авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«ЦЕНТР КОНСЕРВАТИВНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ КАФЕДРА СОЦИОЛОГИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ им. М. В. ЛОМОНОСОВА Социология ...»

-- [ Страница 7 ] --

Вдоль посадок, холмов и распаханных полей, по камени стым обочинам дорог шли путники;

шли по дорогам разбитой Руси – голодной и сытой, скучной и грешной, святой и привыч ной;

шли, потому что им не хватило денег на билет до Петер бурга;

шли, пока вдали не заблестел мрамор, пока не запахло дождём и архитектурой.

Когда Зиндиковы добрались до Невского проспекта, город настиг их объёмом, широтой, звуком, но пустовал. Воскрес ным утром пустующий проспект напоминал скошенный луг:

не было жизни без стеблей человеческих, движимых без конца, то суетливой надобностью, то праздной покорностью. Тондра кий присмотрелся, понюхал – различил недавний праздник, услышал явно запах расточительства. Растяжки над проспек том сияли поздравлениями, автомобили-мусорососы подби рали объедки со стола отбушевавшей черни, за ними ехали – вылитые жуки – поливальные и полирующие машины.

После оргии город пахнет женским молоком. Отдавшие дол ги страстям, свободные от страстей, мы жадно спим в мокрых от пота постелях;

остывая, превращаемся в камни.

Тондракий думал об одном: надо отыскать квартиру, что на пяти углах, – там жил когда-то утопленник Александр Смоль ский, там Тондракий провёл в мучениях целые сутки, когда приехал в первый раз. Год тому назад эта квартира и рассован ные по углам послания Александра повернули путь Зиндикова обратно к вокзалу. Теперь же он собрался с духом, готовясь к новым фокусам и гаерству утопленника.

Крепко взяв за руку Алёшку, Тондракий шёл и на ходу вспоминал рассказы Александра, его разоблачения: вот справа здание гостиницы: плоский галет внешней стены (подделка), Имажинэр внутри же – стеклянная гофра. Чучело Петербурга пахло ста риной – так женщина в шубе из ласки пахнет матерью.

Они свернули на улицу Рубинштейна, похожую на швед скую пьесу и дорогу встреч. Тондракий вспоминал свой пер вый приезд, оглядывался вокруг, потея ладонями, и Алёшка, отняв руку, побежал вперёд.

– Мы где? Уже в Питере? – спросил Алёшка, восхищённо оглядывая невозможные дома.

– Конечно. А ты думал, где?

– Я думал – ещё в России.

– Это ты зря! – усмехнулся Тондракий, осматриваясь. Он забыл, в какую арку сворачивать. Наконец, они зашли во двор «колодец» и отыскали подъезд.

7. ХОЗЯЙКА КОМНАТ, ЯНИНА ЛЬВОВНА СКЛЕРОВСКАЯ, ОТВОРИЛА сразу, словно долго ждала пришельцев. Грузные её очки не сменились с первого приезда Тондракия – всё те же, слов но донца банок, и халат a-la серая моль. Янина Львовна, перекре стившись, пустила Зиндиковых в квартиру, в узкий коридор, где пахло клопами и революцией. То, что сначала в глаза не броса лось, затем объявилось на стенах вещным расточительством: ши рокополые шляпы с перьями, цилиндры и котелки, папахи и пара тюбетеек, строгое иудейское наголовье, фетровые, льняные, ков бойские и черепаховые шляпы, куски распластавшейся древесной коры, шлемы, каски, чепчики, ушанки...

– Сашка предупреждал, что ты опять явишься, – сообщила старуха затылку Тондракия, пока тот возился с ключами.

– Он утонул, – оглянулся Зиндиков.

– Что ж, дело-то молодое. Глядишь, нагуляется, – предполо жила Янина Львовна, протягивая Тондракию другие ключи. – Я замки сменила – возьми.

– В каком смысле «нагуляется»? – удивился Тондракий, но старуха только махнула рукой и поковыляла к себе – досматри вать чужой сон.

Проза Сны Янины Львовны достойны отдельного упоминания.

Уже несколько дней старушка только и делала, что напря гала челюстные мышцы во имя комиссионных снов. Именно так, ведь ни для кого не секрет, что человеку даётся всего трид цать два настоящих сна, остальные – вариации на тему сле дующих главных сюжетов: преследование, полёт, опоздание, пожар, сплавление по реке, лабиринт, инцест, унижение, казнь, коронование, встреча с тенью, беременность, падение в бездну, прорастание сквозь землю, барахтанье в болоте, собирание са мого себя в грибную корзину, превращение в рыбу, игра в прят ки, омоложение, женитьба и ещё двенадцать тайных сюжетов, связанных с луной и меркурием. Установлено, что число этих главных сюжетов совпадает с естественным количеством зу бов у человека. Обусловленность сна зубами подтверждает тот факт, что беззубые люди не видят снов. – Так и наша стару ха: сначала, потеряв резцы, она перестала летать во сне, по теряв клыки, не видела больше кошмаров. Вставные челюсти не дают снов, золотые коронки порождают бессонницу. Ниче го не поделать: старухе оставалось ворочаться в своей постели да вспоминать первые молочнозубые сны. – Так продолжалось бы до самой смерти Янины Львовны, если бы Матфеюшка не сплюнул в урну катышек жевательной смолы, купленной им с рук на блошином рынке возле железнодорожной станции «Удельная» у длинноволосого уроженца Нового Гермополя, что продавал жевательную смолу, детских птиц, кошельки для волос, бонбоньерки, блохоловки, голубой янтарь и другие не обычные вещи.

Некоторые товары длинноволосого уроженца Нового Гер мополя стоят отдельного упоминания.

Блохоловка Бараний жир, в отличие от современных средств уклад ки волос, что сродни приправам дезинсектора, приходил Имажинэр ся по вкусу паразитам. Причёски в стиле рококо хранили множество секретов, в том числе ловушки для насекомых и грызунов. Изящная коробочка с прорезями помещалась под накладными волосами, под одеждой или в декольте.

В блохоловку клали кусочек ткани, пропитанный гречиш ным мёдом, еловой смолой или кровью. Кузен дез Эссента граф де Мошеврель собрал коллекцию драгоценных бон боньерок и блохоловок. В этой коллекции были редкие эк земпляры древних китайских трубочек из слоновой кости:

в Китае их нагревали и клали под кровать, приманивая насекомых теплом, затем трубочку с паразитами бросали в ведро с кипящей водой. Коллекция, хранившаяся неког да в замке Лурп, в эпоху войн была разграблена восстав шей чернью. Сохранилось лишь два десятка экземпляров из коллекции де Мошевреля, среди них – блохоловка из слоновой кости в форме скарабея, с рубинами и абиссин ским самоцветом. На другом экземпляре выгравирован герб рода Смольских. По одной из легенд, де Мошеврель был обладателем знаменитой «магической ловушки» – спиралевидной блохоловки, принадлежавшей двору абба сидских халифов. Учёные-алхимики эпохи Возрождения выбились из сил в поисках «халифской западни»: счита лось, что в ней спрятан секрет королевского искусства – формула правильных пропорций для сухого делания.

Детская птица-снегирь В деревянных ларцах старины, скрипучих и зимних, живёт детская птица-снегирь. Эта птица зимует в матрёшках или на печи под скалками, ест жёлтое пшено и бисер, спит неделями, обняв нежными крыльями вязаную мышь. Детская птица-сне гирь любит сухие плоды и вязальные спицы, стружку цветных карандашей, любит морс и калину для сердца, крутит юлу и Проза пластинки. Снегирь летит к румяному человеку, летит в сени, клюёт семечки веника и собирает колокольчики с простыней.

Шарманщик носит птицу в серебряной клетке, носит по дерев ням и государствам, а клетку накрывает фиолетовым платком.

Снегирь подлетает к печальному – поит с ложечки сладким сиропом, утирает крыльями губы;

подлетает к испуганному – дарит петушка на палочке. За птицей поспешает свита рыца рей в желтых доспехах. Предводитель сидит на рыжей пони, машет синим флажком. Кто не пьёт сиропа и не ест петушка, тех кладут в мешок и закапывают в землю. Кто не радуется, не поёт смешные песенки, тем зашивают рты и относят в чулан на съеденье крысам.

8. ВОЗВРАЩАЯСЬ В НАШЕМ ПОВЕСТВОВАНИИ К ЯНИНЕ ЛЬВОВНЕ, следует сказать, что она всю жизнь, вплоть до беззубой старости, была натурой романтиче ской и авантюрной. Как небесный свод плечи Атланта, обременял скромную пенсию Янины Львовны груз её экс клюзивных потребностей: старушка не могла обойтись без добротных крымских вин, к которым пристрастилась ещё в молодости, пережив в 2326 году от рождения Аристотеля на берегах Чёрного моря курортно-оккупационный роман.

Его звали Ганс Фраер – немецкий офицер, родом из Шва бии. Он знал по-русски только три слова: керосин, Карамазовы, подвязки. Янина Львовна была караимкой, нацисты не имели претензий к её народу и вере. Даже древнееврейские письмена на стенах кенасы не помешали сближению Ганса и Янины. Они плавали в прибрежных водах, пьяных и алых от вина, слито го русскими при отступлении, смолили Дукат и пели «поход ную», пока дождь лупил дробью по скалам.

Was wollen wir trinken, sieben Tage lang, was wollen wir trinken, so ein Durst.

Was wollen wir trinken, sieben Tage lang, was wollen wir trinken, so ein Durst.

Имажинэр В последний вечер перед уходом немцев из Крыма Ганс учил Янину стрелять. Убив нескольких чаек, они изжарили их на костре. Это был хороший вечер: Ганс читал наизусть «Восточный диван» Гёте, Яна декламировала «Скифов». На пившись допьяна креплёным, она отдалась немцу в последний раз, а утром обнаружила в своём лифе карточку с фасом Ганса Фраера, офицера вермахта.

Что мы собираемся пить всю неделю?

Что мы собираемся пить, ведь такая жажда?

Этого довольно, чтобы успокоить всех, Мы пьем вместе, закатывай-ка бочку!

Мы пьем вместе, а не в одиночку.

С тех пор прошло семьдесят лет, Янина Львовна сумела пережить своих правнуков и, находясь на попечении у са мой себя, не обременённая ни чьей заботой, большую часть пенсии тратила на креплёные вина. Это и стало причиной возобновления снов Янины Львовны – последнего авантюр но-магического приключения в её жизни. Дело в том, что Мадера и Мускат не удовлетворяли всех биологических по требностей Янины Львовны, поэтому, истратив последние деньги на дорогие плесневые сыры, старушка приступала к опустошению мусорных контейнеров. Как-то раз в одном из таких контейнеров пенсионерка отыскала благоуханный ку сочек жевательной смолы, купленный Матфеюшкой у длин новолосого уроженца Нового Гермополя и давеча сплюнутый близ Гостиного двора, – этот-то кусочек и подняла Янина Львовна, отчаявшись найти что-то сытнее. Могла ли знать старушка, что жевательная смола из Нового Гермополя ска пливает в себе сны её жующих, которые, в свою очередь, мо гут передаваться, как зараза – как тиф или чахотка?

