авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 54 |

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВЫСШИЙ ИНСТИТУТ БИБЛИОТЕКОВЕДЕНИЯ И ИНФОРМАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ БОЛГАРИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВ РОССИЯ ...»

-- [ Страница 30 ] --

См.: библиотечная по аспектам предмета библиографии (Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 187 /), всеобщая по содержанию и тематике (А.Ришко / 226 /), всеобщая (универсальная) по тематике ( “ / 227 /), государственная (национальная) по читательскому, общекультурному и территориальному признаку ( “ / 270 /), документационная (на службе государственной, хозяйственной и технической жизни) (А.Лысаковский / 285 /), информационная по целевому назначению (М.А.Брискман / 315 /), инъюмеративная = перечислительная = учетно-регистрационная = систематическая по аспектам предмета библиографии (Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 334 /), историческая ( “ / 337 /), критическая (А.Лысаковский / 424 /), критическая (М.А.Брискман / 432 /), национальная (государственная) (А.Ришко / 592 /), общественная (рекомендательная, имеющая своей задачей распространять книгу в воспитательных целях) (А.Лысаковский / 658 /), отраслевая (специальная) (А.Ришко / 714 /), перечислительная =... (Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 737 /), перспективная (А.Ришко / 762 /), познавательная (А.Лысаковский / 786 /), практическая (Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 798 /), прикладная (А.Лысаковский / 806 /), региональная (территориальная) (А.Ришко / 848 /), регистрационная ( “ / 855 /), регистрирующая (А.Лысаковский / 874 /), рекомендательная (М.А.Брискман / 878 /), рекомендательная (А.Ришко / 887 /), рекомендательная (общественная, имеющая своей задачей распространять книгу в воспитательных целях) (А.Лысаковский / 933 /), ретроспективная (А.Ришко / 939 /), систематическая =... (Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 985 /), специальная (отраслевая) (А.Ришко / 1020 /), тематическая ( “ / 1087 /), территориальная (региональная) ( “ / 1100 /), универсальная (всеобщая) ( “ / 1137 /), учетно-регистрационная (М.А.Брискман / 1151 /), учетно-регистрационная =...(Х.Б. Ван Хоезен и Ф.К.Уолтер / 1168 /),..... (ср.: Табл. 1.1).

См.: государственная (учетно-регистрационная) по потребностям определенных сторон человеческой деятельности (А.И.Барсук / 272 /), критическая по направленности библиографической деятельности (М.А.Брискман / 435 /), научно-вспомогательная (А.И.Барсук / 540 /), научно-информационная по цели библиографической деятельности (Г.Рост / 561 /), общая по общественному назначению с позиции информационно документального и деятельностного подхода (Э.К.Беспалова / 620 /), общая по общественным функциям библиографической информации с позиции информационно-документального и деятельностного подхода (О.П.Коршунов / 627 /), общеобразовательная (Г.Рост / 656 /), регистрационная / “ / 856 /), рекомендательная (М.А.Брискман / 881 /), рекомендательная (А.И.Барсук / 899 /), специальная (Э.К.Беспалова / 992 /), специальная (О.П.Коршунов / 997 /), учетно-регистрационная (М.А.Брискман / 1153 /), учетно-регистрационная (государственная) (А.И.Барсук / 1164 /),..... (ср.: Табл. 1.1).

См.: архивная по специфике организации процесса производства, хранения и использования библиографической информации (О.П.Коршунов / 22 /), издательская ( “ / 296 /), информационная по признаку общественной функции библиографической информации (К.Рутткава / 323 /), книготорговая (О.П.Коршунов / 384 /), коммуникативная ( “ / 399 /), комплексная (проблемно-тематическая) по содержанию объектов библиографирования ( “ / 400 /), краеведческая по содержательно-территориальному (формальному) признаку библиографирования ( “ / 411 /), критическая (К.Рутткава / 442 /), массовая по общественным функциям (поисковая и коммуникативная) библиографической информации (О.П.Коршунов / /), научно-вспомогательная по общественной функции (оценочная) библиографической информации ( “ / /), общая (М.Йонцек / 624 /), общая (О.П.Коршунов / 628 /), отраслевая (М.Йонцек / 696 /), отраслевая (О.П.Коршунов / 703 /), персональная ( “ / 747 /), перспективная ( “ / 764 /), поисковая (каталожная) ( “ / 787 /), проблемно-тематическая (комплексная) ( “ / 817 /), регистрационная (К.Рутткава / 857 /), регистрационная (коммуникативная, информационная) (О.П.Коршунов / 868 /), рекомендательная (К.Рутткава / 924 /), репертуарная (О.П.Коршунов / 936 /), ретроспективная ( “ / 942 /), специальная ( “ / 998 /), страноведческая ( “ / 1049 /), универсальная ( “ / 1134 /),..... (ср.: Табл. 1.1).

Табличная форма представления вторично-документального материала информационного пространства глубоко присуща феномену библиографии как культурному образованию вопрос, перекликающийся как с принципиальным системно-структурным культуролого-феноменологическим концептуально-текстологическим способом объединения накопленных в области знаний, так и с вереницей выдающихся примеров применения данной формы таблицы старыми мастерами библиографий...

Примечательно, что первое известное современной науке приближение к библиографии биобиблиографический словарь “Таблицы тех, кто прославился во всех областях знания” служителя Александрийской библиотеки Каллимаха сделано именно в форме т а б л и ц и именована т а б л и ц е й, закрепившихся за заглавием данного памятника, направившего дальнейшую стезю развития библиографической мысли. См. исправления и дополнения к “Таблицам...” Каллимаха, сделанные грамматиком, сотрудником той же библиотеки, Аристофаном из Византии в написанной им работе “О таблицах Каллимаха”, а также извлечения из “Таблиц...”, имеющиеся в трудах позднейших писателей-византийцев: Свиды /Х в./, Иоанна Цеци /ХII в./ и др. (ср.: примеч. 355).

В Риме периода принципиата и позже конца республики и империи, когда, наряду с существующими крупными общественными библиотеками, как известно, распространяется книгособирательство среди богатых граждан, и вполне объяснимо в даной связи появление соответственных библиографических пособий по комплектованию фондов этих библиотек опять наблюдаем применение формы т а б л и ц в интересующем нас здесь плане (одно из немногих пособий для комплектования фондов частных библиотек, дошедшее до наших дней, Геренния Филона из Библоса “О приобретении и отборе книг”;

по мнению исследователя данного литературного памятника Хертера, им продолжается линия приемственности, имеющая свой исток в “Таблицах...” Каллимаха) (ср.: примеч. 355).

Указанный ряд примеров применения формы таблиц в традициях библиографической мысли можно продолжить до наших дней...

По-видимому, имеющиеся сегодня архисовременные технические средства оснащения информационной среды делают р е т и к у л я р н у ю ф о р м у представления тонкого уровня вторично-документальных знаний в виде т а б л и ц ( с е т о к ) наиболее полным и легко доступным для пользователей информации способом осуществления личных коммуникативных актов без посредников, оперируя ризомой множеством каналов связей свода накопленных человечеством знаний.

См. подробнее о проблеме именования признаков объектов семиотической разработке языкового знака (философии имени) в концепциях А.Ф.Лосева (примеч. 115) и других философов-ученых, рассмотренных и представленных в качестве методологического инструментария для производимого здесь ретикулярного анализа библиографических разновидностей (см. Разд. 1.1.3, примеч. 135, 167, 212-215, 218, 233, 242-245, 315, 327, 354- наст. изд.).

Ср. с концепцией Ю.А.Шрейдера (см. примеч. 263, 264), который выдвигает своеобразное представление о словах как фундаментальной сущности физического мира [179]. Важно отметить, что логика мнений рассматривается Ю.А.Шрейдером как вид модальной логики [178].

Изучение суждения (= модальности от лат. modus способ) в зависимости от характера устанавливаемой им достоверности, от того, выражает ли оно в о з м о ж н о с т ь, д е й с т в и т е л ь н о с т ь или н е о б х о д и м о с т ь ч е г о - л и б о, перспективно на базе применения гуманитарного подхода, позволяющего вскрыть глубоко гуманитарные измерения этих суждений [88: 8]. По-видимому, забытый ж а н р б е с е д ы, характеризующийся с точки зрения гуманитарного подхода направленностью на расширение сферы объективного описания продуктов культурного сознания, позволяет, в частности, снять покров самоподразумеваемости слов и обнаружить под ним в различных формах возможность познавательного вскрытия измерений (направлений, смысла, основного замысла: intentio) символического функционирования сознания.

Следует дополнить, что, возможно, именно через (лингвистический) системно-структурный культуролого-феноменологический концептуально-текстологический анализ библиографических концепций и библиографических терминов библиографическая область может рассматриваться на том же научном уровне, что и гуманитарные и естественные науки.

Ср. с методологической постановкой, сформулированной Ю.М.Лотманом, для феноменов культурно-ценностной природы, каким, несомненно, является библиография [100].

Ср. с изложенным в Разд. 2.4.1.1-7, где дано конкретное представление автора наст. исслед. о возможном полиструктурном ретикулярном вскрытии сущности библиографии в соответствии с описанными ментальными представлениями.

Здесь: совокупность выразительных средств для глубокого и тонкого поиска информации.

С позиций других подходов выявляемыми становятся иные структуры библиографии, что может стать предметом самостоятельного исследования важного теоретико-практического значения. Это положение само по себе имеет сущностно-библиографоведческую ментальную природу и является способом выстраивания и разграничения различного характера ретикулярных вскрытий сущности библиографии (см. примеч. 240, 249).

Представленные в наст. исслед. структуры информации наблюдаемы при первом приближении к сущности традиционной информационно-библиографической практики.

