авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова» ...»

-- [ Страница 2 ] --

Вопрос о сопоставимости парадигм на философском уровне представляется дискуссионным: так, в ранних изданиях Э. Губа и И. Линкольн утверждали, что позитивизм и постпозитивизм не могут быть сопоставлены между собой, но внутри каждой парадигмы в отдельности применение смешанных стратегий работы с данными (mixed methods research в современной терминологии) является вполне оправданным. В цитируемом издании 2005 г. на вопрос, совместимы ли эти парадигмы, ответ дается как «осторожное да» [ibid., c. 201], сопровождаемый обсуждением аксиологического и духовного измерения исследовательской практики – при этом напомним, что для Т. Куна существенен именно несоизмеримый характер сменяющих друг друга парадигм. Таким образом, понятие парадигмы в психологии каждый раз дополняется тем или иным методологическим акцентом на эпистемологическом и процедурном своеобразии определенной исследовательской традиции или модели. По всей видимости, общей чертой для различных и иной раз не вполне оправданных употреблений обсуждаемого понятия является сфокусированность на философской природе и критериях научности психологического познания, их развития и сфер применения.

Критерии научности психологических знаний были подробно рассмотрены и систематизированы в историко-аналитическом обзоре В.А. Кольцовой [Кольцова, 2008].

Обсуждение различных представлений о научности позволяет ей прийти к выводам о том, что существует некая инварианта для различных науковедческих теорий, которая сводится к следующим ключевым аспектам: наука является сферой рационального познания, которая характеризуется доказательностью, логической обоснованностью, систематизированностью концептуальных построений, а также взаимосвязанностью научных и не-научных областей знания и признанием возможности накопления рациональных знаний в обыденной мысли.

Последний аспект нашел отражение в теории социальных представлений С. Московиси.

Подведем итоги. Ясно, что в XX столетии формируются новые основания мышления как такового, и главным фокусом обозначенных изменений становится признание иной роли познающего субъекта, нежели в классической новоевропейской мысли, и стремление выйти «из плюрализма логик, субъектов, контекстов, из множественности составляющих этих контекстов, найти ответ на угрозы релятивизма, продумать заново роль и место истины, объективности знания» [Маркова, 2010, с. 254] – примерно та же логика рассуждений характерна и для зарубежной социальной философии [Manicas, 2007]. До настоящего времени продолжается процесс пересмотра эмпирицистской философии науки и поиск альтернативных ей форм научного реализма, ибо позитивистские установки, очевидно, преодолены только в рамках философского знания и продолжают оказывать определенное влияние на развитие социальных наук. Кроме того, в академической среде все больше симпатизируют радикальным постмодернистским представлениям о том, что сама идея науки как таковой по своей сути ошибочна – а это ставит необходимость обоснования науки на принципиально новых методологических принципах познания.

Думается, в психологии таким принципом сегодня становится методологический плюрализм, практически синонимичный понятию полипарадигмальности – понимаемый как «система взглядов, согласно которой адекватность тех или иных методологических средств психологического анализа (включая и собственно психологические теории на уровне конкретно-научной методологии) может быть оценена только в ходе «методологического эксперимента», и не может существовать теория даже самого высокого (или глубокого) уровня, которая бы априори была пригодной для преодоления вновь возникающей познавательной трудности»[Смирнов, 2009, с.195]. Принцип методологического плюрализма выражается, помимо прочего, и в многовекторном характере качественных исследований и множестве теоретических ориентаций, стоящих за ними [Frost, 2011] – как это видно уже из схемы пяти парадигм Губы и Линкольн.

Особо следует отметить, что принятие обсуждаемого принципа не снимает проблемы критерия научности получаемых знаний, но еще в большей степени заостряет ее – ибо теперь встает вопрос, возможны ли надпарадигмальные критерии для оценки научности и критической рефлексии исследований в рамках тех или иных психологических направлений [Корнилова, 2009]. В отношении к качественной методологии опыт формулирования такой концептуальной, «сквозной» структуры, которая смогла бы объединить различные теоретические позиции, определяющие многоликое предметное пространство качественных исследований, осуществил Р. Харре [Harr, 1997, 2004]. Харре склоняется к мнению о том, что качественные исследования являются конкретно-научной методологией реалистической дискурсивной психологии, которая соответствует современным канонам научности.

Логика его рассуждений такова. Харре считает, что качественные исследования полностью отвечают современным критериям научности по своей сути, в отличие от старой лабораторно-экспериментальной «парадигмы» исследований в психологии – «преднаучной», ибо ее сторонники затрудняются с решением вопроса об изучении способности человека к рефлексии (the reflexive capacity of human being) и природы значений, которые люди придают своим действиям и утверждениям.

Основный критерий научности – это способность исследователя к мета-рефлексии (в терминологии Харре – рефлексии второго уровня, second-level reflection). В качественных исследованиях мы эксплицируем правила и значения взаимодействий между людьми, которые далеко не всегда осознаются самими участниками общения – и тем самым делаем акцент на изучении субъективного опыта и действий, человеческой способности к рефлексии своего поведения и поступков и более того – к мета-рефлексии этих своих рефлексий. Таким образом, ключевая характеристика качественных исследований – это их рефлексивность, которая является скорее не атрибутом познающего субъекта, но инструментом его анализа.

Для сравнения можно вспомнить поздние идеи С.Л. Рубинштейна, выделявшего два вида бытия, два основных способа существования человека и его отношения к жизни.

Первый – «жизнь, не выходящая за пределы непосредственных связей, в которых живет человек... здесь человек весь внутри жизни» [Рубинштейн, 2012, с. 90]. Второй способ существования связан с появлением рефлексии, которая как бы «приостанавливает, прерывает этот непрерывный процесс жизни и выводит человека мысленно за ее пределы» и помогает занять позицию над ней – для вынесений суждения о ней [ibid.].

Итак, развитие практики качественных исследований в психологии тесно связано с методологическими вопросами определения научно-исследовательских парадигм и задаваемых ими критериальных систем для оценки получаемых данных с точки зрения их соответствия или несоответствия принятым стандартам научности и достоверности, которые претерпели серьезные изменения в XX столетии в связи со становлением неклассического типа рациональности и увеличении роли познающего субъекта в науке (его способности к критической рефлексии своих действий и умозаключений).

1.1.4.Проблема определения понятий истинности, объективности и валидности качественного исследования Весьма любопытно, что конец каждого из последних трех десятилетий знаменовался выходом «суммирующих» монографий, которые ставили своей задачей обобщить комплекс дискуссий по проблематике объективности качественного исследования на определенных стадиях ее развития, и на основе проведенного анализа выработать общие принципы для его практической оценки. К этим работам мы будем возвращаться и подробно обсуждать их, но пока попытаемся обозначить ключевые аспекты.

Кирк и Миллер [Kirk, Miller, 1986] признают, что хотя понятие объективности и происходит из позитивистской методологии, но является, тем не менее, базисным для любого научного исследования и единым как для естественных, так и для социальных наук. Для них объективность достигается эмпирической проверкой теорий реальным миром и особого рода договоренностями внутри научного сообщества (о правилах и стандартах научного познания эмпирической действительности). Критерий объективности – это одновременная реализация максимально возможной степени валидности и надежности. Если валидность показывает правильность проведения процедуры, анализа и интерпретации исследования, то надежность сообщает о степени устойчивости и независимости результата от случайных обстоятельств исследования. Кстати сказать, реализация одного критерия совсем необязательно означает автоматическое достижение другого – в этом смысле они не являются симметричными.

К. Сеале [Seale, 1999] предлагает пойти совсем другим путем и полностью заменить критерии (и соответствующие понятия) объективности и валидности на единый критерий качества исследования как более нейтральный и теоретически не нагруженный какими-либо ассоциациями с той или иной методологической позицией. Ввиду того обстоятельства, что качественные исследования выполняются в рамках различных «парадигм» и «школ», следует сосредоточить внимание на теоретически неспецифичных, общих критериях для оценки их качества. При этом отмечается, что качество не гарантируется механистическим наложением критерия, «кальки качества», но только заостряет внимание исследователей к тем или иным проблемам их работы, помогает стать более «чувствительным» к ним. Сеале обращается к интерпретивистским и конструкционистским концепциям и вслед за Н. Дензином предлагает использовать критерий достоверности (trustworthiness) исследования, который, в свою очередь, реализуется в принципах достоверности и правдоподобности (plausibility and credibility). Кроме того, оценка качества производится на основе рассказа аналитика о своей работе и, что интересно, эстетической выразительности полученных данных. Тенденция к эстетизации качественного исследования рассматривается в контексте постмодернистской философии.

