авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА КУЛЬТУРОЛОГИИ На правах ...»

-- [ Страница 3 ] --

Теория порядка исходит из настроенности на установление рационального взаимопонимания и сотрудничества между различными элементами социума, гармонизацию отношения социальных групп, перспективность разработки методики разрешения столкновений 129. Если субъект расположен на сотрудничество, то конфликт будет расцениваться им как конструктивный, что, соответственно, утверждает в культурном дискурсе значимость теории порядка и мотивирует Я-в-конфликтности на выполнение положительной роли с целью обеспечения устойчивости социальной системы.

Теория хаоса аккумулирует знание о расположенности индивида на увеличение капитала любой ценой посредством постоянной эскалации агрессивных действий, вплоть до насильственных столкновений 130. В этом случае наиболее эффективным методом завершения конфликта становится отнюдь не урегулирование. Подавление соперника, его дискредитация пропагандируются Я-в-конфликтностью, заявляющего решительную претензию на соответствие своих действий социальной реальности культурного дискурса131.

Конфликтное понимание в рамках современной эпистемы видоизменяет культурный дискурс в двух направлениях. Во-первых, технологичность понимания влияет на оценку первичности конфликтного столкновения, придавая ему значимость с точки зрения перспективности индивидуального участия в том или ином противоборстве. Речь идет о том, что в соответствии с технологическим способом мышления 129 Кибанов А.Я., Ворожейкин И.Е., Захаров Д.К., Коновалова В.Г. Конфликтология. М.: ИНФРА – М, 2008.

С. 23-24.

130 См.: Boulding К. Conflict and Defence: A General Theory. – Whitefish, Mt: Literary Licensing LLC, 2012.

131 См.: Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. Очерк политики свободы / Пер. с нем. М.:

РОССПЭН, 2000.

Я-в-конфликтности наиболее приоритетным для субъекта понятием является функция. Однако функция на самом деле не первична, поскольку это зависимая переменная по отношению к ценностям, "благодаря которым какие-либо интересы или способности нашего существа получают свое развитие"132. Наивысшая ценность для технологичного понимания – это системность. В зависимости от своего места в социальной структуре субъект претендует на оптимальную для себя функциональность. Таким образом, технологичность понимания в современной эпистеме конституирует культурную среду, в которой максимальная конфликтная мотивация проявляется в борьбе за системное переустройство, а конфликты за право реализации функциональных обязанностей заведомо характеризуются меньшей остротой и напряженностью.

Антропологический экзистенциал конфликтное понимание имеет дело не только с первичностью и вторичностью конфликта в культурной среде. Не менее важным является субъективное осознание конфликта как феномена, явленного в своей самости, либо в собственном инобытии. Специфика конфликтного сознания в современной эпистеме наделяет ключевым статусом такой элемент культурного дискурса, как борьба за власть, ее перераспределение и соответствующий статус. Вот-бытие конфликта осознается субъектом тогда, когда появляется возможность максимально удовлетворить эгоистические наклонности, получить доступ к власти или прирастить соответствующий ресурс. Индивидуалистическое начало для Я-в-конфликтности в современной эпистеме наиболее существенно. Поэтому так-бытие конфликта интерпретируется субъектом в виде борьбы за власть.

Соответственно, инобытие конфликта становится производной формой, но при этом всецело подчиненно достижению той же цели. Субъекты конфликта стремятся перевести противоборство в политическое русло, дабы получить новые ресурсы, механизмы воздействия на противника, добиться эффективного управления конфликтным столкновением. По этой причине в 132 Зиммель Г. Избранные работы. – Киев: Ника-Центр, 2006. – С. 88-89.

культурном дискурсе столь желанным становится обладание административным ресурсом, ведь он воспринимается в качестве эффективного средства решения насущных проблем133.

Конфликтное падение в эпоху, к которой относится современная эпистема, подразумевает набрасывание Я на свои возможности разрешить конфликтное столкновение в большей степени не через непосредственно своё участие, а за счет делегирования этих обязанностей государству.

Соответственно, эпистема выстраивается на принципах властного подчинения, либо создания искусственного равенства условий жизни. В конкретном культурном опыте это проявляется следующим образом.

Государство монополизирует право на насилие и переносит конфликт в сферу административного управления и правового регулирования. Тогда культурный дискурс в плане собственной конфликтности управляется на основании принципа подчинения. Практическая реализация этого типа управления процессом снятия конфликтных противоречий осуществляется в соответствии со структурой знания, созданной такими авторами, как Д.

Хиршлейфер134, У. Мастенбрук135, М. Олсон136и т.д. Апологеты вертикальной иерархии культурного дискурса ориентируются, например, на следующую теоретическую модель отношений137:

Таблица 2. Модель типов взаимоотношений в организации 133 Газимагомедов Г.Г. Рынок и государство: контуры социальной ориентированности. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. – С. 69-79.

134 Hirshleifer Jack. Anarchy and its breakdown // Journal of Political Economy. 1995. № 103. – P. 32.

135 Мастенбрук У. Управление конфликтными ситуациями и развитие организации: Пер. с англ. — М.:

ИНФРА-М, 1996 – С. 136 М. Олсон Демократия, диктатура и развитие // Теория и практика демократии: Избранные тексты. М., 2006. С. 375–382.

137 Мастенбрук У. Управление конфликтными ситуациями и развитие организации: Пер. с англ. — М.:

ИНФРА-М, 1996 – С. Деловые ("инструментальные") отношения Отношения силы и зависимости Отношения, предусматривающие ведение переговоров Социо-эмоциональные отношения Необходимо уточнить, что конфликторазрешение в соответствии с принципом подчинения осуществляется не только в исключительно силовой манере. Административное управление, властный императив, действует на основе такого контура управления, как правовой138. Таким образом подчинение как форма снятия конфликтного противоречия по сути являет собой обеспечение обязательности исполнения соответствующих предписаний правовых норм при условии гарантированных санкций за их нарушение.

С другой стороны, государство уделяет внимание формированию оптимальных для удовлетворения потребностей индивида условий жизни, то есть совершенствованию механизмов социальной политики, суть которой сводится к разрешению конфликтов на основании принципа равенства.

Соответствующий эмпирический опыт раскрывает содержание такого элемента современной эпистемы, как теория социального государства, подразумевающая неукоснительное следование определенным принципам139:

Право на свободу человека и на свободную реализацию трудового 1) и интеллектуального потенциала с тем, чтобы трудоспособный гражданин смог обеспечить себе и своей семье материальное 138 Вилкас Э.И., Майминас Е.З. Решения:теория, информация, моделирование. – М: Радио и связь, 1981. – С. 89.

139 См.: Беглов А.И. Рынок и государство в формировании гражданского общества современной России.

Диссерт. на соиск. уч. степени канд. полит. наук. – Спб.: СПбГУ, благополучие, при этом государство обеспечивает адресную поддержку наиболее уязвимых слоёв и групп населения;

Гарантии в проведении сильной социальной политики, 2) ориентированные на максимально возможные инвестиции "в человека", на достижение высоких жизненных стандартов для большинства граждан;

Гарантии, при которых любой хозяйствующий субъект, любой 3) собственник средств производства имеет определённую социальную нагрузку и обязательства перед обществом;

Гарантии создания благоприятных условий для реального 4) участия работников в выработке и социальной экспертизе законов и решений на всех уровнях власти и управления;

Права и гарантии, признающие и реализующие систему 5) социального партнёрства в качестве основного механизма достижения балансов интересов работника, работодателя, государства при регулировании социально-экономических и трудовых отношений;

Права и гарантии, ориентированные на укрепление семьи – 6) основной ячейки общества;

на духовное, культурное, нравственное развитие граждан и, прежде всего, молодёжи;

на бережное отношение к наследию предков и преемственность поколений, сохранение самобытных, национальных и исторических традиций.

Антропологический экзистенциал конфликтная речь или то, как себя выговаривание Я-в-конфликтности, как будет продемонстрировано в третьей главе диссертационного исследования, напрямую связано с понятием "тело".

Соответственно, эта телесность имеет количественное измерение, которое в современной эписистеме может быть бинарным, либо полисубъектным.

Бинария означает, что конфликтующих сторон две: это могут быть организованные группы, практически в любом количестве, главное – фиксированное четкое деление противников на два лагеря. Соответственно, к полисубъектным конфликтам относятся все противоборства, в которых число сторон со взаимоисключающими интересами составляет как минимум трое участников.

Полисубъектные конфликты в современной эпистеме оказывают существенное влияние на международный культурный дискурс. Недавний пример такого конфликта с участием российского государства – война в Южной Осетии. Военная агрессия Грузии по отношению к вооруженным силам Южной Осетии, мирному населению и российским миротворцам вылилась в противостояние с использованием новейших технологий ведения войны. Субъектов конфликта можно выделить не менее четырёх – Россия, Грузия, Южная Осетия, США, а также международные организации, включая НАТО.