Янина Львовна отправилась в тысячный раз пересматри вать во сне путешествие в Новый Гермополь, а Зиндиковы тем временем зашли в комнату Александра Смольского.

Проза 9. КОМНАТА АЛЕКСАНДРА СМОЛЬСКОГО ПРЕДСТАВ ЛЯЛА СОБОЙ РИМ времён упадка: в двадцати квадратных метрах умещался исход всевозможных оргий и сатурналий.

Здесь властвовал сущий кавардак: на полу в соку хмельных подтёков валялись порожние бутылки марочного вина, жур нальный столик отягчали зачерствелые останки яств, в тём ных окраинах комнаты томились бордово-чёрные пыльные сухоцветы, соседствуя с книгами, коих было не счесть. Пиалы с недопитым чаем, покрывшимся перламутровой плёнкой, вы рванные ящички шкапа с выпавшей кишкою цветастого тря пья, постельное бельё, громоздким идолом воздвигшееся на тахте, – всё свидетельствовало о поспешном отъезде жильцов.

Оказавшись среди вещей своего покойного друга и сво ей возлюбленной, Розы, Тондракий опешил, несколько за былся и не понимал даже, что следует предпринять. Он увидел себя сидящим в светлом квадрате комнаты, слов но с дома срезали крышу и представился вид сверху. Все эти соты человеческих пчёл: в одной ячейке молодая особа любуется своей спиной в зеркале, в другой – тёмные со бутыльники пьют на брудершафт, в третьей – забавляют ся любовники, в четвёртой комнате старик прислонился седым виском к стене – что-то выслушивает. Множество шевелящихся и недвижных, тёмных и светлых ячеек: в од них звучат выстрелы и пули пробивают насквозь янтарные стёкла, в других совершенно пусто, а свет горит;

есть и та кие, где жизни текут вспять, есть горячие и ледяные ком наты, есть комнаты, в которых живут только птицы. Одни квадраты гаснут, другие зажигаются, третьи наполняются доверху желтым песком, наполняются жёлтым песком.

Очнулся Тондракий от стука в дверь. Алёшка тем вре менем прикорнул в липких грудах комнатного шлака, но Тондракий не стал будить его и вышел в коридор.

Имажинэр – Давно ли дрыхнешь? – дознавалась Янина Львовна, насмотревшаяся чужих снов. – Пойдём на кухню, потол куем кой о чём.

На кухне Зиндикову стало весело и спокойно от того, что всё вокруг было обвешано ёлочными игрушками, ми шурой и бусами, оставшимися, очевидно, с незапамятного празднования Нового Года. От Янины Львовны он узнал, что в квартире больше никто не проживает, так как со седей выселили в новые дома на окраину города, а Янина Львовна, последний жилец коммунальной квартиры, не собирается уезжать. Разорение множества деловых лю дей, чей интерес был связан с жильём Янины Львовны, свидетельствовало о том, что Фортуна была на стороне пенсионерки. Старушка решила держаться до конца и ни куда не уезжать до самой своей смерти – естественной или насильственной. Тондракий её поддержал и согласился обеспечивать старуху едой и питьём, чтобы взамен полу чать проживание во всех пределах квартиры. Исключени ем являлась одна лишь комната, у которой имелся хозяин, пропавший, однако, в юридических боях за собственные интересы и интересы Янины Львовны. Старушка пред упредила, что комнату хозяина в любой момент могут за нять съёмщики.

– Поэтому вы замки поменяли, Янина Львовна? – до гадался Тондракий.

– В тот раз подселил ко мне, стерва, двух чучхоков! Я жить с ними не могла! Пришлось газ на ночь открыть, что бы они уму вразумились. Говорю – в следующий раз чир кну! Я всё равно кремироваться хотела – так уже и пора, и денег сберегу. Как ветром их сдуло, детей сукиных!

– Кто эти чучхоки, Янина Львовна?

– Когда узнаешь, подрастёшь! Ты-то сам... чего ты явил ся, пришелец?

Проза – У меня есть несколько ответов на ваш вопрос, Янина Львовна. Во-первых, я ищу встречи с одной дамой. Она должна быть вам знакома, её зовут Роза.

– Розочка? Как же, знаю её! Разве она не Сашкина жена?

– Александр утонул.

– А ты и подобрал её, стервец?

– Что-то подобное. Но в этом, Янина Львовна, суть всей истории, так что не спешите слишком. Во-вторых, я приехал от того, что был нанесён ущерб моим любимым пейзажам.

Тондракий заметался по кухне, искренне заламывая руки с неистовством дурного актёра и неся околесицу.

– Заасфальтировали улицу! – восклицал Зиндиков. – По гребли моё детство под серой плитой чужого! Чужое моему детству и пыли июльских вечеров, когда лавочки полны при езжими, а воздух сыт жуками... чужое моей душе вытянулось видимой лентой по миру. Газ и водопровод стали причиной того, что снежинки уменьшились вдвое! Срубили рощу, под вели пожары к лесу, Дон стал пешеходным... Дети мои, Янина Львовна, не смогли бы теперь пробежать босиком по земля ной дороге: асфальтная лента съела времянку, чапок, верстак, выгон, погреб, Бурчук, косогор, Лепяховку, копанку, старуху Прыньку...

– Заткнись! – воскликнула пенсионерка, хватаясь за сердце и дыша как беговая лайка.

10. НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПО ПРИЕЗДУ ТОНДРАКИЙ УСТРОИЛСЯ демонстративным курильщиком в крупный ма газин близ Владимирского собора. Рабочая обязанность Зинди кова заключалась в курении сигарет, сигар, сигарилл, сигарон, папирос, кальянов, трубок и чубуков, он должен был выучить все табачные сорта, ароматы табаков, их свойства и прелести, чтобы предлагать и расхваливать товар. Тондракию выдали табачного цвета передник и сопроводили на рабочее место, ко торое располагалось в самом центре первого этажа магазина и Имажинэр представляло собой непросторную открытую будку с полками для товара и рабочей стойкой. В первый же рабочий день Зин дикова обучили пускать дымовые кольца, во второй день его обучили выдувать два кольца, соединённые цепочкой, чтобы получались наручники, в третий день Тондракий сам научился выпускать три олимпийских кольца дыма. Зиндиков хорошо приспособился к своей работе: он ничего не продавал и курил только при появлении начальства, зато наблюдал окружаю щую жизнь, делал заметки в блокнот.

Магазин Магазин, куда устроился Зиндиков, был самый обыч ный магазин, один из тех, что расстроили по всему Пе тербургу и поименовали торговыми центрами. Зашедшего туда обдавало нагретой струёй воздуха – это было чрезвы чайно приятно после морозной улицы. Внутри торгового центра покупателя завораживали пятиметровые плакаты с изображением слишком красных яблок, слишком синих кабачков, слишком круглых ягодиц под смехотворным бельём. Счастливая прозрачность витрин, счастливое само движение механических лестниц, счастливая англоязычная беззаботность песенок побуждали удовольствовать. Огромный экран под потолком показывал счастливцев, снедающих яства, текущую жаркую лаву, водопад, пчелу, присевшую на медовые соты. Полуобнажённые рекламистки в белых наглаженных блузах переливали из ведра в ведро нежно-голубую и розо вую пену – дескать, покупайте наше мыло! В разных отделах многоэтажного магазина располагались стеклянные чуланы и лавки с разносортным товаром. Был здесь товар золотой и серебряный, камни драгоценные и жемчуга, виссон и пор фира, шёлк и багряница, и всякое благовонное дерево, и всякие изделия из слоновой кости, и всякие изделия из дорогих дерев, из Проза меди, и железа, и мрамора;

корица и фимиам, мира и ладан, вино и елей, мука и пшеница, тела и души человеческие, тела и души.

Зиндиков ещё на пути из Барбеловки решил завязывать зна комство с Петербургом не спеша, чтобы не пресытиться сразу впечатленьями. Устроившись работать говорящим орудием, демонстративным курильщиком, Тондракий только до работы и ходил, а по пути домой, на пять углов, делал круг от Влади мирского собора по улице Достоевского, иногда проходил всю улицу Правды и Большую Московскую – на том ограничива лась зиндикова топография. Алёшка же целыми днями сидел один в невымытой комнате, где Рим времени упадка властво вал по сию пору. Надо сказать, что облезлый паркет в этой ком нате был такой липкий от пролитых сладких вин и кофеёв, что читатель, дотронувшись ладонью до этой страницы, рискует прилипнуть к ней пальцами.

Ночами Тондракий читал книги – по списку, приложенно му Александром Смольским к одному из своих последних пи сем;

в том списке перечислялись книги, без знания которых, по мнению Александра, нельзя называться достойным человеком.

В списке числилось пятьсот наименований в неалфавитном по рядке, но с внутренней, особой логикой последовательности. В своём письме утопленник предупреждал Тондракия, что необ ходимо прочесть все книги, если он вообще-то намерен встре титься с Розой...

«Ты, конечно, умный парень, Тон дракий, но Розочка придёт к тебе только после инициации. Чтобы причаститься Знанию, ты должен продержаться определённое время в полной изоляции. Эскапизм, пост, монотонное хождение туда-сюда, вперёд-назад по комнате, по улице, среди книг, людей + поиски заработ ка, чтобы не помереть с голоду и не Имажинэр сгубить братца + нетопленная комната с треснутой фор точкой + Её образок, зашитый в подкладку захирелого пид жачка. Всё это было бы вульгарной романтикой, если бы не было правдой. Читай, Тондракий, читай! Ведь все отшельни ки, возрастая духовно, меняют диету: с земляных корешков переходят на книжные».

Зиндиков посмотрел дату на штемпеле конверта: письмо было отправлено через семь месяцев после самоутопления Александра, за две недели до отъезда Зиндиковых из Барбе ловки.

«Как же так, – подумал Тондракий, – человек утонул, а письма от него всё ещё идут?»

11. – СУКИН ТЫ СЫН! – ВОСКЛИКНУЛА КАК-ТО РАЗ ЯНИНА ЛЬВОВ-на, когда пивала чай с Тондракием на кух не. – Чего ж ты, сукин сын, поросёнка этого с собой приво лок?

– Какого поросёнка? – испугался Зиндиков.

– Братца своего, днём ежечасно визжащего! Я, глухая, и то слышу, спать не могу – так он кричит, братец твой поросёнок!

– Я ничего не знал об этом, Янина Львовна. Алёша, ты по чему кричишь?