Наконец, У. Флик [Flick, 2007] идет в своих рассуждениях еще дальше и предлагает рассматривать вопрос об оценке качества качественного исследования преимущественно с практической точки зрения. Он выражает скептическое отношение к критериям качества – ссылаясь при этом на тот специфический круг задач, характерный для различных областей качественной практики: здравоохранения, менеджмента, экспертизы в целом. Взамен того следует сосредоточиться на конкретных стратегиях повышения качества анализа, которые выступают, по мнению Флика, альтернативой бесчисленным критериальным системам. Такие стратегии включаются непосредственно в исследовательский процесс, ибо качество – это некое свойство, присущее всей аналитической работе. Особое предпочтение отдается стратегии триангуляции, предполагающей совмещение различных технологий сбора, анализа эмпирических данных, при этом акцентируются темы этики и прозрачности исследования (как демонстрации читателям и заказчикам, что конкретно было сделано для повышения качества исследования и к каким результатам это привело).

Таким образом, уже в ходе первичного анализа литературы по интересующей нас теме обнаруживается не только весьма неоднозначное и противоречивое понимание проблемы объективности качественного исследования, но и ясная тенденция к терминологическим нововведениям и практической ориентации на конкретные процедуры повышения качества аналитической и интерпретативной работы. Мы, исходя из отечественной психологической традиции [Бусыгина, 2010, Корнилова, 2010, Корнилова, Смирнов, 2011, Мельникова, 2007], не считаем необходимым отменять понятия объективности и валидности качественного исследования, которые, будучи едиными нормативами научного познания, наполняются в зависимости от того или иного методологического контекста особым содержанием. Но для того, чтобы понять содержательное наполнение этих понятий, нам следует обратиться к их эпистемологической подоплеке и тому, как она раскрываются в современной психологии.

Эпистемологически проблема объективности научных знаний связана с категориями истинности и валидности. Попытаемся определить общие философские контуры этих категорий и проследить их преломления в контексте качественной методологии.

Истина представляет собой «знание, соответствующее фундаментальным аспектам действительности, приведенное в систему посредством теорий и получившие строгое обоснование в смысле того эталона строгости, который принят в данной науке на данном этапе ее исторического развития» [Чудинов, 1977, с.3]. С философской точки зрения истина является идеалом научно-теоретического познания и обладает регулятивной функцией, не предлагая операциональной основы для конкретного исследования;

истина – это целостный результат рефлексии контекста, проблемы, панорамы знания, она не создает нормативных предписаний, стандарта оценки научного исследования [Касавин, 2011].

Качественная методология отказывается от классического понимания истины как корреспонденции (однозначного соответствия или несоответствия нашего знания реальной действительности, «раз и навсегда установленного порядка вещей» – вспомним тип классической картины мира по М.К. Мамардашвили) и утверждает множественный характер социальной реальности [Stake, 2010]. Принцип «множественности миров» заимствован из феноменологической социологии А. Шюца – отдельные индивиды сосредотачивают свое внимание на различных аспектах социальной реальности и тем самым создают собственные уникальные миры («жизненные миры») [Пигров, 2005;

об эволюции понятия жизненного мира в философии см.: Фарман, 2008]. Этот принцип закономерным образом ставит вопрос о границах познаваемости реального мира и статусе нашего знания о нем, который получает дополнительное заострение из-за релятивистской установки социального конструкционизма и ее последовательного усвоения качественной методологией – указанная сейчас проблема подробно анализируется ниже.

Следующее интересующее нас понятие – объективность научного исследования.

Объективность, в отличие от истины, является нормативным критерием познания, который означает способность представлять объект так, как он существует сам по себе, независимо от познающего субъекта;

объективность означает освобождение от наблюдателя, выносящего суждение об окружающем мире, от внутренней и субъективной точки зрения, с которой осуществляется познание [Ивин, 2008]. Ясно, что полное устранение субъективной позиции наблюдателя невозможно, что ставит вопрос о степени включенности ценностно-смысловых ориентаций человека в осуществляемый им процесс научно-исследовательской деятельности и его своеобразной субъективизации – и особое значение этот вопрос имеет в сфере гуманитарного познания.

Дискуссионность темы о влиянии ценностных предпочтений на выбор того или иного метода исследования и формулирование теоретических обобщений в психологии, по всей видимости, определяется ее исторически пограничным положением между гуманитарными и естественнонаучными дисциплинами [Леонтьев, 2009]. На наш взгляд, мера объективности знания – как мера его удаленности от субъекта или мера строгости при учете поправок, которых требует его присутствие, позиция невключенности наблюдателя и возможного изъятия его из изучаемого фрагмента мира – является единым научно-исследовательским стандартом и применима как для естественнонаучного, так и для гуманитарного познания – в последнем особое значение приобретает вопрос о «способах явленности» и «перспективе»

личной вовлеченности, взгляда на окружающий мир [Автономова, 1995].

Нормативы объективности научного познания в целом реализуются в конкретном эмпирическом исследовании как критерии его валидности. Этот критерий пришел из области психодиагностики, где он является комплексной характеристикой методики, показывающей адекватность применяемой модели действительности с точки зрения отражения изучаемой психологической особенности и репрезентативности диагностической процедуры [Бурлачук, Морозов, 2006]. Видно, что в этом определении отражается все та же корреспондирующая концепция философской истины как соответствия знания психологической реальности.

В рамках экспериментальной методологии валидность исследования рассматривается в отношении к аналитическим умозаключениям и выводам – приведем несколько возможных ее определений:

оценка проведенного эмпирического исследования с точки зрения «правильности»

его организации и тем самым возможности считать полученные результаты и сделанные выводы достоверными [Корнилова, 2012];

максимально близкое соответствие исследовательских предположений (гипотез) истине или лжи, ибо «никто не может знать, что является истинным. В лучшем случае можно знать то, что не исключается как ложное» [Cook, Сampbell, 1979];

степень обоснованности выводов из полученных результатов [Введение в социальная психологию, 2004];

Особое внимание следует обратить на то, что в экспериментальной методологии оценка валидности предполагает обращение к специальным дизайнам – экспериментальным планам – включающим в себя процедуры рандомизации и контроля за выводом (реализация которых выступает необходимым условием для признания проведенного исследования как валидного). Критерий валидности выступает, следовательно, в роли мысленного ориентира научно-исследовательской деятельности психолога и раскрывается в обозначении тех угроз, что могут привести к искажениям правильности экспериментальных обобщений, и стратегий для их последовательного устранения – в этой логике Д.Т. Кэмпбелл обсуждает проблемы внутренней, внешней и конструктной валидности [Кэмпбелл, 1980]. Примечательно, что в литературе по качественным методам встречается так называемая реалистическая позиция, которая признает единый стандарт валидности как предоставления четкой аргументации о том, какие стратегические меры были предприняты для определения и устранения угроз нашим умозаключениям, что именно было сделано в конкретном случае для отбрасывания альтернативных объяснений и конкурирующих гипотез [Maxwell, 2005]. Эта позиция, как видно, переносит принцип фальсификации К. Поппера в область качественных исследований – об этом мы будем говорить в разделе, посвященном критериальным системам валидности в качественной методологии.

На наш взгляд, те же логические принципы, обеспечивающие прозрачность анализа, учет возможных угроз, задающих ошибочное направление рассуждениям исследователя, и применение соответствующих контролирующих стратегий характерны и для качественной методологии, хотя, разумеется, их содержательное наполнение будет определенным образом отличаться от экспериментального подхода. Эти отличия обусловлены сложной диалектикой эпистемологической и методической сторон качественного исследования, спецификой его философских допущений в целом, проблематизацией положения субъекта в осуществляемой им научно-практической деятельности, его ценностно-смысловых ориентаций и способности к критической рефлексии своих умозаключений.

В контексте вышесказанного можно обозначить, как минимум, четыре основных аспекта рассмотрения проблемы валидности в современной качественной методологии.

Во-первых, критерий валидности – это не заданный «внешний» стандарт, который применяется к результатам исследования post factum, но сложный процесс, направленный на достижение правильности аналитических обобщений «изнутри» посредством специальных технологий, непосредственно включаемых в исследование per se, по сути [Квале, 2009, Flick, 2007;

Morse и др., 2002]. Валидность, следовательно, является процессом получения доверия и признания со стороны потенциального читателя, который оценивает проведенный анализ [Hesse-Biber, Leavy, 2011] – в этом смысле критерий валидности качественного исследования заменяется критериями достоверности (trustworthiness) и аутентичности (authenticity) [Guba, Lincoln, 2005].

Во-вторых, критерий валидности – это результат конвенции между исследователями.