Необходимо подчеркнуть особо, что фасетная классификация Ш.Р.Ранганатана [1082-1085], в частности, и созданная на ее базе теория видным индийским библиотековедом и документалистом, о которой шла речь в наст. исслед., знаменуют собой важный этап в развитии библиотечно-информационной классификации, связанный с подходом к проблеме выявления соответствий на основе сочетания нескольких категорий (признаков) деления рассматриваемых документальных объектов (см. примеч. 96). Именно это и делает классификацию двоеточием многоаспектной.

В противоположность ранее существующему однолинейно-иерархическому принципу классификации, качественно новым в подходе Ш.Р.Ранганатана является аналитико-синтетический, комбинационный метод построения связей;

он позволяет индивидуализировать любой специальный вопрос;

отражать узкое содержание документов многоаспектно;

включать в схему классификации вновь возникающие понятия без нарушения ее логической структуры, что делает схему гибкой;

стандартизировать классификацию и индексацию, достигая высокой степени их мнемоничности и т.д.

Подчеркнем также, что сам принцип построения классификации на основе одновременно нескольких категорий (деления) вызывает колоссальный интерес как находящийся в созвучии с наблюдаемой ныне парадигмой вскрытия системности знания, информации, документов и их систематизации. Вызывает здесь сомнение ограниченность и регламентированность категорий деления и отсутствие четкой методики определения их смысла (ср. с выводами Е.Г.Сухманевой [704] и Б.К.Виккери [1175] /см. примеч. 211/).

Для обозримости и краткости изложения описываемое сделано в седьм. столбце (7) Табл. 1.1 при помощи первых букв названий на русском языке цветов спектра. Порядок следования цветов установлен по одной из существующих мнемонических формул: “Как Однажды Жан-Звонарь / Головой Свалил Фонарь” [50].

Во избежания лишней загроможденности Табл. 1.1 в седьм. столбце везде пропущен символ З[еленый], обозначающий, что соответствующее понятие является видовым в пределах концепции, его породившей, что явствует из самого заглавия Табл., и, следовательно, он [Зеленый] подразумевается в каждом случае (ср.: Примеч. к Табл. 1.1 и содержание Табл. 1.2).

Подробное описание обозначенных структур конкретного библиографического массива 147 болгарских библиографических пособий в области гуманитарного знания [1245-1391] дано по каждой из перечисленных структур отдельно на базе Табл. кодов формы библиографической характеристики (см. Табл. 2.2).

Здесь: в смысле лат. structe красиво, изящно и спаянное с добром в интеллектуально-духовном смысле (по Ф.М.Достоевскому и В.С.Соловьеву /везде в наст. изд. имя философа дано в его полной форме, а не в широкораспространенной: Вл.Соловьев/): взятая сама по себе красота может быть губительной. Ср.: примеч. 326.

Возможно представить развитие библиографоведения в будущем информационно-библиографической практики, в котором ретикулярные структурные вскрытия феномена библиографии будут отличаться не только точностью и глубиной многоуровневых многомерных выявлений связей между информационными реалиями, но и красотой (“Мир красотой спасется.” Ф.М.Достоевский).

В связи с отмеченным важно вспомнить, что слово “теория” (от греч. theria) первоначально означало р а с с м о т р е н и е и л и в о с п р и я т и е к р а с о т ы к а к н р а в с т в е н н о е к а ч е с т в о, с п о с о б с т в у ю щ е е в с к р ы т и ю и н т е л л е к т у а л ь н о - д у х о в н ы х п о т е н ц и й (чем фиксируема беспредельность охватываемого теорией, что принципиально созвучно контексту эстетики игры в концепциях И.Канта и И.Ф.Шиллера /ср.: примеч. 3, 255, 257, 259, 362/).

Эмпирические признаки (= характеристики, бытующие в традиционной информационно-библиографической практике), фиксирующие отдельные стороны и аспекты феномена формы библиографической информации, являются наиболее эффективными в целях собственно-библиографоведческого изучения.

Обратим внимание на то, что игровая среда представляет собой отголосок порядка, уровней и структур мира (ср.: Н.М.Рудин [129]), также, и фактор проявления интеллектуальных структур (ср.: Е.Ю.Ягодкина [190]), в ней находит отражение психология человеческих взаимоотношений (ср.: Э.Берн [22]).

Чрезвычайно интересно то, что нидерландский историк культуры и мыслитель ХХ в. Й.Хйзинга (Huizinga J.

/1872-1945 гг./) в своем классическом для теории игры труде “Homo ludens: Опыт определения игрового элемента культуры” (1938 г.), посвященном сущности и значению игры как источника культуры, помещает в игровое пространство не только искусство, но и науку, быт, юриспруденцию... Трактат автора “В тени завтрашнего дня: Диагноз духовного недуга нашей эпохи” (1939 г.) развивает идею нравственного как основного фактора, поддерживающего необходимое для подлинной культуры равновесие игрового и неигрового [163].

Следует привести здесь и культурологической важности вдение М.М.Бахтина (1895-1975 гг.), одного из блестящей плеяды русских ученых, разработавших основы структурального направления в литературоведении и культурологии (см. примеч. 127 из Кн. I [534: 152-153]), отраженные в его труде “Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса” (1965 г.) [17]. Для М.М.Бахтина игра истинная принадлежность только народной, “низовой” культуры, смыкающейся с природой в противоположность социальному порядку с его строгой иерархичностью и авторитарной спесью.

Важно также, что в 1970-ые 1990-ые гг. намечается сближение хйзинговской и бахтинской концепций у теоретиков игр. Приведем в этой связи безусловно справедливое мнение известных американских психологов и психотерапевтов М.Джеймса (James M.) и Д.Джонгварда (Jongeward D.), которые подчеркивают: “Игры укрепляют старые решения. Однако старые решения не вечны и могут быть изменены. Люди, которые решили отказаться от того, чтобы играть в жизни, посвящают свое время осознанию игр, особенно тех, которые начинают они сами. Они постигают, как определить свои роли в них, как прервать их, как избегать их, как получать и давать положительные контакты и как структурировать свое время более подходящим образом “здесь и теперь”. Они знакомятся со своими возможностями и становятся больше похожими на тех, кем рождены быть” [52: 229].

Оценивая, с отмеченных здесь позиций М.Джеймса и Д.Джонгварда игр Homo sapiens’a в.., следует упомянуть также и определение шахмат, данное выдающимся шахматистом с мировым именем, гроссмейстером В.Л.Корчным (род. 1931 г.), которое имеет важное культурологическое значение: “это искусственный, придуманный нереальный мир” [89: 12;

17].

См. приводимую М.Эпштейном (род. 1950 г.) классификацию игр [188]. Автор вполне обоснованно разграничивает игры, имеющие две совершенно разные философии: 1. “game” (от англ.: игра) (шахматы, карты, футбол, рулетка), которая внутренне гораздо более организована чем окружающая жизнь;

и 2. “play” (от англ.: игра) (как играют дети), не связанная никакими условиями, правилами, прелесть которой в том и состоит, что любые ограничения серьезной жизни могут в ней легко преодолеваться (см. примеч. 257).

Немецкое слово Spiel имеет более широкий диапазон употреблений, скорее соотносимых английскому playing (хотя и нет прямого соответствия) (ср.: Вежбицкая А. Прототипы и инварианты / Пер.: Г.И.Кустовой // Вежбицкая А. Язык:

Культура. Познание [: Сб. науч. тр.] / Пер. с англ.;

Отв. ред.: М.А.Кронгауз;

Вступ. ст.: Е.В.Падучевой. М., 1997.

С. 212-214.).

Ретикула библиографических рeалий для свершения личных коммуникативных актов глубокого и тонкого поиска информации, как и вообще для вхождения человека в информационное пространство, если и сравнима с играми Homo ludens’a, то, на взгляд автора наст. исслед., скорее всего с играми типа “play”, являющимися вовсе не системой запретов, возникающей по замыслу автора игры Марса по сути наиболее сведующего из всех обитателей Олимпа (разумеется, за исключением стоящего над ним, Зевса) в вопросах войны, всего неизвестного и опасного, а зоной вольности, возникающей по желанию единственного жителя божественной горы Диониса, который требует от своих подданных не отстраненного подчинения (поклонения, субординации, в конечном итоге), а п е р е в о п л о щ е н и я (см. примеч. 60 из Кн. I [534: 138]), в том числе, и в его собственный облик, в орфическом смысле понимания (см. примеч. 257) (ср.: примеч. 104 из Кн. I [534: 148]).

Представляется чрезвычайно существенным обратить внимание на то, что в современной концептуальной синтагме библиографоведения наблюдаются направления, пройденные и проходимые исследователями библиографии, сделавшими очень много и для развития вторично-документальной области имеющейся литературы по различным играм типа “game” (см. примеч. 256). Отметим творческие пути двух представителей библиографоведческой мысли:

Н.И.Сахарова (1921-1971 гг.) сторонника концепции библиографии общественно-политической литературы (см. примеч. 135), являющегося одновременно и автором ряда трудов в области шахматной библиографии, среди которых “Шахматная литература СССР: Библиогр. (1775-1966)” (1968 г.) [665], и А.В.Мамонтова адепта концепции краеведческой библиографии (см. примеч. 135), которым осуществлена такая же работа в области библиографирования шашечной литературы: “Отечественная шашечная литература: Библиогр. указ. за 1827-1991 гг.” (Соавт.: И.Э.Оерс;

1992 г.;

в 2001 г. тр. авт. опубл. под загл. “Шашечная литература: Библиогр. указ. изд., вышедш. в России СССР в 1827-1991 гг.”) [584].

Изложенное позволяет увидеть “аполлонистическое” (созерцательное, логически-членящее, односторонне-интеллектуальное) начало (ср.: примеч. 60 из Кн. I [534: 138]) в концептуальной синтагме современного библиографоведения как глубоко корреспондирующее в своем культурологическом корне с играми типа “game”.