Бинарные конфликты оказывают масштабное влияние на культурный генезис в целом. Структуры знания о бинарии в конфликте мотивируют субъектов потенциального противоборства на конструирование сложнейших политических систем, вплоть до деления мира на два антагонистических лагеря в ходе так называемой Холодной войны. В современной практике следование идее бинарии проявляется в виде попыток тоталитарных систем одержать верх над демократическими и наоборот. Фактически здесь в точности воспроизводится идея К. Поппера о закрытом и открытом обществе140. Модель закрытого общества строится К. Поппером на основе племени. Предписания и запреты определяют полностью весь культурный дискурс. В качестве примеров можно привести фашизм, коммунизм, любые общества тоталитарного типа. Открытое общество — рациональное и критическое, царство разума и свободы. Человек осознаёт свою автономность, он не является лишь частью единого общественного организма. Такое общество транспарентно, оно свободное, правовое, самостоятельное, демократическое, уважающее право субъектов рынка на конкуренцию.

140 Поппер К. Открытое общество и его враги. Том первый. Пер. с англ. под общ. ред. В. Н. Садовского. М.:

Междунар. фонд «Культ. Инициатива» – Soros foundation : Открытое о-во «Феникс», 1992. – С. 218.

Я-в-конфликтности в современной эпистеме конституирует во многом противоречивый культурный дискурс. В процессе разрешения конфликтов исчезает уникальность и появляется серийность, воспроизводство определенного шаблона. Утрачивают свое значение традиции, суеверии и предрассудки, индивид решительно противопоставляет себя окружающему миру. Общество становится демократичным, права и свободы человека и гражданина позиционируются в качестве незыблемых ценностей.

Следует отметить, что разрешение конфликтов в современной эпистеме дуалистическое и может отрицать те ценности, реализацию которых оно призвано обеспечивать. Руководствуясь аккумулированным в этот период знанием о конфликте, субъект испытывает глубочайшее отчуждение от самого себя, общества, семьи. Бюрократический аппарат государства во многом подавляет независимого индивида, контролирует процесс разрешения конфликтов и направляет их потенциал в определенное русло. Человек начинает испытывать экзистенциальную пустоту, которая искусственно заполняется псевдозначимыми ценностями. В результате Я-в-конфликтности, руководствуясь эпистемологической структурой знания о снятии антагонистических противоречий создает культурный дискурс, в котором эта контрадикторность получает иллюзорное, сюрреальное разрешение, искусно выдающее несвободу присутствия за ее собственную противоположность.

§ 3. Культурный генезис в постсовременной эпистеме Временные рамки постсовременной эпистемы – дискуссионный вопрос, впрочем, как и сам факт ее существования. Постиндустриальное общество и экономика, постструктурализм – цельные, общепризнанные концепты, авторы которых уже признаны классиками. Затруднения возникают в тот момент, когда мы пытаемся ответить на вопрос о том, сменила ли постсовременная эпистема свою предшественницу, если и не повсеместно, то хотя бы в экономически развитых странах?

В данном плане показателен пример из финской практики оптимизации государственного управления. Действительно, исторический опыт Финляндии оказался очень благоприятным для последующего внедрения инноваций в систему государственной службы. В 1879 году в Финляндии начал работу первый в мире частный телеграф, а уже до Второй Мировой войны функционировало 815 телефонных компаний141. Развитие мобильной телефонии привело к тому, что на сегодняшний день в IT сфере занято 3- процента населения Финляндии, а доля этой продукции в ВВП за счет экспорта составляет почти 50 процентов142. Постепенно высокие технологии, начиная с мобильной связи прочно вошли в финскую повседневную жизнь.

Исследования частоты использования высоких технологий гражданами Финляндии, распространения инноваций в целом, показали, что в 2002 году финский Technology achievement index превысил американский показатель:

0.74 и 0.73 соответственно143. Таким образом постиндустриальное общество и, соответственно, экономика в Финляндии – это бесспорная данность.

Однако утверждать, что сформировался новый способ мышления не представляется возможным.

В 2011 году финское правительство приняло программу SADe (electronic Services And Democracy), рассчитанную на четыре года, суть которой состоит в расширении IT-кластера в контексте оптимизации государственной службы. Программа SADe, как следует из названия, подразумевает развитие электронных услуг и демократии, но не как частных задач, а в качестве условия развития центральной и местной власти, что предполагает реализацию соответствующих профильных программ и проекта по совершенствованию сектора оказания государственных услуг. Однако на практике внедрение данной системы оказалось эффективным только в тех 141 Nordic social policy: changing welfare states. – London, Oxford press, 2007. – P. 47-49.

142 Nordic social policy: changing welfare states. – London, Oxford press, 2007. – P. 89.

143 Экономическая статистика рейтинга технологического развития. // Портал NationMaster. [электронный ресурс]URL: http://www.nationmaster.com/graph/eco_tec_ach-economy-technological-achievement.

(датаобращения: 30.09.2013) случаях, когда предпринимались попытки оптимизировать существующий способ управления, но не подвергнуть радикальному пересмотру его системообразующие принципы. Таким образом фактически произошла электронизация, но не информатизация процесса государственной службы.

Пример из финской практики является очень показательным в том плане, что даже применительно к развитым экономически странам некорректно утверждать о том, что произошло утверждение постсовременной эпистемы.

Фактически постсовременная структура знания о конфликтах является лиминальной. С одной стороны, она уже содержит в себе информацию о новых подходах, но при этом не претендует на полное вытеснение традиционных теоретических и практических наработок. Неокончательность процесса формирования постсовременной эпистемы ограничивает возможности исследования взаимосвязи конфликта и культуры, поэтому мы можем предложить только набросок цельного концепта.

Пассивная роль культуры, по отношению к конфликторазрешению, проявляется в следующих формах.

В постсовременном обществе значительно сокращаются расстояния, в частности, за счёт развития Интернета, ускоряющего процесс обмена информацией, что наделяет индивидов возможностью дистанционного участия в конференциях, саммитах и торгах;

это же касается дистанционного политического волеизъявления, равно как и участия в политических дебатах.

Коммуникационные процессы приобретают качественно иную значимость, их роль в процессе конституирования культурного дискурса возрастает по отношению к прошлым эпохам.

Экономика постсовременного типа существенно "ускоряется": "когда что-то растет в цене на 2300 процентов в год, решения приходится принимать быстро. Наиболее ценным становится возможность чувствовать перемены и них"144.

подстраиваться под Соответственно, эффективность конфликторазрешения уже может быть оценена не только по критерию 144 Spector R. Amazon.com: Get big fast. London: Random house business books, 2007. – P. 41.

цель-средства, но и цель-процессы145, с учетом трансакционных издержек. В результате понятие "эффективность" постепенно трансформируется в "действенность". При этом роль государства, разрешающего конфликты, понижается ввиду перераспределения полномочий регулирующего воздействия на между традиционными и инновационными институтами.

Для культурного дискурса нового типа характерно не только смещение приоритетов, перераспределение ролей сторон в конфликтах, изменение критериев оценки эффективности регулирующего воздействия, но и возникновение принципиально иных форм конфликтного взаимодействия. В частности, постсовременные реалии конституируют ранее не существовавший тип конфликта, детерминированный "выключенностью" (на сегодняшний день в российской науке не существует однозначного перевода "exclusion"146) англоязычного термина ряда социальных групп из трансформирующейся системы социально-политических отношений. В России это неравенство увеличивается, что негативно сказывается на культуре гражданского участия147 и приводит к эскалации протестных и абсентеистских настроений среди российского населения, "выключенного" из виртуальных реалий политических процессов.

Пассивный культурный генезис в новую эпоху, в отличие от современной эпистемы, не дает четкого понимания сущности культурных оснований меняющихся структур знания. Цельность постсовременной эпистемы относится к спорным вопросам. Очевидно, что на сегодняшний день в эпистемологической сетке существуют серьезные пробелы. В этой связи взаимосвязь между феноменом конфликта и культуры раскрыть гораздо труднее, хотя некоторые аспекты не вызывают сомнений. Вполне обоснованно, например, полагать, что постоянно меняющееся 145 Сморгунов Л.В. Сетевой подход к политике и управлению. // Полис. Политические исследования. 2001.

№ 3. – С. 107.

146 Himanen P. The Information Society and the Welfare State: The Finnish Model. –Oxford: Oxford UP,2002.– P.

118.

147 Быков И.А., ХаллТ.Э. Цифровое неравенство и политические предпочтения интернет-пользователей в России. – С. 152.

Я-в-конфликтности набрасывает себя на новые способы выговаривания, борьбу за статусную декларацию, изоляционизм и этические нормы качественно иного типа. Вместе с тем эпистемологическую сетку, раскрывающую взаимоотношение феномена культуры и конфликта, можно отобразить только в виде наброска.