Мы уже говорили, что качественная методология сталкивается с серьезными трудностями, принимая феноменологический принцип множества социальных реальностей. Несмотря на то, что исследователи обладают различными взглядами на то, какой анализ следует читать валидным, а какой – нет, следует составить экспертный консенсус и договориться об общих критериях для оценки качественного исследования;

такой проект, правда, осложняется неоднократно упоминаемой проблемой сопоставимости различных эпистемологических предпосылок («парадигм»), которые реализуются в том или ином качественном методе [Yardley, 2008;

см., например, различия между дискурсивной психологией и дискурс анализом в традиции М. Фуко: Willig, 2008;

о несовместимости этнометодологического метода исследования и метода обосновывающей теории: ten Have, 2004]. В схожей логике рассуждает Н.П. Бусыгина, которая рассматривает философские идеи Ю. Хабермаса о коммуникативной рациональности с точки зрения перспективы интерсубъективной оценки качественных интерпретаций – с опорой на регулятивный принцип консенсуса в рамках научного сообщества [Бусыгина, 2005b].

В связи с признанием конвенционального характера валидности качественного исследования значительный интерес представляет сравнение эпистемологических позиций Д.Т. Кэмпбелла и Р. Харре. Оба исходят из реалистического понимания психологической действительности: если Д.Т. Кэмпбелл утверждает, что существует вполне достоверная социальная реальность, которая может быть описана, и при сравнений различных описаний скорее всего будет обнаружено довольно значительное совпадение результатов [Кэмпбелл, 1980], то Р. Харре говорит о моделировании ненаблюдаемой психологической реальности, раскрываемой через «публичные и приватные процессы» познания мира людьми в своей повседневной жизни и используемые ими символические ресурсы и техники для выполнения своих познавательных задач [Harr, 2002]. Эти модели основываются на абстракциях из субъективных самоописаний, причем они не обладают экзистенциальными импликациями (ср.: «их онтологический статус не представим в предметом языке» [Мамардашвили, 2004]) и могут варьироваться от одной культуры к другой. В вышесказанном Харре видит основной принцип построения научной психологии.

Д.Т. Кэмпбелл предлагает знаменитый проект дескриптивной эпистемологии, которая ориентируется на осмысление конкретной исследовательской практики;

общая формула такого подхода звучит следующим образом: «Когда ученый утверждает, что имеющаяся совокупность данных свидетельствует в пользу некоей теории, признание этого утверждения недействительным исходит на практике только от столь же или более правдоподобных объяснений тех же данных» [Кэмпбелл, 1980, с.245]. Исходя из этого положения, он сосредотачивает внимание на оценке валидности в рамках этнографического исследования и философии культуры – решающее значение тут приобретает совмещение позиций различных наблюдателей, своеобразная «триангуляция» наблюдений как преодоление приверженности наблюдателя к своей культуре (и задаваемым ей мыслительным установкам). Получаемые с различных точек зрения данные сопоставляются как отражающие одни и те же изучаемые объекты, что дает возможность выделения их субъективной компоненты, обязанной своим происхождением наблюдателю.

В схожей логике рассуждает и Р. Харре: господствующая естественнонаучная парадигма приводит нас к «иллюзии индивидуальной субъективности», несмотря на то, что «многие психологические феномены, которые традиционно приписывались отдельным индивидам, являются на самом деле совместными результатами разговорных, в сущности, интеракций» [Harr, 1991, с.16]. Оценка валидности исследовательских умозаключений есть, следовательно, вопрос о том, «может ли другой исследователь принять взгляд настоящего исследователя, просмотреть исходные протокольные данные и увидеть, что предложенные понимания содержательно освещают изучаемые ситуации» [Churchill, Wertz, 2001, c.259].

В-третьих, критерий валидности – это, учитывая его процессуальный характер, еще и практическое исследование действием (action research). Иногда качественное исследование само целиком называется формой исследования действием [Hoshmand, 1999]. Как известно, методологическое обоснование исследования действием предложил К. Левин в своих работах по групповой динамике, в которых всякое психологическое исследование рассматривается как средство решения социально-политических проблем и эффективных изменений качества жизни личности не в индивидуальном, а в ситуационно-групповом контексте – впоследствии этот принцип привел к формированию движения T-групп [Рудестам, 1998]. К. Левин пишет, что «процесс исследования социальной ситуации должен стать составной частью организации любого образовательного процесса, связанного с осуществлением социальных действий» [Левин, 2000, с.379-380]. Исследование действием сегодня осмысляется в пересечениях с критической социальной психологией [Rogers, 2009], что позволяет рассматривать валидность с точки зрения практической полезности знания и проверяемости его реальной социальной практикой [Ladkin, 2007].

В-четвертых, критерий валидности – это результат процесса принятия решений. Как справедливо отмечает У. Флик, качество качественного исследования является результатом серии решений, начиная от формулирования исследовательского вопроса и отбора данных и методического арсенала для поиска ответа на этот вопрос [Flick, 2007]. Обсуждение этого аспекта валидности предполагает обращение к традиции исследований принятия решений в ситуации неопределенности, опосредованных развертыванием мыслительной деятельности познающего субъекта [Корнилова, 2003], т.е. лица, проводящего качественный анализ.

Мы считаем, что проблема валидности качественного исследования не должна рассматриваться вне единого эпистемологического пространства социальных наук и требует обращения к логике обоснования предпринимаемых действий и непосредственного включения в аналитический процесс специальных стратегий, направляющих рассуждения исследователя и выступающих в роли мыслительных ориентаций для его познавательной и рефлексивной деятельности. Эти стратегии отличаются от экспериментальных технологий рандомизации и контроля за выводом, что обуславливается методологической спецификой качественного исследования. Кроме того, адекватная оценка валидности качественного исследования предполагает обращение к различным экспертным позициям («триангуляция наблюдателей») и обеспечение «прозрачности» для потенциального читателя не только получаемых эмпирических данных, но и выводимых из них аналитических умозаключений.

Все эти положения мы будем подробно обсуждать и развивать в следующих главах.

1.2. Философские ориентиры для обсуждения проблемы валидности в качественной методологии 1.2.1. Уровневый подход к построению методологии социально-психологического исследования Обсуждение любой научной проблемы, тем более проблемы эпистемологии и валидности научного исследования, требует обращения к ее философским предпосылкам. В сфере качественной методологии этот момент приобретает особую актуальность, ибо исторически обстоятельства складывались так, что ее сторонники дифференцировали себя от иных исследовательских подходов (маркированных под общим знаменем количественных и позитивистских) через отношение к философским традициям в теории познания: к прагматической философии, феноменологии, герменевтике, концепциям постструктурализма [Ashworth, 2008]. Изучение того идейного вклада, который был внесен каждым из обозначенных направлений в становление качественной методологии, требует отдельного рассмотрения [отчасти такой анализ уже проделан: Prasad, 2005]. Мы намерены рассмотреть философские предпосылки, задающие эпистемологический контекст обсуждения проблемы валидности в качественных исследованиях.

Философский уровень методологии всегда вызывал интерес у исследователей. Уже в формальном определении метода, которое дается в психологической традиции, – как способа реализации определенного познавательного отношения к изучаемой реальности [Корнилова, 2004] – содержится явный акцент на философских предпосылках, подспудно стоящих за избранным методическим средством. Эта своеобразная диалектика эпистемологии и метода исследования нашла отражение в хрестоматийной, неоднократно цитируемой схеме Г.М.

Андреевой о трех методологических уровнях научного познания [Андреева, 2010].

Тем же путем идет и Р. Харре. Он начинает свой авторский курс по методологии психологии (называя ее, однако, cognitive science) обстоятельным анализом ее философских оснований;

много внимания при этом уделяется дискурсивной составляющей научного познания [Harr, 2002]. В научном исследовании выделяются фактические и концептуальные предположения. Если фактические предположения проверяются чисто эмпирически, путем наблюдения или экспериментирования, то концептуальные предположения являются как бы общими познавательными ориентирами, теоретическими построениями, чья достоверность может быть оценена только в ходе научных дискуссий (последние сближаются, как утверждает Харре, с априорными синтетическими суждениями И. Канта и грамматиками выражения Л. Витгенштейна). Провести различие между фактическими и концептуальными предположениями представляется весьма нелегкой задачей, ибо они тесно связаны между собой в самой исследовательской практике;

думается, эта идея во многом перекликается с трехуровневой схемой Г.М. Андреевой.

Итак, зададимся вопросом, какие именно философские, концептуальные ориентиры помогли бы нам не только охарактеризовать эпистемологическое своеобразие качественной методологии, но и задать некий общий контекст для рассмотрения проблемы валидности осуществляемых в ее формате исследований? Мы предлагаем выделить «ориентирующие»

философские проблемы, которые являются своего рода общими, руководящими принципами качественной методологии и рассматриваются в современной литературе в их историческом единстве, т.е. они, в сущности, отдают дань определенным традициям научного мышления.