Читатель же, при всем многообразии современных и проектируемых на будущее информационных средств для осуществления документальных коммуникаций, развиваемых по intentio интеллектуальной отстраненности “аполлонистического” начала научного знания, продолжает оказываться в противостоянии имеющимся информационным сооружениям, в которых, по существу, проявляется то, что (идеальный) мир совершаемых им (читателем) поисковых актов и (физический) мир, имеющегося на практике моделирования информационных реалий, два п а р а л л е л ь н ы х, н е с о п р и к а с а ю щ и х с я м и р а.

В связи с этим отметим, что для культурно-ценностного моделирования информационного пространства, с установкой на свободное вхождение человека в него, “дионисийское” (“жизненное”) начало (ср.: примеч. 60 из Кн. I [534: 138]) трагического противостояния индивидуума накопленным человечеством знаниям преодолимо максимальной возможностью осуществления личных коммуникативных актов, благодаря гуманному предоставлению человеку всех плодов многих наук и библиографоведения, в том числе, чем это само начало уравновешивается гармонично с “аполлонистическим” началом.

“Дионисийское” (“жизненное”) начало, в понимании пишущего этих строк, находится в соответствии с “орфическим” олицетворением в трактовке русского поэта, философа, филолога-ученого, теоретика символизма Вяч.Иванова (1866-1949 гг.) (ср.: примеч. 127 из Кн. I [534: 152-153]), сосредоточившегося на дионисийстве отнюдь не из сображений научно-исследовательских, а религиозно-самовоспитательных, по словам самого Вяч.Иванова. Именно “дионисийское” (“жизненное”) начало цит. концепции Вяч.Иванова, ее установка на “вневременное начало духа, животворящее жизнь” (выражение Вяч.Иванова) особенно привлекательны для мотивации поднятой работы наст.

исслед. (“Кто дышит тобой, бог / В алтаре многокрылом творения / Он крыло.” П.Б.Шелли, пер. Вяч.Иванова).

Характер древних периодов духовной (религиозной) культуры, отождествляющих и вместе разделяющих общую стихийную первооснову, из героического самоутверждения которой рождаются боги, мир и люди, хорошо очерчен у Вяч.Иванова в его докт. дис. “Дионис и прадионисийство”, защищ. в Бакинском ун-те в 1921 г. (см. нов. изд.:

Иванов Вяч. [И.] Дионис и прадионисийство: Моногр. [исслед.-соед. греч. архаики и классики с рус. “серебряным веком”]. СПб.: “Алетейя”, При участ. “Изд-ва Петербург XXI век”, 1994. 344 с. Сер. Античн. б-ка: Исслед.:

С. 166-168): “Согласно этой концепции, А п о л л о н е с т ь н а ч а л о е д и н с т в а, с у щ н о с т ь е г о м о н а д а, т о г д а к а к Д и о н и с з н а м е н у е т с о б о ю н а ч а л о м н о ж е с т в е н н о с т и (Подчеркнуто мною. А.К.), чт миф, исходящий (с точки зрения символической экзегезы) из понятия о божестве как о живом всеединстве, изображает как страсти бога страдающего, растерзанного. Бог строя, соподчинения и согласия, Аполлон есть сила связующая и воссоединяющая;

бог восхождения, он возводит от разделенных форм к объемлющей их верховной форме, от текучего становления к недвижно пребывающему бытию. Бог разрыва, Дионис, точнее, Единое в лице Диониса, нисходя, приносит в жертву свою божественную полноту и цельность, н а п о л н я я собою в с е ф о р м ы (Подчеркнуто мною. А.К.), чтобы проникнуть их восторгом избыточествующей жизни, переполнения, наконец исступления;

но последнее не может быть долговременным, и от достигнутого этим “выходом из себя”, как временным самоупразднением личности, б е с ф о р м е н н о г о е д и н с т в а (Выделено мною. А.К.), вновь обращает Дионис живые силы к мнимому переживанию раздельного бытия как бы в новых или обновленных личинах, пока волна дионисийского прибоя не смывает последних граней индивидуальности, погружая ее тайнодействием смерти в беспредельный океан вселенского целого. Но если естественным символом единства является монада, то символ разделения в единстве, как источника всякой множественности, был издавна подсказан учением пифагорейцев: это двоица, или диада. Итак, м о н а д е А п о л л о н а п р о т и в о с т о и т д и о н и с и й с к а я д и а д а (Подчеркнуто мною. А.К.), как мужескому началу противостоит начало женское, также издревле знаменуемое в противоположность “единице” мужа числом “двa’’. Однако, Дионис не женский только, но и мужеский бог;

антиномически заключает он в себе диаду и монаду: в самом деле, он о д н о в р е м е н н о т в о р и т и р а з р у ш а е т т е к у ч и е ф о р м ы и н д и в и д у а ц и и. А п о л л о н о в о н а ч а л о в д и о н и с и й с к о м м и р е р а з д е л е н и я м ы с л и т с я и м м а н е н т н ы м Д и о н и с у (Подчеркнуто мною. А.К.), как esse имманентно fieri, и, следовательно, принципом того сохранения личной монады за порогом смерти, без коего невозможно было бы производимое Дионисом возрождение личности, ее палингенесия.

В согласии с вышеизложенным умозрением, неоплатоник Прокл учит, что необходимо воздействие Аполлона на Диониса, чтобы предотвратить его конечное саморасточение через “нисхождение в титаническую множественность” беспредельной индивидуации и, следовательно, отделение от Отца, “низложение с царского престола”. Проводником такого ограничивающего воздействия на дионисийскую стихию является Орфей, носитель “аполлонийской монады” идеи целостности и воссоединения. Вот подлинные слова Прокла: “Орфей противопоставляет царю Дионису аполлонийскую монаду, отвращающую его от нисхождения в титаническую множественность и от ухода с трона и берегущую его чистым и непорочным в единстве”.

Дионис, сыновняя ипостась небесного Отца и бог страдающий, жертвует целокупностью своего божественного бытия, отдаваясь на растерзание жадно поглощающей его материальной, или “титанической”, стихии.

Эта стихия еще не может слиться с ним целостно, в любви, но приобщается его светлому естеству путем насилия и космического преступления, которое и обусловливает страдание жертвоприносящего бога. Дионис становится виновником божественного оживления раздельной тварности. Но каждый атом ее хотел бы наполниться им для себя одного и в обособлении от других, а жертвенной воле бога к самоотдаче нет удержа, и самый избыток его самоотречения мог бы составить опасность для божественного всеединства. Оттого саморасточению Диониса положен предел, принцип которого лежит вне Дионисовой воли. Имя этому пределу Аполлон, бог торжествующего единства и сила воссоединяющая. О р ф е й, о л и ц е т в о р я ю щ и й с о б о й м и с т и ч е с к и й с и н т е з о б о и х о т к р о в е н и й Д и о н и с о в а и А п о л л о н о в а, е с т ь т о т л и к Д и о н и с а, в к о е м б о г в о ч е л о в е ч и в ш и й с я, с о в е р ш а я с в о е м и р о в о е м у ч е н и ч е с т в о, о т р е к а е т с я в т о ж е в р е м я о т с а м о й в о л и с в о е й, п о д ч и н я я е е з а к о н у в о л и о т ч е й (Подчеркнуто мною. А.К.)”.

Приведенная здесь цит. из тр. Вяч.Иванова вскрывает глубинную высшего “орфического” олицетворения “дионисийского” начала феноменологию любого гармоничного информационного и, вторично-документального, в частности, моделирования посредством инструментариума ризомы. Суть этой феноменологии в отношении отражения информационных реалий в следующем:

отделение предшествует объединению, скорее же оно само есть род единения;

однако, еще недостаточно мыслить множественность в качестве единства;

необходимо требование также и того, чтобы не менее и единство мыслилось как множественность.

“Дионисийское” (“жизненное”) начало информационного моделирования, углубленное до высшего, “орфического” понимания в отношении личных коммуникативных актов, осуществляемых в п е р е с е к а ю щ и х с я м и р а х информационных поисков (мира потребителей информации: читателей) и гармонизирующейся информационной среды (мира генерирующейся информации: документов), на почве осознания их (этих двух миров) интеллектуально-духовной природы, по сути своей культурно-ценностной феноменологии объединяет их обоих, делая из них о д и н м и р.

Обобщая, подчеркнем, что перспективным для культурно-ценностного моделирования информационного пространства является специальное изучение ментальных установок (и потребностей в информации), проявляемых Homo sapiens’ом, как в его играх типа “play” (см. примеч. 256, 326), так и в создаваемых им самим художественных и проч. произведениях искусства, рожденных в русле глобальных процессов выстраивания информационного пространства как ноосферического образования.

Примечателен в отмеченном плане, в частности, феномен художественного творчества видных представителей теоретического библиографоведения: живописного О.П.Коршунова, лирического А.В.Мамонтова, А.В.Соколова, И.Е.Баренбаума, В.А.Петрицкого.., свидетельствующий, со своей стороны, о глубинном на ментальном уровне сближении науки (библиографоведения), искусства, литературы и жизни (“аполлонистического” и “дионисийского” начал в контексте “орфического” начала).

На пути к отмеченному широкомасштабному и глубинному изучению человеческих потребностей в информации лежит, в частности, очевидно, история искусствоведческой библиографии. Выделим особо здесь капитальный труд О.С.Острой, вышедший в двух книгах: “История искусствоведческой библиографии в России (XI нач. ХХ вв.)” (1991 г.) [636] и “История искусствоведческой библиографии в России, 1917-1991 гг.” (1994 г.) [637]...