Таблица 3. Структура знания о конфликте (постстсовременная эпистема) Экзистенциалы Характеристики культурного генезиса Расположение Флуктуация Понимание Признание Право статусной декларировать функции статусную функцию Речь Сетевой Падение Асимметрия Симметрия Прежде всего необходимо отметить, что исчезает бинария и полисубъектность. В постсовременных реалиях невозможно определить количественную составляющую применительно к выговаривающему себя Я-в-конфликтности. Количество в данном случае упраздняется, точнее, оно постоянно меняется в зависимости от того сколько участников вступает в диалог. Речь в данном случае становится уже не диалогом, а некоей сетью, объединяющей субъектов в коммуникационное поле. В итоге структура дискурса, по крайней мере на виртуальном пространстве, приобретает характеристики не вертикальной/горизонтальной иерархии, а сети.

Расположение или настроенность перестаёт быть линейным и уже не придерживается чётких, относительно постоянных установок. Здесь речь идет о том, что постоянно меняющаяся настроенность субъекта конфликта не может быть зафиксирована наукой как объект, которому присущи первичные и производные настроения. Сам факт возможности смены гендера, что особенно легко в социальных сетях, провоцирует субъекта на диаметрально противоположные настроенности. Поэтому Я-в-конфликтности начинает конституировать культурный дискурс в виде флуктуации, постоянного колебания, причем уже не в линейном времени, а в различных точках бифуркации.

Собственное конфликта проявляет себя наиболее традиционным образом через экзистенциал понимание. Основная идея о борьбе за власть сохраняет свое значение со времен современной эпистемы. В этом плане в культурном дискурсе изменяется только форма конфликта, но не содержание.

Вторичная, производная конфликтность по сути становится борьбой за право декларировать статусные функции. К этой категории по-прежнему относятся лоббистская деятельность, борьба групп интересов и т.д. Первичный конфликт воспринимается в качестве такового, когда субъекты вступают в борьбу за признание, дающее право реализовывать соответствующие властные полномочия. Иными словами, конфликтное взаимодействие сводится к борьбе за электорат, уважение и почитание в массовом сознании и на международной политической арене и т.д.

Конфликтное падение в постсовременной эпистеме набрасывает Я на его возможности уже не в системе вертикальной/горизонтальной иерархии, но скорее – в асимметричном/симметричном культурном дискурсе. Снижение роли государства, повышение значимости международных корпораций приводит к тому, что по результатам наброска на свою возможность присутствие сталкивается с асимметрией, которая проходит по двум основным осям – идеологической и организационно-структурной 148. В результате декларируемое равенство возможностей свободных субъектом на деле становится практически иллюзорным, так как симметрия в конфликтном дискурсе, то есть некоторое равенство антагонистов, практически не 148 Степанова Е.А. Терроризм в асимметричном конфликте на локально-региональном и глобальному ровнях (идеологические и организационные аспекты) Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора политических наук. – М., 2010. – С. 10.

встречается.

Теоретизация вопроса о том, в каких направлениях конфликт видоизменяет культуру в постсовременных реалиях, требует обстоятельной теоретико-методологической базы, которая пока что не создана современной российской наукой. В этой связи представляется логичным подробнее остановиться на наиболее изученной и актуальной тенденции, а именно – деперсонификации субъекта. Парадокс состоит в том, что структура знания о конфликте, в числе прочего, ориентирована на уяснение субъектом того, кто он и есть и какое место должен занимать в мире. Однако Я-в-конфликтности, руководствуясь созданным в постсовременной эпистеме знанием, достигает диаметрально противоположного результата, вольно или невольно способствуя генезису такого дискурса, в рамках которого субъект стремится к полной утрате себя.

Деперсонификация субъекта – отличительная черта современного культурного дискурса. De facto проблематика состоит в утрате субъектом статуса стабильного, однозначно центрированного и линейно детерминированного элемента социальной системы. Вместо интеграции, характерной для современной эпистемы, субъект начинает как будто расщепляться, его идентичность, до этого существовавшая в виде монолита, перестает претендовать на хотя бы относительную цельность. По замечанию М. Фуко, анализ субъекта на деле есть анализ "условий, при которых возможно выполнение неким индивидом функции субъекта. И следовало бы еще уточнить, в каком поле субъект является субъектом и субъектом чего:

дискурса, желания, экономического процесса и так далее. Абсолютного субъекта не существует"149. Важно отметить, что так называемая смерть субъекта не осознается в рамках постсовременной эпистемы, по крайней мере в большинстве случаев. Это обстоятельство красноречиво свидетельствует в пользу правильности убеждения в том, что разрешение конфликтов, как и любая деятельность, может активно влиять на генезис 149 Энциклопедия постмодернизма. // Информационный научный портал [электронный ресурс]. URL:

top-actions.info/postmodern/659-s/36017-smert-subekta.htm (дата обращения: 09.09.2013) культуры, но не только зависеть от изначально данной объективирующей картины мира.

Влияние конфликторазрешения на процесс исчезновения Я в привычном смысле слова проявляется, например, в ходе реализации идеи электронного правительства150. Вместо государства, субъектность которого четко фиксируется, функцию по ликвидации конфликтных противоречий в развитых странах начинает выполнять медиаполитическая система – "сбалансированная структура, состоящая из совокупности политических и медийных институтов, управляющих информационными потоками и каналами коммуникации, целью которой является формирование общественного мнения по тем или иным вопросам" 151. Примечательно, что культурный дискурс остается лиминальным в большинстве стран. В частности, в современной России медиаполитическая система недостаточно эффективно оказывает положительное влияние на массовое сознание. На наш взгляд, одна из основных причин – это незначительная степень освоения виртуального политического пространства органами государственной власти, партиями, правоохранительными структурами. Отечественные исследователи, как правило, оценивают сложившуюся ситуацию критически, акцентируя внимание на том, что российское региональное и федеральное правительство теряет возможность управлять конфликтами, так как лояльность и патриотизм, в первую очередь в молодежной среде, утрачивают статус значимых ценностей. Сторонники такого подхода приводят данные о том, что по исследованиям общественного мнения, 8,2 процента российской молодежи делит окружающих на "своих" и "чужих", причем значительная часть молодежи без осуждения относится к асоциальным явлениям 152. При этом исследователи выражают обеспокоенность по поводу актуальности 150 Павлютенкова М.Ю. Электронное правительство в России: состояние и перспективы. // Полис.

Политические исследования. 2013. № 1. – С. 95-96.

151 Харламова Ю.О. СМИ как инструмент реализации государственной политики. // Власть. 2012. № 8. – С. 44.

152 Ядова М.А. Современное и традиционное в ценностях постсоветской молодежи. // Социс.

Социологические исследования. 2012. № 1. – С. 119-120.

национализма в молодежной среде: "власть расистского дискурса в российском обществе институциональна, обеспечивается постоянным воспроизводством расистских представлений посредством соответствующей социализации и, в первую очередь, через систему образования" 153.

Соглашаясь с критикой подобного рода, уместно подчеркнуть, что ценность инновационного подхода далеко не однозначно. Действительно, в России существуют вышеуказанные проблемы, но эти конфликтные формы могут регулироваться традиционным инструментарием. Несомненно, деперсонификация субъекта управления за счет внедрения электронных технологий партийного дизайна, политического франчайзинга, политического маркетинга, политического лизинга154, не оказала бы негативное влияние на относительно консолидированное, устойчивое к внешнему дестабилизирующему воздействию и чуждым ценностям массовое сознания россиян.

Отечественная социально-политическая система, в отличие от финской, в большей степени ориентируется в сфере разрешения конфликтов на принципы систематизации знания, относящиеся к современной эпистеме.

Критики российского опыта в данной сфере забывают о том, что страны с другим пропорциональным соотношением традиционных и инновационных подходов к конфликторазрешению только усиливают диспропорцию в развитии регионов: в той же Финляндии 56 процентов доменов зарегистрировано в районе Хельсинки-Эспоо-Вантаа155, что свидетельствует о локальном характере инновационного развития. Так или иначе, любой постсовременный культурный дискурс лиминален, все зависит только от пропорционального соотношения традиционных и инновационных видов человеческой активности, в том числе и конфликторазрешения.

Собственное конфликта в постсовременной эпистеме исключительно 153 Ярская В.Н. Язык мой – враг мой: расистский дискурс в российском обществе. // Социс.

Социологические исследования. 2012. № 6. – С. 52.

154 Нежданов Д.В., Русакова О.Ф. «Политический рынок» как системообразующая метафора российского политического дискурса. // Полис. Политические исследования. 2011. № 4.– С. 161.

155 Himanen P. The hacker ethic. – New York: Random hacker trade paperback, 2010. – P. 113.

трудно зафиксировать. Вместе с исчезновением или по крайней мере стиранием границ субъектности все сложнее становится различать антропологические экзистенциалы. Ситуация также усложняется тем, что генезис культуры по большей части переносится в нематериальную плоскость. Борьба начинает вестись за интеллектуальную собственность, и культурные ценности формируются в соответствии с этой тенденцией.

В постсовременной эпистеме несколько парадоксальным образом возрастает роль усредненных переменных. Одним их таких элементов становится средний класс, претендующий на наибольший удельный вес в структуре социальной стратификации. В мировом масштабе речь, конечно же, идет о глобализации, унифицирующей национальные культуры в единый тип некоторого универсального дискурса.