Вот эти три ориентира (критерии их выделения обсуждаются нами далее в самом тексте):

(1) феноменология – герменевтика, (2) позитивизм – конструкционизм, (3) реализм – релятивизм.

Одно дополнительное замечание. Мы не выносим отдельным пунктом рассмотрение интуитивизма, который рассматривает познание объекта как непосредственное с ним слияние, в определенном смысле иррациональное и мистическое. В.Ф. Асмус, обсуждая развитие философских воззрений А. Бергсона, обратил внимание на всецело отрицательный характер определения интуиции как способа познания объекта через вчувствование в него, «знак минуса, призванный обесценить все формы интеллектуального познания» [Асмус, 1984, с. 246-247]. Отголоски интуитивизма слышны во многих идейных течениях, которые оказали влияние на развитие качественной методологии в психологии: будь то, скажем, понимающая психология В. Дильтея или экзистенциальная психология М. Хайдеггера и М.

Босса;

оба направления постулировали возможность непосредственного проникновения в область психического, не признавали классические представления о научности знаний, вводя подчас свои собственные, весьма своеобразные критерии. Разумеется, влияние интуитивизма будет отмечаться в соответствующих местах нашей работы, но рассматривать его отдельно мы не видим необходимости – именно ввиду иррационального и дополнительного характера этого влияния в качественной методологии.

Теперь же, оставляя в стороне вводные пояснения, перейдем к обозначенным выше философским проблемам.

1.2.2.Феноменология – герменевтика Д. Маклеод, обсуждая философские презумпции качественной методологии в психотерапии, утверждает, что «все истоки качественного исследования лежат в герменевтике и феноменологии» и, более того, находит правомерным их взаимное противопоставление [Mcleod, 2001, с. 56]. Если феноменология пытается отбросить какие либо исходные предположения об объекте исследования и найти исчерпывающее описание того, каким он является сам по себе, то герменевтика отбрасывает любую возможность «проникновения» в самую данность этого объекта и занимается его интерпретацией, причем мы никогда не сможем до конца освободиться от влияния языка и культурного контекста, задающих аксиоматические условия пред-понимания. Показывается взаимодополнительный характер феноменологии и герменевтики в практике качественных исследований: обе философских традиции акцентируют значение языка в научном познании, подчеркивают его рефлексивно-конструктивный характер и ориентацию на понимание изучаемых явлений. По мнению Маклеода, их противопоставление снимается в философии М. Хайдеггера (ср.:

«феноменология Dasein есть герменевтика в исконном значении слова, означающем понятие истолкования» [Хайдеггер, 1997, с. 37]).

В той же логике рассуждает Н.П. Бусыгина, которая вслед за С. Квале предпочитает говорить о двух модусах понимания – герменевтическом и феноменологическом – как о двух познавательных установках [Бусыгина, 2009b]. Эти установки могут сочетаться в рамках одного исследования. Феноменологический модус сосредотачивает внимание исследователя на переживаниях и смыслах респондента, пытается зафиксировать, «ухватить» их в том виде, как они воспринимаются человеком, так сказать, на уровне его самопонимания. Второй же, герменевтический модус помещает высказывания респондента в более широкие смысловые (культурно-исторические) контексты и обогащает их аналитическими интерпретациями.

Кроме того, Бусыгина считает необходимым выделить глубинно-герменевтический аспект этого герменевтического модуса, который апеллирует к поздним психоаналитическим идеям о символико-языковом характере организации бессознательного. Подход глубинной герменевтики связан с именем психоаналитика А. Лоренцера, чьи идеи осмысляются сегодня в психоаналитической социальной психологии [подробнее см.: Knig, 2004].

В только что приведенных определениях дается эпистемологическая характеристика феноменологии и герменевтики как двух комплементарных установок познающего субъекта.

Между тем, остается открытым вопрос об их соотношении с соответствующими историко философскими традициями, как они сложились в ХХ столетии, и современными трендами в психологических исследованиях (речь идет о феноменологической психологии и глубинной герменевтике как самостоятельном методе качественного анализа).

В этой связи вспоминается парадоксальная асимметрия между феноменологическим проектом Гуссерля и соответствующей его реализацией в психологии: широко известно критическое отношение самого Гуссерля к современной ему психологии и многочисленная критика феноменологической психологии как несоответствующей исходным моментам его философии [Власова, 2010, Harr, 2006]. Как ни странно, указанные вопросы не получили сколько-нибудь четкого положительного разрешения до настоящего момента. Не претендуя на окончательное решение этой проблемы, обоснуем один из возможных путей ее решения.

Начнем с феноменологии. Как показал М.К. Мамардашвили в своих лекциях по современной европейской философии, гуссерлианская феноменология задается целью путем специальных процедур мышления (феноменологической редукции, эпохе и ряда других) преодолеть эмпиричность языка и повседневной жизни и выйти к новым слоям сознания, «очевидностям», «достоверностям», которые имеют «бытийный характер» [Мамардашвили, 2010, с. 174]. Для построения априорной чистой психологии на бытийных очевидностях, рассуждает Гуссерль, «требуется возврат к опытному созерцанию – созерцанию методически и всесторонне раскрытому, в котором психическое дается нам в изначальной конкретности и где оно, как мы говорим, показывает себя в своей собственной сущности» [Гуссерль, 1992].

Достигается такое чистое созерцание психического в актах рефлексии, «поворотах взгляда», которые и позволяют нам выйти к новым онтологическим слоям сознания.

Другая позиция раскрывается в работах А.Ф. Лосева, для которого феноменология «есть не теория, а просто видение и зрение предмета», «всегда эмпирична, потому что она предполагает факты и их наблюдение, хотя сама она говорит не о фактах как таковых, но об их смысловой структуре» [Лосев, 1999, с. 802]. Итак, феноменология противопоставляется конкретно-теоретическим спекуляциям и объявляется эмпирической установкой сознания, позволяющей раскрыть сущностные семантические связи между фактами эмпирической реальности как они непосредственно даны субъекту. Этот подход был успешно реализован в трудах Лосева по эстетике неоплатонизма в культурах античности и Ренессанса.

Та же логика рассуждения характерна и для Г.-Г. Гадамера, но уже применительно к герменевтике. Для него «то, как мы воспринимаем друг друга, то, как мы воспринимаем историческое предание, то, наконец, как мы воспринимаем природные данности нашего существования и мира, – все это образует действительный герменевтический универсум, в котором мы не заперты, как в непреложных границах, но которому и для которого мы открыты» [Гадамер, 1988, с. 40-41]. Как и Лосев по отношению к феноменологии, Гадамер объявляет герменевтический подход установкой философствующего сознания, которая не сводится к конкретным концепциям и методам научного исследования. Герменевтика есть необходимое условие и форма существования человека в мире.

К какой из двух приведенных интерпретаций, условно назовем их онтологической или эпистемологической, в большей степени тяготеет качественная методология? Мы считаем ее изначально близкой к идеям Лосева и Гадамера, рассматривающих феноменологический и герменевтический тип познания с точки зрения субъективной установки сознания, которая – каждая по своему – позволяет «схватывать» субъективно-смысловые репрезентации связей реального мира (ибо качественный подход утверждает необходимость не раскрытия какой либо онтологии, но изучения данной психологической реальности в системе индивидуально субъективных, дискурсивных холистских категорий).

Отдельная задача теоретико-методологического анализа – рассмотрение категорий феноменологической редукции, жизненного мира, герменевтического круга и горизонта понимания в контексте качественной методологии, ибо, их специфика – преломление в методически-практическом плане – может несколько отличаться от исходных философских определений [Prasad, 2005]. Мы не имеем возможности обсудить все эти преломления, нам важнее показать общее значение феноменологии и герменевтики в каркасе качественной методологии как двух взаимодополнительных установок познания (и, соотвественно, задающих определенные аналитические технологии работы с данными). Из вышесказанного мы уже можем сформулировать предварительные итоги нашего анализа.

Итак, основное различие между обсуждаемыми типами познания заключается в том, что, тезисно говоря, феноменология является методологией описания, а герменевтика – методологией интерпретации (как способа познания окружающего мира). Именно через это различие проходит путь к одной из наиболее сложных проблем качественных исследований – проблеме соотношения фактического описания данных в том виде, «как они есть» и «получены из первых рук», и их последующей интерпретации, т.е. конструирования значений данных в определенных теоретико-познавательных контекстах. Научные интерпретации всегда опосредованы теоретическими представлениями и смысловыми структурами самого исследователя, и более широко – социальной ситуацией развития науки в целом. Это значит, что мы, разделяя принцип интерпретации и опосредованности научного познания теорией, неизбежно сталкиваемся с вопросом о включении субъективной позиции (системы взглядов) в дизайн качественного исследования и ее влиянии на валидность наших умозаключений.