Колоссально значение переосмысления накопленного опыта в русле истории читателя как фундамент теории информационного моделирования см. созданные под началом и научной редакцией И.Е.Баренбаума сб.: “История русского читателя”: Вып. 1-4 / Сб. науч. тр. / Ленингр. гос. ин-т культ. им. Н.К.Крупской. 1973. Т. 26;

1976. Т. 32;

1979. Т. 42;

1982. Т. 70. (ср.: с порождаемой этими изд. парадигмой читателеведения в публ. ученых;

см. Разд. 2.4.1. и примеч. ХХХІІ наст. изд.).

Разумеется, подчеркнутая значимость изучения ментальных установок игр типа “play” для вскрытия глубинных информационных потребностей Homo sapiеns’а никак не уменьшает значения подобного изучения и установок игр типа “game”. Необходимо, без всякого сомнения, достижение гармонического и гуманного равновесия указанных двух начал “аполлонистического” (“собственно-библиографоведческого”) и “дионисийского” (“пользователя” информации, оказывавшегося в противостоянии миру накопленных знаний). Возможно, необходимое развитие в библиографической области, являющейся частью единого информационного пространства, в наиболее максимальном гуманном виде будет достигнуто построением естественной параметрической системы библиографии, приближение к которой намечается в процессе выстраивания различных информационных ризом, типа представленных наст. исслед.

См. точку зрения И.В.Гудовщиковой, согласно видению которой имеется общее в методах детективного расследования и библиографического разыскания: “и в единстве цели (установление истины), и в порядке действий (выявление и анализ данных, выдвижение гипотезы, определение стратегии поиска, отработка версий), и в применяемых методах (дедукция и индукция, анализ и синтез и т.д.). Но я не стала бы отделять, утверждает она, поиск в уголовном розыске и в библиотеке от тех поисков, которые ведутся в научных институтах и лабораториях.

Общность с ними подтверждает и терминологическая родственность: “следствие” “исследование”, “следователь” “исследователь”, “поиск” “розыск”, “изыскания” “разыскания”...” [88: 45].

Данный образ “игры” в конечном итоге обогащает, в частности, традиционный арсенал и библиографической области порождением непредсказуемых новых направлений в ее развитии в контексте эстетики И.Канта орфического начала Homo sapiens’a (см. примеч. 3, 257, 326)...

См. точку зрения Н.Винера: “Правила эти, в корне отличные от норм доброжелательности, просты и безжалостны.... Игрок может порой испытывать сильные сомнения относительно выбора лучшего пути к победе, но у него нет ни малейшего сомнения в том, нужно ли выигрывать или проигрывать” [39: 36].

Регламентированными Н.Винер называет те игры, в которых принцип преобразования некоторого входного сообщения в выходное подчиняется критерию эффективности. Ср. с работой К.Шеннона “Играющие машины” (ориг. загл.: “Game playing machines”), пер. которой на рус. яз. опубл. в цит. кн. авт. /см. примеч. 206. С. 216-222/.

Принципиально, что К.Шеннон освящает проблему информационного моделирования как “game”-ситуацию (ср.: примеч. 261), осознавая его „play”-феноменологию (: game playng).

Весьма привлекательна и позиция Г.Гессе в отношении ментальных установок ретикулы, выводимых в качестве абсолютных правил: “Эти правила, пишет он, язык знаков и грамматика Игры, представляют собой некую разновидность высокоразвитого тайного языка, в котором участвуют самые разные науки и искусства, но прежде всего математика и музыка (или музыковедение), и который способен выразить и соотнести содержание и выводы чуть ли не всех наук. Игра в бисер это, таким образом, игра со всем содержанием и всеми ценностями нашей культуры, она играет ими примерно так, как во времена расцвета искусств живописец играл красками своей палитры. Всем опытом, всеми высокими мыслями и произведениями искусства, рожденными человечеством в его творческие эпохи, всем, что последующие периоды ученого созерцания свели к понятиям и сделали интеллектуальным достоянием, всей этой огромной массой духовных ценностей умелец Игры играет как органист на органе, и совершенство этого органа трудно себе представить его к л а в и ш и и п е д а л и (Выделено мною. А.К.) охватывают весь духовный космос, его р е г и с т р ы (Выделено мною. А.К.) почти бесчислены, теоретически игрой на этом инструменте можно воспроизвести все духовное содержание мира. А к л а в и ш и э т и, п е д а л и и р е г и с т р ы (Выделено мною.

А.К.) установлены твердо, менять их число и порядок в попытках усовершенствования можно, собственно, только в теории: обогащение языка Игры вводом новых значений строжайше контролируется ее высшим руководством. Зато в пределах этой твердо установленной системы, или пользуясь нашей метафорой, в пределах сложной механики этого органа, отдельному умельцу Игры открыт целый мир возможностей и комбинаций, и чтобы из тысячи строго проведенных партий хотя бы две походили друг на друга больше чем поверхностно это почти за пределами возможного.

Даже если бы когда-нибудь два игрока случайно взяли для игры в точности одинаковый небольшой набор тем, то в зависимости от мышления, характера, настроения и виртуозности игроков обе эти партии выглядели и протекали бы совершенно по-разному” [285: 80-81].

Очевидно, что взгляд Г.Гессе сфокусирован на аспект “play”-моделирования информационного пространства, абсолютизация которого, однако, приводит к его трансформации в “game”-ситуацию (ср.: примеч. 260, 262).

Ср. с сформулированным У.Эко положением: “Исходный порядок это как с е т ь и л и л е с т н и ц а (Выделено мною. А.К.), которую используют, чтоб куда-нибудь подняться. Однако после этого лестницу необходимо отбрасывать, потому что обнаруживается, что хотя она пригодилась, в ней самой не было никакого смысла” [287: 505].

Ср.: примеч. 261.

См. подробнее концепцию Ю.А.Шрейдера (см. примеч. 247): “Пока информационная среда рассматривается только с точки зрения хранимой и циркулирующей в ней информации, отмечает он, она выступает как объект техники, служащий определенным человеческим целям, выступающим по отношению к этой технике как внешние условия функционирования. Как только эта среда начинает рассматриваться как средство коммуникации (отнюдь не сводящейся к передаче фактических сведений, но связанной с передачей мнений, приказаний, обещаний, гипотез, вопросов и т.д.), то она выступает как неотъемлемый фрагмент культуры и должна исследоваться и в этом качестве” [181: 51].

Ср.: “Каждое имя, кроме того, что оно обозначает предмет, обозначает и признак, некоторое релевантное свойство обозначаемого” [176: 9].

По-видимому, проблема формализации языковых данных в интеллектуальных системах [128] найдет качественное свое развитие на почве вскрытия зависимости языковых средств представления знаний и философских картин (мышления), их порождающих. Ср. с семиотической концепцией библиографии Г.Я.Узилевского [524, 731, 732].

От греч. smantikos обозначающий;

с м ы с л о в а я с т о р о н а я з ы к а с л о в.

В.Даль определяет смысл как “способность пониманья, постиженье, разум;

способность правильно судить, делать заключенья”. На его взгляд, низшая степень ума и хитрости свойственны и животным, но р а з у м а и с м ы с л а нет ни в одном из них [279, т. 4: стб. 305]. Ср. с пониманием смысла Д.Н.Ушаковым (“внутреннее, логическое содержание слва, речи, явления, постигаемое разумом, значение” [284, т. IV: стб. 313]), С.И.Ожеговым (“внутреннее содержание, значение чего-н[ибудь], постигаемое разумом” [280: 678]) и др. Подчеркнем особо также и то, что в современных семиотических исследованиях культура рассматривается как сложное знаковое образование смысла и тем самым как орган коллективного мышления человечества. “Подобно тому, как человеческое сознание, имеющее материальный субстракт мозг, отмечает Ю.М.Лотман, вмещает окружающую информацию и генерирует новую, так и культура, как механизм коллективного сознания, имеющего материальный субстракт разнообразие знаковых систем, не только вмещает, хранит, но и генерирует новую информацию... Минимальной единицей для появления новой информации являются три проявления: “Я”, “другой человек” и семиотическая среда вокруг нас (нечто вроде Троицы!)” [88: 16]. Наряду с этим чрезвычайно важно и то, что современные исследователи системологической области именуют номотетический (по А.А.Любищеву /см. примеч. 61/) тип систематики, основанный на вскрытии законов в пределах изучаемой системы, семантическим (ср.: [15: 11]). Возможно обобщить:

смысл это то, что содержится в тексте и служит для обозначения денотата, а информация это то, что данный текст передает адресату.

Концептуальная акцентуация есть необходимое свойство логического дискурсивного мышления. Потому и любой текст организуется в нечто цельное именно за счет концептуальности некоторой его идеей, композирующей его, в него вложенной, им отражаемой. С данной точки зрения возможно говорить и о концепции художественного текста явление, широко изучаемое структуральной лингвистикой, и о концепции библиографического текста феномен, выявляемый библиографической когнитологией (ср.: примеч. 367-368).

Как, например, это сделано в философской повести М.Фриша (1911-1991 гг.) “Человек появляется в эпоху голоцена” (см. примеч. 117, 221 из Кн. I [534: 150;

170-172]), или в философско-психологических романах М.А.Булгакова (1891-1940 гг.) “Мастер и Маргарита”, Х.Кортасара (1914-1984 гг.) “Игра в классики”, подобно тому как в ряде других литературно-художественных текстах.

См. точку зрения У.Эко: “Ничто так не радует сочинителя, как новые прочтения, о которых он не думал и которые возникают у читателя.” [287, N 10: 90];

“Текст перед вами и порождает собственные смыслы. Желал я этого или нет, но в о з н и к л а з а г а д к а (Разрядка моя. А.К.). Противоречивая двойственность. И я не могу объяснить создавшееся противоречие. Ничего не могу объяснить, хотя и понимаю, что тут скрыт некий смысл (а может быть, н е с к о л ь к о /Разрядка моя. А.К./). Автору следовало бы умереть, закончив книгу. Чтобы не становиться на пути текста.” [Там же].