Стандартизация относится к противоречивым тенденциям, которые культура постсовременного типа оказывается неспособна преодолеть. С одной стороны, общество позиционирует себя в качестве максимально индивидуалистичного. При этом процессы коммуникации совершенствуются, границы между странами становятся условными, возможности для общения практически безграничны. Однако виртуальная активность и взаимоотношения, например, в социальных сетях не преодолевают проблему одиночества. Экзистенциальные проблемы становятся символичными, это определенный тренд, постоянное обсуждение которого не меняет ситуацию в корне.

В постсовременной эпистеме проблема отчуждения выходит на качественно иной уровень. Это отчуждение характеризуется страхом перед утратой собственного Я. Традиционные характеристики Я-в-конфликтности, такие как гендер, национальность, социальный и культурный статус постепенно утрачивают актуальность. Эта тенденция проявляется в мощнейших девиациях, ярким примером которых служит кризис института семьи в странах Западной Европы, существенно выходящий за рамки утверждения противоречивой ценности о признании нормальными нетрадиционных сексуальных связей.

Неспособность постсовременной эпистемы сформулировать принципы, достаточные для субъекта с точки зрения удовлетворенности культурой, мотивирует культурный дискурс на возвращение к изначальным ценностям. В этом плане мы имеем дело с лиминальностью культурного дискурса, что характеризуется борьбой за возврат к традиционным ценностям и отказ от новых форм, которые принимает Я-в-конфликтности.

Подводя итоги, можно отметить, что Я-в-конфликтности имеет в качестве данности определенную мирность, конкретизация которой сводится к совокупному культурно-историческому опыту. Этот опыт конституирует эпистему, то есть структуру теоретического и практического опыта о конфликте и возможностях его реального разрешения.

Активный синтез культуры относится к эпистемологической сетке, но здесь не идет речь о принадлежности соответствующих экзистенциалов к структуре знания о конфликте в качестве неизменных категорий.

Я-в-конфликтности экзистирует, ориентируясь на общепринятые эпистемологические принципы в данной отрасли знания, но бытие в данном случае, с теоретико-методологической точки зрения, обладает творческой свободой и правом изменять не только культуру в целом, но и детерминировать эволюцию эпистем как таковые. Культурные основания эпистемологии конфликта – это частные примеры общей идеи о прямой зависимости между вариативностью культурных форм и деятельности по оказанию регулирующего воздействия на конфликтные процессы. Это взаимоотношение характеризуется дуалистичной природой, что подразумевает возможности пассивного и активного культурного синтеза.

В заключение остается рассмотреть возможность сочетания философских и культурных оснований структур знания о конфликте. На данный момент мы достигли понимания о том, что конфликт может быть онтологически фундирован как свое собственное, то есть в виде ноэтического понятия, суть которого состоит в том, чтобы быть разрешенным. При этом конфликт и культура находятся в обоюдной коррелятивной связи. Вместе с тем теория конфликта только тогда сможет приблизиться к новой методологии, когда будут предложены понятия, преодолевающие разрыв между абстрактным теоретическим и практическим понятием. Следуя логике диссертационного исследования, мы должны рассмотреть как именно Я-в-конфликтности становится неконфликтным в конкретных культурных вариациях.

ГЛАВА 3. ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОГРАММЫ РАЗРЕШЕНИЯ КОНФЛИКТОВ Разрыв между теоретическим и практическим знанием – общая для гуманитарных дисциплин проблема вне зависимости от предмета научного познания. Применительно к современной теории конфликта приходится констатировать, что данное затруднение до сих пор не преодолено. Это следует из критического анализа наиболее убедительного с точки зрения аргументации из числа предложенных теоретиками конфликта концептов – "модель разрешения конфликтов".

Для теории конфликта модель регулирующего воздействия на конфликтные процессы de facto является частным случаем "мысленно представляемой или материально реализованной системы, которая, отображая или воспроизводя объект исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает нам новую информацию об этом объекте"156. Смысл этого определения раскрывается в том, что Я всегда имеет дело со специфическим способом познания, отношением сходства, благодаря которому в одной вещи легко угадывается сходство с другой;

иными словами, речь идет о репрезентации, что дополнительно означает, возможность для одной из вещей в определенных аспектах замещать, представлять другую. Итак, в любой модели разрешения конфликтов располагаются символы опыта и мышления таким образом, что они впоследствии систематизируются с целью 156 Штофф В.А. Моделирование и философия. – М.: Наука, 1966. – С. 19.

последующего понимания и объяснения другим заинтересованным субъектам. Модель конфликторазрешения есть совокупность символов мышления и опыта, ориентированных на усвоение другими субъектами.

Иначе говоря, модель разрешения политических конфликтов – совокупность опыта в области конфликторазрешения, претендующего на повсеместное аксиологическое признание и апробацию в рамках той или иной социально-политической системы.

С точки зрения философско-культурологического подхода противоречивость концепта "модель конфликторазрешения" состоит в следующем. Во-первых, конфликтологическое моделирование есть не что иное, как завуалированное подражание идеального характера некоторому эйдосу, то есть бесконечное приближение к искомой цели. Эта идея прослеживается от града земного и небесного в интерпретации блаженного Августина до современной теории Р. Даля об идеальной и реальной демократии. Необходимо отметить, что подобное видение сути вопроса не преодолевает разрыв между теоретическим и практическим знанием. Модели конфликторазрешения, как правило утопичны, то есть описывают бесконфликтное общество. В той или иной степени эта идея присутствует в утопиях Платона157, Т. Мора158, Т. Кампанеллы159 и т.д. Во-вторых, современные исследователи в основном исходят из идеи о том, что модель разрешения конфликтов имеет национальный характер. Например, для России – это "ориентация на сильную власть, коллективизм, веру в лучшее будущее"160. Соответственно, культурно-исторический опыт того или иного 157 См.: Платон. Сочинения в 4-х томах. Том 3. – М.: Мысль, 1994.

158 Мор Т. Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии / Зарубежная фантастическая проза прошлых веков. – М.: Правда, 1989. – С. 19-130.

159 Кампанелла Т. Город солнца. / Зарубежная фантастическая проза прошлых веков. – М.: Правда, 1989. – С. 133-168.

160 Черняк Т.В. Социальное партнерство как механизм государственного регулирования социально-трудовых конфликтов / Тезисы докладов и выступлений на II Международном конгрессе конфликтологов "Современная конфликтология: пути и средства содействия развитию демократии, культуры мира и согласия". – СПб., 30.09. – 2.10.2004. – С. 199-200.

государства детерминирует специфику национальной модели управления конфликтами: "российская модель предлагает собственное ценностное видение мирного разрешения международных конфликтов, выступающее в качестве наилучшей альтернативы в конкретных сложившихся условиях;

российская модель не навязывает собственное мировоззрение и стремится к тому, чтобы участники конфликта сами сделали сознательный выбор в пользу российской модели и ее системы ценностей, добровольно и без принуждения"161 и т.д. Здесь в очередной раз возникает проблема пассивной роли культуры, то есть она фактически не модифицируется, а предстает в виде объективированной данности. В-третьих, практическое моделирование разрешения конфликтных ситуаций учитывает, прежде всего, цель регулирующего воздействия, представляющуюся для индивида наиболее значимой. Поэтому моделируются ситуации, в которых эта цель достижима, что подразумевает факультативность таких проблем, как исследование знаний, опыта и личностных характеристик, на основании которых субъект принимает решения, двигаясь к своей цели.

Концепт "модель разрешения конфликтов" требует уточнения и дальнейшего развития, в частности, за счет введения в научный оборот новых терминов, одним из которых может стать "эпистемологическая программа разрешения конфликтов". Теоретико-методологическая основа этого понятия – феноменологический и эпистемологический подход и исследованию сущности конфликта. Эпистемологическая программа разрешения конфликтов – это алгоритм воздействия на конфликтную ситуацию, мотивированный пониманием субъекта некоей данности в качестве ее возможности быть бесконфликтной или неконфликтной. При этом познавательная способность субъекта конфликторазрешения никоим образом не статична в плане познавательной способности и тем более он не пассивен в отношении культурной среды. Знания субъекта постоянно 161 Манойло А.В. Ценностные основы управления межцивилизационными конфликтами: российская модель. // Журнал "Мир и Политика".[электронный ресурс]. URl:

http://mir-politika.ru/334-upravlenie_konflictami.html. (дата обращения 30.04.2013.) модифицируются, при этом изменяется и эпистема, а в широком смысле слова – культурный дискурс.

Предварительный набросок термина "эпистемологическая программа разрешения конфликтов" требует уточнения. Собственное конфликта открывает нам то, что разрешение конфликта – это снятие конфликтного расположения, понимания, речи и падения, то есть имение дела с экзистенциалами. Соответственно, эпистемологические программы могут относиться к каждому из экзистенциалов, выступая в качестве знания о том, в какой, например, точке конфликтное расположение перестает размыкать себя в качестве такового и становится иным или не-конфликтным. Естественно, программы разрешения конфликтов могут рассматриваться как в рамках ноэтической, так и ноэматической установки, в зависимости от исходной точки: либо феномен конфликта, либо его апперцепированное восприятие.