В современной психологии серьезное обсуждение заявленного вопроса предполагает обращение к идеям социального конструкционизма, который является, по сути, инвариантом герменевтики [Brown, Locke, 2008], но об этом – в следующем параграфе.

1.2.3. Позитивизм – конструкционизм Исторически сложилось так, что качественная методология стремилась дистанцироваться от классической модели научного познания, которая тесно связывалась с позитивистской философией и якобы стоящей за ней количественной методологией.

Проблема заключается в том, что позитивизм представляет собой весьма неоднородное течение и имеет множество философских вариаций: от сугубо эмпирической установки субъекта, предполагающей сведение познания к непосредственно воспринимаемым чувствам (Д. Юм) до научных протокольных суждений, устанавливающих однозначное соответствие между научными суждениями и непосредственным эмпирическим опытом (Венский кружок) – словом, крайне сложно выделить общие принципы, которые смогли бы охватить единое для позитивизма и неопозитивизма проблемное пространство [История философии, 2008]. Тем не менее, в современной литературе предпринимается опыт осмысления позитивизма как специфической познавательной установки в научном познании.

Так, Р. Харре дает такое философское определение позитивизма: эпистемологически позитивизм признает истинными только те явления, что являются наблюдаемыми;

ненаблюдаемые явления выносятся за пределы научного рассмотрения;

онтологически позитивизм признает существующими только непосредственно воспринимаемые явления [Harr, 2002]. В этом определении на первый план выходит отказ от реконструкции ненаблюдаемой психологической реальности и фактическое сведение ее к эмпирическому опыту, т.е. реализуется постулат непосредственности.

Философская формула позитивизма может выглядеть следующим образом [Guba, Lincoln, 2005]: позитивизм является исследовательской парадигмой, которая исходит из наивно-реалистической онтологии (признающей существование достоверной реальности, которая детерминируется неизменными законами и механизмами и может быть познана сама по себе через свободные от времени и контекста обобщения), дуалистической и объективистской эпистемологии, утверждающей независимое существование наблюдателя и наблюдаемого объекта, и экспериментально-манипулятивной методологии (вопросы и гипотезы формулируются в виде утверждений, которые затем подвергаются эмпирической проверке и верификации, а возможные сопутствующие условия должны быть тщательно проконтролированы для исключения побочных влияний на итог исследования).

Как видно, эта лаконичная формула дополняет и расширяет определение Харре. Надо сказать, что позитивизм в современной литературе понимается шире, нежели его конкретно исторические формы, и часто отождествляется с целой парадигмой («количественной» и «экспериментальной»). Думается, такое неправомерное расширение позитивизма является исторически и эпистемологически ошибочным. Для иллюстрации такого подхода обратимся к конкретным примерам.

Принятие позитивистской установки влечет за собой следующие методологические следствия [Sullivan, 2010]:

позитивистские представления означают, что исследователи скептически (1) относятся к использованию субъективных самоотчетов в качестве данных, т.к. в этом случае они не имеют возможности непосредственно наблюдать изучаемые феномены;

цель исследования заключается в освобождении от ценностных предпочтений и (2) достижении максимальной объективности, что достигается правильным использованием объективного методического инструментария;

предпочтение отдается количественным, «цифровым» данным – качественные (3) интерпретации воспринимаются с подозрением;

эксперимент объявляется главным исследовательским методом, ибо, с (4) позитивистской точки зрения, он позволяет контролировать и управлять переменными для установления устойчивых связей между ними;

такого рода репликация позволяет создать паттерн устойчивых связей, что, (5) следовательно, помогает нам построить каузальные законы – в этом и заключается основная цель научного исследования.

В приведенных следствиях мы никак не можем согласиться с устойчивой, судя по современной научной литературе, тенденцией к отождествлению методологии эксперимента и позитивизма, также как, повторим этот важный тезис еще раз, само противопоставление качественных и экспериментальных исследований видится нам в корне ошибочным. Дело в том, что эмпирическая установка позитивизма расходится с методологией эксперимента, ибо нормативным положением последней является утверждение опосредующего звена гипотез в общей логике научного исследования. Мы проходим весьма длинный путь от теоретических рассуждений к последующим формулировкам и проверкам гипотез в специально созданной экспериментальной ситуации, которая позволяет нам реконструировать ненаблюдаемые психологические процессы. Т.В. Корнилова справедливо выступает за последовательное разграничение позитивизма и эксперимента и считает их отождествление ошибочным: «в отличие от методологии позитивизма, методология экспериментирования с позиций критического реализма предполагает в качестве основного звена выдвижение гипотез для проверки теоретических реконструкций и опору на то или иное понимание закона»

[Корнилова, 2007, с.99].

К какой же эпистемологической альтернативе тяготеет качественная методология, раз она столь категорично отказывается от позитивистской перспективы?

Такой альтернативой для нее выступает движение социального конструкционизма. Его внимание к значениям и дискурсам логически позволяет сделать выбор в пользу качественного инструментария: чаще всего конструкционизм имеет дело с транскриптами интервью и письменными текстами различного рода и использует для их анализа преимущественно методы дискурс-анализа в их различных вариациях [Burr, 2003].

Социальный конструкционизм – это реализация постмодернистской картины мира в психологии. Как хорошо известно, постмодернизм противопоставляет себя классической философской традиции и отказывается от трактовки познания как достижения объективного трансцендентального знания о мире. Отвергая рациональные критерии оценки истинности научного исследования, постмодернизм вводит принципы языковой игры и деконструкции, утверждающие свободное, игровое и творческое отношение к культурным артефактам – научное познание приобретает формы парадокса, совпадения антиномий и бесконечности цитирования [Ильин, 1996]. Критерий объективности познания подвергается эстетизации, таковым объявляется интеллектуальная красота – «плюрализм научных исследовательских программ и многообразие художественных стилей, свойственных коллажной, мозаичной постмодернистской науке и эстетике» [Маньковская, 2009, с 185]. Таким образом, важнейший тренд постмодернистской философии науки заключается в признании тотальной свободы и снятии всех мыслимых ограничений мышления. Познание становится формой наслаждения от игры культурными артефактами и символами.

В отношении к психологии такая познавательная установка предполагает отказ от изучения универсальных закономерностей и обращение к взаимоотношениям между людьми и исторически изменчивым контекстам. Личность становится самоконструирующимся текстом, увеличивается число кросс-культурных исследований, в научное познание входят принципы современного искусства, мифологии, поп-культуры – такова многоликая картина осмысления постмодернизма в рамках психологических знаний [Гусельцева, 2007].

Постмодернизм утверждает диалогический, коммуникативный и конвенциональный характер познания истины. «Интерсубъективность здесь становится критерием истинности.

С другой стороны, поскольку каждому субъекту картина мира открывается из его уникально бытийной перспективы видения, то всякая авторская теория несет свою истину. Любая теория есть конгломерат истин и заблуждений, поскольку с иной социокультурной позиции видению открываются новые горизонты» [ibid., с.65-66].

Каким же образом конструкционизм применяет эти принципы к реальной практике психологических исследований?

Основные положения социального конструкционизма неоднократно анализировались в отечественной и переводной литературе, и нет никакой необходимости в их повторении [Андреева, 2005, 2009, Барр, 2004, Бергер, Лукман, 1995, Лекторский, 2009, Петренко, 2007, Труфанова, 2009, 2010, 2011, 2012, Улановский, 2010, Якимова, 1999]. Главный идеолог социального конструкционизма К. Герген в одной из своих последних книг сводит его к следующим весьма лаконичным и элегантным принципам [Gergen, 2009]:

(1) То, как мы понимаем мир, не нуждается в знании того, «какой он есть на самом деле»;

(2) то, как мы описываем и объясняем мир, является результатом отношений между людьми;

(3) значимость конструкций определяется их социальной пользой;

(4) как мы описываем и объясняем мир, так мы и формируем наше будущее;

(5) рефлексия «самих-собой-разумеющихся» миров жизненно необходима для нашего будущего благополучия.

Как о двух различных эпистемологических установках или даже парадигмах можно говорить о конструкционизме и позитивизме. Критерии различия между конструкционизмом и позитивизмом подробно проанализированы А.М. Улановским [Улановский, 2006]. Отсылая читателя к его статье за подробностями, мы хотели бы отметить, что конструкционизм не является единым течением мысли, но скорее умонастроением, пронизывающим современные психологические теории, и шире — весь культурный ракурс XX столетия, достаточно вспомнить русский конструктивизм, чья художественная идеология оказывается во многом созвучной современным конструкционистским подходам [Пружинин, Щедрина, 2009]. Это умонастроение принимает различные формы и при обсуждении валидности качественных исследований: в следующих главах мы столкнемся с тем, что чуть ли не все авторы будут апеллировать к идеям о конструировании мира и научного знания, но при этом отстаиваемые ими критерии совершенно различны.