Ср. с точкой зрения русского философа И.А.Ильина (1882-1954 гг.), который в 1938 г. выступил на немецком языке в берлинской печати по интересующему нас здесь вопросу. Перевод с немецкого осуществлен впервые и выполнен О.В.Колтыпиной в апреле июне 1992 г. специально для подготавливаемого собрания сочинений автора в десяти томах на русском языке;

текстологическая подготовка проведена З.Г.Антипенко, здесь цит.: [60]:

“Каждый писатель мечтает порою о своем читателе каков он и как ему надо читать, чтобы верно и полно понять написанное... Ибо настоящий читатель обещает ему желанное счастье д у х о в н о й (Разрядка моя. А.К.) “встречи”...

В некотором смысле все мы “читатели”: глаза бегают по буквам, буквы слагаются в слова, за словами кроется определенное значение и связь, благодаря чему слова становятся фразами, и ты уже представляешь себе что-то повседневное, затасканное, мимолетное, достаточное для употребления, не всегда сходу понятное и так же охотно исчезающее в бездне прошедшего. Бедные “читатели”! Бедное “чтение”! М е х а н и з м б е з д у х а (Разрядка моя. А.К.). Поток пустословия. Культура верхоглядства.

Нет, то, что действительно можно назвать “чтением”, нечто совсем иное.

... Перед нами богатство чувств, постижений, и д е й (Разрядка моя. А.К.), образов, волевых разрядов, призывов, у п о р я д о ч е н и й, ц е л ы й к л а д е з ь д у х о в н о с т и я в н о е и о д н о в р е м е н н о с к р ы т о е, д а н н о с т ь, о д н о в р е м е н н о и с п о л н е н н а я т а й н о п и с ь ю (Разрядка моя. А.К.). Пусть тот, кто сможет, освободит это собрание черных мертвых крючков, расшифрует и оживит его, чтобы затем посмотреть на него. Думают, что это так легко;

полагают, это могут все... В действительности же на это способны лишь немногие. Почему?

Потому что надо отдать книге все свое внимание, все душевные способности и верную д у х о в н у ю у с т а н о в к у (Разрядка моя. А.К.)... Ибо истинное чтение это своего рода художественное ясновидение, которое призвано и способно точно и полно воспроизвести д у х о в н ы е в и д е н и я (Разрядка моя. А.К.) другого человека, жить в них, наслаждаться ими и д у х о в н о о б о г а щ а т ь с я и м и (Разрядка моя. А.К.). Это есть победа над разлукой, далью и эпохой. Это есть сила духа оживлять буквы, открывать в себе внутренние пространства, созерцать нематериальное, отождествляться с незнакомыми или даже умершими людьми и вместе с авторами, художественно или мыслительно пережить сущность вселенной.

... По чтению можно узнавать человека. Ибо каждый из нас есть то, “что” он читает;

и каждый человек есть то, “как” он читает;

и все мы становимся тем, что мы вычитываем из прочитанного, как бы букетом собранных нами в чтении цветов...” Ср., напр., с автопортретом И.Е.Баренбаума читателя: с. 176-177 исслед.

Здесь: факты отображения, перечисленные на первом ярусе фрейма вторично-документального отражения литературно-художественных текстов, представленного в Прил., Сх. 11. Фрагм. 1-4 Сх. 11 I наст. изд.

От греч. symbolon. Здесь: 1. предмет, действие и т.п., служащие условными обозначениями какого-либо образа, понятия, идеи;

2. художественный образ, воплощающий какую-либо идею, являясь некоторым знаком. Помимо неисчерпаемости смысла, истинный символ передает и внушает нечто невыразимое и неадекватное внешнему слову.

См. выводы А.Ф.Лосева в его работах “Диалектика художественной формы”, “Философия имени”, “Проблема символа и реалистическое искусство” (см. примеч. 108, 115).

В наст. исслед. системой разработанных и апробированых символов для Граф. формул 1-3, Табл.: Символика воздействия уровней.., Символика генеалогии концепций.., Символика математической логики, Символика гуманитарных измерений (ср.: Информ. ризома к Кн. I-II) достигнута возможность описать, наблюдать и измерять рудименты концепций авторов, чем сами концепции культурные образования ноосферы выступают как ее (ноосферы) символы.

Понятие здесь трактуется как мысль, отражающая в обобщенной форме предметы, в качестве общих и специфических признаков которых выступают свойства предметов и явлений и отношения между ними. Объект характеризуется, выражается, проявляется в понятии обобщенно, что достигается за счет применения в процессе познания таких умственных действий, как абстракция, идеализация, обобщение, сравнение, определение (см. примеч. 108).

Эпоним (от греч.: epi после + onoma имя) дающий чему-либо свое имя (см. примеч. 208 из Кн. I [534: 169]).

См. литературно-художественные портреты Микеланджело, осуществленные в работах К.Малларме, С.Каммарано, Р.Роллана, А.Теодореску и других авторов.

См. биографические романы И.Стоуна о Ч.Дарвине, К.Писсарро о Г.Шлимане, М.Тодд о Дж.Лондоне и других деятелях, которым, разумеется, следует выстроить собственные культуролого-феноменологические фреймы семантики, как это сделано в наст. исслед. для романа И.Стоуна о Микеланджело, в частности (см. [534, Табл. 2 к Сх. 24: 248]).

См. точку зрения У.Эко, высказанную им по данному вопросу: “Входить в роман все равно что участвовать в восхождении.” [287, N 10: 96]. Ср. с вдением У.Эко литературно-художественной авторской работы: “Работа над романом предприятие космологическое, как то, которое описано в книге Бытия (Выделено мною. А.К.) (надо же на кого-нибудь равняться...).” [Там же: 92-93].

“Духовный бум” ХХ в. начала XXI в. в виде массовых “исканий истины”, всеобщего интереса к духовным школам разных времен и народов выявляет тупиковость массовой культуры. На рынке массового спроса наблюдается опасная ситуация массового производства переживаний в условиях примитивного сбыта псевдоинформационного изобилия, впадающего в антигуманные крайности, пытающегося удовлетворить потребности людей в эмоциональном контакте инфантильным способом мировосприятия, позволяющим человеку не нести ответственности за происходящее, или агрессивным, утверждающим только “Я своего круга” (без д у х о в н о г о к а ч е с т в а новой информации, которое является базовой потребностью, удовлетворяемой только лишь подлинно интеллектуально-духовными в н р а в с т в е н н о м смысле информационными реалиями).

См. сформулированное У.Эко положение: “... книги говорят между собой” [287, N 10: 104].

См. выведенную в наст. исслед. генеалогию концепций гуманитарного знания (см. [534: Сх. 22: 231-236]) и составленный на ее базе культуролого-феноменологический фрейм содержания этих концепций ([Там же: 237-240]) в соответствии с уровнями информационной среды (см. Прил., Сх. 2 наст. изд.), как и их теоретический синтез, достигнутый на базе построения Сх. 3.1-3 наст. изд.

От лат. imago образ, подобие. Имагинация (термин Я.И.Голосовкера) определяет воображение как творческий акт, способный непосредственно воздействовать на окружающий мир с силой, не менее “материальной”, чем физическое действие, а созданное воображением и в воображении не есть фиксация, а является реальностью, способной влиять на ход событий и даже изменять их в ту или иную сторону. Превращение образа (имеются в виду не только образы, запечатленные искусством, а и конструируемые человеком в процессе его постоянной “обыденной” жизни) в энергию и энергии в образ определяется в психотерапевтических исследованиях Э.Цветкова как третья имагоэнергетическая сигнальная система [164: 60-61].

От лат. mens дух, разум, ум. Ментация (термин Э.Цветкова) обозначает способность мысли обретать статус материального субстрата и концентрацию сознания на подобной точке восприятия [164: 63-64].

Характерно, что именно в наши дни разработанное И.П.Павловым учение о сигнальных системах находит свое качественное развитие. Помимо выделяемых п е р в о й: т а к т и л ь н о й = о с я з а т е л ь н о й (эволюционно более древней и потому связанной с архаическим типом отношений со внешней средой, который осуществляется по принципу с т и м у л р е а к ц и я /непосредственный раздражитель, поступающий извне, вызывает непосредственный р е ф л е к т о р н ы й о т в е т/) и в т о р о й: в е р б а л ь н о й = с л о в е с н о й (являющейся более новой и сложной по сравнению с первой организацией психической деятельности, связанной со с л о в о м, которое в данном случае способно быть раздражителем и вызвать р е ф л е к т о р н ы е о т в е т ы с и г н а л ь н ы х с и с т е м, ученым психотерапевтом Э.Цветковым открыта и введена (хотя испытывалась и ранее многими исследователями) в научный обиход т р е т ь я с и г н а л ь н а я с и с т е м а, названная им и м а г о э н е р г е т и ч е с к а я: о б р а з н о д е я т е л ь н о с т н а я;

к у л ь т у р о л о г и ч е с к а я (ее субстратом является к о л ь ц о п р е в р а щ е н и й о б р а з а в э н е р г и ю и э н е р г и и в о б р а з) [164: 60-63].

Позволим себе провести в качестве иллюстрации проявления действия имагоэнергетической системы следующие примеры.

