр. Главу завершает раздел "Символ в календарной обрядности". Тема символа как одного из ключевых знаков календарного времени исследуется в контексте традиционного восприятия времени через сакральные смыслы календарных образов праздников годового круга. Методологически значим исследовательский прием А. В. Черных, обратившегося к функционально-смысловым, множественным и вариативным оценкам календарно-ритуальной символики русских Пермского края. Речь идет о круге символов троицкой березы, вербы, Масленицы, синонимических гнездах символов плодородия;

даются характеристики числовых и цветовых, зооморфных и орнитоморфных, растительных и других сфер символов. Яркая страница монографии А. В. Черных посвящена солярной символике образа медведя в славянской традиции (см. с. 83).

Однако не вполне "повезло" образу волка, которого автор однозначно наделяет "хтонической символикой", о чем, в частности, пишет: "Образ волка как хтонического персонажа используется для маркировки всего зимнего периода, не случайно одним из масленичных персонажей также становится волк: "Сряжались волком на Масленицу, надевали волчью шкуру и бегали"" (с. 84). Между тем, наряду с "хтонизмом", архетипический универсум образа волка у народов Евразии отличается глубокой и разнообразной сакрализацией. Не простыми были "отношения" с волком и у русских (подробнее см.: Балушок 1993;

Балушок 1996;

Тульцева 2011а: 198). Исходя из этих "непростых отношений", предлагаем дополнительную версию отдельным случаям масленичного ряженья в волчьи шкуры. Дело в том, что сам факт такого "ряженья" не типичен для русской ритуальной традиции, поэтому не может считаться просто масленичным "развлечением". Можно предположить, что подобные случаи - это один из отголосков, своего рода реминисценция древнеславянского инициационного обряда молодых парней брачного возраста, составной частью которого было надевание волчьей шкуры (Балушок 1993: 59). В наши дни сохраняются явные отголоски былой реальности. Это - свадебный чин волка ( на Северо-Западе России), а также широкое бытование нарративов о превращении свадебных поездов в волчьи стаи. Отметим и присловье "на Святки только волки женятся" (Поочье). В присловье время Святок соотнесено с женитьбой волков. По сути оно сохранило былую сакральную практику женитьбы на Святки тех, кто прошел посвящение в волчьи союзы (Балушок 1993;

Тульцева 2001: 69 - 70. См. здесь же о вероятных календарных "следах" волчьих братств. Они приходятся на ноябрь декабрь. Но именно эти месяцы, как отмечает А. В. Черных, в народных календарях именуются волчья пора, волчьи ночи). Эти материалы дополняют характеристику образа волка в календарном пространстве зимнего периода.

Тематическое разнообразие вводной теоретической главы во всей полноте этнографических сведений подкрепляется исследованием календарных циклов весны, лета, осени, зимы.

Весенний период календаря Прикамья представлен главными обрядово праздничными циклами - пасхальным и троицким. Полевые материалы по праздникам, предшествующим Пасхе, позволили автору сделать вывод о вариативности сроков предпасхальной обрядности. Этот вывод важен для другого наблюдения. Суть в том, что, хотя некоторыми исследователями поддерживается точка зрения Д. К. Зеленина на Великий четверг как день "прежнего нового года", однако в некоторых традициях Прикамья исполнение великочетверговых обрядов было приурочено к Благовещенью, Великой пятнице, Егорьеву дню, Пасхе.

Итоговый вывод автора: "Вариативность сроков еще раз подтверждает, что многие весенние праздники объединены общей символикой, характерной для всего периода" (с. 104).

На страницах, посвященных празднованию Пасхи, читатель узнает о явлении игры солнца на Пасху и обычае гаркать Христа,сакральном символизме первого произнесения пасхального приветствия как начале отсчета нового времени и символизме яиц и шанег как выразителей идеи начала и открытости;

о символике новолетья в пасхальной терминологии и значении соломенных пасхальных украшений. Полевые материалы автора позволяют составить разностороннее представление о деревенской атмосфере качаний и игр у пасхальных качелей, а также игры на соломе в течение пасхальных праздников. Особого внимания заслуживает восприятие рассказчиками качаний на качелях как качания солнца в пасхальное утро: "Когда солнце встает в Пасху - качается, поэтому сами ходили в Пасху качаться на качелях...". Данный обычай исследуется в контексте идей обновления, стимулирования роста посевов, типичных для праздников весеннего новолетья (с. 121). Автор рассматривает символику качелей также в контексте представлений об "открытости", "проницаемости" границ стр. в пасхальное время, напоминая, что в некоторых случаях качели были традицией Радуницы и встречи птиц.

Непростая исследовательская работа была проведена А. В. Черных при выделении и последующей характеристике ареалов троицкой обрядности. Работа иллюстрируется соответствующей картой (с. 143). Автор отмечает наибольшую вариативность троицкой обрядности в Сылвенско-Иренском поречье (Пермское Прикамье), в ареале которого выявлены разные формы ряженья "березкой": ей могла быть украшенная венками девочка;

"березкой" называли и куклу, сделанную из березовых ветвей, а также антропоморфные чучела, в основе которых крестовина из березовых палок, украшенных платками, цветами, бусами.