Алёша ничего не ответил и убежал с кухни прочь, оставив и чай, и конфеты.

– Мы не родные братья, Янина Львовна. Я вам расскажу что-то о нас. Его дед с бабкой усыновили... Вообще-то Алёшка сын Катьки Самодуровой и одноглазого пастуха Носа. Нос за хлебнулся своей рвотой, когда Катя ещё носила;

опроставшись, она уехала в Москву с каким-то режиссером, который ездил по деревням и собирал баб для съёмок в непотребном кино.

Алёшку родители Катькины хотели удавить, но его вовремя заприметила моя бабушка. Деду он тоже очень понравился.

Самодуровы попросили за Алёшку десять тысяч рублей – это, кстати, не так уж и мало по тем деньгам выходило. Потом все Проза вдруг перемёрли, одни мы с Алёшкой осталися и ещё бабушка, но она в Барбеловке. А мать моя вообще от родов кончилась, отец же, говорят, случаем был.

– Ты, получается, сирота? А братец твой – поросёнок ничейный?

– Так получается. А вы, Янина Львовна, одинокая пенсио нерка без родственников, приманка для мошенников.

– Тоже верно. Давай я с твоим подкидышем сидеть буду днём, чтоб он не орал как раненый Вельзевул?

Тондракий подумал недолго – даже чай не успел остыть – и согласился сбыть Алёшку на попечение пенсионерки Скле ровской, несказанно её обрадовав. Старушка даже открыла в улыбке искусственную челюсть с изжёванными катышками прилипшей смолы – той самой смолы, что приобрёл Матфе юшка у длинноволосого уроженца Нового Гермополя: купил, пожевал и сплюнул. А Янина Львовна возьми да и подбери её, и сунь в рот. Так или не так, но город Новый Гермополь сто ит отдельного упоминания. Вот что говорит о нём Александр Смольский в одном из своих писем Тондракию:

«Приветствую тебя, Зиндиков!

В своих письмах ты часто просишь меня рассказать о тех необычных городах, где я бывал когда-то. Расскажу тебе о моей поездке в Новый Гермополь и о тех переживаниях, кото рые меня подтолкнули к ней.

В шкатулках наших матерей было слишком много янта ря. Древняя муха просилась на свободу, и мы дробили твёрдые капли в попытке вызволить её, довольствуясь крошевом. Мы хоронили этот песок в спичечных коробках на вершине мело вого холма, сжигали в самодельной печи. Наше детство было войной за янтарную муху Египта. Однажды мы поняли, что давно побеждены, а все потуги союзных армий – медленное ба рахтанье в застывающей смоле. Помню летний полдень в на чале века: медленно оглянувшись, я заметил в блестящем окне тихо плывущий пучок ядовитых цветов, под ним – воздушный пузырь величиной с футбольный мяч, менявший очертания Имажинэр краёв. Пузырь вплыл сквозь окно в комнату и застыл навсегда.

Я посмотрел на свою ладонь, не смог пошевелить пальцами и понял, что всё кончено.

Потом снова началась жизнь, но потекла иначе, бытие стало онтологически иным. Всё схоронилось в прозрачных футлярах: музыка, образы, самое жизнь. «Запрудили геракли тов ток», статичные эйдосы засияли в янтаре, смерть стала последним прибежищем бытия, единственным полновласт ным процессом. Но вскоре перекрыли дыхание самой смерти: в Новом Гермополе открыли Великое Янтарное Кладбище.

Решив взглянуть на модное веяние, в начале января я при был в Гермополь.

Вот что представляет собой этот город. Маленький жи лой центр сосредоточен вокруг гостиничного комплекса. Вы ходя за городские ворота, попадаешь на необъятное поле, где до горизонта тянутся ряды пирамидальных столпов: дешёвые – сделаны из стеклопластика, дорогие – из искусственного ян таря. Внутри помещены тела. Вот Эмма: она залита в про стецкий пластик с любимой шавкой Ми-ми;

в своём завещании Эмма выказала желание увеличить после смерти грудь на два размера, но за час до эвтаназии решила, что достаточно увеличить на один. С Эммой поработали корректоры: плати новые ногти, золотые нити вместо волос, клык Ми-ми инкру стирован бриллиантом. Мистер Джонс в деловом костюме:

подмигивая, он указывает на платиновый гроб, а пальцы вто рой руки сложены в американской мудре «Ok!». А вот и куль турист Томас: стоит у всех на виду в центре кладбищенского газона с вздутыми мышцами и с эрекцией. Достоинство Тома са поддерживают урановые проволочки похоронной компании «A posteriori». Брезгливым не стоит ходить в зону «+18» – это кладбищенская зона супружеских столпов, где располагаются семейные пары в своих излюбленных позах.

Я пробыл в Новом Гермополе не больше суток. В аэропорту купил на память леденец в форме анха».

Проза 12. ТОНДРАКИЙ ЗИНДИКОВ ВОССТАЛ С ПОСТЕЛИ В ТРЕТЬЕМ ЧАСУ пополудни. Это был его выходной, когда можно было вовсе не курить, а читать весь день, но Тондракий и так читал целую ночь, а спать лёг в пятом часу утра. Поэтому он и решил прогуляться по тем местам Петербурга, что давно заприметил на многих картах, найденных в комнате Смоль ского. Эти места Зиндиков уже знал заочно, чувствовал их и сообщался с ними, словно с интересными личностями, точно со знакомыми знакомых, с коими лишь предстоит общение, но уже известно о них много замечательного.

Высвободившись из алькова, он стоял некоторое время перед высоким вертикально расколотым зеркалом без рамы – совсем нагой, с удовольствием рассматривал себя со всех сторон. На любовавшись вдоволь, накинул халат чёрного шёлка, расшитый жёлтой и серебряной нитью, принадлежавший ранее Алексан дру, вышел в кухню. Поняв, что Янина Львовне ещё спит (Алёш ка же заперся у неё ещё второго дня и не выходил с тех пор), а недавно вселившийся сосед, хозяин последней комнаты, о кото ром предупреждала старушка, уже ушёл на работу, Тондракий вылез обратно из халата и остался ни в чём. Отзавтракал в кухне кусочком плесневого сыра, запил бирюзовым чаем – больше у него из еды-питья ничего не было, а в холодильник новоприбыв шего хозяина комнаты он лазать перестал, когда заметил, что тот заклеивает дверцу скотчем, дабы знать вернее, что завёлся вор. – Так Зиндиков не хотел. Теперь он и брезговал брать еду столь неуклюжего мещанина, и перестал с ним здороваться.

Закусив, Тондракий стал наряжаться в одежды Смольского.

Он наряжался с час: метался перед зеркалом, не умея намотать кашне, потом понял, что оно и вовсе нейдёт к сюртуку;

про бовал надевать шляпу, но красивые белые волосы его так густо ниспадали на плечи, что жалко было прятать их частью под головным убором.

Имажинэр Наконец Тондракий вышел из дому в желтушный заблеван ный двор, отгоняя изящной резной тростью гадких крыс. Здесь же, с чёрного хода дешёвого кафе, в специальной клетке, обо рудованной табуретами, курили работники общепита, грязно сквернословя и поддерживая ладонью одной руки локоть, дру гой, курящей, словно тяжелы были их сигареты.

Подле Владимирского собора Зиндиков зашёл в цветочную лавку;

вставив в петлицу лёгкого приталенного сюртука неж но-белую орхидею, купленную на последние деньги, зашагал с тихим вызовом грации по тротуарам погибшего города.

На Литейном проспекте Зиндиков погодил у китайской бе седки, не решаясь зайти в замаранный чернью храм изящества;

повздыхал, гладя каменного льва с отбитым зубом, о памяти своих «китайских» недель, отданных постижению бессловес ной мудрости Дао, которую он открыл для себя в переводных трактатах из библиотеки Александра. От пагоды Зиндиков ушёл в расстроенных чувствах, в выражении его лица чита лись проклятия матерям толпы. Он смотрел на иного прохоже го и думал ему в след так: «Как считаешь, выродок, для тебя ли создавал вот это здание архитектор Марузи? Чтобы ты от крыл в нём офис? Чтобы ты наклеил на него рекламный плакат с полуголой проституткой? Нет! Благородство архитектуры здания – как роспись на шкатулке с драгоценностями. Но дра гоценность ли ты, сквернословящий выродок?»

В таких мыслях Тондракий дошёл до Петропавловской кре пости, спустился к набережной Невы. Играли с золотом вол ны, метались в блеске гладкотелые чайки, Нева захлёбывалась весной, ясным днём – слишком редкими явлениями географии здешних мест. И Тондракий с мокрым камнем заодно, в сговоре со стариной момента, с сознанием уникальности пребывания здесь своей персоны, да и вообще явления её в мир – старался не обращать внимания на уродливо-бежевые, распластавшиеся в неэстетичных позах тела. – Они загорали. Тондракий извился от противоречивых чувств: с одной стороны день, старинный Проза Петербург, с другой... «Нет, лучше и не смотреть в ту сторо ну… там, кажется, мертвец раздувшийся щеголяет своей хо лодной кожей», – и Зиндиков вспомнил Брюсова – «О, закрой свои бледные ноги».

Наконец, он не выдержал и стал глядеть в уродства: они всегда привлекали его тайно, манили чудом своей гнусной та ковости. И увидел женщину. Она лежала на зелёной подстилке в простой позе, в какой часто зачинают детей: на спине, с со гнутыми в коленях ногами. Одежд на ней не было никаких, только узкая полоска синтетической розовой материи скрыва ла самое сокровенное, что есть в женском теле, а соски были целомудренно и гигиенично прикрыты крышечками от пив ных бутылок. Глаза и пол-лица молодой женщины запрятались под чёрные стёкла очков. Зиндиков отвернулся, бросил взгляд на Зимний дворец, и ему стало обидно. Он подошёл близко к женщине, сел рядом, опёршись спиной о стену, вытянул ногу вперёд. И стал декламировать «Гимн красоте» Бодлера, уста вившись на свой блестящий ботинок с каучуковой подошвой, словно он один был достоин поэзии:

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?

Не всё ль равно: лишь Ты, царица Красота, Освобождаешь мир от тягостного плена, Шлёшь благовония и звуки и цвета!

– Чего?! – женщина поднялась на локтях, разбрасывая с грудей крышечки, сняла очки и, щурясь от солнца, затеняя ла донью синим выкрашенные глаза, обратилась к Тондракию:

Чего ты пристроился, пудель завитой?

Тело веснушками всюду покрыто, Но для поэта с душою разбитой, Полное всяких недугов оно Чары полно! – Имажинэр не унимался Зиндиков.

– Это что такое?

– Это Бодлер.

– Это что такое, я тебя спрашиваю, а? Ты пр...

– Прошу прощения – вырвано из контекста.

