авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА КУЛЬТУРОЛОГИИ На правах ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ценность такого подхода, по Э. Гуссерлю, состоит, прежде всего, в онтологическом фундировании исследуемого феномена, выявлению незыблемых оснований для всех создаваемых впоследствии вспомогательных теоретических концептов. Кроме того, "при феноменологическом постижении сущности открывается бесконечное поле работы и такая наука, которая в состоянии получить массу точнейших и обладающих для всякой дальнейшей философии решительным значением познаний без всяких косвенно символизирующих и математизирующих методов, без аппарата умозаключений и доказательств"65.

64 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

65 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

Ноэтическое отношение между cogito-cogitatum подразумевает качественно иное раскрытие содержательного смысла понятий "инструмент", "метод", "технология" снятия конфликтного противоречия. Прежде всего, следует отметить, что действия участников конфликта или третьей стороны, предпринимаемые с целью разрешения актуализировавшегося противоречия, по отношению к экззистенции, являются бытийным модусом озабочения.

Повседневное присутствие всегда есть этим способом, в том числе и в ходе регулирующего воздействия на конфликт: подобная деятельность подразумевает, что Я делает употребление того инструмента, с помощью которого снимается конфликтная ситуация. На первый взгляд, различие данной интерпретации и аналогичной формулировки, относящейся к ноэматической структуре знания о конфликте, весьма несущественное.

Однако преимущество феноменологического подхода проявляется в том, что если присутствие озабочено разрешением конфликта, то в этом бытийном модусе происходит тематическая фиксация наличного: вскрывается позитивный феноменальный характер бытия ближайшего подручного.

Подручность есть не что иное, как вполне определенный образ существования инструмента конфликторазрешения, его обнаружение себя самим собой66. Соответственно, инструменты, то есть вещи, используемые в ходе разрешения конфликта, будь то военная мощь государства, деньги политических элит или экземпляры распространяемой среди населения оппозиционной газеты, онтологически эксплицируются как средство – "то, с чем имеют дело в озаботившемся обращении"67. Я, имеющее дело с разрешением конфликта, фактически предоставляет средству возможность существовать. Естественно, что сущее, становящееся через подручность средством конфликторазрешения, уже было раньше, но в допущении имения дела происходит встреча озаботившегося Я и внутримирного сущего, которое 66 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

67 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

начинает пониматься присутствием как "в чем" и "с чем". В случае, когда речь идет о разрешении конфликта, то "с чем" средства – это и есть конфликт.

Понятие "инструмент конфликторазрешения" в рамках конструируемого нами теоретического концепта теперь уступает место феномену "средство разрешения конфликта" потому, что если присутствие погружается в конститутивные для подручности всего целого средства отсылания, то познание приближается к экзистенциальному определению Я-в-конфликтности. Иными словами, через средство конфликторазрешения, эту заявляющую о себе мироразмерность подручного, в усмотрение познающего Я вводится целостность средств вообще или мирность, как некая структура того, в видах чего присутствие себя отсылает в собственном озабочении. Таким образом, регулирующее воздействие на конфликт перестает быть изолированной, замкнутой на себе деятельностью, но конституирует значимость мира через взаимосвязь отсыланий – показывание средствами разрешения конфликта самих себя, как они есть.

Средство конфликторазрешения в своей подручности для озаботившегося разрешением конфликта Я – это исходный пункт познания не только регулирующего воздействия на конфликт, но и сущности конфликтных взаимоотношений в принципе. По замечанию Э. Гуссерля, от предмета "рефлексия возвращается к соответствующему способу осознания и к потенциальным способам осознания, заключенным в нем в плане горизонта, а затем к тем способам, в которых он, как тот же самый, мог бы быть осознан иначе, в единстве некой возможной жизни сознания"68. Здесь требуется определенное уточнение. Средство разрешения конфликта – это также интенциональный предмет, то есть отображение всеобщего основного свойства сознания "быть сознанием о чем-то, в качестве cogito нести в себе свое cogitatum"69. Соответственно, трансцендентальное эго в его полной 68 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

69 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

конкретности по отношению к возможностям конфликтного способа бытия, раскрывается через заключенные в Я профильные интенциональные корреляты. Средство разрешения конфликтов познается заинтересованным Я как единство меняющихся способов осознания. Присутствие может познать себя как конфликтолога, если многообразные явления Я-в-конфликтности конституируются в виде единства различных возможностей имения дела в озабочении разрешением конфликта с помощью различных средств. Иными словами, если присутствие узнает себя как Я, разрешающее конфликт всем возможным многообразием средств, то тогда оно будет знать себя в качестве специалиста по разрешению конфликтов, того, кто ведает конфликт, причем не кажущийся, а сущий – именно так, как Я в этом способе бытия есть на самом деле.

В рамках ноэматической установки по мере достижения понимания того, что из себя представляет инструмент конфликторазрешения, познающее Я схватывает значение понятия "метод конфликторазрешения". Напротив, ноэтическое содержание этого термина не эксплицируется аналогичным образом. Хотя концептуализация термина "средство разрешения конфликтов"– это фактически отправная точка для ноэтического раскрытия сущности метода конфликторазрешения, но чтобы приблизиться к познанию этот феномена в его так-бытии, требуются существенные дополнительные замечания. Прежде всего, заслуживает внимания то обстоятельство, что присутствию совершенно безразлично каким именно методом будет использован тот или ной инструмент конфликторазрешения. Безразличие в данном контексте означает, что темпорализация своих возможностей для Я, осуществляющего регулирующее воздействие на конфликтное столкновение, будет происходить совершенно одинаковым с онтологической точки зрения образом, вне зависимости от того, набрасывает ли себя присутствие на мирный или силовой метод разрешения конфликта. В любом случае мы имеем дело с частным случаем экзистенциальной проблематики, поскольку способ Я быть в разрешении конфликта не претерпит качественных изменений. При этом средство разрешения конфликтов предстает перед познающим Я в близком к предложенному М. Полани значении: присутствие как бы сливается с используемым в ходе разрешения конфликта инструментарием, начинает существовать через него в конфликте 70. Это утверждение подкрепляется примерами из реальной практики, самый очевидный из которых – ядерное оружие, которое может быть использовано как наступательное, сдерживающее или инструмент политического торга и т.д. Соответственно, подручность данного средства конфликторазрешения конституирует Я, имеющее с ним дело, в качестве манипулятора, миротворца, предвестника Апокалипсиса и т.д. Итак, в ноэтическом измерении не имеет смысла дихотомия "мир–сила" применительно к методу регулирующего воздействия на конфликт, поскольку одно и то же средство может быть подручным для Я, имеющего дело с разрешением конфликта, бесконечным числом возможностей. Помимо этого, необходимо отметить, что подручность средства разрешения конфликтов – это не единственный модус восприятия мира. Раскрытие подручности средства разрешения конфликта позволяет познающему Я зафиксировать онтологически-категориальное сущее как оно есть по себе, эксплицируемое через позитивный характер бытия ближайшего внутримирно подручного интенционального предмета. Но если возникает миром"71, дефицит "озаботившейся необходимости-иметь-дело с то "озабочение вкладывает себя в единственно теперь ему еще остающийся модус бытия-в, во всего-лишь-пребывание при..." 72, внимая таким образом наличность. Естественно, наличное бытие схватывается познанием только через озаботившее подручное, то есть когда средства разрешения конфликтов не используются по своему прямому назначению Я-в-конфликтности, то они становятся голой наличностью, объективируются и могут быть 70 См.: Polanyi M. Science, faith, and society. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

71 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

72 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

зафиксированы в качестве умозрительных абстракций, о которых мы знаем, что они суть средства конфликторазрешения потому, что когда-то присутствие, озаботившееся разрешением конфликта, имело с этими наличными вещами соответствующее дело. Однако вне зависимости от того, каким предстает перед трансцендентальным Я средство разрешения конфликтов, подручным или наличным, имение присутствием дела с разрешением конфликта – это модус бытия-в-мире, то есть бытие-в-конфликтности. Поэтому метод разрешения конфликтов – это интерпретация присутствия в определенности собственного экзистирования как озаботившегося разрешением конфликта или пребывающее при нем. С ноэтической точки зрения такой метод всего один, но апперцепированное восприятие, усвоившее такое понимание сути вопроса, впоследствии в состоянии фиксировать и систематизировать возникающие пропорциональные соотношения используемого на практике инструментария разрешения конфликтов.