Эпистемологические программы разрешения конфликтов существуют не в виде статичных понятий, но в определенной динамике. Они суть определенные алгоритмы, сценарии, в рамках которых проявляет себя субъект, нацеленный на реализацию своего знания о том, каким должно быть снятое конфликтное расположение, понимание, речь или падение. Успех этих сценариев, что является нонсенсом для теории конфликта, начинает зависеть от личностных свойств субъекта, а не фиксированных данностей наподобие национального характера, классовой принадлежности и т.п. Научная полезность такого видения сути вопроса состоит в следующем. Во-первых, деятельность по разрешению конфликтов онтологически фундируется, ведь экзистенциалы не только есть, но и не могут не быть. Во-вторых, культура из пассивной данности становится созидаемой активным субъектом, причем это взаимоотношение существует в обратной пропорции. В-третьих, теория конфликта отходит от деперсонифицированных установок к антропологии, поскольку знание, навыки, искусность перестают быть периферийными категориями и обретают решающее значение.

В соответствии со схемой, предложенной М. Хайдеггером, присутствию характерно определенное расположение, понимание себя, выговаривание и падение в мир. Естественно, конфликт – это частный случай умения Я быть, поэтому конкретные эпистемологические программы, которые мы подвергнем анализу, это популярные в современной практике конфликторазрешения сценарии, применяемые субъектом в соответствии с его знанием о том, что именно означает снятие конфликтности в умении Я быть. Безусловно, эти программы со временем будут представлять только историческую ценность. Однако по мере формирования новых эпистем накопленное ранее знание будет представлять ценность не только для историографии, но и станет использоваться с целью проведения исторических аналогий.

§ 1. Эпистемологическая програма "Провокация и вытеснение" В двадцатом веке большую популярность приобрела эпистемологическая программа, суть которой состоит в снятии конфликтного расположения, точнее, его трансформации. Результат достигается следующим образом: реальный, предметный страх потенциально конфликтующего индивида подменяется бесконтрольной, стремящейся к выходу за рациональные границы, тревогой. Квинтэссенция этой эпистемологической программы – усиление боязни населения страны перед лицом ничто, автоматически снижающее вероятность конфликтного поведения, цель которого – снятие страха перед конкретными проблемами вроде голода, необеспеченности, непригодных условий жизни и т.д. Соответственно, страх как потенциально конфликтное настроение, приобретающее по достижении крайней точки в виде боязни индивида за собственную жизнь бесконтрольный для государства характер, заменяется постоянной тревогой, возникающей ввиду искусственного акцентирования внимания на неосязаемых, подстерегающих субъекта на каждом шагу угрозах. Данную эпистемологическую программу мы назовем "Провокация и вытеснение".

Следует подчеркнуть, что боязнь перед ничто, тревога, здесь понимается в феноменологическом, а не психическом смысле.

Психологическая интерпретация феномена тревоги, начиная с З.

Фрейда и психоаналитической традиции, а далее конструктивизма, экзистенциальной психологии и т.д. имеет дело с апперцепированным восприятием и в этом плане подвергается справедливой критике у С.

Кьеркегора, так как в центре ее внимания не метафизическая данность, а сиюминутное состояние162. Аналогично, по Ж.-П. Сартру, проявления психической природы являются вторичными163 и сводятся к таким факторам эскалации индивидуальной тревожности, как уровень образованности, неврастенических патологий, физиологических особенностей, возраста и т.д.

Поэтому нам следует придерживаться феноменологический подхода, раскрывающего первичную, предшествующую психической, сущность тревоги в рамках предметного поля философии.

Длительное время тревога относилась к акцидентальным категориям философского познания. В рамках заложенной Рене Декартом традиции, тревога не воспринималась как порождаемое разумом, поскольку тревожиться заставляет чувственное восприятие, не дающее однозначности, скрывающее смысл, чреватое заблуждениями. Спокойное разумное созерцание истины, доверие к тому, на что указывает lumen naturale как некая панацея, предлагаемая Декартом, сводило степень актуальности тревоги к нулю. Там, где была рациональность, не существовало тревоги, потому что тревога в первую очередь – отсутствие смысла, бессмысленность, которой не может быть до тех пор, пока разуму, рациональности отводится в философии ведущая роль. Впоследствии Спиноза даже не поднимал тему тревоги напрямую (в "Этике" это слово не встречается ни разу). Но, памятуя о том, что для Спинозы рабство – это человеческое бессилие в укрощении и 162 Кьеркегор С. Страх и трепет: пер. с дат. – М.: Республика, 1993.

163 Сартр Ж-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В.И.

Колядко. – М.: Республика, 2000.

ограничении аффектов164, можно выдвинуть следующее предположение.

Проявление тревоги для Спинозы стало бы очевидным указанием на слабость человека, позволившего своим аффектам возобладать над разумом. Тревога для Декарта и Спинозы, как и все негативное в аффектах вообще, устранимо, а потому не является проблемой, требующей глубокого философского осмысления.

Основоположником современных философских интерпретаций феномена "тревога" более чем через сто лет после Спинозы стал С.

Кьеркегор. Возникновение страха и тревоги в работах С. Кьеркегора в качестве центральных категорий вряд ли было бы возможно, если бы на развитие западноевропейской мысли не оказало влияние две тенденции. С одной стороны, это Великая французская революция как событие, безусловно, находящееся за гранью рациональности для человека той эпохи, но в то же время возносящее рациональность на недосягаемую ранее высоту.

Подрыв религиозных основ бытия, выразившийся в кризисе христианства как учения и церкви как института, несомненно, оказали на философию С.

Кьеркегора серьезное влияние. С другой стороны, восемнадцатый век – развитие и становление духа трагедии в романтической традиции. Тревога и страх не были чем-то потусторонним для С. Кьеркегора ввиду их повсеместного присутствия в литературе, музыке, искусстве в целом.

Основных работ, посвященных страху и тревоге, у С. Кьеркегора три.

Это "Страх и трепет", "Понятие страха", "Болезнь к смерти". Проблема, возникающая вследствие работы не с оригиналом, а с переводом данных текстов, делает первоочередной задачу строгого разграничения феноменов тревоги и страха. Сам С. Кьеркегор на примере слов, сказанных Христом 165, поясняет, что страх может относиться к состоянию, в котором человек находится. Но есть страх более глубокий – перед состоянием, которого нет.

Введение данного различия внутри понятия "страх" – ключ не только к 164 См.: Спиноза Б. Этика. – М.: Азбука-Классика, 2012.

165 Кьеркегор С. Страх и трепет: пер. с дат. – М.: Республика, 1993.

пониманию С. Кьеркегора и далее экзистенциализма, но и условие размыкания конфликтного настроения. Страх, имеющий объектом Нечто, ныне и впредь в нашем исследовании не тождественен тревоге – страхом перед Ничто. Тревога всегда есть наивысшая форма невинности, непосредственности, неведения – незнания того, что будет, "страх способности мочь"166. Собственно страх для С. Кьеркегора представляет мало интереса. Страх связан с конечным, в отличие от тревоги, порождаемой Ничто, не имеющим конца. От страха можно уйти, в то время как тревога неискоренима. Поэтому тревожиться труднее всего, куда как более сложнее, чем страшиться, так как это связано с одиночеством, и никто Другой не способен помочь Я в преодолении тревоги.

Интерпретация тревоги в философии экзистенциализма – прямое развитие идей С. Кьеркегора. Здесь интерес к тревоге и одиночеству получает уже такое развитие, что Ж.-П. Сартру приходится публиковать статью, в которой он говорит о том, что экзистенциализм – это гуманизм167, чтобы сгладить ощущение ужаса, которое может возникнуть у неподготовленного ума, пожелавшего прикоснуться к экзистенциализму. Здесь нельзя обойти вниманием труд М. Хайдеггера "Бытие и время" и "Бытие и ничто" Ж.-П.

Сартра, в которых, как и у С. Кьеркегора, выделяется два феномена, точнее, два модуса одного и того же экзистенциала расположение – страх и ужас/тревога.

По М. Хайдеггеру, для страха всегда существует перед-чем, то есть "нечто внутримирно встречающее в бытийном образе подручного, наличного или соприсутствия"168. Страх как модус расположения размыкает бытие-в со стороны его угрожаемости. Бытие-в есть имманентный сознанию предметный смысл169, подразумевающий заключение предмета в сознании как 166 Кьеркегор С. Страх и трепет: пер. с дат. – М.: Республика, 1993.

167 Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм. // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. – С. 319-344.

168 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

169 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

смысла не извне, но в виде следствия интенционального результата синтетической работы сознания. Таким образом, страх показывает, что предметы, заставляющие страшиться, находятся в сознании, а не вне его, причем синтетическая способность подобного рода относится только к одному способу бытия – бытию присутствия, экзистенции. Страх есть экзистенциальная возможность, причем всегда относящаяся только к Я, страшащееся всегда за себя, даже когда речь идет о страхе за Другого.