– Ты проблем хочешь? Будут тебе проблемы! – хрипела жен щина. – Э! Серёг! Тут псих какой-то с душою поэта привязался!

Пришёл крупноносый, плосколобый Серёга, одетый в шор ты, с банкой пива в руке, с сигаретой в зубах.

– Подполковник милиции Серёга. Ваши документы!

– Извольте, сударь, – Тондракий протянул документы. Тем временем пришёл ещё один Серёга – поменьше ростом, с крас ными бычьими глазками, – поинтересовался у первого:

– Какие проблемы?

– Вот: молодой человек вести себя не умеет, надо научить.

– Научим! – и хрустнул пальцами.

– Пройдёмте с нами, господин Зиндиков, – сказали в голос Серёги и взяли Тондракия под руки.

– А на каком основании? – cпросил задержанный.

– Это мы в участке придумаем, – ответил первый Серёга.

– Лучше помалкивай, – посоветовал второй.

В камере хорошо думалось, и Тондракий жалел, что в кори доре начались шаги. Первый Серёга, теперь зачем-то в форме милиционера, зашёл в камеру, внимательно посмотрел на уз ника усталым взглядом и спросил:

– Что, скучно тебе?

Тондракий не понял, почему к нему обращаются на «ты» и ничего не ответил.

– Молчим? А книжку читать сударь изволит?

– Какую книжку? – заинтересовался сударь.

– Есть «Преступление и наказание», есть «Наоборот» Гю исманса. Что изволите предпочесть? – скалился Серёга, чётко проговаривая слова.

– Давайте-ка этого Гюисманса – не читал ещё.

Проза – Сию минуту!

«Глупость какая! Неужели они что-то читают?» – задумал было Тондракий, но воротился Серёга.

– Так, Зиндиков, сейчас будем посвящать тебя в рыцари.

Серёга подошёл близко и положил на темя Тондракию си нюю книгу.

– Оставьте свои шутки, милостивый...

Дальше Тондракий не сказал, потому что потерял сознание от Сережиного удара с размаху в «Наоборот».

Очнулся в кювете от шума и боли. Сверху на бугре обнару живалась грохотом железная дорога, а во рту языком – мягкая дырка вместо зуба.

– Государь! – заявил Тондракий тьме и сырости, нащупал вымазанной в земле рукой ссадины на широких скулах, попы тался встать на ноги – мешало сотрясение мозга. После долгой борьбы с головокружением и тошнотой выбрался-таки на рель сы, увидел восходящее солнце и две линии шпал, вонзённые в светило.

Ни o чем не надо говорить, Ничему не следует учить, – заявил Зиндиков Мандельштама вслух, прислушиваясь к ответу птиц небесных, трав земных, оправляя порванный сюр тук, утирая с подбородка кровь, идущую носом:

И печальна так и хороша Тёмная звериная душа.

И пошёл по своему заблудшему разумению навстречу кра сивому солнцу.

13. ПОДХОДИЛИ СУМЕРКИ, КОГДА ЗИНДИКОВ ЗА ШЁЛ В ПЕТЕРБУРГ. Дорога чуть стушевала растрёпанность его одежд и разбитость тела, припудрила пылью синяки, раз рывы, подтёки, кровотоки, развеяла общую грусть и душевную падаль. Достигнув сферы мало-мальски приличной архитек туры, Тондракий решил развеяться. Ему, конечно, не хотелось Имажинэр идти домой, где зеркало и разбросанная утренняя постель на помнили бы о хорошем начале дня, ничего воинственного не предвещавшем. Бродить же ему надоело, совсем опостылело мешать головную боль с болью внешних вещей: тротуарной грязью, грязью прохожих лиц, ушной переписью звуков. Тон дракий зашёл в первое попавшееся ночное заведение под на званием «Бар Белого», чудом миновав охранников, которые сочли необычный убор и агрессивный макияж Зиндикова на рочной тонкостью моды.

Бар Белого Кваканье, икота, стук первобытных барабанов и визг шим панзе – музыка удивляла первозданной ладностью ритма. Каза лось, бульканье в мозгах олигофрена, блудливые ахи матросов и проституток, возгласы недоношенных октябрят смешались в экспрессии танца. В мельтешении разноцветных огоньков кон вульсивно потряхивались счастливые люди – дрыг, скок! Све тило и снизу, и сверху, и со всех четырёх сторон, пахло пивом и случкой. Вдруг из-под пола потёк искусственный туман, и стало не видно ни зги. Когда в тумане образовалась плешь, в неё во шёл инкуб – существо с длинной бородою, но в женских чулках:

оно извивалось, вытянув руки ладонями вперёд, словно отгора живаясь от гнева Божия, оно скалилось, оно виляло задом. Туман сокрыл его. В другой стороне площадки выявились две особы в чёрном кожаном белье – они обвивались вокруг железной палки, как змеи на кадуцее, лизали друг с друга пот. Туман сокрыл их.

Проявился обнажённый по пояс негр – он лил на свою блестящую сизую грудь минеральную воду и сиял зубами, a подле него коря чились три пышногрудые матроны с курьими ляжками на каблу ках, с пьяным огнём во взглядах – дрыг, скок!

Оказавшись рядом с полным звука вибрирующим коробом, Зиндиков услышал в нём стук сердца: страшной силы пульси рующие удары звука подчиняли ритму. «Что такое бьющееся Проза сердце? – стал размышлять Тондракий. – Это символ жизни.

Но жизнь, пульсирующая вот так, – это оболганная жизнь!

Сюда приходят, чтобы почувствовать интенсивность жизни, а это значит, что жизнь оболгана! Солнце и плоть оболганы!»

Скоро надоело Зиндикову смотреть на расхристанные дви жения тел, на баб, от искусственного загара похожих на печеных кур, в глазах его завелась усталость от мигалок, в печени – тя жесть от пива. Тоска в селезёнке и гул в ушах понесли Тондракия прочь из ночного заведения, прочь из внешнего мира, из большо го чувствилища. Уже не шёл Зиндиков, а бегом бежал, не щадя прохожих, светофоры и свою систему дыхания. Утром Зиндиков не вспомнил, как вбежал по лестнице, как зарылся в дюжину про стыней и лишился сознания. Он крепко решил, что больше не уйдёт из дома на работу и будет жить в затворе до тех пор, пока логически не вымерит способа отыскать Розу. Можно ведь да вать концерты в голове, вкалывать батраком, что твой Гитлер, озлобиться и выесть плешь на голове мира. – Так Зиндиков не хотел. Выкурить ещё одну папироску? Забить чашечку калья на? Улыбнуться ещё одному счастливчику? Чтобы потом вы резать глаза начальнику и скормить их Склеровской под видом яичницы! – Так Зиндиков не хотел. Он уповал на предметность, верил в неё, как художник Утрилло в белый цвет. В кварти ре много вещей – это само собой позволяло быть среди них в обход логике. Питаются же полумифические люди солнечной энергией! Одна старуха ела песок – это все знают. А Тондракий будет есть чистую предметность. Почему бы и нет? Ведь ещё Эмпедокл говорил: в присутствии предметов мудрость людей возрастает.

Прошло столько-то дней затвора, и Зиндиков стал Квартирантом.

14. КУДА ВСЁ ПОДЕВАЛОСЬ? КВАРТИРАНТ НЕ ПОМ НИЛ. – ЗНАЛ, ЧТО заканчиваются продукты, оставшиеся пре ют в слякотне холодильника, а это значит, что Янине Львовне придётся умереть с голоду. Досадно... впрочем, ничего страш Имажинэр ного: скрошится штукатуркой, изойдёт в кондитерскую пыль, в позапрошлый серпантин, костлявой буквой ять забьётся в паркетную щель – и всё. А он?.. А он, если всё сложится удачно, станет шахматным конём – белым. Недавно, когда понадоби лось переставить все вещи в квартире, чтобы заплутал Джокер, в кухонном столе обнаружился выдвижной ящик, а вместе с ним – нож с костяной рукоятью, табакерка в кожаном чехле, трубка покойника, краплёная колода карт, чёрный шахматный конь – к нему и замыслил присоседствовать Квартирант. А старушка помрёт с голоду, ведь после удара, случившегося с ней вследствие переизбытка жевательных сновидений, она не могла ходить дальше кухни, совсем перестала говорить и, в общем-то, превратилась в часть интерьера.

На кухне синие шторы всегда были чуть-чуть отдёрнуты, ведь прилетали чёрные иудейские и голубые христианские пти цы, ждали пшена, плавали в заоконном тумане, словно рыбы в молоке. Старушка брала пшено из холодильника Квартиранта, сыпала жёлтые дорожки на ржавое подоконье. В отведённое время Квартирант оставлял ей завтрак, обед, ужин: пшено, рис, гречу. Он удобрял пищу имбирём, индийским шафраном, солью, куркумой и молотым абиссинским горошком. Теперь старуха ела два раза в день, но скоро – он знал – отвалится и обед. А потом...

Всё забылось – вот где отмычка от ларца. Забылась сама па мять – ушла за холмы. Потом, пожив два месяца с красивой содержанкой, ушёл и хозяин последней комнаты: ушли запахи её ванильных духов, его вишнёвых сигарет. Квартирант ждал неделю, но никто не вернулся. Потом он вышел в магазин, а воротился с неуёмным тремором в руках. Потому что два раза налетел на прохожего, три раза оскорбился видом новостроек, пять раз затыкал уши от шума, от нескладной речи вездесуще го плебса.

«Больше ни ногой! Носа не высуну! – решил Квартирант.

– Ничего! Сбудется жизнь, всегда сбывается. Красная, словно Проза буддийская, подкладка шахматной доски моей как была, так и прибудет. Так и я. Оставьте в покое мои сухоцветы, приметы, монеты, родной хаммер-клавир!»

Чтобы убедиться в своей правоте, Квартирант решил со всем не выходить из дому.

Неделя, вторая... Перечитаны диалоги: «Федон», «Федр», «Парменид». Старушке – обед и пол-ужина, себе и Алёшке – молотый абиссинский горошек со щепоткой соли. Нашёл в ка проновом чулке на антресоли грамм триста каркаде – пить, не тужить, но... третья неделя взаперти, полпачки риса.

Дверь, как всегда, не скрипнула, когда он зашёл на кухню, чтобы отобедать старуху. Шёл пятнадцатый час. Ушлый свет, просунув руки в сальную фортку, обнимал грязно-бежевую кухню. Квартирант стал хозяйствовать. В коробке осталось во семь спичек, он пересчитал их ещё раз и чиркнул девятой. Не хотя вспыхнули остатки земного газа. Квартирант вздрогнул и отскочил к двери, обронил короб: в форточке окна, в бархатной синеве штор, как рыба по берегу, забилось крыло. Это голубь застрял промеж оконных рам: фух-фух, фух-фух – терзался.