Конструкционизм выступает с критикой традиционного научного знания, часто отождествляемого с позитивизмом, по трем ключевым направлениям [Gergen, Gergen, 2008]:

(а) идеологизация исследовательской практики;

(b) игнорирование конвенциональной, «риторической» природы научного познания;


(с) методологическая приверженность только к одной парадигме. За всеми тремя пунктами стоит принцип методологического плюрализма, несводимость истины к какой-либо одной исследовательской парадигме. Цель научного познания, с точки зрения социального конструкционизма, – это проведение возможности нейтрального и толерантного сосуществования различных познавательных конструкций между собой, сосуществования альтернативных «дискурсивных практик» и «традиций»

объяснения одного и того же явления [Gergen, 2001, с. 65].

Принятие конструкционистской установки в научном познании имеет следующие методологические следствия [Sullivan, 2010]:

академические попытки объяснить то, что происходит в мире, не могут быть (1) объективно оценены с точки зрения их истинности – необходимо сфокусировать внимание на том, как наши понимания непосредственно оценивается самими людьми;

задача психологического исследования заключается не в открытии пред (2) существующей и раз и навсегда установленной истины;

конструкционизм заинтересован в идентификации и раскрытии последствий того, как рассматривается та или иная проблема;

истина есть нечто, что мы извлекаем через социальные взаимодействия через активное конструирование и придание смысла окружающей действительности;

основной метод исследования – изучение языка (например, дискурс-анализом);

(3) исследовательские методы позволяют раскрыть значения как социальные (4) конструкции.

Таким образом, качественная методология вполне закономерно отказывается от позитивизма и ориентируется к конструкционистской позиции – и тем самым внимательно относится к субъективным значениям и смыслам, производным от данной коммуникативной ситуации, дискурсивным практикам конституирования Я и Другого, к роли культурного контекста в психологическом анализе социальных явлений. Но вместе с тем, всецело принимая конструкционистский подход, качественная методология вынуждена перенять и ряд его эпистемологических проблем.

Во-первых, конструкционизм не решает вопроса о соотношении индивидуального и социального, личности и общества – традиционного философского вопроса, который был с особой остротой поставлен в период кризиса в социальной психологии, о чем мы говорили выше. В этой связи В. Барр выделяет две логики: макро-конструкционизм, рассматривающий человека как некую «игрушку» в руках дискурсивных структур, и микро-конструкционизм, который показывает конструктивную силу языка и привелигирует способность личности к действию (agency) как пользователя дискурса – обе логики не раскрывают, в какой степени мы можем реконструировать самих себя и наше окружение. Эта дихотомия является, по всей видимости, следствием интеллектуального анализа и не представляет различные феномены:

в реальной жизни личность и общество нельзя однозначно развести – что можно сравнить с призывом к переориентации исследований в социальной психологии с проблемы «личность и группа» на проблему «личности в группе» [Андреева, 2010].

Во-вторых, парадоксальным образом конструкционизм теряет из фокуса своего рассмотрения телесный аспект человеческого бытия: хотя для Гергена даже феномен смерти является социальной конструкцией, едва ли правомерно устранять материальный субстрат смерти – тело человека. Телесность определяет основание для человеческой личности, а «значение человеческого тела не ограничивается его социальным конструированием через дискурс» [Burr, 2003, с.197]. Телесный опыт является, по всей видимости, вне-дискурсивным и существует вне сферы языка, его сложно выразить в языке и мышлении – отсюда, возможно, его следует рассматривать чисто феноменологически.

В-третьих, принимая эпистемологические позиции конструкционизма, качественной методологии приходится столкнуться с проблемой релятивизма наших знаний о мире – о которой мы уже упоминали, обсуждая принцип множественного характера социальных реальностей и связанный с ним эпистемологический вопрос о возможности их познания вне конкретных дискурсивных ситуаций и субъективных представлений. Этим утверждением мы входим в область многовековых философских дискуссий и размышлений, посвященных дихотомии реализма и релятивизма как двух различных познавательных установок.

1.3.4. Реализм – релятивизм Проблема относительности познания была поставлена Протагором в его знаменитой максиме о человеке как мере всех вещей, а Горгий, другой софист, доказывал, что «1) ничто не существует;

2) если и есть нечто существующее, то оно не познаваемо;

3) если даже оно и познаваемо, то его познание невыразимо и неизъяснимо» [цит. по: Асмус, 1999, с.66-67].

Хотя проблема разграничения реализма и релятивизма в наиболее отчетливой форме возникает в XVII-XVIII столетиях, отправной точкой для ее формулирования следует считать, по-видимому, старинный схоластический спор о природе общих понятий – универсалий:

обладают ли они онтологическим статусом или порождаются внутриязыковой реальностью [Соколов, 2008]. В истории философской мысли этот спор неоднократно перерождался и приобретал новые формы, разумеется, совсем отличные от средневекового своего понимания.

Здесь-то и возникают затруднения в содержательном определении понятий реализма и релятивизма. А.Л. Доброхотов предлагает как минимум два общих определения реализма: за ним признается «направление мысли, признающее находящуюся вне сознания реальность, которая истолковывается либо как бытие идеальных объектов, либо как объект знания, независимый от субъекта, познавательного процесса и опыта» [Доброхотов, с.721-722]. В психологии хорошо усвоен критический реализм К. Поппера – применительно к практике психологических исследований и экспериментирования [Корнилова, 2011].

Много скромнее освещаются взгляды двух других влиятельных фигур современного реализма – Р. Бхаскара и Р. Харре. Кратко обозначим их философские концепции.

Р. Бхаскар выделят два типа реализма: трансцендентальный (для естественных наук) и критический (для социальных наук). Критический реализм обосновывает реальность социального мира: «мы можем только понять – и также изменять – социальный мир, если мы определим структуры, которые производят эти события и дискурсы... эти структуры сами по себе не очевидны;

они могут быть только определены через практическое и теоретическое исследование социальных наук» [Bhaskar, 1989, с.2;

подробнее о трансцендентальном – критическом реализме и их основных различиях см.: Yeung, 1997]. Общество предшествует всем формам человеческой деятельности и является исходно постулируемой реальностью для возможных воспроизведений и преобразований (как социальных, так и научных).

Бхаскар выделяет всего четыре модели отношений «общество – личность», считая наиболее совершенной из них модель марксизма [Бхаскар, 1991] – которая становится, по сути, эпистемологической базой критического реализма.

Базовой предпосылкой для построения научно-психологического знания считает реализм Р. Харре. Эпистемологически реализм утверждает то фундаментальное условие, что человек может иметь достоверное знание об объектах внешнего мира, его структурах и процессах, которые он не воспринимает непосредственно;

онтологически признается достоверное существование не только того, что воспринимается человеком, но и того, что им познается методами теоретической науки [Harr, 2002]. Харре противопоставляет позитивизм и реализм, предлагая строить на последнем проект новой научной психологии (которая отождествляется им с дискурсивной психологией).

Релятивизм же подчеркивает «нагруженность эмпирических данных теоретическими интерпретациями, зависимость теоретических терминов от включенности в теоретические схемы, обусловленность теорий мировоззренческими системами и социальными конвенциями, функциональную и содержательную зависимость знания и сознания от деятельности и общения, прерывность и неравномерность познавательного процесса»

[Касавин, 2006, с. 729]. Причем релятивизм в его современной интерпретации совсем не означает тотальной условности и относительности научного познания, как то принято считать. Релятивизм акцентирует темы множества субъективных реальностей, изменчивости человека и общества, плюралистического, множественного характера истин;

отсюда вытекает не анархизм и свобода от этических ценностей, но, прежде всего, проблема личной ответственности субъекта познания, ответственности за принятие того или иного решения в ситуации неопределенности и незавершенности всякого познания [Микешина, 2010].

Р. Рорти выделяет три вида релятивизма [Rorty, 1985]: каждое верование хорошо так же, как и другие;

истина – это двусмысленное понятие, которое имеет столько же значений, сколько и процедур доказательства;

мы ничего не можем сказать об истине или рациональности отдельно от описаний известных процедур доказательства, которые данное общество использует в той или иной области исследования. Для самого Рорти, занимающего прагматические позиции, наиболее предпочтителен третий взгляд – не существует истины как соответствия межу языком и реальностью, причем нам следует вообще отказаться от поиска критерия истины и объективности и обратиться к солидарности как толерантного разговора между людьми, честности и моральной ответственности [Юлина, 2010].

