авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова» ...»

-- [ Страница 3 ] --

Такой подход таит опасность смешения социальных и исследовательских проблем, о чем предупреждает Д. Силверман [Silverman, 2006]. Исследование инициируется заказчиком, клиентом, который руководствуется в своем запросе некой практической проблемой. Но тема исследования так или иначе пересматривается с точки зрения теоретических категорий, используемых самим аналитиком, и изучается уже в социально-психологическом измерении, значит, она и не должна однозначно совпадать с заданной социальной проблематикой. Итак, следует четко различать социальные проблемы, как они рефлексируются и задаются самими заказчиками, и тем, как они преломляются в исследовании.

Именно относительно исследовательской ситуации Силверман вводит принцип контекстуальной чувствительности. Контекстуальная чувствительность исходит из того, что значения коллективных общностей, социальных институций, идентичностей отличаются в различных контекстах;

причем эти контексты не являются чем-то заданным извне, они создаются самими респондентами, и исследователь должен быть предельно осторожным в своих действиях, чтобы не изменить их [Silverman, 2006]. М. Хаммерсли, как и Силверман, считает, что качественные методы по своей природе «работают» только в конкретном контексте;

им выделяется три рода проблем при операционализации понятия контекста в качественной методологии [Hammersley, 2008]. Ввиду того обстоятельства, что Хаммерсли занимается приложением качественного подхода к этнографии, мы считаем необходимым дополнить его рассуждения прояснением социально-психологического аспекта дела:

(a) итак, первая проблема — разведение микро- и макросоциального контекста, имеем ли возможность инструментального проникновения на уровень больших групп или же вынуждены ограничиться форматом малой группы и диадического взаимодействия — эта дилемма ранее уже обсуждалась с точки зрения специфики социально-психологического эксперимента [Тэшфел, 1984];

(b) проблема идентификации социального контекста — можно ли сохранить реальный контекст взаимодействия между людьми «нетронутым», «как он есть», не вмешиваясь в него, возможно ли совместное, диалогическое конструирование контекста между исследователем и респондентом, или же его следует свести к внешне фиксируемой коммуникативной ситуации обмена символическими сообщениями и интерпретациями, «индексными выражениями», как то делают в своей практике этнометодологи;

(с) вопрос об онтологическом статусе определения контекста, является ли он изначально данным или же каждый раз заново конструируется, т.е. это вопрос об объективном существовании контекста в реальном мире;

даже в случае принятия крайней релятивистской установки постмодернизма сохраняется проблема совместимости между теми или иными контекстами, выбор которых обусловлен политическим, этическим и эстетическим дискурсом, доминирующем в обществе.

Иное понимание контекста предлагается Дензином, который занимает радикальные конструкционистские позиции и не принимает разделения социальных и исследовательских проблем. Для него крайне важна социально-политическая направленность научного знания.

Он предлагает сложный процесс качественной интерпретации данных: после планомерной деконструкции и вынесения за скобки всех сущностных характеристик изучаемого феномена, его очищения от идеологических и социальных внешних «наслоений», контекстуализация выделяет некие его структурные составляющие, темы, события, фиксирует их «чистые»

значения для самого респондента и тем самым раскрывает его повседневный опыт;

в конечном счете она оказывается своеобразной проверкой адекватности выявленных аналитических категорий реальной жизни [Denzin, 2002]. Тут, правда, возникает вопрос о том, что же остается от значений самого респондента после процедуры деконструкции и вынесения за скобки? Так или иначе, контекстуализация выступает не только нормативом деятельности исследователя на протяжении всей его работы, но и определенным этапом в структуре качественного анализа, этапом, связанным с мысленной проверкой того, насколько аналитические конструкты соответствуют реальности, «наполняются» реальным эмпирическим содержанием.

Что касается контекста, то можно выделить его четыре измерения [Касавин, 2010] и рассмотреть их применительно к качественной практике.

(а) «Окружение», социальные и пространственные рамки, в которых происходят взаимодействия между людьми. В качественном исследовании это измерение реализуется в том коммуникативном пространстве, которое формируется между исследователем и респондентом, или, скажем, между несколькими респондентами в ходе групповой дискуссии.