Коробок упал на ребро, шершавый свет болтался на проводе, что фрукт, и капля падала в раковину. Часы с римским цифер блатом, как всегда, стояли, но Квартирант знал, что старуха опаздывает почти на семь минут.

«Умерла», – прошептал Квартирант, а голубь рухнул на дно междурамного пространства: трепыхался в раскорячку, ронял перья, открывал клюв. Квартирант выбежал в длинный кори дор, заставленный рухлядью: лыжные палки, негожие салазки, трюмо с разбитым зеркалом, шелест додонских рощ, ножки та бурета, непознаваемая ветошь, клеёнка с васильками, оленьи рога, чугунный утюг – чего здесь только не было?

Бежать? Звать? Стучаться к ней? Нет!

В конце коридора, навалившись спиной на входную дверь, лежало тряпичное тело старухи.

Имажинэр 15. ВОСПОЛЬЗОВАВШИСЬ ПОМОЩЬЮ ТРАНСНАЦИО НАЛЬНОЙ ПО-хоронной компании «A posteriori», Тондракий избавился от тряпичных останков Склеровской и тотчас занял ся обследованием её комнаты. Старуха бедствовала, но жила аристократкой: ничего, кроме элитного нижнего белья, сло женного аккуратно в ящичках шкафа и разнокалиберных вин ных бутылей, – ничего больше у старушки из собственности не было. В углу ещё мешок пшена стоял: его Тондракий видел впервые и смекнул, что старуха подкармливала в комнате улич ных птиц, – о том свидетельствовал и голубиный помёт, всюду засоривший пол. Отдельным существом, жильцом, пассажи ром комнаты казался манекен, наряженный в форму немецкого офицера, фашиста: он стоял у окна и будто бы смотрел из-под черепастой фуражки в колодец двора на жёлтые брандмауэры, на кирпичную ветошь. Тондракий медленно раздел манекен, чуть возбудившись от силы фашизма, но плюнул и пришёл в себя – он кое-что придумал. Усмотрев в замысле жажду обога щения, Тондракий Зиндиков обвинил себя в лютом сионизме.

Hо уже в следующее мгновение стоял перед зеркалом в полном обмундировании. Ведь был праздник – Девятое мая, или День Победы. Народ выходил из домов и отправлялся на гулянку в центр города: пить пиво, слушать концерт, фотографировать, знакомиться, есть, говорить, скандировать, смеяться, воровать, громить, сквернословить, мочиться, петь и веселиться. Зинди ков решил воспользоваться таким скоплением денежных масс.

Он так придумал: обрядится в форму, выйдет на Невский про спект, а Алёшка станет кричать: «Дамы и господа! Товарищи и товарки! Джентльмены и пылесосы! Не упустите свой шанс – сфотографируйтесь с фрицем!»

– На память с фрицем! Не проходите мимо! – кричал Алёш ка, зазывая дам и господ, а Тондракий прохаживался. Дело было у Казанского собора, где Зиндиковы составляли конку ренцию бутафорским Петрам и Екатеринам.

– С фашистом на память! Что? Нет, только на ваш фотоаппарат.

Проза Три маленькие девочки обступили Тондракия, а он улыбался швабской улыбкой, пшеничного цвета волосы его торчали из под чёрной фуражки, и рука приветственно устремлялась вверх.

Собрав достаточно денег, чтобы прикупить на месяц впе рёд рислинга и немецкого хлеба, Зиндиковы воротились квар тировать. Тем более, что начался дождь, разогнавший прочь всех праздных, пьяных, счастливых, гуляющих, солидарных.

Стемнело. Скупой моросью обдавало спиртные лужи, унылых беглецов дождя, камни.

После праздника город пахнет человечьим нутром, город становится влажным от слюны подоночьих соитий, ведь толпа что протёкшая клизма – годна мокрить улицы в праздник.

Благопристойное мельтешение, потряхивание туда-сюда, взад-вперёд по Невскому, Литейному, Большому и Загородно му проспектам, по Садовой улице, круговой марш по Сенной площади, гулянье по набережной Мойки, пивное шествие по Дворцовой площади заканчиваются истой оргией масс, зооло гией. Стоит только фокуснику вытащить кролика из цилиндра, и освежёванная история показывает свою кровавую тушу: че ловечьи массы лезут из кишки районов, пригороды восстают, на подъездах в город появляются жёлтые подтёки, в подворот нях забивают грифонов и homo academicus. Наконец, дают са люты, сцены верещат, воркуют тимпаны и толпы улюлюкают на языках мира. Происходит возвращение к первой материи, всё сгущается обратно в великий ком: автомобили становятся железной рудой, дома затвердевают в единый монолит, дыша щий теплом горячих недр земли;

люди же перемешиваются в парное мясо, в своей ритмичной пульсации подверженное строгости морских приливов.

Дождь Во время дождя Квартирант любил бывать на чердаке, где гру ды битых кирпичей с клеймами «Тырловъ», и полутьма, и вёдра Имажинэр с пылью. Там он садился в чердачное окно, чтобы пить рислинг, и читать книгу, и наблюдать, как ржавчина крыш меняет цвет под дождём, и заглядывать в окна, где нет никого, и следить за прихо дом лета. Он любил подойти к самой кромке и смотреть вниз, где собаки в могиле двора, раскрыв зубатые пасти, откинув головы вверх, наполняют кишки ливнем;

где дохлые мыши, смываемые водой девяти туч, падают с крыш в клумбы и прорастают мыши ным горошком, а дохлые кошки – кошачьими лапками.

16. ВЛЮБИТЬСЯ В ГОЛОС – ЧТО В ЭТОМ ОСОБЕННО ГО? НО КОМУ-ТО может показаться странным то, что для Квартиранта было в порядке вещей, ведь он был музыкантом.

Квартиранта удивительно взволновал этот голос... Ему, в сущ ности, было безразлично, о чём говорила привлекательная осо ба, незваная являнка квартиры, что она пела, – имели значение одни лишь голосовые связки, музыкальное наполнение... мец цо-сопрано.

Вкрадчивая глухота ночи разостлалась матрацем по комму нальной квартире, только алюминиевый тазик грохотал вдале ке коридора, да собачка Настя царапала быстрыми коготками по линолеуму – бегала взад-вперёд лупоглазая сучка, ведь ней мётся в тишине собакам, как, впрочем, и влюблённым, како вым стал наш Квартирант. Он притаился, ловя дырами ушей лёгкие посвисты возлюбленной носоглотки. Нёбные, губные, жалобные звуки доносились до него, пробивались сквозь сте ну, в коей был ли замурован неизвестный композитор?

Была ли ночь? Был ли июнь славный? Было ли Квартиранту двадцать с малым лихом годов? Он чиркнул каминной спич кой – длинной, как хоботок комара-людопивца, – и сел на сжи тую в прах тахту. Дождавшись затмения, зажёг вторую, потом четвёртую и третью спичку... всё слушал похрипы. Вдруг он явственно почуял сокровенным зрением, где именно за сте ной покоится желанное личико: контур девушки проступил в черноте и тусклоте стенной твердыни. Квартирант даже смог Проза понять, куда обратившись, почивает голосистая соседка, слу хом осязательно внял или просто вообразил, что губы её почти целуют стену, что тонкий змеиный язычок, подрагивая, щеко чет нарисованный на обоях тюльпан или же ромб, или же чёр ную трещинку в неоклеенной стене. А стены были толсты в этой квартире, так что если положить плашмя одну к другой все книги Льва Николаевича, то они уместились бы в полости промеж двух комнат. Жаль, что эти стены уже с полвека на зад нафаршировали еловою трухой вперемешку с бодяжным цементом.

Как звать соседку? Не помнил! Помнил, что собачку её На стей кличут, да та, сука, и не отзывалась никогда, только тявка ла радостно, осклабив редкозубую пасть;

помнил, что однажды к соседке заходила подруга, они вместе готовили яичницу, и та подруга величала её как-то, да не помнил он, как величала...

Может быть, Ксения? Или Кристина? Домна? – что-то основа тельно глубокое, скорее яма, чем имя. Наконец, ему осточер тело гадать. Квартирант подошёл к стене, где брезжил контур женской головы, погладил стену – та отшутилась твёрдостью и холодом. Тогда Квартирант постучал предположительно в то место, где должно было быть ухо девушки.

– Ну что такое? – послышался недовольный стон из застен ного соседства.

– Это я, Квартирант. Хочу с вами поговорить. Можно?

Долго напрягалась тишь, силясь совокупить два дыхания.

Соседка отвечала бденьем, в молчании сквозило её насторо женное внимание. Через пять минут стало шумно от мысли тельных потуг девушки, от её умственных просчетов, какой дать ответ.

Соседка, второго месяца въехавшая в квартиру, всё гля дела-оглядывала Квартиранта, тем более что теперь никого, кроме них, в сем жилье не обитало: хозяин последней комна ты, как известно, куда-то исчез – завалился, быть может, про жженным паласом в гардероб, где его и замели в пыль сухие Имажинэр мётла, закрошили коричневой пудрой моли. Куда-то исчез хозяин. Квартирант, впрочем, не заметил, что он и соседка во всей квартире остались вдвоём, или заметил, но виду сам себе не подал – зачем, если есть возлюбленный голос? Соседка хо дила при нём в неглиже, брила в ванной подмышки при рази нутой двери, была молодой при нём открыто: приплясывала, припевала, что-то улыбалась, опустив глазки долу, в то время как он бродил по коридору с похмельным графином;

дошла до того, что старалась всякий раз примести, подмыть пол, подо брать упавший прибор с полу и что-то ещё такое устраивала в своём женском роде. Однажды, когда он ковылял по коридору, соседка окликнула из журчащей душем ванной комнаты: «Эй вы! Дайте мне полотенце, над плитой там висит». С тех пор он стал её подкармливать – так растрогался, увидав полную худобу мытой женщины. Красиво было её тонконогое тело, но рёбрышки отдавали звоном, что сказывалось отрицательно в тембре голоса. Даже Алёшка заметил, что тётя очень худая… Квартирант решил скорректировать весовую недостачу, чтобы голос соседки расцвёл пышнее. Под дверью в комнату сосед ки была щель от пола, чтобы Настя беспрепятственно сновала по квартире, – в эту-то щель и стал подсовывать Квартирант почтовые конвертики с гречневой кашей. Соседка на следую щее же утро после первого такого письма ответила взаимным приветом, поставив на смывной бак унитаза рюмку бренди. До этого, надо сказать, Квартирант не пил. У него было тяжкое каждодневное похмелье, но без причины спиртного.

Во взаимных услугах этих, в милых ритуалах соседской жизни всё более замечались нежность и обхождение. В захлам лённую квартиру проник свет июньского солнца, в открытые форточки влетали тополиные пушинки, мыльные пузыри, стрекозы;

последние облюбовали книжный шкаф в Сиракузах пыльной библиотеки – завелись там, как вши на голове, как муравьи в сахарнице...