Феномен конфликта, постигаемый через средство своего разрешения или метод, предстает в качестве единства меняющихся способов самосознания Я-в-конфликтности или как интерпретация присутствия в определенности собственного экзистирования, в состоянии озабоченности пребыванием в конфликтном модусе. Очевидно, что подобное видение сущности конфликта не только открывает перспективы для развития и становления антропологии конфликта, но и имеет практическую ценность, поскольку данная теоретическая база впоследствии может быть не только использована для уточнения значения уже таких сконструированных профильной теорией концептов, как конфликт, инструмент или метод конфликторазрешения. Ноэтическая аналитика конфликта также, безусловно, полезна для решения задачи по концептуализации новых терминов, которые теории конфликта до сих пор не удается непротиворечиво определить в рамках ноэматической установки. Например, понятие "технология разрешения конфликтов", в интерпретациях отечественных исследователей зачастую не соотносится с экзистенцией. Технология разрешения конфликтов для современной теории конфликта – это, как правило, новые электронные, информационные средства, применяемые с целью повышения эффективности практики разрешения конфликтов73. Соответственно, от внимания научного интереса полностью ускользает сущность технологии – то, что она есть. В этой связи совершенно непринципиально, что (хотя и в виде наброска) в структуре знания о конфликте сформировано представление не только об инструментальности технологии, но и ее антропологической природе.

Действительно, с ноэтической точки зрения неважно, что технология – это совокупность средств, а также компетенций и знаний по их эффективному применению, если понятие "технология разрешения конфликтов" не предстает наподобие "знания о виде раскрытия потаенности" 74. Практическое применение технологии разрешения конфликтов не только видоизменяет конфликт, снимает актуализировавшееся противоречие, но и раскрывает для познания феномен конфликта в виде собственной самости, конституированной переплетением множества процессов, в том числе – в возможности быть управляемыми, подвергаться регулирующему воздействию. Необходимо подчеркнуть, что конфликт является познающему Я в своем собственном наличии, но уже не через подручность средства регулирующего воздействия, а как предельно абстрактное знание о самом себе, которое может быть зафиксировано научным познанием в качестве нового концепта, напрямую производного от практической деятельности по разрешению конфликтов. Иными словами, технология не только снимает конфликтное противоречие, но и выводит для познающего Я собственно конфликт из его потаенности. По мере совершенствования технологий разрешения конфликтов Я все лучше будет знать не только что такое конфликт, но и свою собственную сущность. В этом плане совершенно 73 См.: Василенко И.А. Искусство международных переговоров в бизнесе и политике. – М., 2009.

74 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

справедливо замечание М. Хайдеггера о том, что "человек все раньше, глубже и изначальнее будет вникать в существо непотаенного и его непотаенности, принимая эту требующуюся для ее раскрытия принадлежность к ней как свое собственное существо"75. Итак, разрешающее конфликт Я, применяя соответствующие технологии разрешения конфликтов, достигает понимания того, что оно есть в собственном способе быть в конфликтности.

Естественно, при таком погружении в самое себя в случае, если инструментальная природа технологии подавляет антропологическую, для Я возникает опасность утратить способность познать себя как оно есть не самом деле. Более подробно эта возможность, равно как и пределы использования в теории конфликта новых терминов, будут рассмотрены в третьей главе данного диссертационного исследования.

Интенциональность средства разрешения конфликтов – ключ к познанию не только методов и технологий регулирующего воздействия. Этот интенциональный предмет впервые в ходе нашего исследования приводит познающее Я к собственному конфликта.

§ 3. Собственное конфликта Конфликт – это один из способов Я быть. Также допустимо обозначить конфликт как умение Я экзистировать или конфликтность (экзистенция). В любом случае, когда мы пытаемся концептуализировать собственное конфликта, мы исходим из его ноэтики. На данный момент мы убедились в том, что конфликт впервые является нам через подручность средства своего собственного разрешения. Гипотезу о том, что конфликт с онтологической точки зрения фундируется как то, что должно быть разрешено, необходимо предварить некоторыми вступительными замечаниями.

Во-первых, конфликт, схваченный как чистое cogitatio, всегда предшествует апперцепированному восприятию, какому бы то ни было 75 Хайдеггер М. Вопрос о технике // Время и бытие. М., 1993. С.221-238.

психическому переживанию. Если смысл конфликта перегружается индивидуальными, предметными мотивациями и, даже условно неизменным, целеполаганием, то познающее Я удаляется от собственной экзистенции.

Если познание не имеет дело с анализом чистого феномена, то конфликт в своем так-бытии одновременно выступает в качестве социального, политического средства, условия самореализации, способа достижения поставленной цели и т.д. Тогда конфликт не раскрывается как чистое cogitatio, что в результате скрывает от теории конфликта очевидность всеобщего, равно как сущность конфликтных отношений и способов их разрешения с ноэтической точки зрения. Смысл понятия "конфликт" для познающего Я не должен быть скрыт, дабы феномен не только раскрывался для феноменологического мышления, но и не утрачивал свою очевидность в психическом восприятии. Это достижимо тогда, когда мы соглашаемся с тем, что конфликт – это собственно являющееся и само явление.

Во-вторых, конфликт, как то, что должно быть разрешено, если это чистое cogitatio, может быть раскрыт только через самое себя. Очевидность конфликторазрешения – это опыт так-сущего, как оно есть. В этой очевидности разрешается именно конфликт, а не что-то другое. Познание конфликта, схватываемого через собственное разрешение, нуждается в онтологических основаниях, с необходимостью предполагающих двоякое мышление, с одной стороны, ориентированное на раскрытие целого, а не его частей, но при этом захватывающее экзистенцию как таковую 76. Конфликт мыслится как чистый феномен, когда он, как нечто сущее, придает сущность мышлению77. Конфликт как Я-в-конфликтности конституирует мышление о собственном разрешении. Иначе говоря, конфликт – это конфликтование конфликтующих, соответственно, как то, что должно быть разрешено, конфликт – это изменение способа бытия Я-в-конфликтности, но не вообще, а 76 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

77 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

лишь в виде перехода от одной возможности экзистирующего Я к другой (Я-не-в-конфликтности, Я-в-другой-конфликтности).

В-третьих, конфликт не темпорализуется в виде линейной последовательности событий. Отдельные времена не должны означать раздельное существование, различные способы бытия, но скорее целостность, придающую единый смысл заведомо условным в своей изолированности интервалам. В современной теории конфликта господствует прямо противоположная установка. Время конфликта линейно, оно поделено на конечные, следующие один за другим отрезки. Фактически здесь исчезает, говоря языком М. Хайдеггера, способность присутствия временить как временности78. В случае когда конфликт – это то, что должно быть разрешено, присутствие, экзистирующее в конфликте, загоняется в строгие рамки поэтапных действий: сначала конфликт следует предупреждать, потом необходимо делать выбор между урегулированием и управлением, всё же стремясь при этом прийти к разрешению. Все необходимые для разрешения конфликта действия как бы исключаются из непрерывного экстатирования Я, бытие которого размыкается в течение всего его участия в процессе снятия остроты отношений конфликтующих субъектов. В линейности времени, в котором оказывается конфликтолог-практик, бытийные модусы присутствия утрачивают собственную множественность, способность Я быть в конфликте не экстатирует, не замыкается сама на себе. Конфликторазрешение, как некий процесс, длительность, оказывается вне временения и, по М. Хайдеггеру, утрачивает собственную историчность79. В линейном времени конфликт ускользает от собственного разрешения, теория конфликта не достигает понимания того, какие конфликты были урегулированы, а какие не подлежали управлению, предупреждению или наоборот успешно разрешились. Для теории конфликта до сих пор актуальна проблема создания хронологии конфликтов, основанной не на перечислении преимущественно 78 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

79 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

крупных военных столкновений, но исходящей из непрерывности экстатирования разрешающего конфликт Я. Научное понимание конфликтного времени не становится ноэтическим, научное познание, находясь в рамках линейного времени, не приближается к схватыванию сути анализируемого феномена. Достижение цели по снятию этого противоречия подразумевает переоценку значения конституирующих конфликт как то, что должно быть разрешено, понятий, "предупреждение", "управление", "урегулирование", "разрешение" конфликта. Ноэтика этих понятий относится к способности присутствия давать время возможностям себя.