Индивидуально-субъективные значения активно конструируются прежде всего в разговоре, диалоге между исследователем и респондентом. Диалог становится психологической реальностью, порождающей новые смыслы, формой взаимодействия с объективированным миром культуры и самим собой [Леонтьев, 2007]. Эта ориентация на диалогический контекст исследования перекидывает мост от качественной методологии к философской — М.М.

Бахтина, В.С. Библера, Г. Шпета;

к социально-психологической — К. Гергена и И. Марковой.

Для Гергена принципиальное значение имеет трансформативный характер диалога, означающий момент встречи двух разных культурных традиций и формирование словаря значений, который позволил бы «переводить» различные действия Другого на свой собственный «язык»;

формирование такого словаря помогает в координации и разрешении межличностных и межгрупповых конфликтных ситуаций [Gergen, 2009]. Маркова считает диалог основным механизмом для превращения абстрактных антиномий мышления (добро и зло, социальное признание и отрицание) в тематы, смысловые оппозиции, вокруг которых затем формируется и «обрастает» конкретной информацией социальное представление;

такие превращения случаются в коммуникациях между людьми, или как их называет сама Маркова, «коммуникативных жанрах» [Markov, 2003]. При том, что категория диалога в качественных исследованиях занимает важное место, мы не считаем необходимым выносить его в отдельный методологический принцип, ибо, как отмечает Н.С. Автономова, понятие диалога чрезвычайно расширилось и составляет «контекстуально значимое проблемное поле межличностного общения и коммуникации» в целом [Автономова, 2012, с., 353].

(b) «Поведенческая среда», способ, как участники используют свое поведение для организации разговора. В качественном подходе это понимание контекста яснее всего раскрывается в практике этнографических исследований, как она сложилась в культурной и социальной антропологии под влиянием функционалистских идей (о методическом и полном сборе данных, принципах включенного наблюдения и холизма в изучении различных культурных общностей) [Ярская-Смирнова, Романов, 2012]. Этнографические исследования занимаются экстраполяцией культурно-задаваемых значений, придаваемых респондентами собственным действиям в естественной для себя повседневной среде;

соответственно этой цели подбираются специальные методы полевой работы, такие как включенное наблюдение, интервью и дневниковые записи [Baszanger, Dodier, 2004, Griffin, Bengry-Howell, 2008, Toren, 1996]. Этнографическое исследование раскрывает то, как в конкретных культурных и социальных практиках конституируется человеческая субъективность, особое внимание при этом уделяется традиции интерпретативной антропологии и социологии [см. современный подход, рассматривающий качественные исследования с точки зрения этнографической методологии: Packer, 2011].

(с) «Языковой контекст», способ, которым сам разговор озвучивает и продуцирует контекст для другого разговора. То, что качественная методология придает большое значение психолингвистической составляющей научного познания, хорошо известно и неоднократно обсуждалось в литературе. Особо положение язык занимает в дискурсивной психологии.

Начиная от хрестоматийной книги Дж. Поттера и М. Уэзерелл [Potter, Wetherell, 1987], которая стала своеобразным методическим манифестом принципиально нового исследовательского направления, дискурсивная психология претерпела многочисленные изменения. Эти изменения касались понимания как ее эпистемологических оснований (в частности, поднимался вопрос о соотношении с постструктуралистскими идеями М. Фуко, концепцией научного реализма Р. Харре), так и собственно ее предмета (ибо понятие дискурса, будучи заимствованным из лингвистики, требовало психологической интерпретации;

отсюда же происходят попытки различных авторов выделить основные содержательные структуры, или эмпирические индикаторы дискурса: риторические фигуры, интерпретативные репертуары, скрипты). Несмотря на эти многочисленные разночтения, все же можно выделить принцип, общий для всех исследований, маркирующих себя в качестве дискурсивных: их ориентацию на изучение языковых практик, психолингвистического ресурса, который позволяет людям познавать социальный мир через «рассуждение» о нем, классифицировать (термин Р. Харре) социальные объекты по тем или иным субъективно смысловым критериям, закрепленным в повседневной речи [см. обзор по этой проблематике:

Бусыгина, 2010, McKinlay, McVittie, 2008].