Существует ряд художественных произведений, в которых трагедия героев заключается в том, что они по-разному воспринимают одни и те же образы. Так, для одного из персонажей в письме или предмете, который он направляет другому, как и в самом поведении его, скрыт какой-то глубокий смысл, н е к о е т а й н о е п о с л а н и е, тогда как другой персонаж не догадывается читать “между строк” письма или не вспоминает, с чем связан предмет, или вовсе неадекватен происходящему: т.е., о н р а с ш и ф р о в ы в а е т н е в е р н о, л и б о, в о в с е, н е р а с ш и ф р о в ы в а е т а д р е с о в а н н о е е м у п о с л а н и е. Часто от такого непонимания обрывается или калечится жизнь (С.Цвейг “Письмо незнакомки (Белые розы)”, А.И.Куприн “Гранатовый браслет”, Г.-Х.Андерсен “Русалочка”,..). И, напротив, когда у людей есть контакт на уровне третьей сигнальной системы (т.е., когда они одинаково расценивают одни и те же образы, поступки и явления), о таких людях говорят, что они понимают друг друга с полуслова, живут душа в душу, одними глазами смотрят на жизнь.

Здесь существенно подчеркнуть также, что проявления действия имагоэнергетической сигнальной системы важно для моделирования информационного пространства в том русле, в котором один из основателей западной социологии познания М.Полани полученное личное знание человеком, назвал неявным, или личностным [122].

Ср. с интерпретацией Ю.А.Шрейдера [173].

Встречающиеся на страницах наст. исслед. фрагменты из художественной литературы на взгляд автора, вполне объяснимы. Именно указанная платформа о третьей имагоэнергетической сигнальной системе, разработанная в учении Э.Цветкова [164], сделала обоснованным включение в дан. излож. тех сентенций образцов из классической и современной художественной, философской, научной и проч. литературы, запечатлевших в своих образах, неуловимо тонко, как кажется автору этих строк, как раз те стороны и ракурсы, о которых идет речь при рассмотрении изучаемых феноменов моделирования информационного пространства. Ведь сентенция (от лат. sententia) мнение, суждение;


о б р а з м ы с л е й, и в соответствии с точкой зрения И.Канта, высказанной им в его “Логике”, “... положения, рекомендующие себя и сохраняющие свое значение в течение столетий... благодаря отпечатку содержащихся в них мыслей”.

В связи с отмеченным, приведенные фрагменты из литературно-художественных и проч. текстов в культурно-ценностном смысле могут послужить в качестве иллюстраций, указанных автором наст. работы соответствий в связи с его представлением, фиксирующих рационально соизмеримость порождений м е н т а л ь н ы х с т р у к т у р (м ы ш л е н и я) с о б р а з а м и (в о с п р и я т и я) различных явлений (информационных явлений) мира и их о т о б р а ж е н и я в художественных картинах... В соответствии с изложенным, как образ (образы) информационного моделирования, весьма любопытно отметить точку зрения И.В.Гудовщиковой, согласно вдению которой “для нормального развития второй сигнальной системы человек должен общаться с книгой (так же как при развитии киноискусства и телевидения ему необходим театр)” [88: 37]. Ср.: Гуманитарн. измерений индекс.

Из философии и психологии известно, что субъектом, или субъективной реальностью, является все, что нелязя объективировать. Одновременно с этим, субъективная реальность обладает теми же свойствами, что и объективная реальность (пространство, время, знание). Объективной реальностью, таким образом, является все, о чем можно хоть что-нибудь сказать и что не является самосознанием. Иными словами, единственным выражением субъективной реальности является самосознание. Истинное человеческое “Я”, или точка его понимания, или истинный субъект, чистая, абсолютная субъективность никогда не может быть объективирована, положена перед нашим взглядом, потому что она сама и является э т и м в з г л я д о м. Сегодня соционика выделяет типы информационного метаболизма конкретного человека, т.е. его способ приема, обработки и выдачи информации, рассматриваемый в психологии как интеллектуальный “автоматизм” в характерном для данного индивида его семантическом пространстве (у С.Лема /Lem S./ термин “психоцивилизация”).

Память фиксирует онтологический, а не структурный уровень бытия, т.е. она расположена в том же плане психики, что и “бессознательное”. Это означает, что хранение информации в памяти и процесс воспоминания, т.е. извлечения ее из хранилища, нужно рассматривать как в корне различные явления (ср.: В.Н.Тростников [150: 275-276]).

В плане отмеченного пишущий эти строки осознает безмерность и ограниченность каждой (и своей /”Когда мысли сами собой находят отклик в сердце.” Хун Цзычэн, пер. В.В.Малявина/, нашедшей отражение в наст. работе) установки восприятия связей между вещами, что нашло свои фиксации (“... слова говорятся не ради слов” Х.Кортасар, пер. Л.Синянской).

Особенно ясно отмеченное субъективное начало самосознания в составительской библиографической работе наблюдается в архитектонике источников вторично-документальной информации (в однотемных) и в выбираемых и воплощаемых библиографических характеристиках документов (в частности: в аннотировании произведений художественной литературы).

Для иллюстрации последнего, отмеченного здесь, можно сравнить подробнее, различные библиографические характеристики одного и того же документа, например, издательскую аннотацию кн. У.Эко “Имя розы”, изд. в 1993 г.

издательством “Фолиант” в Воронеже [287: 2] (: “Действие романа известного итальянского ученого историка У.Эко разворачивается в средневековом монастыре. Целая серия кровавых и загадочных убийств блестяще раскрыта при помощи дедуктивного метода. Внезапно вспыхивает, как костер инквизиции, любовь юного послушника и ведьмы.

Политические переговоры переходят в драку. Погони в потайных ходах и, наконец, пожар... Все исторические события далекого XIV века абсолютно подлинны и абсолютно невероятны, а герои так похожи на нас! Это и обеспечило роману во всем мире один из величайших тиражей последних лет.”/..?..! А.К.) с аннотацией, составленной автором наст. исслед. на базе представленного в нем культуролого-феноменологического фрейма семантики данного литературно-художественного произведения: “Метонимическое соединение сыскного романа с философским романом, в котором в духе современных “интертекстуальных” чтений происходит дешифровка структуры закодированного философского и пространственного лабиринта для сокрытия информации /трактата Аристотеля “О душе”, отношение к смеху которого положено в основу сюжета/. Восходящая к эстетическим учениям Аристотеля, Лукиана, Гонория Августодунского, Фомы Аквинского, М.М.Бахтина и др., философско-эстетическая идея У.Эко семиотика, структуралиста, медиевиста, историка культуры и литературы, заключается в том, что мир выстроен как ризома /сетка, в которой каждая дорожка имеет возможность пересечься с другой/, в том числе и историко-культурных реалий средневековья и современности, с точки зрения которой проблемы культуры и литературы ставятся в контексте новейших достижений семиотики и структурализма.” [534: Табл. 3 к Сх. 24: 249-250].

Очевидно, что в коммерческом воронежском изд. 1993 г. акцент поставлен на фабульную остроту, доведенную до эрзаца, обращенного к крайне низкой установке формирования массовой культуры, нацеленной на огрубление восприятия и распространение вкуса насилия и зрелища. Инная философско-научная и культурно-ценностная, адекватная тексту первоисточника установка издательской аннотации кн. У.Эко “Имя розы”, приведенная в изд. 1997 г.

изд-ва Санкт-Петербурга “Симпозиум”, имеющего эксклюзивные права на публикацию художественных произведений авт. [287: 686] (: “У. Эко (род. 1932) один из крупнейших писателей современной Италии. Знаменитый ученый-медиевист, семиотик, специалист по массовой культуре, профессор У.Эко в 1980 г. опубликовал свой первый роман “Имя розы”, принесший ему всемирную литературную известность. Действие романа разворачивается в средневековом монастыре, где его героям предстоит решить множество философских вопросов и, путем логических умозаключений, раскрыть произошедшее убийство. Кроме романа в книгу вошли авторские “Заметки на полях “Имени розы”, а также статьи о писателе и о его произведении.”).

Рациональное “измерение” литературно-художественного текста для его вторично-документальной интерпретации можно сравнить с известной имеющейся п р о б л е м о й я з ы к а п е р е в о д а (с одного языка на другой) такого текста. Б у д у ч и н е п е р е в о д и м о й по существу, художественная литература все равно оказывается именно из-за потребностей культурно-ценностного сознания человека, в ситуации б ы т ь п е р е в о д и м о й. (“Достаточно, чтобы слова выражали смысл.” Конфуций, пер. В.В.Малявина.) Очевидно и весьма существенно, что проблема “прочтения образа в художественной литературе и искусстве” в более пространном мире информации отнюдь не ограничивается одноименной проблемой в литературоведении и искусствоведении, а присуща психическому свойству человека, характеризуемого в качестве проявления третьей сигнальной системы (ср.: примеч. 282).

Бытующие на сегодня точки зрения немалой части практических специалистов библиографии разных стран мира как механизм создания (производства) библиографической информации, имеющей место особенно в крупных учреждениях этих стран (книжных палатах, национальных центрах библиографической деятельности), воплощают собою взгляд на библиографию как на т е х н и ч е с к у ю р у т и н н у ю р а б о т у, что, со своей стороны, является применением технократического подхода порождение не только научно-технической вехи цивилизации, сколько технократическим сознанием.

Технократическое сознание стало появляться в эпохе Возрождения (особенно в XVI в.) и причина его формирования находится в значительных научных сдвигах в области естествознания, механики. Развитие последней, непосредственно связанное в этот период с запросами практики (торговли, мореплавания, строительства, военного дела и т.д.), облегчалось. Технократическое сознание постепенно показывало, несмотря на то, что наук как таковых к XVI в. еще не было, что многие изобретения в виде сооружений, машин заимствованы из познания самого человека как объекта естественнонаучных исследований. Специфической особенностью науки этой эпохи являлась ее тесная связь с искусством;

иногда наука и искусство объединялись в творчестве одной личности (особенно яркий пример творчество Леонардо да Винчи, художника, ученого, инженера).