Проза Квартирант, тем временем, обжегся очередной спичкой и повторил свой вопрос:

– Можно с вами поговорить?

– Не через стену же? Заходите ко мне сейчас!

Надо сказать, что комната соседки мало чем отличалась от жилища Квартиранта: те же бугристые стены, словно в них за велись кроты, скопища жухлых книг, потолок в коричневых разводах, что были следствием потопа у высших людей, или мистически проступившие карты неизвестной географии – такие же были на потолке Квартиранта. Зато у него не было попугаичьей клети меж оконных рам и проектора слайдов, светившего беспрерывно желтую картинку на белую дверь. В той картинке – полностью в кадре – очутился Квартирант, за шедши в комнату. Ослеплённый светом проектора, он закрыл ся руками, но уже через мгновенье был на тахте, держа в руках соседку.


– Послушайте. Я не могу быть неправдива. Я должна ска зать все. Вы спрашиваете, что? То, что я любила, – сказала со седка, вырвавшись из объятий Квартиранта.

Она положила свою руку на его плечо. Он молчал.

– Вы хотите знать кого?

– Нет.

– Хозяина последней комнаты!

– Я тоже его любил. Хороший был парень, жаль, что пропал куда-то.

– Но я должна сказать...

– Ну, так что же?

– Нет, я не просто. Я была его содержанкой!

Она закрыла лицо руками.

– Как вы отдались ему? Ну, я имею в виду, каким способом?

Это важно... Понимаете, меня волнует одно: имел ли он доступ до вашего... понимаете, ваш голос и всё, что связано с проис хождением голоса... понимаете вы? Я имею в виду – язык, рот, Имажинэр нёбо, дёсны, и так далее, и так далее. Что вы молчите? Не от вечайте! Я всё равно люблю вас, хотя бы вы и целовали его!

– Ну и что? Теперь я вас буду целовать!

Обоеполые стрекозы – синие и зелёные – облепили Кварти ранта и соседку да вознесли их к потолку, где от ветра форточ ки покачивалась люстра о трёх огнях в двадцать ват. Соседка закашлялась и упала, выронив себя из объятий Квартиранта, а тот, в свою очередь, ниспал вместе с люстрой и грохотом да разбросал повсюду осколки и звонки, круша в падении скуд ную мебель.

– А кто придумал поцелуй? – спросила соседка, потирая от шибленный бок.

– Ева. Она, когда опомнилась, попыталась выесть яблоко изо рта адамова, но не успела – он уже проглотил.

– Гадость какая! Подождите!

Соседка завела патефон. Шершаво затрещал голос, каких уже нет давно, голос доверчивый, словно XX век:

Be Sa me, Besame mucho!

– Извини, но глаза меня твои вовсе не интересуют, – сказал Квартирант.

Затем он сорок минут безостановочно наслаждался усилен ным звуком голоса соседки, возомнив себя настоящим дири жёром с палочкой, и только заевшая патефонная пластинка омрачала его наслаждение:

Be sa... Be sa... Be sa... Be sa... Be sa...

Зима пришла в одну ночь от того, что календари в этой квартире не меняли десятилетиями. В щелистые окна задуло со всех каналов и рек: с обширной Невы и закопанной Лигов ки, со стороны Обводного мрака и парадного Грибоедова. Ото пление же забыли включить во имя пледов, имбирного чая, глинтвейна, мурашей, шерстяных носков и грелки. Было поч Проза ти тепло, даже стрекозы перелетали иногда с книги на книгу, только в уборной с битым окном морозило так сильно, что при ходилось дышать на стульчак, прежде чем сесть. Так или не так, но все простудились: Квартирант, соседка и собака Настя;

собака смешно чихала, подрагивая задней ногой, а хозяйка её осипла и не дрыгала больше ногами совсем, но днями напро лёт смиренно лежала в перинной клоаке тахты. Квартирант же не помнил о своей хвори, он благословлял ушные затычки, ко торые одни отводили его мысли от желания расправиться во все с соседкой за её теперешнее сипение. Один Алёшка был вполне здоров и очень рад тому, что тётя больше не кричит по ночам, а только кашляет. Зато Квартирант претерпевал в эти дни великие мучения: он вовсе ушёл из комнат в библиотеку, но и туда долетали неприятные сипы и хрипы соседки. Фурии отвратительных звуков напали на Квартиранта, раздирая его ушные раковины, перепонки барабанов и прочие слуховые ор ганы. Неделя таких мучений истощила его на пять лучших ки лограмм телесного веса, вдобавок он истинно запил, отобрав у соседки все припасы бренди. И неизвестно, чем бы всё кон чилось, если бы одним утром, плавно переходящим в вечер, Квартирант не решился на поступок...

В заросший светлыми кудрями затылок дуло из неплотно запертого окна, за коим, в свою очередь, тем же затылком чув ствовался чахоточный брандмауэр домины. Затылок принад лежал Квартиранту или наоборот, но обоим было невесело в это утро. Кашель и хриплые стоны доносились из комнаты со седки, к тому прибавилось гриппозное скуление её псины, за разившейся человеческой хворью.

– Послушай! Вы должны!.. – завопил Квартирант и вскочил.

Его чёрно-зелёный, словно мусульманский, домашний плащ распахнулся, обнаружив Квартиранта во всём его бледно-бе жевом естестве.

– Послушай! – сотрясался Квартирант, необычно вращая глазами (он уже влетел в комнату соседки).

Имажинэр – Что случилось? – хрипло простонала девушка из мягких окопов дивана.

Квартирант же схватил её и принялся за дело: причесал кон ским гребнем слипшиеся волосы, умыл из графина лицо её, на тянул шерстяное платье поверх ночной рубашки.

– Только молчи! Ради Бога, молчи! Тебе надо сходить в ап теку, иначе мы все умрём! Ты же знаешь: я не выхожу, старуха усопла, хозяин последней комнаты – и тот исчез! Нужна стре козная настойка, бинт и ещё всякая брехня! Я тебя умоляю!

Квартирант кричал, подталкивая соседку к выходу. Девуш ка не сопротивлялась, только медлила: застёгивала на ходу бежевое пальтецо, наматывала шарфик, хотела застегнуть са пожки, но Квартирант вытолкал её за дверь. Следом, визжа от больного пинка, полетела сука Настя. Дверь захлопнулась.

Квартирант, продолжая нервно метаться, вытащил из десятой кладовой огромный пласт поролона, залепил им наглухо дверь и прижал её дубовым гардеробом.

17. БОЯЗЛИВО ВЫГЛЯНУЛ ТОНДРАКИЙ ЗА ВХОДНУЮ ДВЕРЬ, ПРЕЖДЕ поборов тяжесть неподъёмного гардероба.

Молчала площадка лестницы, никого не было, но признаки со седей имелись – полное ведро окурков у лифта. Осмотрев сле ды ногтей на дверной обивке, Зиндиков тотчас вспомнил про Дзычихин самогон. Вспомнил и воротился за ним в квартиру, позабыв про рислинг – выходку прежнего вкуса.

«Кончился мой Ветхий Завет. Всё: марьяж, гамбит, пеналь ти!» – подумал Зиндиков и отправился в ночь.

Пошатываясь, он брёл в тумане, в плотном вечернем тума не уже не Петербурга, но жалких предместий: как-то быстро, незаметно для себя вышел Тондракий, бывший Квартирант, за пределы знакомых мест. С початой баклагой в руке и в не известной географии – так заблудился Тондракий. Другие пьяные подходили знакомиться с ним, ведь ещё Эмпедокл за метил: «Собака сидит на черепице, потому что между ними Проза имеется величайшее сходство», – но Зиндиков не чувствовал этой симпатии, взаимподобия, он хранил жизнь от лиш них людей. А туман становился гуще, твердел, крошился уже мелом с балко нов – туман становился твёрдым. Губы, выкрашенные помадой, мелькали и там и тут – может быть, это от самогона? Мо жет быть, и плакал не он, не Тондракий, а просто выходили излишки напитка?

Так или не так, но Зиндиков всё грезил помадой и красными цветами, кудри ту мана совсем оплели его и отправили из эмпирии в память.

Бобок, бобок, бобок...

Необычный день. Тондракий уже два часа бегает под про ливным дождём, ворует охапками сирень и разоряет цветники вокруг двухэтажных домишек. Эти жилые миндальные пече нья с трещинами от крыши до земли, в мокрых бинтах просты ней, дома-инвалиды, почему они стоят и не тают? Кто живёт в этих логовах, слепленных из двухдневной заварки, из под горевшего молока, что соскребли со дна эмалевой кастрюли?

В одном из них живёт Роза. Тондракий стоит под козырьком подъезда, ему нравится эта винная какофония, этот пьяный ли вень. Из форточек соседнего дома валит табачный дым: зеваки в белых майках и халатах глазеют во двор, бросают в лужи окурки. Тондракий устал от них, он бежит к руинам больницы, что бомбили в эпоху войн, – теперь она похожа на античный храм. Здесь можно спеть гимн, но мешают куски бетона, по висшие на ржавой проволоке. Здесь же, в грязи, между колесом и грудой битого стекла, лежит собака. Тондракий подходит ближе, его ботинки мокры насквозь, и брюки впитали воду до колен. Рыжая собака ещё жива: её словно всасывает земля, морда тонет в воде, брюхо движется от частого дыхания, хвост – торчком вверх, словно деревянный, глаза остановились, и откры Имажинэр та пасть. «Тондракий, отдай мне свои цветы!» – просит собака.

«Возьми, пожалуйста. Ты, наверное, любила убегать за город и ловить ящериц в траве?» Собака не отвечает, она спешит умереть в тёплом ворохе цветов. Прекращается ливень, теперь сумрачно и тихо, слышен благовест.

Всё глубже в туманы уходил Зиндиков, торопя подобные воспоминания, гнал их впереди себя по слепым улицам, про давливал себе ход в белке вечера.

Туманы Учёные доказали, что сон и туман – родственные явления:

два часа блуждания в тумане заменяют час сна, но туман есть чистый сон без примеси кошмаров.

В туманах жизнь праздничней: прохожие удивляются друг другу, как случайным поцелуям. Брести в ночных туманах по тёплой демисезонной слякоти мимо живых окон студенческого городка, где смешались все расы: китайцы у магазина возму щённо стрекочут над кефиром, невозможным продуктом для них;

негры тесной группкой пританцовывают у светлого вхо да в общежитский хлев, от них пахнет детством человечества, парфюмерией, калом, тёплым хороводом жизни;

арабы же хи трят в сторонке – там, где кусты шиповника у кирпичной сте ны, где женщины в синих штанах Америки продаются наспех, где туманы гуще. И голуби хлопают крыльями над кровлей ту манов, и китайская вермишель капает с ветвей, и коляски орут детьми в сумеречных просеках парка. Город опустился на дно мелкого озерца: всюду слизни да улитки, жирные водоросли да изящные колючки, спящие рыбы да рачьи клешни.