(d) «Экстраситуационный контекст», или контекст культуры. Значение культурный вариаций психологических переменных неоднократно подчеркивалось качественными исследователями [Ratner, 1997, 2008]. Ясно, что грамотный качественный анализ должен иметь в виду то, что называется субъективной культурой, общие представления и идеи о созданной людьми части человеческого окружения – мы должны проверять наши выводы с точки зрения этнопсихологической специфики, их преломления в данной субъективной культуре, т.е. придерживаться emic-подхода [Стефаненко, 2007]. В настоящее время распространяется практика изучения коллективной, социальной и массовой памяти, активно исследуются ее социально-психологические механизмы: систематические ознаменования исторических событий, процессы коллективного забвения и социального разделения эмоций, поминовение усопших как фактор формирования групповой идентичности [Емельянова, 2008, Echabe, Castro, 1998]. Качественные методы выступают здесь весьма тонким инструментом, который способен схватить эти динамические изменения коллективной памяти и раскрыть их содержательный аспект на макропсихологическом уровне (больших социальных групп).

Таким образом, принцип контекстуальной чувствительности занимает крайне важное место во всей качественной практике и не только является внешним нормативом для дизайна исследования, но и непременной составляющей всякого грамотного анализа. Те или иные направления качественных исследований фокусируются на отдельных аспектах социального контекста, но общая эпистемологическая установка на контекстуализм является единой для них всех. Очевидно, что оценка валидности качественного анализа требует и рефлексии того, насколько получаемые данные соответствуют тем контекстам (диалогическим, культурным, поведенческим, языковым), которые были актуальны в данной исследовательской ситуации.

1.3.3. Принцип понимания Принцип контекстуализма в качественном ракурсе касается вопроса о возможности установления соответствия между субъективным опытом респондента и теоретико аналитическими категориями. Даже для такой радикальной позиции, какой придерживается, скажем, Дензин, при всей ее очевидной релятивистской направленности сохраняется необходимость контекстуального обрамления анализа или деконструкции, их соотнесение с «жизненным миром» респондента. «Контекстуальная чувствительность» качественных исследований является своеобразным эпистемологическим условием их осуществления, но вместе с тем этот принцип не помогает нам понять, как выстраивается сам процесс качественного анализа, и заставляет обратиться к какой-то своеобразной форме научного познания, которая и делает методически возможным изучение социального контекста.

Эта форма именуется старинным принципом понимания (Verstehen), который восходит еще к традиции немецкой философской мысли, к именам В. Дильтея и М. Вебера, и является уже вполне устоявшейся психологической категорией. В современной психологии функция понимания определяется через осмысление, анализ знания, имеющего для субъекта проблемный характер, и раскрытие его происхождения и закономерностей, которые еще неизвестны и которые нельзя раскрыть, опираясь только на данные прошлого опыта;

важно отметить, что посредством понимания субъект не только познает действительность, но и выражает свое отношение к ней [Знаков, 2007ab]. Для качественной методологии принцип понимания (для того, чтобы подчеркнуть связь с философской традицией, он иногда пишется в литературе по-немецки без перевода) используется для обозначения общей ориентации на на изучение точки зрения Другого – путем аналитической реконструкции субъективных значений, придаваемых респондентами своим действиям или событиям социального мира.

Дильтей и Вебер предлагали строить научное исследование исходя из принципа понимания, но их трактовки этой программы отличаются друг от друга, и то, как этот принцип реализовался в качественном подходе, отличается от его старинной философской интерпретации – ибо проблематика психологического понимания в значительной степени обогаталась герменевтическими идеями XX столетия и приобрела иные очертания, нежели во времена двух обсуждаемых мыслителей.