Предупреждение означает воздействие на прошлое конфликта, изменение того, что ему предшествует. Предупреждение конфликта всегда фактично, поскольку имеет дело со случайностью в-себе, возможности не быть которой у Я, впоследствии управляющего конфликтом или регулирующего его, нет. Феноменологическое Я способно зафиксировать в познании предупреждение конфликта только как негативную случайность, которой субъект в своей текущей практической деятельности не может существовать, но также не может ей не быть. Предупреждение конфликта есть в-себе, но оно предстает познанию в своем так-бытии только если превентивные меры по недопущению конфликта, составляющие суть предупреждения, оказались неудачны. Естественно, в ноэматическом измерении смысл понятия “предупреждение конфликта” качественно отличается. Например, критерии, на основании которых в теории конфликта оценивается уровень социальной напряженности, позволяют в зависимости от эффективности мер по снижению конфликтогенности в обществе сделать вывод о том, что назревавший конфликт был предупрежден. Если социальная напряженность – это распространение в самых широких кругах населения настроений недовольства существующим положением дел в жизненно важных сферах общественной и политической жизни 80, то решение таких проблем, как бедность, миграция, низкая продолжительность жизни 80 Степанов Е.И. Современная конфликтология: общие подходы к моделированию, мониторингу и менеджменту социальных конфликтов. – М.: Издательство ЛКИ, 2008. – С. 50-55.

населения, заведомо предполагает уменьшение числа социальных конфликтов. Но с феноменологической точки зрения такая аргументация не может быть использована: предупреждение предстаёт в ясности и отчётливости только тогда, когда возник конфликт. Только когда предупреждение конфликта ни к чему не привело, мы вправе утверждать, что оно из себя представляет именно “а вот это” в своей фактичности. В этом случае оно есть в-себе, не имеющее никакого отношения к снятию конфликта экстатирующим Я, которое уже озабочено урегулированием и управлением актуальными противоречиями между конфликтующими сторонами.

В отличие от предупреждения, урегулирование и управление конфликтом ориентированы на его настоящее, трансформацию того, что происходит сейчас. Они есть не в-себе, а для-себя. В урегулировании и разрешении конфликт соприсутствует всем вещам сразу, поскольку существующие вещи есть все одновременно81. Урегулирование и разрешение свидетельствуют собственному бытию, конфликт интенционально выходит за пределы самого себя, соприкасаясь с бытием других соприсутствующих данностей. Происходит проникновение конфликта в различные формы экзистирования конфликтующих субъектов, которые впоследствии концептуализируются профильными отраслями знания и придают теории конфликта междисциплинарный характер. Естественно, здесь происходит разрыв настоящего с прошлым, урегулирование и разрешение не достигают собственного в-себе, то есть предупреждения, отношение между ними разорвано, одно исключает другое и в то же самое время они стремятся стать единым целым. Если конфликт актуализируется, то из прошлого возникает и становится предметом анализа в настоящем его предупреждение, которое для специалиста-практика уже предстает как начальная фаза урегулирования конфликтного столкновения. "Предупреждение" стремится cтать "урегулированием" и "управлением", но никогда не достигает этого единения.

81 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

Собственно разрешение конфликта имеет дело не в настоящем и относится к будущему конфликта. Здесь опять возникает конфликт в-себе, но не как фактичность, а как проект. В разрешении конфликта проектируется предупреждение им самого себя, поскольку решается задача по устранению самой возможности конфликтовать по изначальному поводу. Конфликт здесь только раскрывается в своей возможности не быть, причём посредством отрицания самого себя, через возникновение в небытии первоначального состояния в качестве Другого, заведомо предполагает экзистенциальное отличие от того конфликта, который оказывается успешно разрешенным.

Таким образом, происходит бесконечное становление возможностей, разрешение конфликта порождает его невозможность быть и одновременно неспособность предупреждения охватить всё многообразие потенциальных конфликтных форм, что опять приводит разрешение конфликта к своему в-себе в качестве собственного недостатка, обеспечивая таким образом экстатическую целостность. Итак, регулирующее воздействие на конфликт, с феноменологической точки зрения, не предполагает линейного, последовательного возникновения во времени действий по предупреждению, управлению, урегулированию и разрешению конфликтов. Разрешающее конфликт Я темпорализуется в рамках экстатической временности, что означает исчезновение "перед" и "после", неактуальность их статичности в собственной необратимости. Вместо этого Я начинает временить в трёх экстазах: превзойденная фактичность, не способная завершиться целостность, непрерывное становление возможностей. Все базовые понятия теории конфликта в рамках ноэтического отношения cogito-cogitatum, оставаясь независимыми феноменами, при этом как бы сливаются в единое целое, обретая законченность. Я временит самим собой в разрешении конфликта через собственные возможности. Я может урегулировать конфликт, не предупреждая его;

Я, управляя конфликтом, постоянно проектирует его разрешение;

Я, разрешающее конфликт, предупреждает его как самое себя, но не как Другое.

Итак, конфликт – это являющееся и собственно явление, которое может быть раскрыто только через самое себя, причем конфликт – это целостное временение через собственные возможности. Таким образом в стремлении онтологически фундировать конфликт, раскрыть его как своё собственное, мы приближаемся к пониманию того, что конфликт есть то, что непременно должно быть снято, разрешено, переведено в другую форму.

Феноменология конфликта по своей сути во многом близка аналитике греха в философии С. Кьеркегора. Изначально конфликт представляет собой непосредственность, которая суть ничто для познающего Я. Эта непосредственность снимается через опосредование, причем в постоянном имманентном движении. Конфликт в качестве непосредственности трансцендентен для постигающего этот феномен субъекта и может быть раскрыт только через своё собственное разрешение, когда конфликт из ничто становится чем-то – тем, что было разрешено.

Разрешение конфликта постоянно возвращает его к самому себе.

Поэтому конфликт, стремясь быть собой, на деле снимает сила, которая его разрешает и снова сводит на нет. В этом конфликт сродни отчаянию, поскольку он не может не быть разрешенным.

Я-в-конфликтности может быть самим собой только в отношении к своей деятельности по снятию конфликтного противоречия. В этом плане не вызывает сомнения, что конфликт, как и любая деятельность, характеризуется экзистенциалами – пониманием, речью, расположением и падением.

Фактически эти экзистенциалы являются частным случаем общего понятия.

Их отличие только в том, что они относятся к конфликту, поэтому имеют определенную направленность, постоянно ведут Я от неведения конфликта к его постижению через разрешение и наоборот. Естественно, эти экзистенциалы набрасывают присутствие на способность быть, нацеливая Я-в-конфликтности на возможность озаботиться осуществлением действия по снятию конфликтного столкновения. Для Я-в-конфликтности этот феномен предстает как конечность возможностей, поскольку в конфликтном столкновении присутствие превосходит и ограничивает возможности сприсутствия, либо уступает ему.

Бытие-при конфликта в ноэтическом смысле состоит в озабоченности тем, чтобы снять тождество присутствия с Другим, проявляющееся в схожей подручности. Присутствие всегда есть на-что заботы, в этом состоит его смысл. Когда присутствие, озаботившись, размыкает себя в решимости осуществить в схватывании предмета через подручность свою возможность, оно не терпит соприсутствия, раскрывающегося в пределах границ той же интенциональности. Проблема состоит в том, что присутствие оказывается неспособно узнать себя, не слившись при этом с Другим до тех пор, пока это тождество не будет снято.

Собственное конфликта в своем бытии-при легче истолковать в ноэматическом ключе. Допустим, два человека претендуют на земельный участок. Их сознание нацеливается на то, чтобы воспринять себя в качестве собственника этой земли. Как только появляется другой претендент, у Я-в-конфликтности остается всего один выход – воспринимать ситуацию и себя в ней через Другого. Я, претендующий на участок, и Другой, претендующий на участок, это абсолютное тождество. Я не могу узнать себя как земельного собственника до тех пор, пока есть Другой. Но как только Другой исчезает, перестает провоцировать Я на отношение тождества с ним, конфликт снимается и становится ничем. В этом тождестве присутствия и соприсутствия в их бытии-при конфликт схожим образом ничтожится, потому что Я не знает в конфликтном проявлении самого себя и точно так же этого не знает Другой, поэтому конфликт – это бесконечные возможности снять тождество с Другим, проявив большую решимость чем он в отношении внутримирно данного подручного.

Ноэтику конфликта еще только предстоит создать. В рамках данной работы мы ограничились некоторыми замечаниями, которые во многом являются производными по отношению к работам классиков феноменологического подхода. Философия конфликта как основа соответствующей теории еще только движется в направлении к обретению себя.