В отличие от страха, ужас, по М. Хайдеггеру, размыкает не единичную экзистенциальную возможность Я, а исходную бытийную целость присутствия. То, что ужасает, не есть внутримирное сущее, с ним невозможно вступить в отношение какого бы то ни было рода. Феномен ужаса, как понимает его М. Хайдеггер, близок к понятию тревоги у С.

Кьеркегора. Невозможно понять, что конкретно ужасает, и ужасающим становится сам мир как таковой. Ужас лишает индивида возможности понимать себя из внутримирно сущего, действительности, подручного и наличного средства, со-присутствия Другого. Ужас изолирует Я, замыкает его на собственной единичности, остро ставит проблему выбора возможностей, причём исключительно своих, до такой степени, что человек имеет перед собой только Ничто. Этот ужас, тревога, имеют такую силу, что ее невозможно переносить как некую абсолютную форму одиночества, свое наедине с самим собой, наедине Я с вопросом о смысле и том, как это – быть самим собой. Неспособность Я пребывать наедине с Ничто, тревога, или ужас, по М. Хайдеггеру, является условием испытания страха170.

Ж.-П. Сартр в своей основной философской работе "Бытие и Ничто", приступая к анализу феномена тревоги, прямо ссылается на С. Кьеркегора:

"Прежде всего, нужно согласиться с Кьеркегором: тревога отличается от страха тем, что страх есть страх существ перед миром, а тревога есть тревога перед собой"171. Страх, в отличие от тревоги, предполагает опасность извне, 170 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

171 Сартр Ж-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В.И.

Колядко. – М.: Республика, 2000.

причем тревога и страх по отношению друг к другу имеют взаимоисключающий характер и предполагают либо воздействие ситуации извне, либо воздействие человека на ситуацию, причем тревога уступает страху право синтезировать восприятие трансцендентного как опасного. Уход от страха достигается за счет смены объекта, в то время как преодоление тревоги носит более фундаментальный по отношению к личности характер и подразумевает признание той или иной возможности как недопустимой, несущественной, неосуществимой. Таким образом, тревога самым тесным образом связана у Ж.-П. Сартра с возможностью воздействия на ситуацию, то есть проектом ничтожащегося для-себя, сознания как свободного самоопределяющегося бытия. Здесь отчетливо прослеживается идея С.

Кьеркегора о тревоге как боязни реализации собственных возможностей. По Ж.-П. Сартру, "тревога, когда она нам открывается, показывает сознанию нашу свободу и свидетельствует об этой постоянной изменчивости первоначального проекта. В тревоге мы не просто познаем тот факт, что возможности, которые мы проектируем, постоянно подтачиваемы нашей свободой в сторону изменения;

мы понимаем, кроме того, наш выбор, то есть нас самих, как неоправданных, иначе говоря, мы понимаем наш выбор как непроистекающий не из какой предшествующей реальности, служащей основанием, а, напротив, из совокупности значений, которые конституируют реальность"172. Страх означает опасность осознания собственного присутствия посередине мира, уяснение того, что Я-объект находится в опасности, то есть для-себя под угрозой и может погибнуть. Страх – один из способов признания Другого в качестве субъекта вне моей досягаемости, условие понимания своей самости, служащей мне мотивацией для конституирования Другого в качестве объекта. Тревога, в отличие от страха, возникает при разрыве экстатического единства для-себя, приближениию к 172 Сартр Ж-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В.И.

Колядко. – М.: Республика, 2000.

недостижимой границе, собственной фактичности. Я-объект есть тревога, необходимость появления Другого, сама непостижимость внешнего бытия которого является источником тревоги.

Содержание эпистемологической программы разрешения конфликтов "Провокация и вытеснение" сводится к усилению в апперцепированном восприятии значимости экзистенциала "тревожное расположение Я". Здесь единичное становится всеобщим, и коллективное сообщество тревожащихся наедине с самими собой Я, оказывается предельно дисперсным, разобщенным, но в то же время максимально объединенным общей боязнью перед Ничто. Основные ценности, претворение которых в жизнь означает эффективность этой эпистемологической программы – подчинение индивидуального начала коллективному, преданность государственной идее, ксенофобия, исчезновение индивидуальных конфликтных мотиваций.

Уникальность эпистемологической программы "Провокация и вытеснение" состоит в том, что конфликт исчезает из системы социального действия как возможность, способ бытия присутствия. Я утрачивает способность обнаружить Другого, вместе с этим исчезает конфликтная реальность, точнее, возникает частный случай конфликта, переживаемый наедине с самим собой. Конфликт становится метафизическим, экзистенциальным, замыкающееся на самом себе Я начинает искать смысл жизни, одновременно мучительно тревожась ввиду невозможности снять этот, по определению В. Франкла, экзистенциальный вакуум 173: бесконечный неразрешимый конфликт больше нельзя устранить, погрузившись в конечную интенциональность антагонизма с Другим. Конфликт становится максимально масштабным, в противоборство вступают уже не единичные, а соприсутствующие Я: социальные группы, нации, государства. Естественно, что индивид динамически, а не статически адаптируется к меняющимся условиям экзистирования через конфликт: трансформация личности означает качественно иное конфликтное расположение. Когда экзистенция утрачивает 173 См.: Frankl V. Man's Search for Meaning. Washington: Washington Square press, 1985.

свое к-чему бытие, постигаемое в том числе через конфликт, то становится неизбежным привнесение конфликтных смыслов в сознание как бы извне.

Чуждые смыслы искажают изначальную самость Я, что чревато побуждением ранее невиданной агрессии народа или, наоборот, его пассивной покорности перед лицом диктатора.

Практическая реализация эпистемологической программы "Провокация и вытеснение" означает поэтапное решение задачи по изоляции индивидов в системе социальных взаимоотношений, распространение ощущения потерянности, нарастания тревоги вплоть до планетарного масштаба. По замечанию П. Тиллиха, тревога перед экзистенцией как таковой предполагает боязнь смерти, пустоты и утраты смысла, которые гораздо невыносимее для одинокого Я, чем любое другое состояние 174. Программа "Провокация и вытеснение" ориентирована на постоянное травмирование индивида тревожными реалиями в повседневности его бытия: сосредоточенность на неясной угрозе постоянно поддерживается, как температура в инкубаторе. В результате нарастающая тревожность не оставляет Я выбора, кроме как осознать себя через общественную роль, функцию и в итоге принять в качестве определения нормальности свою полезность для государства 175.

Эскалация тревожности в тотальном масштабе здесь является ключевой, неразрешимость экзистенциальных проблем, которую неспособно выносить изолированное от Другого Я, вкупе с боязнью перед такими угрозами, как культивируемый образ врага, страх оказаться виновным перед обществом в своих диссидентских настроениях, не оставляют индивиду выбора, кроме как полностью слиться с коллективным началом, раствориться в нем, утратив мотивацию для персонифицированного конфликтного поведения и получив взамен оперативный простор напряженной классовой борьбы или войны за расовую чистоту. Необходимо подчеркнуть, что искусственное наращивание в обществе тревоги всегда предполагает страх перед Ничто, тем, чего на 174 См.: П. Тиллих. Избранное. М.: "Юрист", 175 См.: Фромм Э. Бегство от свободы. – М.: Академический проект, 2008.

самом деле нет, будь до заговор врачей в СССР или поджог коммунистами рейхстага в нацистской Германии.

Несмотря на допустимость, хотя и дискуссионную, утверждения о том, что эпистемологическая программа разрешения конфликтов "Провокация и вытеснение" успешно претворялась в жизнь еще в Средние Века (насаждаемая церковью среди населения боязнь перед Богом вкупе с утверждением принципа "extra ecclesiam nulla salus"), наиболее яркий пример ее эффективного практического применения – тоталитарные режимы XX века. Эта тема в достаточной степени исследована в соответствующей литературе, упомянем только работу "Истоки тоталитаризма" Х. Арендт, в которой автор, в числе прочего, упоминает насаждавшийся в нацистской Германии "стереотип необратимого и таинственного вырождения крови, преподносившееся населению в форме предсказания, претендующего на научность"176.

прогностическую Естественно, что тревога, вызванная постоянной заботой о сохранении собственной расовой полноценности, консолидировала рядовых немцев вокруг правящей партии и вытесняла из их сознания возмущение такими вопиющими актами, как уничтожение евреев, цыган, коммунистов и других вредных для общества нового типа элементов.

Фактически Другой исчезал из национального апперцепированного восприятия вместе с культурными, идейными различиями, зато создавалось монолитное, усредненное Я, тревожащееся в основном по поводу сохранения не-собственной, а скорее навязанной самости.

Гораздо больший интерес с научной точки зрения представляет сохраняющееся значение эпистемологической программы "Провокация и вытеснение" в современных демократических системах. По мнению Э.

Фромма, средний класс способен осознать конечность поддерживающих ценностей жизненный стандарт и начать демонстрировать свое недовольство в адрес правящего режима. Естественно, такая ситуация для 176 Арендт Х. Истоки тоталитаризма. – М., 1996. – С. 223-224.