В туманах, укрытые пледом слипшейся пёстрой листвы, спят неразумные девы, дышат себе в рукава и в карманы друг другу. Как лошадиные ноги над речной гладью, стоят над дым кой минареты. Седой дым папиросы, вытекая из губ, смешива ясь с туманом, обволакивает неразумных дев, минареты. Тень Проза с человеческим лицом оббегает вокруг фонарного столба, за ней охотится коляска, полная младенческого визга и стеклотары...


Горбатая баба с клюкой раздвигает туман, как шторы, кличет впотьмах свою молодость, а той и след простыл – чихает смор катый след... Так, набирая воду из колодца, поднимаешь ведро тумана, так пьёт молоко оглашенный, забыв помолиться перед едой, так перезрелая дыня разваливается комьями грязного сне га... так задыхается осень, превращая туманы в белый камень.

Так долго блуждал Тондракий в туманах, что соскучился по Смольскому, по туманному другу, по его неясным прозрениям.

Но Смольского не было в ближайшем окружении Зиндикова, никаких друзей не было с ним во всём его пути до вокзала, где Тондракия уже поджидал Алёшка. Только раз какая-то ржавая со бака, сидевшая во рту подворотни, подружилась с ним взглядом.

18. ЗАХОДЯ В ГОРОДА, ЧЕЛОВЕК ОПЫЛЯЕТ ИХ – ТАК БАБОЧКА ОПЫЛЯЕТ цветы: перелетая с цветка на цветок, она кружит над своей тенью. А тень человека наоборот: она движется вокруг него по мере вращения Земли и удлиняется – так удлиняется хоботок бабочки, когда она пьёт нектар.

Была яркая ночь летней провинции, горящая недорогими авто, дешёвыми закутками с музыкой и грошовыми ногами девиц;

водка с томатным соком – провинциальная ночь. Ав тобусы на привокзальной площади подхватывали пассажиров, чемоданы, разного рода похмелья, подхватили и Зиндиковых, достаточно сонных, чтобы сразу найти попутный маршрут.

Ещё не светало, когда они высадились в районном центре.

Найдя запертой автостанцию, отправились пешком в сторону огнистого зарева – пылала Барбеловка.

Горело во всех сторонах: в черноте потрескивал лес, тес ня жаром асфальтный путь, на меловых холмах, вдалеке го ризонта, светилось красным, и вблизи уже тянуло дымом.

Встречались автомобили, ускоренно стремившиеся прочь из Имажинэр Барбеловки, из Ольховки, из лесостепной полосы, где огонь, отужинав полторы деревни, успокоился на ночь.

Такая горячка была в округе, так полыхало с четырёх сто рон, что и теперь, стоит читателю поднести зажжённую спич ку к этой странице, и она вспыхнет в руках.

От того, что людно было этой ночью в глуши, от уютно го огня, от света рдеющего села, от вкусного хвойного дыма Зиндиковы довольно пьянели. Пошатываясь, Тондракий запел «Попугай Флобер» Вертинского, потом стал насвистывать «Ин тернационал». – Так, с песней, навеселе, шли Зиндиковы среди горящего мира, где предметы преобразовывались в пепел.

Большая авантюра вещей: они повстречали огонь и пошли дальше;

и каждая вещь стала прахом, прежде сыграв большую свальную свадьбу.

Вообще-то, многое приключилось той ночью, а сердцем приключений был огонь: погорело гнездо лесного сверчка, и тот поселился в лисьем ухе, а лиса, в свою очередь, подпалила хвост и от того стала вегетарианкой;

скворец утонул в яични це, на поляне сварились кроты, в лесном пруду приготовилась уха – большое пиршество для Гаргантюа.

Когда Зиндиковы зашли к себе на двор, то увидели бабушку Тамару: она сидела за столом под ясенем, читала газету. Когда приметила Тондракия, выдала без обиняков:

– Что, выгнал свою Розочку? Приезжала она, пожаловалась на тебя. Говорит, передайте, чтобы он меня позабыл. Дурак ты, дурак! Больную девушку из дому выгнать! А мы с ней к Сашке на могилку сходили.

– Нет, – отвечал внук, теряясь, – я не знаю, что и сказать.

Что в газетах пишут?

– Всё про тебя и пишут. Слушай! – Тамара стала зачиты вать: – «Размножение черенками роз имеет весьма большое применение. Лучшее время для срезки черенков с грунтовых роз, смотря по местности, – май и июнь, когда молодой побег начинает уже деревенеть. При летнем разведении черенками Проза необходимо начинать работы пораньше, чтобы к осени полу чить хорошо закоренившиеся и сильно развитые экземпляры, способные к перезимовке. Так как побеги у роз, выгнанных в оранжерее, имеют более нежную древесину, нежели у выра щенных в грунте, то полученные от них черенки укореняются легче и к зиме дают более крепкие экземпляры. Однако далеко не все розы легко размножаются черенками. Так, грунтовые розы с короткой древесиной (центофолии) этого не допускают, и для них предпочитают разведение отводками и прививками.

Легче всего размножаются черенками розы с мягкой древеси ной: бенгальские или месячные, чайные гибриды...»

Тамара выглянула из газеты.

– А у тебя какая Роза? Чайная или бенгальская?

– Моя Роза… Тондракий задумался и вдруг заговорил:

– О, она прекрасна, возлюбленная моя, она прекрасна! Глаза её голубиные под кудрями её;

волосы её – как стадо коз, схо дящих с горы... меловой;

зубы её – как стадо выстриженных овец, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;

как лента алая губы её, и уста её любезны;

как половин ки гранатового яблока ланиты её под кудрями её;

два сосца её – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

– Соломон-то! Соломон! – вскрикнула Тамара и пошла в хату.

А Тондракий стал ходить по двору, продолжая бормотать:

– Да. Киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами...

19. ТОНДРАКИЙ ЗАДУМЧИВО ГЛЯДЕЛ НА ГОРЕВШИЙ ДОМ СОСЕДЕЙ. ОТ близкого огня шёл жар, но ветерок, остав шийся от урагана, и дрожащая тень ясеня давали прохладу.

Дым шёл стороной, только слегка обвевая копчёным душком двор Зиндиковых. Соседи-погорельцы бегали взад-вперёд по двору, собирая вещи, какие можно было ещё спасти. Их дом Имажинэр уже почти сгорел: крыша, ухнув, провалилась, а внутренность дома стала обугленным сухарём. Дед Макар тушил забор, от делявший его участок от двора Зиндиковых;

он вопросительно взглянул на Тондракия – тот сидел на скамье под ясенем, от решённо созерцая огонь.

– Мигрень, – простонал Зиндиков, заметив этот взгляд.

Макар понимающе кивнул и побежал за водой. Тамара вы глянула из хаты, позвала Тондракия:

– Кофе готов. Знаешь, что у меня есть?

– Что?

– Иди посмотри.

Оказалась, что старушка испекла пряников. Решили пить кофе за столиком под ясенем. Тондракий показал бабушке ре цепт – кофе с угольком: отломил от погоревшего забора чер ную неостывшую щепу и запустил её в чашку. – Тамара не захотела так, но пила с сахаром. Потом играли в переводного дурака. Прибежал Алёшка – весь вымазанный в саже и в про жженной рубашечке.

– Там Дзычихина хата сгорела, – сообщил Алёшка и схватил пряник со стола.

– Алёш, давай с нами в дурака пе реводного? – предложил Тондракий.

Русский пожар. Рассмотрим его причины, следуя методе философа.

Формальная причина: жара, вставшая тем летом у нас на побывку.

Материальная причина: хвоя – хороший горючий материал, излю бленный деликатес огня.

Целевая причина: древесина (ведь сгорала одна только хвоя, не стволы) и дорогие места для застройки, где, на Проза беду строительных компаний, выросли деревья, которые запре щалось рубить.

Последняя, движущая, причина – это элементарная челове ческая безалаберность вкупе с умышленным злодейством.

– Наш дом не сгорит, – заявила Тамара.

– Это почему? – удивился Тондракий.

– А я вчера ещё пошептала – как бабка учила.

– Пошептала – и всё?

– Надо и пошептать, потом хату обойти кругом, найти му равейник, облепить его весь тестом, потом вокруг него палоч ки выложить звёздочкой, поджечь...

– И что? – перебил Тондракий.

– Всё. Кабанчик съела – значит, не сгорит.

– Это заклинание?

– Гадание.

Гадания Разлей на пол вино и брось сверху чистый лист бумаги. Дай прежде походить в сем доме козе или текучей суке. Мокрое пятно обведи углем и всматривайся в контур.

Пускай одновременно играют балалаечник, барабанщик и гитарист, чтобы получалось ни в склад ни в лад. Замри на ме сте и дави правой ногой в землю. Из-под ступни вылезет белый крот, скажет: «Налей ещё!» – и укусит за мизинец. Не бойся!

Выдави из пальца кровь и дай лизнуть рыжей кошке. Смотри внимательно, куда затем побежит!

В конце августа три дня пей, три постись, потом купайся в озере. Нырни и повторяй в уме: «Улитка – мать, ил – прадед!».

Так три раза. Потом положи одежду на солнце, сам взлезь голый на осину и жди. Прилетит ворон с запиской в клюве.

Имажинэр Неделю не ешь молока и варёной свёклы, повяжи на шею красный шарф и отправляйся на охоту. Встань на опушке и кричи: «Птички мёртвые! Птички прошлые! Где ваши перья?»

Явится леший с оглоблей, сам – чёрный, глаза – пьяный туман.

Скажи ему, что хочешь есть. Он даст свёрток с письменами, писанными кровью твоих праправнуков.

Потом скучали. Старушка глядела на догоравший сосед ский домик, вспоминая своё прошлое... ведь огонь, звёзды, потолок – вещи долгих наблюдений;

Тондракий сидел без думно, с видом утомлённого грешника, схватившись рукой за волосы и раскидав манжеты по локтям;

Алёшка изгибался и прыгал в различные позы, изображая буквы алфавита. Гла диолусами, бархотками, тигровыми лилиями, штокрозами щеголял двор – благодаря колодцу, что отдавал последнюю воду цветам.

Тондракий грустил теперь, вспоминая возможные счастья, Розу и то, чего ещё не было. Ведь можно было бы ходить по по толку, снимать одежду перед открытыми окнами и лить постное масло на головы прохожим, ощущая игру ветерка в неожидан ных местах;

можно было бы удивляться собственной эспаньолке в зеркале, изгибу Её спины, удивляться всей жизни – странной, как брюква и патиссон;

можно было бы нарисовать огромную восьмёрку на стене и свернуться калачиками в двух её половин ках... Но всё это осталось возможностью, всё это отложено на потом, до неизвестно какого возвращения – быть может, через сотню оборотов? – если засохнет ольха, если дрозд упадёт в ка мыши, если кошка уснёт на крыльце, а Зина упустит ведро в ко лодец, ведро в колодец...