В заключение необходимо остановиться подробнее на вопросе о том, как присутствие, экзистирующее в конфликте, который должен быть разрешен, временит, набрасывает себя на свои собственные возможности. В данной связи представляется правильным перефразировать Спинозу и высказать предположение, что конфликт может быть ограничен только другой вещью той же природы82. Очевидно, что такой "вещью" в первую очередь является либо другой конфликт, либо инобытие Я-в-конфликтности, то есть не-конфликтное или бесконфликтное Я. Тогда Я-в-конфликтности будет ограничиваться собственным неконфликтным или бесконфликтным способом быть. Иными словами, экзистенциалы конфликтующего Я, в первую очередь – расположение, понимание, речь и падение, в ситуациях когда присутствие озаботилось разрешением конфликта, могут изменяться в пределах своего способа быть, темпорализуясь через собственную противоположность или другую конфликтность. Естественно, экзистирующее в бесконфликтности или неконфликтности Я может быть аналогичным образом наброшено на собственную возможность конфликтного способа быть. Однако вышесказанное верно только в том случае, если Я принуждает к разрешению или эскалации конфликта само себя. Так как конфликт возможен только тогда, когда есть Другой, то возникает неясность по поводу того как заинтересованное в разрешении конфликта Я может в принципе оказать регулирующее воздействие на конфликтующее соприсутствие. Прояснение этого вопроса относится к числу наиболее сложных для теории конфликта задач. В рамках данного диссертационного исследования мы ограничимся вводными, предварительными замечаниями. Очевидно, что Я, озаботившееся разрешением конфликта, получает возможность представить конфликтующее соприсутствие, соответствующим образом организуясь через приведение в 82 Спиноза Б. Этика. – М.: Азбука-Классика, 2012 – С. 35.

соприсутствие, то есть аппрезентируя Другого83. Я, конституированное в виде психофизического единства, когда разрешает конфликт, впускает в область восприятия Другого, но он составляет лишь часть Я-в-конфликтности, фрагмент имманентной трансцендентности. При этом Другой и его бытие-в-конфликтности получают смысл для Я, разрешающего конфликт, в результате аппрезентированного перенесения на самое себя. Возникающие аппрезентации отсылают Я к имеющимся предданностям, и Другой схватывается в качестве уже некогда снятой формы конфликтного противоборства. Для-себя бытие озаботившегося урегулированием конфликта Я стремится к слиянию с в-себе, набрасывая свои возможности на решение поставленной цели, поэтому Другой, находящийся в той же конфликтности, осознается Я как данное ему в модусе явление, неотъемлемая часть собственной сущности. В результате в конституированной Я бесконфликтности или неконфликтности своей экзистенции аппрезентируется такой же Другой, как и Я: "как если бы я находился там, на месте другого живого тела"84. Единство многообразных способов данности, возможностей Я быть сводится к неконфликтности, и для Другого способ экзистировать в конфликте становится таким же, точнее, стремится к тому, чтобы перестать быть в этом качестве. Тогда способ Я быть в конфликте – это отождествление конституированной во мне неконфликтной, бесконфликтной, иной конфликтной природы с природой, конституированной Другим.

Феноменологический подход позволяет выявить философские основания, которые могут быть использованы в процессе конструирования качественно новых структур знания о конфликте, рассматривающих этот феномен уже не как междисциплинарный предмет. Основанием для такого изменения выступает онтологически фундируемый конфликт. Детализация значения этого понятия, то есть раскрытие того, что есть собственное конфликта, наполняет структуры знания об этом феномене новым 83 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

84 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

содержанием и придает им статус самостоятельных единиц в системе научного познания картины мира.

Необходимо подчеркнуть, что феноменологический подход, применяемый изолированно, оставляет дискуссионными ряд вопросов.

Прежде всего, остается не вполне ясно насколько аподиктичной мы можем признать онтологическую фундированность конфликта, то есть априорность не только факта ее безусловной данности, но и невозможности не быть. И если в ответ на данный вопрос представляется уместным заявить, что приведенная нами аргументация если и не мотивирует необходимость признания конфликта в качестве одного из ключевых способов Я быть, то хотя бы претендует на допустимость подобной интерпретации, то на следующий вопрос ответить гораздо труднее: в чем связь культуры и конфликта и что собственно представляют собой культурные основания эпистемологии конфликта?

В ходе анализа классических теорий мы подвергли критике положения о том, что культура по отношению к конфликторазрешению является объективирующей данностью, но при этом до настоящего момента не уделялось внимание анализу культурных оснований структур знания о конфликте. Причина этого состоит в том, что феноменологический подход в этом плане действительно не является самодостаточным, поэтому для решения этой научной задачи методологию исследования феномена конфликта предстоит существенно расширить.

ГЛАВА 2. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЫ КОНФЛИКТНОСТИ И ВАРИАНТЫ ГЕНЕЗИСА КУЛЬТУРЫ Феномен культуры в рамках теории конфликта исследован с исключительно с одномерной точки зрения. De facto культура пассивным образом соотносится с усилиями субъекта по разрешению конфликтов, то есть выступает в качестве объективирующей данности, не подвергаясь при этом ответному воздействию со стороны участников конфликта, принимающих меры по его урегулированию.

Для теории конфликта, с методологической точки зрения, не существует различия между культурным дискурсом до разрешения конфликтной ситуации и после ее окончания.

В этой связи культурные основания теории конфликта фактически не могут быть выявлены. Точнее, культура существует в рамках данного направления в качестве одного из второстепенных факторов, мотивирующих стороны в конфликте на выбор определенной стратегии поведения.

Структура знания о конфликте, в соответствии с доминирующей в отечественной науке традицией, в качестве собственных основ расценивает иные, не зависящие от культурного дискурса категории.

Антропологические экзистенциалы конфликтности – это набрасывание Я на свои собственные возможности, экзистирование в конфликтном расположении, понимании, речи и падении. Однако феноменологический взгляд на суть рассматриваемого вопроса не позволяет приблизиться к тому, как они связаны с культурным дискурсом.

Ткже неизвестно, стоит ли отрицать изначальную данность мира культуры для Я-в-конфликтности и совершенно неопределенным представляется вопрос о том, насколько полезным для решения этих проблем окажется феноменологический подход.

С целью выявления культурных оснований структур знания о конфликте необходимо рассмотреть ввести в научный оборот базовые понятия и установить эпистемологический ориентир.

§ 1. Общие положения: эпистемологический ориентир Раскрытие собственного конфликта, в числе прочего, предполагает обретение феноменом культуры сущностного категориального статуса. В противном случае остается нерешенной проблема трансформации культурного дискурса посредством конфликторазрешения, что в итоге означает не только деантропологизацию теории конфликта, но и сохранение ее зависимости от смежных отраслей знания. Решение этой проблемы достижимо за счет исследования потенциала новых для категориально-понятийного аппарата теории конфликта концептов, на основании которых разрешение конфликта может быть раскрыто как конституирующий, модифицирующий культуру процесс. В качестве квинтэсссенции такого подхода мы предлагаем идею о том, что собственное конфликта проявляется в различных культурных вариациях.

Конфликт в своем так-бытии или Я-в-конфликтности конституируется основными категориями, то есть антропологическими экзистенциалами – конфликтным расположением, пониманием, речью и падением.

Соответственно, культурные основания структуры знания о конфликте приобретают категориальный статус в том случае, если удастся выявить безусловную связь между проявлениями Я-в-конфликтности (через эти экзистенциалы) и вариативностью культурного генезиса в различные исторические периоды.

Прежде всего, устанавливая ориентир на изучение собственного конфликта, проявляющегося в виде некоей формы активного синтеза культуры, следует убедиться на примерах философских исследований Ж.-П.

Сартра, К. Ясперса, М. Хайдеггера и Э. Гуссерля насколько полезен для достижения этой цели феноменологический подход.

Ж.-П. Сартр практически не уделяет внимания сущности культуры в своей основной философской работе "Бытие и ничто". При этом Ж.-П. Сартр заявляет о том, что экзистенциализм, приверженцем коего он собственно и являлся, "хочет показать связь между абсолютным характером свободного действия, посредством которого каждый человек реализует себя, реализуя в то же время определенный тип человечества, – действия, понятного любой эпохе и любому человеку, и относительностью культуры, которая может явиться следствием такого выбора"85. В других работах Ж.-П. Сартр высказывается более решительно: "культура — создание человека: он себя проецирует в нее, узнает в ней себя;

только в этом критическом зеркале видит он свой облик"86. Таким образом, несмотря на акцидентальность внимания 85 Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм. // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. – С. 319-344.

86 Сартр Ж.-П. Тошнота. – М.: Азбука-классика, 2006. – С. 82.

Ж.-П. Сартра к рассматриваемой проблеме, основная идея о проявлении свободного выбора индивида в последующих модификациях культуры подтверждает правильность предложенной нами аргументации.

К. Ясперс по преимуществу ориентируется на историческую проблематику. Однако, предлагая свою характеристику осевого времени, К Ясперс упоминает, что в этот период истории впервые "то, чем становится единичный человек, косвенным образом изменяет всех людей" 87. Таким образом, Я-в-конфликтности, как и любой другой способ человека быть, становятся, по К. Ясперсу, конституирующими культуру, по крайней мере – с момента возникновения осевого времени. Иными словами, посредством рефлексии человек осознал бытие в целом, самого себя, собственные границы, более того, в этом времени все значимые процессы стали (в пространственном отношении) всеохватывающими с исторической точки зрения. Осевое время – это возможность мыслить единство истории в коммуникации со всеми другими людьми, соединяя "свою веру с сокровенной глубиной всех людей, объединяя собственное сознание с чужим"88.