177 См.: Фромм Э. Бегство от свободы. – М.: Академический проект, 2008.

правящих элит совершенно недопустима, поэтому современное общество потребления искусственно создает у населения тревожное настроение. Ничто как повод для тревоги предстает в качестве незнания индивидом того, какой продукт следует приобрести из бесконечного ассортимента. Точно так же пропагандируемый образ жизни (достаточно упомянуть так называемую американскую мечту) на фоне роста финансового статуса и коммерческой успешности крайне немногочисленной социальной прослойки заставляет большинство населения остро тревожиться по поводу бесчисленного числа возможностей прожить жизнь, так и не достигнув самореализации, а точнее – навязанного политическими и финансовыми элитами представления о ней. В демократическом обществе тревожность постоянно сопровождает индивида, участвующего в социальном соревновании, причем декларируемые свободы разительно отличаются от реального рабства в статусе бытия, сведенного к вещи178. Особенно эффективной в этом плане в современных демократиях оказывается система кредитования, поскольку живущий в кредит гражданин, во-первых, благодарен государству за созданные комфортные экономические условия, позволяющие не вносить платеж за материальные блага единовременно, а во-вторых, вынужден тревожиться в двояком смысле: по поводу риска опозориться не вернув кредит и ввиду непрестижности самого факта оплаты по частям, например, нового автомобиля. По этому поводу Ж.

Бодрийяр остроумно заметил, что "действует любопытный иллюзионизм:

общество кредитует вас ценой формальной свободы, а на деле вы сами его кредитуете, отчуждая в его пользу свое будущее"179.

В заключение следует указать, что основным недостатком эпистемологической программы "Боязнь перед Ничто", если не принимать во внимание этическую оценку, является аккумулирование разрушительного революционного потенциала. Необходимо согласиться с высказыванием А.

Камю: "Бунт порождается осознанием увиденной бессмысленности, 178 См.: Маркузе Г. Эрос и цивилизации. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ. А.А. Юдина. – М.: Издательство Аст, 179 Бодрийяр Ж. Система вещей. – М., "Рудомино", 2001. – С. 31.

осознанием непонятного и несправедливого удела человеческого" 180. Тревога порождает метафизический конфликт, который абсолютно лишен смысла, он есть для Я не что иное, как созерцание себя в небытии, то есть очевидная провокация на саморазрушение. В этом плане не вызывает удивления то обстоятельство, что сохранение культурного генотипа общества, в котором активно практикуется эта программа, во многом зависит от результата попыток общественного организма преодолеть необходимость разрушать себя. Слияния индивидуального с коллективным недостаточно для решения этой задачи, поэтому Другой все равно возникает, он необходим для вымещения бунтарской агрессии, конфликт опять обретает интенциональность, борьба начинает вестись за уничтожение Другого.

Очевидно, что Другой "бессмертен", так как, например, гибель Усамы Бен Ладена – всего лишь этап в сражении американского правительства с международным терроризмом, многоликость которого неисчерпаема, вплоть до обвинения в связях с террористами правительств неблагонадежных стран.

"Бессмертие" Другого наглядно демонстрирует онтологическую фундированность конфликта в современных культурных формах социально-политического бытия. Фактически эпистемологическая программа "Провокация и вытеснение" не только достигает цели по изменению субъектности конфликта, трансформации конфликтного расположения, но и снятию способности Я экзистировать определенным образом. Тем не менее, практика показывает, что длительность временного интервала, в ходе которого Я экстатирует как максимально тревожащееся, в сочетании с альтернативным инструментарием по улучшению условий жизни населения весьма продолжительна, а значит, данная эпистемологическая программа сохранит свою востребованность в ближайшем будущем.

§ 2. Эпистемологическая програма "Технологизация мышления" 180 Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство: Пер. с фр.--М.: Политиздат, 1990. – С.

125.

Конфликтное понимание означает, по М. Хайдеггеру, то, что присутствие поняло или не поняло в собственном бытии-в-конфликте181.

Иначе говоря, присутствие размыкается в своем вот-бытии и темпорализуется на основании определенного понимания конфликтной ситуации.

Соответственно, профильные эпистемологические программы разрешения конфликтов нацелены на изменение понимания Я-в-конфликтности.

Практическое использование таких программ приобрело наибольшую популярность начиная с в XX века, особенно в странах, относящихся к так называемой западной цивилизации.

В западноевропейской культуре разрешения конфликтов приоритет закреплен за воспитанием неконфликтно мыслящего индивида. Установка на обязательную победу в конфликте, прежде всего в англоязычной исследовательской традиции, воспринимается как стратегия поведения не соответствующая максиме "выигрыш-выигрыш". Неконфликтность мышления преподносится исследователями конфликтных процессов в качестве формы налаживания сотрудничества между противоборствующими сторонами. Например, видный теоретик переговорной практики М.

Айзенхарт настаивает на том, что субъекты конфликта должны "обращаться в арбитраж только если они зашли в тупик в плане совместного выхода из сложившегося заруднения"182. Очевидно, что конструктивное сотрудничество разрешающих конфликт участников на практике представляется весьма утопичным, но несмотря на это именно такая форма не-конфликтного мышления отмечена Й. Галтунгом в качестве наиболее совершенной формы конфликтного поведения183.

Исключительно значимым условием популяризации неконфликтного понимания является эффективная пропаганда толерантности. Хотя 181 Хайдеггер М. Бытие и время. / пер. с нем. В. Бибихина. – М.: Ad Marginem, 1997.

182 Спэнгл М., Айхенхарт М. Переговоры. Решение проблем в разном контексте. / Пер. с англ. – Х.: Изд-во Гуманитарный Центр, 2009. – С. 250.

183 Конфликты: теория и практика разрешения. Опыт зарубежных исследований / Под общ.ред. Е.Ю.

Садовской, И.Ю. Чупрыниной;

Конфликтологический центр, Алматы, Центр конфликтологии Института социологии РАН: в 3 т. Т. 3. – Алматы, 2002. – С. 101.

толерантность, по замечанию Н.В. Кругловой, является культурной универсалией184, необходимость в толерантности как социокультурной форме лишь относительно недавно возникла в Западной Европе. Такие преимущества толерантного мироощущения, как социально-политический плюрализм, парламентаризм, секуляризм, конституционные свободы и институт прав человека, социальная мобильность и ориентир на инновационное развитие дополняются сомнительной, с точки зрения теории конфликта, полезностью постепенного вхождения в повседневный обиход понятия "толерантное мышление" в качестве синонима для неконфликтного поведения. В итоге гомосексуализм, расовые различия, гендерное неравенство, ранее однозначно интерпретировавшиеся Я в качестве повода для конфликта, уже практически не относятся к мощным стимулам агрессивного конфликтного поведения.

Неконфликтное мышление в западной культуре искусственно стимулируется за счет возведения равенства и свободы в статус абсолютной ценности. Конфликтное понимание a priori признается девиантным, поскольку посягает на свободу Другого и снимает равенство как данность, поскольку конфликт, в числе прочих результатов, предполагает асимметрию, "смещение баланса сил в пользу одной из сторон" 185. В данном ключе высказывался еще Ж.-Ж. Руссо: "Не природа вещей возмущает нас, а только недобрая воля"186.

Традиционные эпистемологические программы в современных реалиях утрачивают актуальность. Идеи равенства, толерантности, сотрудничества в "чистом виде" уже не мотивируют индивидов на неконфликтное понимание социально-политических реалий. Действительно, явное тяготение западной цивилизации к неконфликтному пониманию Я-в-конфликтности подвергнуто 184 Круглова Н.В. Толерантность как социокультурная норма. Автореферат диссертации на соиск. уч. ст.

доктора политических наук. – СПб., 2011.

185 Дериглазова Л.В. Асимметричный конфликт в современной американской политологии // Международные процессы. 2010. № 2. – С. 51-64.

186 Макуев Р.Х. Человеческое не должно робеть перед античеловеческим или О сути нравственного и правового воспитания личности // Образование и общество. 2002. № 2. – С. 44.

всесторонней, во многом справедливой критике. Если Ф. Ницше критикует, в частности, христианство за воспитание слабого индивида, в котором начало 187, принудительно усмиряется буйное дионисическое то Х.

Ортега-и-Гассет подмечает, что массы на самом деле интолерантны и питают смертельную ненависть ко всему иному188. Также в данном контексте можно отметить тему заката Европы, актуальную еще с одноименной работы О.

Шпенглера189, упомянуть неомарксистскую оценку социально-политического устройства, в конце концов, противопоставить проамериканским политическим ценностям управленческие принципы восточных стран, прежде всего, Китая. Основательность и масштабы критики в адрес правительства западных стран, ориентированных на взращивание неконфликтно мыслящего соприсутствия, являются достаточной мотивацией для поиска новых способов реализации эпистемологических программ, модифицирующих способы изменения конфликтного понимания.