Чрезвычайно интересное вдение человека в плане восприятия как части машинного мира представляют собою полотна художника северного Возрождения, мастера Нидерландов XVI в. Питера Брейгеля Старшего (между 1525 и 1530-1569 гг.), отобразившего эту концепцию, вскрытую искусствоведом О.Бенешем. Рассматривая данный феномен, современный русский философ В.Н.Тростников (род. 1928 г.) интерпретирует ранессансное мировоззрение через центральный для художника, на взгляд исследователя, пункт: представление о вселенной и всех ее составных частях, включая человеческое общество, отдельных людей и человека как такового, как о механизме или автомате, как о машине, действующей по заданной программе [150: 21-24].

Технократический подход к информационному моделированию чреват опасными последствиями в тех случаях, когда он доведен до крайности и не увязывается с аксеологической, гуманистической направленностью рассмотрения информационных объектов культуры, какими являются, несомненно, и библиографические произведения, как и первично-документальные источники информации, с позиции противоположного культурно-ценностного подхода (см. примеч. 181, 289, 293, 295, 300).


В автоматизации информационных процессов и создании электронной информации сегодня центр тяжести переносится с технологических операций на интеллектуальные стороны моделирования [984].

Этим культурно-ценностное сознание не оказывается в позиции пренебрежения технократическим.

По параметрам физических характеристик измерены информационные объекты в Табл. 2.1, Табл. 3.2 и Табл. 3.3 наст. изд., например, хотя и ранжирование самих этих характеристик по семи структурам библиографии интеллектуально-духовной природы /см. примеч. 288, 305/.

Интеллектуально-духовные свойства информационных объектов представлены в Табл. 1.1: перв.-трет., седьм. столб. наст. изд. и [534, Сх. 22: 231-236], например /см. примеч. 287, 306/.

Организационно-ведомственные трансформации, наблюдаемые, в частности, в моделировании вторично-документального уровня единой информационной среды реальности, фиксируют отмеченное. Многие национальные центры (Великобритании, Венгрии, Германии, Греции, Канады, Польши, России, США, Франции,..) для создания вторично-документальной информации заняты сегодня преимущественно выпуском печатных органов вторично-документального учета (в основном) и селекции (выемок) вторично-документального отражения первичного документально-информационного потока (реже). Возьмем в качестве примера Центр национальной библиографии Болгарии, являющийся ныне структурной частью Национальной библиотеки им. Св. св. Кирилла и Мефодия (София), который на сегодняшний день занят реально созданием вторично-документальной информации национального масштаба.

Данное обстоятельство не может быть рассмотрено как оптимальное для формирования информационного пространства (на уровне вторично-документального моделирования), а скорее, наоборот как неудовлетворительное, при сопоставлении имеющейся деятельности данной национальной институции по сравнению с той, которая наблюдалась во временах существования его предшественника Болгарского библиографического института им. Элина Пелина (1941-1963 гг.), оставившего яркий след своей многосторонней деятельностью (в том числе, и в области интеллектуально-духовного моделирования информационной среды), отраженной в знаменитом “Ежегоднике Болгарского библиографического института им. Элина Пелина” (Т. I-IX, 1948-1963 гг.) (см. [364, 365] и др.

/ограничимся упоминанием нескольких работ из Т. I: Т.Борова: [366];

Д.Бырова: [378];

Д.Казасова: [63];

А.Теодорова-Балана: [707];

Г.Кацарова: [502];

А.Балабанова: [296];

М.Димитрова: [442];

С.Радева: [645];

Н.Лилиева:

[556];

П.Делирадева: [433];

Н.Николаева: [625];

И.Буреша: [373];

Х.Вакарелского: [381];

Х.Левенсона: [93];

И.Велкова:

[382];

... /, выходящем под началом создателя Института, личности громадного значения для всей болгарской культуры, выдающегося ученого-библиографа европейской величины Т.Борова /1901-1993 гг./. См. путеводитель Т.Борова по международной библиографии и библиографии библиографии “Путь к книгам: Введение в библиографию” (1942 г.) [365], которым автор знаменует факт следувания им линии Г.Шнейдера в библиографии (ср.: примеч. 218, 307-308).)...

(“Чем незримей вещь, тем оно верней, / что она когда-то существовала / на земле, и тем больше она везде.” И.Бродский.) Примечательно, что И.Г.Моргенштерн в статье “О профессии и личности библиографа: (К разработке профессиограммы)” среди общих психологических черт личности библиографа выделяет с п о с о б н о с т ь у с т а н а в л и в а т ь с в я з и м е ж д у я в л е н и я м и ф и з и ч е с к о г о и д у х о в н о г о м и р а, л ю д ь м и, д о к у м е н т а м и (Разрядка моя. А.К.)” [613: 15].

Выявленная в качестве информационной, проблема суть прямого следствия существования наблюдаемых идеальных, духовных п о т р е б н о с т е й, присущих человеку в такой степени, в которой характерны для него и биологические, и социальные потребности. Очевидно, проблема информации является одновременно и социальной, и духовной, и биологической, что совмещается в отдельных информационных реалиях, но эти три аспекта далеко не тождественны по своей природе. Проблема информации, притом, находится в прямой зависимости от рассмотрения человека как антропологической (или психологической) ступени материи и от сеточного построения единой классификации реальности и процессов живой и неживой материи (атома, клетки, символа) (Л.А.Уайт /см. примеч. 24-27 наст. изд.;

121-122 из Кн. I [534: 151]/).

Философский корень описанного здесь принципа, несомненно, весьма древен: он восходит к виднейшему софисту старшего поколения, древне-греческому философу Протагору (ок. 490 ок. 420 гг. до н.э.), провозгласившему человека мерой всех вещей (лат.: Homo mensura omnium rerum), под которым (человеком) подразумевается индивид и тем самым утверждается относительность любого знания, любых ценностей и т.п., идея, близкая таким современным межнаучным движениям, как структурализм и семиотика, например (см. Кн. I [534: Разд. 1.1.3]).

См. точку зрения М.Вебера (см. примеч. 66, 67, 118, 123 из Кн. I [534]), который еще в начале XX в. (1906 г.) писал: “Судьба культурной эпохи, вкусившей плод от древа познания, состоит в понимании того, что с м ы с л мироздания не раскрывается исследованием, каким бы совершенным оно ни было, что мы сами призваны создать этот смысл, что “мировоззрения” не могут быть продуктом развивающегося опытного знания, и, следовательно, высшие идеалы, наиболее нас волнующие, во все времена находят свое выражение лишь в борьбе с другими идеалами, столь же священными для других, как для нас наши” [31: 15]. Ср. с философской идеей плюрализма, утверждающей в противоположность монизму, что в основе мира лежит множество самостоятельных независимых духовных сущностей.

(“Этот мир не существует, его надо создавать, как птицу-феникс.” Х.Кортасар, пер. Л.Синянской.) Описанное здесь может найти графическое отображение в виде, показанном в Прил., Сх. 11 наст. изд., что, со своей стороны, объясняет прямое отношение пятого (V) уровня философских картин мира единого информационного пространства к третьему (III) мира вторично-документальной информации. Поэтому, в связи с постоянно возникающей необходимостью во вторично-документальной практике выявления и отражения (фиксации) в том или ином виде тех философских картин, которые имеются в соответственных первично-документальных объектах, как и по причине удовлетворения существующей потребности, в ряде случаев, в отражении во вторично-документальной информации тех связей между вещами, которым посвящены предметы, рассмотренные в них (в первичных документальных источниках), в наст. работе уделено внимание осмыслению философских картин мира, которые показаны с помощью представленного культуролого-феноменологического фрейма связей, имеющихся между ними (см. [534, Сх. 23: 237-240]).

Наблюдаемый процесс, что в век ядерной физики и освоения космоса вс, даже люди, страшно нивелируется, стандартизируется (запечатленный остро и тревожно, в частности, в произведениях писателей и философов ХХ в.

/см. примеч. 71-79 из Кн. I [534]/, обращенных к феноменологии духа в условиях господства технократического сознания), порождает необходимость в гуманном, культурно-ценностном моделировании информационного пространства специфическими средствами, потребность учитывать в первую очередь, идеальную, духовную сторону феномена вхождения человека в информационный мир. Сужение масштаба понимания феномена информации приводит иногда к потере ее тонких качеств. Если нас интересовали раньше, “грубые”, “фундаментальные”, так сказать, вещи мира информации, то дальнейший прогресс познания данной области связан с пониманием сложных взаимодействий.

По-видимому, знаменательно то, что В.И.Вернадский (см. примеч. 1-2 из Кн. I [534]) утверждает, что биосфера нашей планеты имеет тенденцию увеличиваться в уровне организации, в уровне сложности при общей тенденции увеличения влияния живого на неживое, что происходит за счет увеличения количества информации, извлекаемой биосферой из вселенной.

Основой для рассмотрения имеющихся в историко-культурной традиции информационных потребностей в качестве актуальных и сегодня является положение, сформулированное Ю.М.Лотманом и цит. выше: [88: 17].

Для того, чтобы сделать более обозримыми и сопоставимыми имеющиеся в и с т о р и к о - к у л ь т у р н о й т р а д и ц и и исследуемой области и н ф о р м а ц и о н н ы е п о т р е б н о с т и ученых, философов, специалистов высокого уровня, представителей научной и художественно-творческой интеллигенции, являющиеся центральной интеллектуальной установкой проводимого поиска средств тонкого, глубокого и максимально полного гуманного удовлетворения информационных потребностей Homo creator’a средствами вторично-документальной информации, они формализованы (см. Табл.: Символы к Граф. форм. 1-2 и Граф. форм. 1-2;

Символика воздействия уровней.., Символика генеалогии концепций.., Символика математической логики, Символика гуманитарных измерений из Информ. ризомы к Кн. I-II).

Перечень имен здесь произведен произвольно, однако, разумеется, упомянутые деятели интересуют ведущего наст. исслед., прежде всего, в связи с его попыткой дать картину гуманитарного знания.., а картины этого знания, имеющиеся у отмеченных авторов, как известно, весьма привлекательны с культуролого-феноменологической точки зрения (см. Кн. I [534: Разд. 1.1.3] и Прил., Сх. 11 наст. изд.).