Тондракий недовольно смотрел на бабушку и на всё другое:

цела ли бабушка? цела ли Кабанчик? – одна зевает, другая мяука ет... руки, лапы, зубы. Они не сливаются, бытийствуют раздельно:

бабушка и Кабанчик, дом и грабли. Но вот Алексей давеча лёг и стал прахом, лес сгорел в пепел, Смольский залил внутренность водой и лёг в гроб, а Роза отошла в сторону, и неизвестно, где её Проза искать. Облака летят с севера на юг, спотыкаясь о меловые холмы, Дон стекает на восток по наклонной земной плите.

Тондракию надоело: и кофе, и визг опалённой соседской бабки, и таз, прислонённый к колодцу, медный таз, похожий на котелок – на детище викторианской эпохи (а значит – гадость);

надоели красно-чёрные жуки-солдатики, склеенные задами, чтобы помножиться, и осы, гудящие над чугунным казаном с водой, алчущие осы. И понял Тондракий, что саранча уже пришла на крыльцо, и богомол топчет хлеба. И возопил Тон дракий:

– Ах, бабушка Тамара! бабушка Тамара!.. ведь и ты роди лась девочкой только потому, что твоя мать смотрела на север во время соития!

20. КОГДА В СОСНАХ ВОЗЛЕ ДЕРЕВЯННЫХ ДОМОВ ЗАВОДИТСЯ ОГОНЬ, люди спешат остановить движение по жара с помощью воды и земли, но горящие сосны целуются верхушками, передают пламя по ветвям, опережая людей, и вскоре загорается лес, переделанный в дома. Брёвна, затвер девшие от времени, обретают голос, сгорают с большим тре ском, шифер, разлетаясь в стороны, со свистом бомбардирует головы, громко причитают старухи, сжигая себя до времени страхом. Многие птицы летят из чащи, спасаясь от огня, иные падают на соломенные крыши сараев, поджигая их горящими крыльями. Звери тоже спасаются: ежи, косули, барсуки, лисы и кабаны бегут прямо на людей, предпочитая огню охотника.

Вся деревня мобилизуется: мужики берут лопаты, чтобы пере капывать землю на пути пламени, бабы несут воду – в вёдрах и в пригоршнях. Огонь, в свою очередь, пользуясь шквальным ветром, запускает из сосен огненные шары, горящие шапки хвои – они отлетают на километры вдаль, падают на крыши и в стога, в зернохранилища. Эти огромные шары, ни на что не похожие, творят панику среди поселян. Дым, заволакивая окру гу, разгоняет заезжих дачников, городских отдыхающих – они Имажинэр улепётывают на мощных авто по раскалённой асфальтной доро ге, рискуя взорваться на собственных бензобаках, на моторных лодках переплывают реки и, точно беженцы, уходят в соседние деревни, где им дают воды и сочувственно слезятся. Местные жители, вопреки задымлению, собираются в бригады, отстаи вая свои участки, не пускают огонь к сараям, тушат деревян ные заборы и плетни, выносят из хат ценные вещи: наволочки, бигуди, расчёски, макароны – таковы приоритеты паники. До машний скот остаётся в стойлах, сгорает живьём, зажаривают ся куры и гуси, собаки и кошки зачастую погибают в огне.

Старые деревенские хаты сгорают одинаково: всегда оста ётся остов печи, сложенный из огнеупорного кирпича, и же лезный каркас пружинной кровати. Во дворах остаются дымящиеся бугры погребов. В их подземельях спрятаны со кровища: растаявшие стеклянные банки образуют вычурные пузыри с помидорами, огурцами и другими соленьями, навсег да вплавленными в прозрачный ком.

В объедках пожара встречаются красивые пейзажи. Есть молчаливые опушки, где почва дымится молоком, где мечутся отравленные птицы и кричит лиса, есть ряды искривлённых стволов: застывшие в патетичных позах, они похожи на чёр ных мимов. Встречаются и безобразные создания пожара – пе риоды полусожженных деревьев, чьи смертельные увечья на фоне остатка зелени навевают мысли об Освенциме.

Ещё поэт заметил:

Так, сосны и дубы, Небесным опаленные огнем, Вздымая величавые стволы С макушками горелыми, стоят, Не дрогнув, на обугленной земле.

Событие пожара, сохраняясь в памяти поселян, изменяет чувство предметности. В тотальном уничтожении вещей от крывается их сущностное единство: красные грибы, стайки Проза жёлтых бабочек, свежие смолистые иглы и шишки – всё ста новится одним пеплом. Тот, кто пережил событие пожара, спо собен видеть мир глазами первых философов – видеть одно во всём и всё в одном. – Это большое везение, ведь не каждому перепадает случай собственными глазами наблюдать мир, ме рой вспыхивающий, мерой потухающий.

Перелистывая страницы прочитанной книги, мы находим, что она земляная. Чуть влажная от слёз и похоти, она ещё держит форму, но не дольше минуты. Затем, изъеденные мед ведкой, крошатся комья ссохшихся букв. И книга рассыпается.

2010- Наталья Макеева ХОХОТ Борис Семёнович сторонился смеющихся людей. Не из за висти вовсе. В содрогании их тел, в запрокинутых головах с закатившимися глазами виделось ему что-то трупное.

«Не бывают живые люди такими, и всё тут!» – говорил он Катерине, грустной девочке лет семи, тоже несмеяне. Часто, забившись на дальней сырой скамейке в самой утробе парка, говорили они, храня себя от хохотунчиков. А когда те всё же их настигали, спасались ещё глубже, в чаще таких изгибов и от блесков, что девочкины волосы начинали змеиться, а у Бориса Семёновича то и дело отрастал птичий клюв. Одинокими быть они не умели. Внутри каждого неспешно ворочался целый вы водок чертоангелов, певших свои сумрачно-ясные песни, рас севшись на хрупких веточках бесконечных бесед.

Не то чтоб они жизни не рады были. Просто смех человечий пугал их. Как и Солнце. «Злое, страшное оно. Вот-вот зубами клацкнет», – шептала, плача в тёмном углу, Катя. «Да, изрядно почуждело...» – соглашался, недобро щурясь на светило, Борис Семёнович.

Настоящее Солнышко спряталось или, скорее, по недоброй воле попало в плен к пустотелым тварям. Иногда, когда само званец прятался, можно было увидеть их смутные тени в то скующих небесах. Солнышко не гасло – оно сидело в своём плену всемирной шаровой молнией, всё больше и больше на ливаясь соком.

Расточать жизнь было совершенно не на кого. Распухая без всякой меры, оно готовилось к своему полноводию. А пу стотелые стражи не знали ни Солнца, ни Луны, только хохот Проза человечий... Катеньке всё чаще и чаще виделось, как усталое Солнышко вырывается из своих снов, и тогда каждая душа, каждое тело, мысль любая лопается огнём. Даже Луна треска ется, в пламенных рыданиях светя в прервавшейся полночи, новорождённой колесницей верша уму непостижимый день.

Борис Семёнович и Катя обожали Луну. Солнышко-то далеко.

К тому же, как говаривал один мудрец, «ему – егойное, а Луне – лунное!» Не протягивать же паутинку к бликующему об манщику. Откуда набирался он сил, чей скрежет зеркалил и что за светляк по нутру его пустому скакал, не знал никто и знать не мог. Нет такой головы, чтоб в таких вещах разбираться...

Луна пока держалась... Смех людской тоже недолюбливала, видя в нём судорожное «браво» тюремщикам своего брата, а вовсе не радость какую... Целыми ночами она, отражая гни лое мерцание последнего наглеца, грустила, лелея мечту о Дне, когда они вместе прокатятся по пылающему небосклону.

Раззявленный хохот вёл прямо в пустотелое логово, где уже и не до смеха вовсе и даже не плача – только пустота страшная перед самым солнышкиным вскриком. Глядя на мир, Катери на всё больше сворачивалась внутрь себя, пропитываясь соб ственной бесшумной радостью. Закрывшись лианами длинных волос, она тянулась к пленному Солнышку, постепенно впол зая в убежище, переполненное словами и снами, которые и пересказать-то никому нельзя, даже Борису Семёновичу... По тому как нет таких звуков – слова те пересказывать, а для снов ничего и подавно нет.

Он, тоже прячась в сумрачной тиши, о пленном светиле знал лишь с девочкиных слов, в которые без памяти верил – всей душой, как в тень свою, в отблеск или там в Бога... И всё старался вместить. Вглядываясь в бледное Катино личико, пы тался он поймать в глазах её солнышкину тоску. Когда тёмное дно зрачков наконец-то вздрагивало и раскрывалось, Борису Семёновичу часто хотелось, чтобы он и не рождался вовсе и поныне плескался в беспамятстве.

Имажинэр День ото дня поблёскивание чумное становилось всё гуще, и оттого всё чаще стрекотал смех. Его помноженные рты смач но пережёвывали мечущийся в ужасе воздух во славу своего кумира-солнцекрада. И не было этому ни конца, ни края. Тол пы хохочущих существ заполнили улицы, они носились с яр кими предметами, восхваляя и воспевая...

«Чудовищно, до чего ж чудовищно...» – горестно подвывал Борис Семёнович, качая слабеющую Катеньку, ближе и ближе подбиравшуюся к солнышкиной темнице. «До света недале че», – шелестела она, двигаясь в пустоте в живом облаке змея щихся волос. По всему было видно – времени осталась тающая крошечная горстка.

…а Борису Семёновичу придумалось засмеяться. Рассуждал он вот как: если вражьи слуги хохочут – значит, сила какая-то в этом есть. Если же ею завладеть, можно, наверное, победить.

И тогда подлец зашипит, задымит головешкой и свалится, Сол нышко поднимется и станет светить – людям и сестрёнке сво ей бледной на радость. Встав перед зеркалом, Борис Семёнович разевал рот и, выпучив как следует глазища, начинал ярост но кряхтеть. И звук, и вид получались такие жуткие, что аж зеркало передёргивало, а сам горе-смехун и вовсе забивался в угол – «чур меня, чур!» Не смешили его шутки людские и про чие явления, служившие хохотунам для их ритуалов. Частень ко пробовал он поддаваться соблазнам Бликующего, но только сильней ужасался и, сам того не желая, скатывался в холодную брешь, где, дрожа и озираясь, змеилась Катенька. Её тело, про питанное грустью солнышкиной, день ото дня утекало к сво ей хозяйке, почти коснувшейся Солнышка. Она и слилась бы с ним, если б не судороги людские, они только и не давали ей с головою нырнуть в родное.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.