Инновационные эпистемологические программы разрешения конфликтов отличаются многослойностью содержательного смысла. Для практика в данной сфере истинная мотивирующая причина реализовать подобную программу – это намерение осуществить переход от трудностей контроля Я-в-конфликтности к менее затратному управлению ориентированными на максимально бесконфликтное поведение индивидами и социальными группами.

Основная идея о качественном изменении способа бытия соприсутствия тщательно камуфлируется от конфликтующих сторон с помощью искусственного умножения сущностей, то есть истинный смысл регулирующего воздействия остается для Я скрыт, но при этом умение Я быть-в-конфликте уступает место неконфликтному пониманию проблемной ситуации и соответствующему поведению. Как отмечал П. Бурдье, здесь налицо специфическое дуалистическое понимание, "признающее либо только 187 См.: Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. – М.: REFL-book, 1994.

188 См.: Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. – М.: АСТ, 2008.

189 Шпенглер О. Закат Европы. – М.: Мысль, 1998.

прозрачные для самосознания акты, либо вещи, детерминированные извне"190. В некотором роде такие эпистемологические программы напоминают подражательное искусство в интерпретации Платона: "творение кажущегося подобным прекрасному, но при этом не исходящее из него, но лишь сходное"191. Иными словами, затруднительность снять понимание присутствием себя как экстатирующего Я-в-конфликтности преодолевается в рамках инновационных эпистемологических программ за счет инициирования подмены конфликтного понимания не-конфликтными способами мышления. В результате понимание конфликта как умения быть в нем становится для Я акцидентальным, через эту возможность Я перестает размыкать в понимании свое вот-бытие.

Эпистемологическая программа разрешения конфликтов "Технологизация мышления" ориентирована на подмену конфликтного мышления технологичным пониманием Я своей собственной самости.

Фактически основная цель – это транзит в массовом сознании от установки на конфликтность к технологическому мироощущению. Индивид должен осознать себя как функцию, как элемент системы, прежде всего, экономических взаимоотношений. Технологичность бытия индивида подразумевает следование Я в своем умении быть таким принципам, как предсказуемость, прогнозируемость, последовательность, признание справедливости четкой иерархии социальной структуры и т.д. Необходимо подчеркнуть, что эпистемологическая программа "Технологизация мышления" набирает популярность: тенденция деантропологизировать социально-политическое бытие становится все более очевидной как в теоретико-методологических концептах, так и в прикладном конфликтологическом дискурсе.

В теоретической конфликтологии значение понятия "технологичность", центральной категории профильных эпистемологических программ, все в 190 Бурдье П. Практический смысл. – Спб.: 2001. – С. 110.

191 Платон. Сочинения в 4-х томах. Том 2. – М.: Мысль, 1994. – С. 275-346.

большей степени искусственно сводится к способу способа192. В современных структурах политологического, социологического, конфликтологического знания практически игнорируется то обстоятельство, что изначально слово "" означало в греческом языке "искусство, умение" 193. Соответственно, в конфликтологическом научном сообществе становятся маргинальными подходы, рассматривающие технику как "совокупность действий знающего человека, направленных на господство над природой" по К.Ясперсу194;

"обнаружение силы человека, его царственного положения в мире" по Н.А.

Бердяеву195;

доминирующее антропологическое начало в мире техники по М.

Хайдеггеру196 и т.д. Точно так же не получает широкого распространения в современных подходах, созданных отечественными специалистами, например, в сфере политической теории, идея о том, что "технологии обусловлены свойствами действующего человека… В структуру технологий входит знание и конкретные приемы… Содержание и форма технологического знания изменяется субъектом"197. Естественно, культура, из созидаемого активным субъектом "живого", постоянно меняющегося пространства, автоматически становится одной из структурных единиц того или иного упорядоченного объекта: у А.И. Пригожина социокультурное измерение выступает в виде традиций и норм делового поведения элементов организации198;

У. Мастенбрук ограничивается при конструировании модели организационных отношений кратким упоминанием социо-эмоционального 192 Камалова С.Ф. Техника как предмет социально-философского анализа. Автореф. на соиск. уч. степени кандидата философских наук. – Казань, 2003. С. 5-8.

193 Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь. – М.: 1991. – С. 194 Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 113-140.

195 Н. А. Бердяев Человек и машина. // Вопросы философии. 1989. № 2. – С. 147-162.

196 Хайдеггер М. Вопрос о технике // Время и бытие. М., 1993. С.221-238.

197 Соловьев А.И. Политология: политическая теория, политические технологии. – М. Аспект Пресс, 2000.

– С. 204.

198 См.: Пригожин А.И. Методы развития организаций. – М.: МЦФЭР, 2003.

фактора199;

для К.В. Решетниковой культура – это сфера межличностных отношений в ходе процесса производства товаров и услуг и т.д. 200 В современных теориях конфликта функциональность элементов социальной структуры выводится на первый план, через нее Я понимает свое умение быть и, гипотетически, предвосхищает само себя в конфликте только тогда, когда это необходимо, дозволено и "технологично" с точки зрения полезности собственной активности для системы в целом. "Технологичность", подменяющая для присутствия понимание "конфликтности" в рамках эпистемологической программы "Технологичность бытия", с ноэтической точки зрения, определяется через категорию одномерности в близком к предложенному Г. Маркузе значении. Несомненно, что становясь технологичным, индивид обретает политическую рациональность 201 и тогда неподчинение, в том числе через конфликтные формы поведения, становится бессмысленным в социальном, культурном плане. Когда Я становится элементом, функцией, то его свобода означает способность выбирать из того, что доступно для определенного социального статуса. Культура начинает выстраиваться не из опыта мира, а технологии, в первую очередь, предписывающей вести товарный образ жизни202. Тогда в массовом сознании начинает происходить переход от установки на конфликтность к способу синтеза и интеграции фиксированных последовательностей действий, исключающих неосознанное, иррациональное, спонтанно конфликтное 203.

Естественно, что субъекту конфликтного поведения периодически подсказывают, когда надо вступать в конфликт, дабы общество и государство 199 См.: Мастенбрук У. Управление конфликтными ситуациями и развитие организации: Пер. с англ. — М.:

ИНФРА-М, 1996.

200 См.: Решетникова К.В. Теоретико-методологические основы типологии позиционных конфликтов. – Социс, № 7, 2003.

201 Маркузе Г. Эрос и цивилизации. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ. А.А. Юдина. – М.: Издательство Аст, 2003.

202 Маркузе Г. Эрос и цивилизации. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ. А.А. Юдина. – М.: Издательство Аст, 2003.

203 Маркузе Г. Эрос и цивилизации. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ. А.А. Юдина. – М.: Издательство Аст, 2003.

сохраняли обороноспособность от внешних и внутренних врагов, но конфликтное понимание здесь становится технологичным, управляемым, предсказуемым, рациональным: Я-в-конфликтности обретает себя через общие для всех элементов универсума, заранее данные, фиксированные категории. Эпистемологическая программа "Технологизация мышления" не терпит конкуренции в борьбе за не-конфликтного индивида, поэтому альтернативные по отношению к одномерному, технологичному мышлению концепты либо не получают развития, либо ассимилируются господствующей парадигмой. Например, так произошло с сетевым подходом, на основании которого понимание Я-в-конфликтности могло бы уйти от одномерности в сторону множественности возможностей быть в конфликте. Основная идея сетевого подхода изначально состояла в том, что "вертикальная иерархия нарушается, и на смену ей приходит горизонтальная" 204, но постепенно произошел переход к установке на то, что "сетевая эффективность будет интегрирована вокруг властного ключевого агента;

механизмы финансового контроля государства являются прямыми;

при этом сеть контролируется и снабжается непосредственно центром"205. Сетевой подход, претендовавший на статус "комплексной исследовательской парадигмы в новых условиях общественного развития"206 не получил признания как самостоятельный концепт, но стал дополнением и уточнением положений и принципов системного подхода. По мнению М. Кастельса, сетевой характер взаимосвязей в обществе нового типа и координация взаимодействия высокоавтономных единиц207, не может быть тотальным, но лишь иметь 204 Сморгунов Л.В. Сетевой подход к управлению. // Полис. Политические исследования. 2001. № 3. – С.

109.

205 Политический анализ: Доклады Центра эмпирических политических исследований СПбГУ. Вып. 2 / Под ред. Г.П. Артёмова. – СПб.: Издательство С.- Петербургского университета, 2001. – С. 82.

206 Шерстобитов А.С. Государственные и частные акторы в телекоммуникационной отрасли в России: сеть или иерархия? // Политэкс. 2009. № 4. – С. 96.

207 Castels M. The Network Society:From Knowledge to Policy. – Washington, DC: Center for Transatlantic Relations, 2006. – P. 46.

относится преимущественно к способам обмена информацией и накопления знания208.

Практическая ориентированность эпистемологической программы "Технологизация мышления" подразумевает планомерную аннигиляцию альтернативных ценностей, этических норм, на основании которых Я могло бы уйти от операционализации понимания к осознанию своей возможности экстатировать в свободном, спонтанном, непрограммируемом конфликте.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.