Вспомним лишь значимость Данте и Фидия для Микеланджело (“О если бы родиться мне тобой / И жить твоими думами в изгнанье, / Счастливой одаряя мир судьбой!” Микеланджело, пер. А.Махова);

И.В.Гете для Ф.И.Тютчева (“На древе человечества высоком / Ты лучшим был его листом.” – Ф.И.Тютчев);

М.К.Чюрлениса для Э.Межелайтиса (“где же то, за которым / Ты меня ждешь?” Э.Межелайтис, пер. Л.Миля)... (“Тот, кто, обращаясь к старому, способен открывать новое, достоин быть учителем.” Конфуций, пер. В.В.Малявина.) См. примеч. 71, 117.

Известное уточнение объекта вторично-документальной деятельности системы “книга читатель” (= “документ” “потребитель”), произведенное в 1970-ые гг. на базе синтеза теоретических достижений предшественников (например, Д.А.Балики, который в 1929 г. писал: “Не книга только, а книга и читатель доминанты нашей библиографии.” [298: 54]), в оригинальной теоретической концепции О.П.Коршунова выводит, по сути дела, область вторично-документальной деятельности за пределы “книговедческого” направления, в русле и н ф о р м а ц и о н н ы х к о м м у н и к а ц и й (см. точку зрения О.П.Коршунова, высказанную в его моногр. 1975 г.

[518 и др. тр.]). Последнее позволяет увидеть через формулировку отмеченного взаимоотношения “Документ” “Потребитель” информационное пространство, которое в указанной формулировке тяготеет к фиксации информационных реалий (продуктов) технократического сознания, где любая с о ц и а л ь н а я, п р о ф е с с и о н а л ь н а я и т. д. о б л а с т ь выступают в качестве установки для моделирования вторично-документального уровня единой информационной среды.

Культурно-ценностное, гуманитаристическое моделирование информационного пространства, с позиции культуролого-феноменологического подхода наст. исслед., может быть описано через цит. формулу О.П.Коршунова (“Документ” “Потребитель”) следующей ее модификацией: “Интеллектуально-духовные сооружения человечества” “Человек мыслящий”. (В данном случае формулировки первого и второго составных понятий формулы подчеркивают встроенность и зависимость мира документальных коммуникаций от ментальной деятельности человечества и человека с позиции культурно-ценностного подхода, где индивидуальные “культурные” образования именуются л и ч н о с т ь ю, а потребности личности проявляются в о б м е н е и д е я м и и т.п.) От лат. selectio выбор, отбор;

основанный на свойстве производить отбор, избирательный. Ср. с трактовкой термина “адресно-селекционная библиография” в кн. [536: 54-55 и др.], в качестве разновидности которой исследуется рекомендательная библиография (см. примеч. 302).

См. определение рекомендательной библиографии, достигнутое в кн. [536: 111] на базе изучения данной разновидности в видовой структуре библиографии (см. примеч. 301).

Автор придерживается взгляда, что возникновение рекомендательной библиографии совпадает с начальным этапом существования библиографии. Основанием для этого утверждения являются результаты исследований болгарских историков литературы и библиографии. Так, по словам И.Дуйчева, список литературы, помещенный в первом “Семеновом сборнике” Х в. (“Святославов изборник”), “... представляет, так сказать, первый опыт составления рекомендательного библиографического списка в славянском мире вообще” [449: 51]. См. и: Б.Десев [440]. – Ср.: [536:

16].

Специфические и важные общественные функции вида рекомендательной библиографии создали некую традицию в библиографоведении: рассматривать его преимущественно о с о б о, о т д е л ь н о. Эта традиция породила целый этап в исследованиях рекомендательной библиографии этап отмежевания последней от других видов библиографии, являющийся закономерным в теоретических взглядах особенно 1920-ых и 1930-ых гг. Исторически он обусловлен поисками тех авторов последователей “общественников”, которые действовали в обстановке после 1917 г.: доказывали значимость этого вида библиографии в идеологической борьбе, в общекультурном строительстве, во всех областях социально-экономической жизни. Именно на этом этапе был установлен идеологический статус библиографии в целом.

Заслуга первого выступления против тенденций рассматривать рекомендательную библиографию в отрыве от библиографии в целом принадлежит О.П.Коршунову [515]. Таким образом, именно с конца 1960-ых гг.

библиографоведы в России и других странах Центральной и Восточной Европы стоят на пути нового, так называемого этапа объединения рекомендательной библиографии с другими видами библиографии, ибо становится все более и более ясно, что все виды библиографии, при всей специфике каждого из них, представляют собой единую систему, и особенности каждого вида выделяются четче при его рассмотрении во взаимодействии с другими видами. Успехи в этом русле стали намечаться с начала 1970-ых гг. при использовании в исследовании библиографии метода системного подхода (впервые применен в России Ю.М.Туговым [728, 729], в Румынии в работах Г.Пэтрашку [1062]). Ср.: [536: 22, 26, 27-28 и др.].

Эмпирические признаки (= характеристики, бытующие в традиционной информационно-библиографической практике), фиксирующие отдельные аспекты физической стороны формы библилографической информации, подробно даны для болгарской гуманитарной библиографии на примере рассмотрения массива представленных в Прил., Табл. 147 библиографических пособий (см. примеч. 287).

Интеллектуально-духовные свойства (= характеристики идеальных качеств) информации, фиксирующие собою синтез концептуальной нагруженности идеальной стороны феномена формы библиографической информации, связаны напрямую с философскими картинами связей между вещами, представленными в наст. исслед.

в виде культуролого-феноменологического фрейма генеалогии концепций гуманитарного знания, подробно описанными (см. [534, Сх. 22: 231-236];

ср.: примеч. 288). (“Дух дышит, где хочет.” От Иоанна (3:8).) Особо от основного деления библиографии на: 1. общую (международную и национальную) и 2. специальную, Г.Шнейдер рассматривал в качестве отдельных видов библиографической информации:

библиографические каталоги, списки ценных (guter) книг, журнальной библиографии, библиографии учебной литературы, библиографии ведомственной печати [1119: 142-172].

Отнюдь не пренебрегая пограничными областями мира библиографии (Bibliographische Grenzgebiete), относя к ним не только каталоги (библиотек), но и общественно-литературные газеты, текстологию (языкознание;

авторскую лексику), историю документального потока (литературы) и науки [1119: 172-183], Г.Шнейдер включил библиографию в информационное пространство, по сути дела, посредством метасистемы культуры в целом.

Выдвинутый Г.Шнейдером перечень может быть дополнен, сокращен и даже изменен в зависимости от конкретных целей. Принципиально, однако, то, что является методологической установкой и наст. исслед.:

библиография не оторвана от других областей человеческой деятельности и не существует отдельно от них;

она встроена во все здание культуры. Пограничность, очевидно, есть не только способ отделения библиографии от проч. культурных образований ноосферы, но и способ взаимодействия с ними.

Сегодня, когда научный потенциал библиографоведения и смежных областей располагает конструктивной установкой о целесообразности выделять в библиографических явлениях “собственно” информацию и метаинформацию (Ю.А.Шрейдер [172, 174, 181]), разделение информации и метаинформации имеет важное методологическое значение, так как позволяет достаточно четко отделить сферу информационной деятельности (как часть научно-исследовательской) от сферы информационного обслуживания.

Выработанное Г.Шнейдером положение о рассмотрении библиографии посредством метасистемы культуры нашло обобщающую и конструктивную формулировку в работах Й.Форстиуса (1930, 1932 гг.) [1177, 1178], Т.Бестермена (1939-1940,... гг.) [816], К.Р.Симона (1940, 1963 гг.) [676, 677], Т.Борова (1942 г.) [365], Л.-Н.Мальклес (1950-1976 гг.) [1031-1039], А.Тейлора (1955 г.) [1163]... (ср.: примеч. 367-368, 377-407), являющихся своеобразным отголоском и разрабатываемых теоретических взглядов, развиваемых Г.Шнейдером. Так, вполне логичен сделанный и обоснованный Д.Ю.Тепловым в 1968 г. вывод о том, что вполне уместно вместо о теории библиографии говорить о метабиблиографии [713: 221]. На взгляд Д.Ю.Теплова, метабиблиография (как и другие метадисциплины) должна изучать предмет и структуру исходной дисциплины, выяснять ее логические основы, взаимосвязь с другими дисциплинами и т.д.

Каждый из перечисленных четырех элементов объект, целевое назначение, методика, форма (формы), вынесенных в заглавие работы К.Р.Симона 1961 г. [679] (ср.: [674: 94-118]), автор стремится рассмотреть в историческом разрезе, для того, чтобы, с учетом эволюции каждого из них, прийти, в конечном итоге, к обобщенному определению библиографии, подходящему как к современному ее состоянию, так и к предыдущим этапам развития.

Приступая к вопросу о форме библиографических произведений (которому уделена всего одна страница типографского текста изложения [674: 116-117]), К.Р.Симон отмечает, что “в данном случае можно быть весьма кратким (? А.К.), ибо о ф о р м л е н и е б и б л и о г р а ф и ч е с к и х р а б о т осталось, в сущности, неизменным с возникновения самых первых библиографий и до наших дней. Библиография, как было уже сказано, подчеркивает он, есть книга о книгах, есть литературное произведение, информирующее о других и притом многих литературных произведениях. Со времен Иеронима Стридонского до настоящего времени б и б л и о г р а ф и ч е с к а я р а б о т а о ф о р м л я е т с я как перечень (или синонимическое выражение список) учтенных в ней книг, как ряд обособленных описаний, иногда дополненных рефератами или аннотациями, иногда лишенных таких дополнений.



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 54 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.