Публикация этого нового материала значительно расширяет географию этнографических сведений об архаических формах ряженья на Троицу.

В разделе, посвященном заговенью на Петров пост, читатель не может не отметить необычайное разнообразие хрононимов заговенья. Согласно убедительному выводу А. В. Черных, это разнообразие свидетельствует "о сложном и многокомпонентном характере обрядности заговенья, о разных по происхождению источниках его формирования" (с. 151). И в самом деле, приходясь на период солнцеворота, нередко совпадая с днем этого астрономического явления, когда природа в стихиях земли, воды, леса являет собой средоточие жизненно важных для человека сил, заговенье на Петров пост в народном календаре завершает цикл весенней обрядности. Когда читаешь о праздничных гуляньях в день заговенья, естественно вспомнить о том, что у русских в былые времена повсеместно луговые гулянья во время заговенья собирали единовременно по нескольку тысяч человек из всех окрестных селений.

Традиция сохранялась вплоть до 1960-х годов, пока в русской деревне не начался процесс депопуляции. Поэтому вряд ли можно согласиться с тезисом, что у русских Прикамья массовый характер празднования заговенья "мог сложиться в результате иноэтнического окружения" (с. 151).

Множеством этнографических сведений о поверьях, бытовых предписаниях, фенологических наблюдениях отличается раздел "Сезонные изменения в природе и календарь". Например, отметим исчерпывающе прокомментированные обычаи проводов реки,приуроченные к началу ледохода (с. 154 - 156), на которые, к сожалению, редко обращали и обращают внимание исследователи весенней обрядности у русских. Целостная подборка этнографических сведений по народным приметам и поверьям посвящена первому грому, обычаю кувыркаться ("переметкиваться"), весеннему пробуждению насекомых и прилету птиц. В этой картине выделим подробно описанный А. В. Черных специфически пермский обряд встречи плишки (трясогузки). Всесторонний анализ обычая в разных локальных пермских традициях склоняет автора к выводу о его русском происхождении, хотя отдельные элементы, по мнению автора, "следует связывать с совместным русским и коми-пермяцким формированием обрядового комплекса" (с. 171).

В завершающей главу теме "Поминальные обряды в весенний период" радуют страницы, посвященные Семику, ибо в русском календаре остались лишь редкие его следы. Полевые материалы А. В. Черных расширяют современную географию поминальных обычаев на Семик у русских. Обращает внимание глубокая, не вызывающая сомнений характеристика сакральной специфики в поминовениях на Радуницу и на Семик-канун Троицы (с. 198 - 199).

Говоря о летнем периоде аграрного календаря, автор сосредоточил внимание на трех основных праздниках: Иванове, Петрове и Ильине днях. Особенность в праздновании Иванова дня последовательно раскрывается по полевым материалам, характеризующим культ воды, культ растительности и культ земли. Среди редких сведений об этом дне - народное представление об Иванове дне как времени, когда небо и земля открываются (с. 208). Множеством разнообразных вариантов локальных календарных обычаев представлены Петров и Ильин дни.

Особо отметим новые сведения о народных хрононимах периодов цветения трав, озимых и яровых хлебов как Травяное, Хлебное, Ржаное, Яровое или Овсяно Яровое Цветтё (с. 222 - 225).

Примечательно, что в районах, где бытовали нарративы о Цветье как особом летнем периоде цветения хлебов, этот срок ассоциативно соотносился с зимними Святками. Уникальность этих сведений этнографу-полевику очевидна.

Актуализируя тему "мужских" праздников в период от Иванова/Петрова до Ильина дня, А. В. Черных обращается к материалам как календарной, так и семейной обрядности, а так стр. же к известному народному восприятию этих праздников как "грозных". В последнем случае отмечу близкий мне сюжет рябиновых ночей, которые в Прикамье называют воробьиными, а также стрелиными ночами (стрелиные - новое название в ряду определений рябиновые/ воробьиные ночи).

Внимание читателей привлечет и информативно насыщенный раздел, посвященный мифо-ассоциативным представлениям о "связи" между засухой/дождем и умершими предками. Подобные представления входят в число тех, которые сформировали специфические формы аграрной обрядности, вошли составной частью в общерусский комплекс.

Осенний период народного календаря Прикамья, как и в целом по России, начинается вслед за Ильиным днем и завершается Покровом. В этом календарном периоде акцентируется внимание на августовских Спасах, Успении, дне Флора и Лавра, Воздвижении, Покрове. На собственных обширных полевых материалах автор исследует календари уборки и сева озимых, сезонные изменения в природе, осенние календари птиц и диких животных, особое внимание уделяя терминологической специфике. Развернутая характеристика дана жатвенной обрядности. Отметим интересную исследовательскую работу автора, посвященную дожиночной обрядности. Итогом разысканий А. В. Черных стал вывод о том, что при всей вариативности пермской жатвенной обрядности типологически наиболее близкими к ней являются северорусский и среднерусский комплексы. Влияние соседних народов не прослеживается.