Применимость концепции К. Ясперса к теории конфликта затрудняется тем, что, следуя его логике, мы приходим к выводу о том, что в доисторическую эпоху собственное конфликта фактически не конституировало культуру. Этот онтологический пробел возникает потому, что в первобытную эпоху не существует отмеченной К. Ясперсом в качестве значимой категории "солидарности людей, озаряемой естественным и человеческим правом"89, следовательно, мышление первобытного человека не было способно схватывать свои индивидуальные усилия как часть некоего более сложного замысла с точки зрения социальной организации.

Ценность концепции К. Ясперса для теории конфликта состоит в том, что на ее основании конфликторазрешение может быть рассмотрено как 87 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 35.

88 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 49.

89 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 70.

органичная составляющая общей, научной картины мира, то есть в виде "взаимосвязанности наук, составляющих космос" 90. Не менее важно, что в современном историческом сознании, как его определяет К. Ясперс, а именно – всестороннем, точном с точки зрения исследовательских методов, осмысляющем бесконечное переплетение казуальных факторов и т.д., ориентация на единство человечества становится "шире и конкретнее, чем раньше"91. Действительная история, в том числе проявления собственного конфликта, приводит человека к осознанию общности человеческой природы всех народов и указывает цель, которая открывает возможность общения.

Концепция К. Ясперса также имеет существенный потенциал в плане конституирования знания о конфликте, в частности, скрытия истинных причин и масштабов конфликтного поведения в современном культурном дискурсе. По К. Ясперсу, "в сознании данного движения, в котором мы сами участвуем и фактором которого являемся, скрывается некая странная двойственность: поскольку мир не окончательно таков, какой он есть, человек надеется обрести покой уже не в трансцендентности, а в мире, который он может изменить, веря в возможность достигнуть совершенства на земле" 92.

Однако К. Ясперс сразу же поясняет, что "человек понимает, что он зависим от хода событий, который он считал возможным направить в ту или иную сторону"93. В результате любой род деятельности, в том числе и снятие конфликтного напряжения в масштабах общества приводит к тому, что "за ожесточением движения что-то внутри нас, в каждом из нас, ослабевает вплоть до исчезновения из обращения"94. Массовость культуры приводит к исчезновению персонифицированной конфликтности, но она не исчезает, а подменяется искусственным антагонизмом масс, что означает легкость 90 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 103.

91 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 273.

92 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 289.

93 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 290.

94 Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 291.

прогнозирования и управления конфликтным потенциалом общества. По К.

Ясперсу, такая ситуация сродни замедленной катастрофе, но тем не менее подобные практики обретают в настоящее время все большую популярность.

Полезность теории К. Ясперса в большей степени относится к ноэме cogito-cogitatum и ориентирована на решение исторических, а не философских проблем в сфере научного познания культуры, но при этом как и у Ж.-П. Сартра мы можем зафиксировать штрихпунктирное упоминание об активном культурном синтезе.

М. Хайдеггер ориентируется на решение тех же задач, что ставит перед собой К. Ясперс, но способы достижения этой цели у двух мыслителей существенно различаются. М. Хайдеггер рассматривает мир не только как "целокупность жизненно значимых отношений в существовании человека как духовного существа в со-бытии с другими людьми, но и как духовное содержание культуры, которым и живет, и действует тот или иной народ в определенный период истории и которое является внутренним достоянием отдельной личности"95. Здесь требуется определенное уточнение: как поясняет сам М. Хайдеггер, речь идет о том сущем, бытию которого принадлежит внутримирность, то есть культура – совокупность создаваемых человеком вещей, но не в том смысле, что существует лишь материальная культура, а в плане различия культуры и природы по отношению к Dasein96.

Культура исторична, поскольку относится к "протекающему во времени специфическому событию экзистирующего присутствия, причем так, что "прошедшее" в бытии-друг-с-другом и вместе с тем "передаваемое по традиции" и продолжающее воздействовать событие считается историей в подчеркнутом смысле"97. Статичный человек в событийности характера собственных свершений, являющийся хранителем культуры, это лишь тень 95 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

96 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

97 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

присутствия98, то есть в своей повседневности самопонимание конституирующего культуру Я может быть неподлинным, далеким от приближения к истинному знанию о себе и нахождении Я в создаваемых им вещах. В частности, разрешая конфликт, индивид, политическая партия или целый народ нередко бывают далеки от осознания историчности своих действий, сопричастности более сложным смыслам, чем снятие конкретной проблемы, предстающей для них в виде заведомо погруженной в некий культурный контекст. На самом деле в своей фактичности экзистенция всегда мироисторична, поэтому любое набрасывание присутствием себя на собственные возможности, в том числе и в ходе регулирующего воздействия на конфликт, хотя и оставляет исследователя наедине с многомерностью предмета, всегда остается конституирующим культуру процессом. Поскольку культура – это все, так или иначе относящееся к соприсутствию, духовному со-бытию Я и Другого, равно как и создаваемые предметы искусства, орудия труда и т.д., то весь инструментарий конфликторазрешения и соответствующий практический опыт предстает для познающего Я в виде обоюдного коррелятивного отношения между активностью человека и культурным дискурсом. Следует признать, что М. Хайдеггер создает философию культуры скорее в виде наброска, а не цельного концепта, хотя стержневая идея относительно сущности культуры в основных работах этих мыслителей обозначена вполне ясно. Рассуждения М. Хайдеггера о культуре в большей степени относятся к этическому измерению созидательной активности индивида, а не конфликторазрешению и подобной ему деятельности, хотя с онтологической точки зрения концепция М. Хайдеггера представляется исключительно полезной для развития теории конфликта. В этой связи примечательно то обстоятельство, что в философии Э. Гуссерля интерпретация понятия культуры во многом совпадает с идеями М.

Хайдеггера, но при этом основные положения философии культуры Э.

98 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

Гуссерля более универсальны, так как они максимально приближены к первоосновам научного познания вообще и не перегружены акцентированием внимания на конкретной проблематике.

Э. Гуссерль, инициируя начало размышления в качестве радикального философа, настаивает на том, что исходная точка познания для Я – "это нахождение себя в трансцендентальном смысле как ego в трансцендентальном смысле и, далее, как некое ego вообще, которое в своем сознании уже обладает миром, – миром, относящимся ко всем нам известному онтологическому типу, с его природой, культурой" 99. Культура – это определенная форма структурной организации, некая изначальность.

Здесь мы впервые можем зафиксировать предшествование культуры всякой активности индивида, прилагающего усилия с целью снятия конфликтной ситуации. Культура раскрывается как "генезис многообразных апперцепций в качестве относящихся к некоторой хабитуальности образований, которые являются как заранее данные предметы, сформированные для пребывающего в центре Я"100. В данном случае культура, хотя и способствует активному синтезу познавательной способности Я, но при этом она дана как нечто пассивное, заранее известное, на первый взгляд, здесь отсутствует различие с одномерной интерпретацией. Данное тождество исчезает, как только мы начинаем исследовать возможность появления Другого.

Культура, по Э. Гуссерлю, существует для каждого, она по своей природе, как совокупность духовных предикатов, отсылает познающее Я к другим субъектам и "их активно конституирующей интенциональности" 101:

сам смысл подобного существования состоит в том, чтобы быть и признаваться в качестве значимого, ценного опыта для всех членов определенной социальной общности. Деятельность по разрешению конфликтов, нацеленная на некоторый объект, аппрезентируется, раскрывается через возможные способы данности другому Я.

99 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

100 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

101 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

Соответственно, в разрешении конфликтов конституируется мир людей как таковой и конкретные культурно-исторические дискурсы. Любая деятельность, в том числе и конфликт, определенным образом соединяет жизнь Я с миром других через многообразие индивидуальных форм жизнедеятельности. Э. Гуссерль отмечает возможность конституирования "различных окружающих нас культурных миров как конкретных жизненных миров, в которых, претерпевая и действуя, живут относительно или абсолютно обособленные друг от друга сообщества"102. Для теории конфликта это означает, что каждый человек, хотя и принадлежит к определенной культурно-исторической формации, но в ходе своей деятельности может выходить за рамки сложившихся правил, норм, принципов, установок. Иными словами, первопорядковость культуры, ее пассивность, это всего лишь отправная точка вхождения в ориентированные способы данности мира, но впоследствии многообразие не только раскрывается для познающего Я, но и постоянно видоизменяется как форма, открывающая доступ к новым формам социального, исторического бытия.