Вся сложность последовательного разграничения реализма и релятивизма приводит к подчас произвольным и двусмысленным интерпретациям этих понятий. Особо не вникая в их исходное философское содержание, различные авторы прибегали к понятиям реализма и релятивизма для разграничения специфики научного познания все в том же позитивизме и социальном конструкционизме. В последнем обсуждаемая нами дихотомия использовалась для прояснения онтологического статуса исследуемой реальности: может ли внешний мир существовать вне наших представлений о нем, можем ли мы получить достоверное знание об этом мире, или же нам доступны только наши собственные представления о нем, которые не могут быть оценены с точки зрения их соответствия некой гипотетически постулируемой реальности [Burr, 2003]. Те или иные решения этого вопроса о статусе реального мира и принципиальной возможности (или невозможности) ее научного познания составляют целый веер самых разнообразных мнений. В приложении к качественной методологии тут можно выделить как минимум две основных логики рассуждений.


Первая логика рассуждений характеризуется антиреалистической и прагматической позицией, и в этом смысле она смыкается с философскими воззрениями Р. Рорти. Критерии валидности качественных исследований, понимаемые как «абстрактные стандарты, теперь заменяются «социальными конструкциями». Релятивистская установка характерна для так называемых конструкционистских критериальных систем валидности, о которым мы будем подробнее говорить ниже. Пока лишь скажем в общих словах, что сторонники релятивизма обычно отказываются от критерия валидности и предпочитают говорить о рекомендациях, призванных помочь начинающим исследователям провести грамотный анализ. Для них же принципиален антифундаменталистский множественный характер истины и включенность социальных наук в контекст социальных изменений (их направленность на изучение и преобразование межкультурных, гендерных и классовых отношений). Важным становится оценка практической пригодности и полезности получаемых данных.

С этой точки зрения количественная методология объявляется реалистической, ибо она стремится представить единственно существующий, «объективный» образ реальности;

качественное исследование же объявляется идеалистическим – ведь для него субъективных реальностей столько же, сколько и людей [Smith, 1984]. В приведенном определении, разумеется, нет четкого историко-философского понимания ни идеализма, ни реализма, все эти понятия в данном контексте довольно произвольны, если не сказать — спекулятивны.

Такая позиция иногда называется наивным или описательным реализмом, который признает независимое существование реальности от человека и возможность ее непосредственного и точного познания.

Вторая логика рассуждений предлагает взамен наивного реализма говорить о тонком реализме (subtle realism) в качественных исследованиях, который сводится к следующим трем допущениям [Hammersley, 2002]: (a) знание не может быть оценено как валидное или невалидное, его оценка возможна только с точки зрения рассмотрения его достоверности и правдоподобия (plausibility and credibility);

(b) феномены реального мира существуют вне зависимости от нас, и в наших суждениях мы можем только приблизиться к ним;

(с) научное познание не является копией изучаемой реальности, но ее репрезентацией с различных теоретических точек зрения, и в этом смысле можно говорить о существовании различных, несводимых другу к другу описаний и объяснений одного и того же феномена.

Реалистическая позиция часто привлекается для обоснования того простого факта, что социальные феномены существуют не только в нашем сознании, но и в объективом мире.

Объективный мир в этом понимании составляют социальные отношения, институты, иерархии, языковые практики. Все они объективно существуют, хотя непосредственно и не наблюдаемы, и оказывают влияние на повседневную жизнь людей. Индивидуально субъективные паттерны познания мира повседневными людьми и составляет интерес качественного исследования, которое пытается зафиксировать, «трансцендировать» их [Miles, Huberman, 1994, с.4]. Несколько иная позиция заключается в том, что в качественном исследовании встает задача разграничения между тем, как сами респонденты воспринимают и понимают конкретные объекты, явления социальной действительности, и последующей интерпретацией этих явлений самим исследователем [Henwood, 1996] – в этом определении, в отличие от того же Харре, не ставится вопрос об онтологическом статусе субъективной реальности и имеется указание на различие между обыденным и научным пониманием мира.

В современных качественных исследованиях реалистическая позиция раскрывается в реалистических критериальных системах валидности (Дж. Кирка и М. Миллера, Дж.

Максвелла, С. Квале и других), о которых мы скажем чуть ниже.

В завершении дискуссий о реализме и релятивизме приведем мнения, которые, при всем различии их исходных методологических позиций (и традиций научного мышления), сближаются друг с другом в оценке значения этого старинного философского спора для современной качественной методологии: это мнения К. Гергена, В. Барр, Я. Паркера и В.А.

Лекторского.

Я. Паркер считает, что проблема реализма и релятивизма является во многом метафорической, ориентирующей для сложной дискуссии о природе истинности научного познания;

свой обзор по проблематике соотношения релятивизма, реализма и конструкционизма он заканчивает несколько ироничным, парадоксальным замечанием обо всех этих позициях: «каждый фрейм социально конструирован, создан внутри дискурсивных условий современной психологии, и каждый из них является реальным, действующим в пределах конкретных, материальных структур обучения и перевода знания в конкретный дисциплинарный вид», т.е. имеют очевидный иллюстративный характер [Parker, 1998, c. 8].

В. Барр, отмечая неоднозначность дихотомии реализма и релятивизма, указывает на тот факт, что вне зависимости от занимаемой ориентации всякий исследователь должен сделать некий морально-ценностный выбор и принять ответственность за свои суждения;

сами же споры в рамках этой дихотомии часто скатывались в морально-этическое измерение, что позволило многим упрекать конструкционизм в нигилизме [Burr, 1998, 2003]. Взамен того Барр предлагает рассмотреть онтологические презумпции о природе самой познаваемой реальности, каких ею выделяется три: (а) реальность как истина или ложь, (b) как материальность или иллюзия, (с) реальность как сущность или конструкция. Реализм и релятивизм едины в признании плюрализма и неоднозначности истины, сходятся в признании материальной данности окружающего мира (за исключением некоторых частных видов релятивизма) и однозначно рассматривают реальность с точки зрения конструкции, а не предначертанных сущностей.

Иными словами, Барр как бы пытается выйти за дихотомию реализма – релятивизма в научном познании;

этот взгляд оказывается близким той позиции, которая в отечественной науке иногда называется конструктивным реализмом: конструктивный реализм исходит из понимания множественности уровней реальности, объективизированных в человеческой деятельности и ненаблюдаемых;

далее, они не сводятся друг к другу и обладают различным модусом существования – конструирования в социальных коммуникациях – и тем самым аксиоматически задают соответствующие линии их освоения (методическими программами) [Лекторский, 2010]. Во всех этих рассуждениях встает проблема преодоления крайнего релятивизма в конструкционистской методологии и попытка ее адаптации для практических исследовательских нужд.

Последнее слово в нашем обзоре дискуссий о реализме-релятивизме предоставим, справедливости ради, главной фигуре конструкционизма — К. Гергену [Gergen, 2001]. Герген полагает, что аргументированное отстаивание каждой из позиций является, в сущности, тупиковой для дальнейшего развития мысли. Философский спор, сам дискурс, возникающий между реализмом и релятивизмом является коммуникативным инструментом и позволяет создать новые отношения, понимание, диалог. Так или иначе, Герген, вопреки релятивистским заявлениям в своих работах, отстаивает необходимость реального этического рассмотрения проблем языка и психологических практик конструирования.

1.2.5. Философские ориентации и проблема валидности качественного исследования Подводя итоги по философским ориентирам, от которых отталкивается качественная методология, надо сказать, что ее сторонники по вполне понятным причинам тяготеют к конструкционистской эпистемологии. Если феноменология и герменевтика стали своего рода познавательными установками и историко-философскими предшественниками качественной методологии (задающими вопрос о соотношении описания и интерпретации данных), то конструкционизм стал эпистемологическим обоснованием ее аналитических технологий и стратегий (понимаемых как процесс активного со-конструирования новых значений в диалоге с респондентом). Таким образом, от философских ориентаций мы переходим к конкретным принципам качественной методологии (т.е. от уровня философской методологии – к специальной), которые задают специфическое понимание валидности.

Но вместе с конструкционизмом качественная методология принимает, помимо его объяснительного и эвристического потенциала, ряд проблем, первоочередная из которых заключается в отказе от классического критерия научности и утверждении релятивизма по отношению к научным знаниям об окружающем мире. Качественная методология получает «методологическое оправдание» включенности субъективно-смысловых позиций в процесс анализа, но вместе с тем сталкивается с обвинениями в нигилизме и прагматизме. Такой ход дискуссий связан, на наш взгляд, с философским осмыслением постмодернизма в рамках современной культуры (и научной психологии как ее неотъемлемой составляющей) и его исторического разрыва с традициями и концепциями прошлого. Мы уже убедились в том, что качественная методология тяготеет к современным философским идеям и в этом смысле привносит различные инновации в научно-психологическое познание, но не отказываемся ли мы, усваивая новаторские идеи постмодернизма (конструкционизма), от исторического наследия, накопленного психологией за века своего существования?