Часть II. Зима. Книга открывается главой, разделы которой посвящены сезонным изменениям в природе, зимним хозяйственным работам, праздникам и поминальным дням в период от Покрова до Рождества, а также святочной и масленичной обрядности. Подробно исследован святочный период, который традиционно включает такие большие темы, как рождественские и новогодние обходы с поздравлениями и величаниями, ряженья и гадания, игрища, обычаи встреч рождественского сочельника и Рождества, Васильева вечера и Старого Нового года. Среди тем, рассматриваемых А. В. Черных, самая сложная, наименее изученная и требующая дополнительных разысканий - "святочные мифологические персонажи" или "святочные духи", которых автор соотносит с "нечистой силой", "активность" которой, по народным поверьям, наблюдается в период от Рождества до Крещения {Черных 2008: 57, 64, 66). Речь идет о шишах и шуликунах (варианты диалектных форм см. с. 57, 61). Особое внимание уделено образу шуликунов, этнографическими сведениями о которых подтверждаются этнические связи русского населения Пермского края с северорусскими территориями (с. 66). В связи с этим А. В. Черных возвращается к вопросу об этимологии термина шуликун,предлагая читателю вполне исчерпывающую историографию вопроса. В дополнение к известным трудам назовем исследование этнографа и фольклориста П. Ф. Лимерова (1998), в котором также рассматривается этимология понятия и, что особенно важно, впервые дается характеристика образа не просто как святочного духа, но как духа-первопредка, имеющая в виду мифологическую чудь.В связи с этим П. Ф. Лимеров пишет:

"Поскольку святочные духи считаются духами воды, то активизация их деятельности как бы персонифицирует выплеск хаотичного водного начала... Их вторжение в мир людей символизирует, с одной стороны, разрушение... оппозиции суша/вода... С другой стороны, возвращение к мифологическому первоначалу означает не что иное, как возвращение сакрального времени первопредков..." (с.

100). Вывод П. Ф. Лимерова о "возвращении сакрального времени первопредков" чрезвычайно важен. Он привлекает внимание в связи с последними разысканиями, основанными на типологически единых материалах, особенно уникальным белорусским источникам, которые позволяют говорить о том, что шуликуны в народных представлениях имели три сакральных ипостаси: это "нечистая сила" как персонаж быличек;

все фигуранты святочного ряженья;

сакральные невидимые образы предков-родителей. Предкам-родителям, но отнюдь не "нечистой силе", в основном "принадлежало" святочное пространство. Свидетельствуют об этом и пермские материалы, на основе которых А. В. Черных делает любопытный вывод:

"Лишь в единичных рассказах шуликуны представляются опасными для человека...

Однако большая часть быличек раскрывает нейтральный характер взаимодействия человека и мифологических персонажей" (с. 58). Трансцендентная связь с предками-родителями (шуликунами или святками)у русских "осуществлялась" через метафорический обмен дарами в канун праздника Крещения Господня (Денисова 1995: 36 - 38;

Морозов И. А. 1997: 346 - 348). Святочные рассказы с мотивом даров детям и девушкам публикует и А. В. Черных (с. 58 - 60), предлагая несколько обоснованных вариантов интерпретации получения даров.

стр. Однако на самом деле речь идет о взаимном дарообмене, что предполагает сакральную глубину "взаимоотношений" между ритуальным персонажем и человеком. Время дарообмена - канун Крещения, т.е. в ритуальной традиции русских дарообмен был сакральным знаком завершения срока святочного "освобождения" душ предков и соответственно их поминовения и "проводов" (Тульцева 2010: 125 - 127;

20116: 334 - 339).

Особую ценность представляют шесть этнографических карт с географической локализацией основных святочных явлений, исследуемых автором: это география рождественского обрядового печенья козули и коляда;

обходы с исполнением виноградий, колядок и посеваний;

былички о святочных духах;

термины ряженья;

карта подблюдных гаданий;

обряды осуждения неженатой молодежи.

В главе каждый из комплексов народной культуры исследуется как явление многофункциональное и полисемантичное. Например, многие локальные варианты ряженья исследуются, начиная от простых форм до развернутых театрализованных представлений;

одновременно автор раскрывает связь исследуемых явлений с идеей плодородия, "развитием продуцирующей функции природы и человека" (Черных 2008: 87).

Как сложное обрядово-праздничное явление, со своей строго структурированной последовательностью, с регламентированными ролями и поведением каждой возрастной когорты населения предстает на страницах книги Масленица. Обратим внимание: в числе первых сюжетов раздела "Символика и структура Масленицы" автор рассматривает символизм основного пищевого продукта праздника - масла.

Я убеждена, что на таком древнем празднике, каковым является Масленица, предпочтение отдавалось не растительному, а домашнему маслу, приготовленному из коровьего молока. Культ масла сохраняется по сей день в сакральной структуре этого русского праздника. Потому вполне убедительно предположение А. В. Черных об архаичности масленичного обычая угощения и помазания зятя топленым маслом (с. 183).



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.