Естественно, это происходит через своеобразное вчувствование, "проникновение" в Другого, хотя первопорядковость, нулевое звено изначальной личности Я сохраняет свою значимость как центр конституируемого мира.

С онтологической точки зрения, культура в интерпретации Э. Гуссерля, это интерсубъективный мир, существующий для всех и доступный каждому в своих объектах: трансцендентальное "Мы" становится субъективностью для этого мира, а также для мира людей, в форме которого она объективно осуществила сама себя103. Эта конституция мира заключает в себя гармонию монад, которая в их активности заключается в фактическом мире, который дается Я в опытном познании.

102 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

103 Гуссерль Э. Картезианские размышления. / Пер. с нем. Д.В. Скляднева. – Спб.: Наука, 1998.

Итак, феноменологический подход действительно позволяет аргументировать положение о несомненности факта активного синтеза культуры вследствие любого рода человеческой деятельности, в том числе и конфликтного противоборства. При этом необходимо упомянуть существенные недостатки этого подхода. Во-первых, культурная проблематика исследуется общепризнанными классиками в основном поверхностно. Во-вторых, так называемое движение "от культуры", проявляющееся в виде отрицания вечных ценностей, характерное, в частности, для М. Хайдеггера, скорее дискредитирует, чем возвышает культуру. В-третьих, и это самое главное, феноменология культуры исключительно абстрактна. Соответственно, конфликт предстает в виде чего-то неосязаемого, условного, не связанного с реальной практикой. В этой связи представляется разумным ограничить применение феноменологического подхода к изучению конфликта и культуры рамками вывода о том, что культура активно конституируется бытием-при конфликте.

Таким образом мы аргументируем безусловность проявлений антропологических экзистенциалов в вариациях культурного генезиса и на этой основе можем перейти к другой методологии, позволяющей конкретизировать достигнутое на данном этапе абстрактное понимание сути исследуемого вопроса. Поскольку текущая задача нашего исследования – выявление культурных оснований структур знания о конфликте и наделение их категориальным статусом, мы должны задать чёткий эпистемологический ориентир всего последующего анализа. В первую очередь необходимо определить основные понятия.

Значимость понятия "эпистема" для теории конфликта трудно недооценить. По замечанию Ю. Хабермаса, этот термин "задает для науки непревзойденные горизонты доя конструирования базовых концепций"104. Из числа интерпретаций этого термина остановимся на варианте, предложенном М. Фуко. Этот автор в своей работе "Слова и вещи" свидетельствует, что в 104 Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 2.

эпистеме "познания, рассматриваемые вне всякого критерия их рациональной ценности или объективности их форм, утверждают свою позитивность и обнаруживают, таким образом, историю, являющуюся не историей их нарастающего совершенствования, а, скорее, историей условий их возможности;

то, что должно выявиться в ходе изложения, это появляющиеся в пространстве знания конфигурации, обусловившие всевозможные формы эмпирического познания"105. Иными словами, здесь идет речь о том, что способ мышления в рамках исторического периода претерпевает изменения и начинает отличаться в плане своей структуры от предшествующих этапов.

При этом познание "дистанцируется от всех относящихся к его рациональной ценности критериев или объективных форм, утверждаясь в своей позитивности и создавая историю… организованную на основании возрастающих различий"106.

Итак, познание создаёт историю. Безусловно, познание по своей сути близко к значению термина "понимание", который мы вслед за М.

Хайдеггером определяем как антропологический экзистенциал. Другими словами, понимание конституирует исторический дискурс, но поскольку понимание неразрывно связано с расположением, речью и падением, напрашивается вывод о том, что антропологические экзистенциалы определяют направления исторического развития в определенный период.

Уместно подчеркнуть, что идею о взаимосвязи экзистенциалов, в частности, понимания и речи разделяет и сам М. Фуко: и язык теснo "пoзнание пеpеплетены между сoбoй. В пpедставлении oни нахoдят oдин и тoт же истoчник и oдин и тoт же пpинцип функциoниpoвания;

oни oпиpаются дpуг на дpуга, беспpестаннo дoпoлняют и кpитикуют дpуг дpуга. В наибoлее oбщей фopме знать и гoвopить oзначает анализиpoвать oднoвpеменнoсть пpедставления, pазличать егo элементы, устанавливать сoставляющие егo 105 Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 18.

106Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 23.

oтнoшения, вoзмoжные пoследoвательнoсти"107.Важно отметить, что для М.

Фуко культура – "это носительница истории" 108, поэтому мы можем сделать вывод о том, что различные эпистемы представляют собой примеры вариативности культуры, генезис которой, в числе прочего, детерминирован конфликтным пониманием, расположением, речью и падением.

В рамках каждой эпистемы познание того, как следует разрешать конфликт и соответствующая чтойность, претерпевают существенные изменения. Диспозиции знания о регулирующем воздействии на конфликт постоянно эволюционируют, способы сочетания различных системообразующих понятий трансформируются, приобретают новые контуры. Эпистемологический фундамент всегда остается неизменным, то есть эпистемологическая сетка теории конфликта всегда удерживает в качестве центральных понятий конфликт, его причины, предупреждение, урегулирование, разрешение, последствия. Непрерывность структуры знания о конфликте фундаментальна, непрерывна, и ее модификации подчинены единой логике. Так или иначе, речь всегда идет о проявлении собственного кконфликта в том или ином антропологическом экзистенциале, а если мыслить более абстрактно – стремлении собственного конфликта быть разрешенным. Естественно, в эпистемологическом смысле конфликт как таковой осознается субъектами различным образом в зависимости от их принадлежности к исторической эпохе.

Эпистемологическая сетка структуры знания о конфликте, помимо базовых категорий, также включает в себя вспомогательные элементы.

Во-первых, к таковым следует отнести аксиологические установки. В ходе разрешения конфликта субъект всегда стремится воспроизвести определенную ценность. Регулирующее воздействие на конфликт, как правило, осуществляется с целью радикального или минимально необходимого преобразования системы ценностей участников конфликта в 107 Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 93.

108 Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 114.

соответствии с собственной системой ценностей, являющейся по мнению оказывающего воздействие субъекта наиболее лучшей и совершенной.

Во-вторых, структура знания конституируется методом, инструментом и с определенного этапа – технологией разрешения конфликтов. Значения этих понятий были подробно раскрыты в первой главе диссертационного исследования, поэтому ограничимся замечанием о том, что понимание оптимальных вариантов сочетания инструментария или предпочтительность того или иного метода существенно различаются в культурных вариациях.

В-третьих, важнейшим элементом эпистемологической структуры являются научные интерпретации практического опыта конфликторазрешения и соответствующие сценарии ликвидации конфликтных ситуаций. Подробнее этот аспект будет рассмотрен в третьей главе диссертации. Пока что ограничимся приведением примера из новейшей российской истории: логика развития политических процессов была систематизирована В.Ю. Сурковым в его концепции суверенной демократии, в соответствии с которой политические конфликты длительное время разрешались с помощью технологий жесткого администрирования.

Итак, эпистема для теории конфликта – это своеобразная сетка, связующая основа совокупного теоретического и практического знания о конфликте в определенный период, руководствуясь которым субъект конфликторазрешения модифицирует культурный дискурс. По мысли М.

Фуко, "в данный момент всегда имеется лишь одна эпистема, определяющая условия возможности любого знания, проявляется ли оно в теории или незримо присутствует в практике"109. Данное утверждение представляется спорным, поэтому следующее ключевое понятие вводится в категориально-понятийный аппарат теории конфликта для уточнения этого тезиса.

Лиминальность – это такое "состояние системы, когда она меняет свои структурные, функциональные и идентификационные свойства, но при этом 109 Foucault M. The order of things.– London: Taylor and Francis e-Library, 2005. – P. 71.

переход не является завершенным"110. На сегодняшний день в гуманитарном знании в целом и особенно в теории конфликта за этим термином признается высокий потенциал использования, но вместе с этим исследователи соглашаются, что понятие нуждается в серьезной проработке в части уточнения границ его применения111. Следует заметить, что необходимо четко отличать "лиминальность" от схожего понятия "транзит". Для теории конфликта, по аналогии с политологическими дисциплинами, представляется правильным придерживаться следующей интерпретации: транзит подразумевает окончательность, полное качественное изменение, преемственность исторических этапов, конечность цели осуществляемого перехода от одного состояния к другому. Напротив, понятие "лиминальность" имеет дело с некоторым симбиозом, сосуществованием традиции и инновации, это динамический процесс, в ходе которого нередко происходит столкновение двух и даже более парадигм, процессов, систем в борьбе за доминирование и вытеснение противоположной по смысловому содержанию установки.