Мы упоминали ранее имя Н.Б. Маньковской, видного современного философа и теоретика эстетики – любопытна ее дискуссия с В.

В. Бычковым о конце, «художественном апокалипсисе» классической культуры и исторического процесса [Бычков, 2010, Бычков, Маньковская, Иванов, 2012, Маньковская, 2009]. Маньковская, при всей строгости анализа эстетики постмодернизма, не избегает его влияния на собственный стиль изложения: скажем, она позволяет себе обсуждать категории Лиотара в контексте последних художественных событий русской жизни и вставляет длинные диалоги со своим коллегой, пытаясь донести до читателя философский тон живых рассуждений, вовлечь его в философский разговор. Ее позиция достаточно четка: постмодернизм – это не апокалиптическое отрицание культуры и науки, а, напротив, попытка их освобождения и обогащения, раскрытия новых возможностей для дальнейшего развития нашего познания себя и себя-в-мире.

В совершенно иной стилистической манере, но с тем же пафосом рассуждает и А.М.

Пятигорский, для которого «постмодернизм – при всей его антиисторичности, – это типичный случай исторического самосознания европейского – особенно французского интеллектуала» [Пятигорский, 2005, с. 368].

На наш взгляд, эта методологическая позиция близка и психологии: современная качественная методология не является нигилистическим разрушением истории и традиций, как не отказывается она и от критерия научности знаний, но предоставляет нам возможность творческого обращения к старым, порой незаслуженно забытым проблемам и понятиям – именно в этом смысле рассуждает автор, которого сложно заподозрить в исторической предвзятости, – когда критикует понятие прогресса в науке психологии и показывает его своеобразную обратимость, сложные, диалектические отношения прошлого и настоящего, старых и современных теоретических идей и представлений [Ждан, 2009].

На этом признании исторической открытости теоретического поля для обсуждения проблемы валидности качественных исследований мы завершаем наш эпистемологический обзор.

1.3. Принципы качественной методологии, задающие контекст рассмотрения проблемы валидности 1.3.1. Проблема концептуального единства качественной методологии Многочисленные сложности, неизбежно возникающие при эпистемологическом самоопределении качественной методологии, показывают необходимость обоснования ее специфики как особого программного проекта в построении социально-психологического исследования. При всей разнородности качественной методологии все же можно выделить общие для различных ее направлений (феноменологического, дискурсивного, нарративного, этнографического и ряда других) фундаментальные принципы, которые задают нормативы научного познания и тот контекст, который позволяет охарактеризовать качественный подход в его концептуальном единстве. Мы должны спуститься от философского уровня рассмотрения проблемы валидности качественных исследований к уровню их специальной методологии.

Научным трюизмом выглядит старая дихотомия качественной и количественной методологий, но парадоксальным образом через это соотношение определяется специфика качественного подхода и сегодня, спустя пятьдесят лет после ее оформления в социальной психологии;

критерии различия между двумя методологиями обсуждались в научной литературе не один раз [Богомолова, Фоломеева, 1997, Мельникова, 2004, Ядов, 2007 и др.].

В свое время мы указывали вслед за Д. Силверманом на расплывчатый характер этой дихотомии и ее во многом устаревший характер [Мельникова, Хорошилов, 2009, Silverman, 1997]. Качественный, интерпретативный анализ всегда присутствует в экспериментальном и статистическом исследовании, и, обратный пример, сегодня математические вычисления включаются, скажем, в аппарат современной дискурсивной психологии, которая изначально ориентировалась на качественный характер построения своих исследовательских программ [Harr, Crystal, 2004]. Как справедливо отмечают Т.В. Корнилова и С.Д. Смирнов, «качественный подход в психологии есть, а количественного — нет» [Корнилова, Смирнов, 2011, с. 248]. На наш взгляд, многочисленные попытки определить качественный подход через противопоставление с количественным свидетельствуют, прежде всего, об отсутствии четкого понимания его методической специфики и расплывчатом научном статусе.

На основании критического анализа современной литературы и практического опыта работы с качественными методами мы выделяем интегративные принципы, объединяющие качественные исследования с концептуальной точки зрения. К этим принципам относятся: (а) принцип контекстуальной чувствительности;

(b) понимания;

(c) интерпретативной реконструкции и (d) рефлексивности.

Эти фундаментальные принципы, в свою очередь, задают контекст для дальнейшего обсуждения проблемы валидности качественных исследований в психологии (ее решений в конкретных теоретических подходах и специальных критериальных системах, о чем ниже) – нам представляется целесообразным остановиться на этих принципах подробнее.

1.3.2. Принцип «контекстуальной чувствительности»

То, что качественная методология пытается выделить целостные паттерны социального познания, раскрыть его макропсихологические характеристики, относящиеся к внутренней динамике больших групп и, в более широкой перспективе, к конкретным социальным изменениям, является сегодня ее общепризнанной характеристикой [Андреева, 2010]. Эта отнесенность к проблематике социального познания соотносится и с эпистемологией контекстуализма. Контекстуализм исходит из того допущения, что явление не может быть понято из самого себя и требует соотнесения с тем языковым, культурным и социальным окружением, в котором оно порождается;

надо сказать, что для психологии контекстуализм не представляет собой никакой новости, ибо он неоднократно обсуждался в классических работах У. Джемса, К. Бюлера и особо — у Л.С. Выготского [Касавин, 2010].

Для качественной методологии, которая внимательно относится к лингвистической, языковой составляющей исследования и в широком смысле предполагает изучение мира как текста [Flick, 2009], актуальность приобретает проблема соотношения слова и контекста, указанная в свое время Выготским: «Обогащение слова смыслом, который оно вбирает в себя из всего контекста, и составляет основной закон динамики значений. Слово вбирает в себя, впитывает из всего контекста, в который оно вплетено, интеллектуальные и аффективные содержания... абстрактное значение слова ограничивается и сужается тем, что слово означает только в данном контексте» [Выготский, 2008, с. 333]. В современной культурно исторической психологии, которая вбирает в себя философское наследие Г. Шпета, М.М. Бахтина, В.В. Бибихина показывается примат контекстуального смысла слова над его формальным, предметным значением, а также необходимость изучения конкретного, практического контекста употребления языковых форм («внутренних форм слова», в которых становится, выражается и понимается его смысл);

что касается методической реализации этого проекта, то тут предлается общий принцип проникновения в психические феномены через «объективизированную мысль» [Зинченко, Пружинин, Щедрина, 2010, с. 19]. И хотя авторы ничего не говорят о конкретных приложениях этого принципа к психологической практике, мы возьмем на себя смелость оценить всю привлекательность перспективы анализа субъективных значений через языковые формы, которая, в сущности, и утверждается современной культурно-исторической психологией.

В отечественной общепсихологической традиции понятие контекста рассматривается со смыслообразующей точки зрения и является реализацией методологического принципа системности, как он представлен в трудах Б.Ф. Ломова;

контекст, следовательно, приобретает статус психологической категории и определяется в качестве сложной системы «внутренних и внешних факторов и условий поведения и деятельности человека: влияющих на особенности восприятия, понимания и преобразования конкретной ситуации, определяющих смысл и значение этой ситуации как целого и входящих в него компонентов» [Системная организация и детерминация психики, 2008, с. 69-70]. Контекст выступает здесь не только как важнейшая психологическая характеристика деятельности человека, но и как исследовательский инструмент, который позволяет раскрыть различные аспекты изучаемого объекта.

В социально-психологическом ракурсе контекстуализм обсуждается с точки зрения включенности среды и глобальных социальных изменений в научное исследование и в свое время выступил значимым критерием для разделения европейской и американской исследовательских парадигм, причем последняя как раз критиковалась за игнорирование фактора «среды» функциоирования социальных отношений [Шихирев, 2000]. Понятие социального контекста ошибочно отождествлять только с фактом нахождения человека в группе, его социальным окружением, как то часто делается в лабораторных экспериментах;

контекст шире этого и является сложной системой экономических, идеологических, культурных, языковых условий, которые опосредуют процесс субъективного познания — и задача социальной психологии заключается в изучении социальных отношений между людьми во всей их изменчивости и вариативности [Wetherell, 1998]. Стремление вернуть социально-психологическое знание из «лабораторного вакуума» в реальный исторический контекст привело к формированию представления о научном исследовании как об активном агенте социальных и политических изменений в обществе, что нашло наиболее полное выражение в направлении критической дискурсивной психологии [см., например: Бусыгина, 2010, Dijk, 2001, Parker, 2002;

о критической социальной психологии в целом: Tuffin, 2005].



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.