В практической сфере понятие "лиминальность" встречается достаточно часто. Например, лиминальным может быть признан парламент страны, в котором частично обновился фракционный состав и не предвидится дальнейших изменений. На глобальном уровне лиминальность культуры фиксирует, например, Д. Белл. В его теории весьма точно подмечено, что в современном обществе машинные технологии заменяются интеллектуальными, конструируется экономика услуг112. Но общество нового типа, по Д. Беллу, "имеет значение лишь в качестве концептуальных схем" 113, причем с незначительной перспективой доминирования в обозримом 110 Сморгунов Л.В. Политическое «между»: феномен лиминальности в современной политике. // Полис.

Политические исследования. 2012. № 5. – С. 160.

111 Сморгунов Л.В. Сравнительная политология в поисках новых методологических ориентаций: значат ли что-либо идеи для объяснения политики? // Полис. Политические исследования. 2009.№ 1.– С. 121.

112 Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: опыт социального прогнозирования. – М., 2001. – С.

4.

113 Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество: опыт социального прогнозирования. – С. 222.

будущем, но без тотального вытеснения существующих форм социально-политических отношений.

В сфере теоретического знания лиминальность отличает, например, теорию М. Кастельса, поскольку его подход, претендующий на статус новой "комплексной исследовательской парадигмы в новых условиях общественного развития"114 не обладает повсеместно признанным статусом самостоятельного115, так как его существование, по-видимому, невозможно без сохранения ряда значимых положений и принципов системного подхода.

Действительно, М. Кастельс отмечает сетевой характер взаимосвязей в обществе нового типа или координацию взаимодействия высокоавтономных единиц116, но не в тотальном масштабе, а преимущественно в способах обмена информацией и накоплении знания117.

Лиминальность применительно к теории конфликта может быть определена как такое состояние структуры знания, для которого характерно дополнение традиционных схем восприятия и реакции на конфликт инновационным пониманием этого феномена и вариантов его разрешения, но при этом обе установки взаимно сосуществуют в теории и практике.

Полезность термина "лиминальность" состоит в том, что научное познание получает возможность исследовать период, когда одна эпистема отвоевывает позиции у своей предшественницы, но переход еще не произошел и, возможно, не произойдет вообще, если структура знания останется в неизменном виде или ассимилирует новые тенденции.

Активный синтез культуры посредством разрешения конфликтов в различных формациях периодически создает лиминальный культурный дискурс. Например, такой антропологический экзистенциал, как речь, признается Ю. Хабермасом фактором, закрепляющим за современным миром 114 Викторова З.С. Политико-административные сети в структуре принятия государственных решений (проблемы теории и практики). // Власть. 2009. № 9. – С. 93.

115 Шерстобитов А.С. Государственные и частные акторы в телекоммуникационной отрасли в России: сеть или иерархия? // Политэкс. 2009. № 4. – С. 96.

116 Castels M. The Network Society:From Knowledge to Policy. – Washington, DC: Center for Transatlantic Relations, 2006. – P. 46.

117 Castels M. The Network Society:From Knowledge to Policy. – P. 60.

значение системы знаков118, что примерно соответствует понятию культуры у Ж. Бодрийяра119. Лиминальность проявляется в том, что речь не в полной мере соответствует этому статусу, хотя приоритет коммуникационных форм взаимодействия действительно приводит к возникновению в культурном дискурсе качественно иных типов управления конфликтом: "способов организации общих переговоров между государственными и негосударственными структурами по осуществлению взаимного интереса совместными усилиями, а следовательно, для принятия политического решения, удовлетворяющего все стороны соглашения" 120. Такой тип регулирующего воздействия на конфликт имеет значительный потенциал, так как в большей степени соответствует конструктивному конфликторазрешению, подразумевающему достижение целей всех заинтересованных сторон. Соответственно, культурный дискурс трансформируется в направлении повышения роли практического применения технологий переговоров и медиации, но при этом остается лиминальным, так как традиционные силовые механизмы подавления конфликта сохраняют важное значение в сфере практической деятельности.

Значение термина лиминальность наводит на мысль о том, что в культурном дискурсе существует борьба инновационного и традиционного начала в конфликторазрешении. По данному вопросу представляется уместным отметить уже сформированное в рамках теории конфликта понимание данной проблематики.

В современной теории конфликта существует такое понятие, как "конфликтность политических культур". Классическим определением признается предложенная А.В. Глуховой интерпертация: "конфликты, существующие благодаря наличию независимых ценностей, идей, верований и культурных различий при условии, что в одних верованиях отрицаются 118 Гавра Д.П. Основы теории коммуникации. – СПб.: Питер, 2011. – С. 233.

119 Гавра Д.П. Основы теории коммуникации. – С. 231.

120 Сморгунов Л.В. Сетевой подход к политике и управлению. // Полис. Политические исследования. 2001.

№ 3. – С. 80.

ценности других"121. При этом о столкновении культур разрешения конфликта речи не идет ни у А.В. Глуховой, ни у других исследователей. По нашему мнению, процесс такого столкновения может быть охарактеризован следующим образом.

В современном культурном дискурсе конфликты приобретают статус мультикультурных: требования признания идентичности таких ранее отторгаемых западноевропейским обществом социальных групп, как гомосексуалисты, эмигранты, приверженцы различных конфессий и т.д., приводят к конфликтам идентичностей122. Разрешение возникающих в результате столкновения ценностей конфликтов политических культур осуществляется неоднозначным образом: с одной стороны, в западных обществах насаждается толерантность, предполагающая культурную совместимость123, с другой стороны набирает силу консервативная контркультура, проявляющаяся в таких инициативах, как увеличение времени ожидания натурализации для иностранцев, ужесточение иммиграционного законодательства в отношении беженцев и т.д. Во-вторых, мы считаем крайне важным тот факт, что качественно иные формы разрешения конфликтов могут возникнуть и быть эффективными только тогда, когда в обществе формируется достаточный уровень постиндустриальной культуры и соответствующего мышления. Если каждый гражданин той или страны имеет мобильный телефон и доступ к интернету, то это свидетельствует об электронизации, но не означает, что парадигма информационализма получает распространение на территории данного государства. Без качественно иного типа мышления, наподобие того, который позволил в классической эпистеме осуществить переход от металлических к бумажным денежным знакам, переход к новым политическим отношениям невозможен. Пока знак не 121 Глухова А.В. Политические конфликты: основания, типология, динамика. – М.:

Эдиториал УРСС, 2000. – С. 57-73.

122 Глухова А.В. Социокультурный конфликт как фактор современного политического процесса. // Логос. 2005. № 4. – С. 204.

123 Глухова А.В. Социокультурный конфликт как фактор современного политического процесса. – С. 205.

утратил, по мнению Ж. Бодрийяра, свою аутентичность в XX веке124, влияние средств массовой информации не имело решающего значения в процессе манипуляции общественным сознанием. Точно так же, пока виртуальная реальность, сетевая культура, новые типы этического поведения не осмыслены и не признаны индивидом как значимые и актуальные, лиминальность политического дискурса незначительна, а пределы применения новейших технологий разрешения конфликтов существенно ограничены.

Лиминальность современного культурного дискурса не сменяется транзитом к всеобщей постсовременной культуре, потому что данные тенденции во многих странах воспринимаются в качестве контркультуры.

Контркультура – это понятие, означающее контрадикторность по отношению к устоявшейся традиции. В теории конфликта этот термин имеет не столь резкое отрицательное значение, как в философии Ф. Ницше или Т.

Роззака.

Контркультура в теории конфликта – это отрицание устаревших, по мнению "бунтаря" способов, приемов и правил снятия конфликтного напряжения. Этот протест происходит как будто незримо, однако в реальности проявления антагонизма подобного рода весьма ощутимы.

Если конфликты в том или ином культурном дискурсе начинают разрешаться инновационно, например, в сфере государственного управления, это с неизбежностью предполагает увольнение ряда сотрудников, не освоивших новые технологии, кроме того, требуются финансовые вливания, системная реорганизация и инициирование целого комплекса вспомогательных мер в смежных отраслях. Итак, лиминальность эпистемы по своей сути конфликтна, так как имеет дело с столкновением культуры и контркультуры. Это обстоятельство следует учитывать в ходе принятии решения об оптимизации культурного дискурса в той или иной стране. На этом вопросе мы подробнее остановимся в параграфе, посвященном 124 Гавра Д.П. Основы теории коммуникации. – СПб.: Питер, 2011. – С. 231.

культурному генезису в постсовременной эпистеме, которая, несомненно, является лиминальной, что также будет должным образом аргументировано.

Итак, основные понятия – это эпистема, лиминальность и контркультура. Кроме того, ни в коем случае не следует забывать об антропологических экзистенциалах и генезисе культуры. Коррелятивное соотношение между этими феноменами по-прежнему в центре нашего внимания.

Эпистемологический ориентир в соответствии с целью нашего исследования должен указать путь к правильной интерпретации культуры, а именно ее пассивной или активной взаимосвязи применительно к процессу конфликторазрешения. Под пассивностью в данном случае понимается, что генезис культуры не зависит от деятельности по разрешению конфликтов.

Активность, напротив, означает, что Я-в-конфликтности имеет возможность творчески преобразовывать культуру на протяжении человеческой истории.

Эпистемологический ориентир для нас означает какая будет нами занята позиция насчет оценки существующих подходов, признающих культуру объективирующей конфликт данностью. С другой стороны, этот ориентир будет определять ту степень решительности, с которой мы будем настаивать на том, что Я-в-конфликтности играет существенную роль в процессе культурных изменений в современном дискурсе.

Теоретическое видение взаимосвязи культуры и конфликта, в соответствии с которым конфликт исключительно конституирует культуру, не подвергаясь взаимному влиянию, было бы ограничено в той же степени, что и концепты, развивающие прямо противоположную идею. Еще раз акцентируя внимание на философии Э. Гуссерля, отметим, что конфликтное сознание уже обладает миром и, соответственно культурой. Однако это явление изначально, но не конечно. Любая активность индивида начинает сказываться на культурных данностях и способствует их изменению.

Собственное конфликта проявляет себя через антропологические экзистенциалы. Этот опыт должным образом систематизируется и в итоге формирует определенное понимание субъекта по поводу того, что из себя представляет этот феномен и как его следует решать в контексте структуры знания о конфликте. Фактически эти эпистемы начинают использоваться Я-в-конфликтности в качестве опоры для своей практической деятельности, и тогда конституирующее эти структуры собственное конфликта, определенным образом усвоенное Я-в-конфликтности, начинает проявляться уже по-другому и генерировать различные культурные вариации, отличные от первоначальной.

Необходимо отметить, что такая постановка вопроса в значительной степени ограничивает вариативность активного культурного синтеза изначально заданными границами. Однако любая конкретизация идеи абсолютно свободно набрасывающего себя на собственные возможности Я на практике сталкивается с языковым, территориальным барьером, происхождением, врожденными проблемами здоровья и так далее. В этой связи представляется правильным понизить степень абстракции феноменологического подхода, получив взамен опыт эмпирического анализа антропологических экзистенциалов и вариантов генезиса культуры.

Сочетание активного и пассивного культурного синтеза, их взаимную обусловленность следует продемонстрировать на примере актуальных эпистем.

В теории М. Фуко эпистем выделяется три: Ренессансная, классическая и современная. Применительно к теории конфликта представляется уместным сделать следующее пояснение.

Разрешение конфликтов в античность, Средние века и Ренессанс – неизученная на сегодняшний день тема. С одной стороны, никто не отрицает, что конфликторазрешение имело место быть в эти исторические периоды. С другой стороны, предпринимались только единичные попытки научного анализа проблемы, причем это не самостоятельные исследования, а опыты по наделению категориальным статусом конфликтной проблематики философии, скажем, Платона и Аристотеля. Очевидно, что для этих античных мыслителей проблема конфликта на самом деле была несущественна, что придает современным исследованиям подобного рода сомнительную ценность.

Эпистемологическую сетку теории конфликта, начиная с античности и до наших дней, еще только предстоит создать. На сегодняшний день мы вынуждены ограничиваться существующей теоретико-методологической основой, поэтому анализу могут быть подвергнуты только две эпистемы.

Современная эпистема – это период, в течение которого сформировалась теория конфликта. Фактически это время мы можем условно обозначить как классическое, но поскольку это временная мера, до тех пор, пока не будет восполнен пробел в научном знании о предшествующей эпохе, мы будем использовать термин "современная эпистема".

Постсовременные принципы построения знания сравнительно мало изучены теоретиками конфликта. Однако игнорировать эту проблему не представляется более возможным. К сожалению, исследование этого предметного поля ввиду формата данной работы может дать нам только набросок, некоторое приближение к всестороннему познанию предмета. Так или иначе, в данном случае познающее Я с неизбежностью импровизирует.

Современную и постстовременную эпистему мы будем подвергать анализу в хронологическом порядке возникновения этих структур знания.

§ 2. Культурный генезис в современной эпистеме Хронологические рамки современной эпистемы совпадают с историческими границами индустриальной эпохи. Соответственно, современная структура знания о конфликте начинает формироваться в конце 19 века и постепенно утрачивает актуальность в конце двадцатого столетия.

В течение этого периода пассивный культурный генезис сформировал определенные условия, в соответствии с которыми проявляет себя собственное конфликта. Культурные особенности дискурса, влияющие на Я-в-конфликтности, сводятся к нескольким ключевым аспектам.

В современной эпистеме Я-в-конфликтности действует рационально.

Технологизация экономических и социальных отношений мотивирует стойкую привязанность к принципу "команда-контроль". Перспективы модификации способов принятия управленческих решений, например, перераспределение функций, ранее закреплённых за государством, в пользу институтов неформальных зависит исключительно от финансовой полезности такого выбора. При этом третий сектор и НКО выступают в качестве влиятельных игроков в системе социально-политических отношений, монополизируя функции предупреждения и контроля за разрешением конфликтов, конкурируя с традиционными государственными институтами регулирующего воздействия126. В таких условиях неизбежна эскалация новых конфликтов: перераспределение функций понижает степень личной ответственности за неудачную реализацию конкретных мер. В результате, например, повышается значимость коррупции как фактора роста конфликтности.

Способ восприятия окружающей действительности в индустриальную эпоху преимущественно технологичен. Эта практика нашла отображение в теориях, созданных У. Тейлором, А. Файолем, Л. Урвиком, развивавших гипотезу, согласно которой организация – машина, состоящая из шестерёнок-индивидов127. Выделение блока "человек-труд" привело теоретиков организационного подхода к идее о необходимости полного, детально рационализированного поведения работника по заданной схеме и выполнению им только одной функции ради реализации одной общей цели 128.

Мышление систематично настраивалась на восприятие совокупностей последовательно выполняемых индивидом действий, стабильно достигающих поставленной цели наименее затратным путем. Классическим примером практической реализации подобной идеи является технология 125 Демидов А.А. Управление и социальная политика: рамки участия некоммерческих организаций. // Политэкс. 2007. № 4. – С. 149-152.

126 Константинова Л.В. Становление общественного сектора как субъекта социальной политики: опыт концептуализации и анализ реальных практик // Журнал исследований социальной политики. 2004. № 4. – С. 447–469.

127 Пригожин А.И. Методы развития организаций. – М.: МЦФЭР, 2003. – С. 128 Пригожин А.И. Методы развития организаций. – М.: МЦФЭР, 2003. – С. 35.

сборки конвейерного типа, примененная Г. Фордом.

Индустриальная эпоха прошла под знаменем капитализации.

Соответственно, индивид приучился к следованию таким ценностям, как индивидуальный успех, материальная выгода, значимость достижения цели вне зависимости от нравственной составляющей использованных средств.

Итак, пассивная по отношению к антропологическому началу культурная среда, некая данность, исходная точка, задала определенные границы, в рамках которых свободный индивид получил шанс набрасывать себя на собственные возможности. В результате структура знания о конфликте оформилась определенным образом, однако возможности свободного следования индивида некоторым принципам и знанию в рамках этой структуры фактически ознаменовало культурный генезис, трансформацию конфликтного дискурса и видоизменение не только существующих практик конфликторарешения, но и социально-политической, экономической системы взаимоотношений в целом.

Схематически эпистемологическую сетку, а точнее, один из ее элементов, знание о взаимосвязи антропологических экзистенциалов и вариантов культурного генезиса можно представить следующим образом:

Таблица 1. Структура знания о конфликте (современная эпистема) Экзистенциалы Характеристики культурного генезиса Расположение Конструктивность Деструктивность Первичность Вторичность Понимание Так-бытие Инобытие конфликта конфликта Падение Подчинение Равенство Речь Бинария Полисубъектность Субъект, оценивая конфликт по его результату как конструктивный, либо деструктивный, изначально пребывает в определенной настроенности или расположении. Это расположение специфично и сводится к рациональному сотрудничеству или жажде приращения капитала. В результате современная эпистема дополняется знанием о двух парадигмах – теории порядка и теории хаоса.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.