Обратим внимание на весьма любопытный момент. Несмотря на то, что в литературе принято обращаться к теоретической категории понимания вслед за Дильтеем и Вебером, не всегда, впрочем, аккуратно отслеживая существенные различия между ними, прямое влияние их идейного наследия на развитие качественных исследований остается под вопросом. Об исторической преемственности тут вряд ли можно говорить по двум основным причинам: в тот момент, когда качественные исследования только зарождались в рамках методологии Чикагской школы, работы Вебера еще не были переведены на английский язык, а кроме того его научный авторитет уступал более известным теоретикам, таким как Ч. Кули и Дж. Мид [Platt, 1985]. Уместнее было бы говорить о ретроспективном переосмыслении идей Дильтея и Вебера в контексте современной качественной методологии.

Принцип понимания в философии В. Дильтея. Для Дильтея понимание представляет собой познавательный принцип, который делает возможным непосредственное постижение объекта через его психологическое переживание, некое эмпатическое вчувствование:

«постижение это возникает из переживания и связано с ним неразрывно. В переживании взаимодействуют процессы всего душевного склада... достоверность в психологическом методе основана на полной реальности каждого объекта, на непосредственной данности в нем внутренней связи» [Дильтей, 1996].

Хотя Дильтей не отрицает дискурсивной составляющей в постижении этой внутренней связи между психическими явлениями, познание приобретает интуитивно непосредственный характер, мы бы даже сказали, эстетически-созерцательный: как утверждает сам Дильтей, устранение гипотетических реконструкций из анализа сделает его более глубоким, «живым», «художественным». Таким образом, логическим следствием из принципа понимания является фактический отказ от теоретических категорий и гипотез, опосредующих научное исследование, остается только изучение внутренних переживаний в том виде, как они непосредственно воспринимаются самим субъектом [подробнее см.:

Корнилова, Смирнов, 2011].

На наш взгляд, сходство с философской позицией Дильтея выглядит здесь достаточно условным. Задача качественного исследования состоит не в прямом интуитивном познании переживаний конкретного человека, но в том, чтобы вывести целостные психологические паттерны его опыта, которые, строго говоря, выходят за пределы индивидуального и раскрываются только в социальном общении и взаимодействии. Эта позиция близка к принципиальной позиции М.М. Бахтина о невозможности сведения понимания только к индивидуальным сознаниям и вненаходимости понимания, которое выносится в диалогическое пространство общения между двумя сознаниями, Я и Другим [Бахтин, 1979], а также к методологическим идеям Г.М. Андреевой и А.Г. Асмолова о необходимости изучения личности в группе, внутри целостной системы межличностных и социальных отношений, опосредующих познание окружающего мира [Андреева, 2010, Асмолов, 2007].

Принцип понимания в социологии М. Вебера. Вебер соглашается с Дильтеем в вопросе о том, что человеческая деятельность не может исследоваться теми же методологическими приемами, что и физическая реальность, но вместе с тем он решительным образом выступает против непосредственного или интутивного вчувствования в изучаемый предмет, ибо такой способ познания не обладает общезначимым характером;

кроме того, Вебер отказывается противопоставлять понимание и объяснение, как то делает Дильтей – понимание для него является основой для последующего объяснения социальной действительности [Гайденко, Давыдов, 2010]. Если у Дильтея типы, формулируемые в процессе понимания, сами являются предметом исследования [Залевский, 2007], то для Вебера типологизация явлений является вспомогательным методическим средством.

Понимание опосредуется таким концептуальным инструментом, который Вебер называет идеальным типом. Идеальный тип – это аналитическая конструкция социальной реальности, которая создается путем теоретического абстрагирования в рамках исследования и является эвристическим приемом мышления, открывающим путь для формулирования гипотез [Давыдов, 2002].

Через идеальный тип артикулируется, «усиливается» тот или иной аспект эмпирической реальности, что позволяет прийти к научным обобщениям о причинах, проявлениях и следствиях социального поведения, раскрыть его субъективные смыслы и значения. «Идеальный тип создается путем акцентированного выделения одного или нескольких аспектов явления и путем синтеза множества рассеянных, разрозненных, в той или иной мере присутствующих, а иногда и отсутствующих конкретных единичных явлений, которые организуются в соответствии с этими особо выделенными аспектами в единую аналитическую конструкцию» [Shils, Finch, 1949, цит. по: Козер, 2009, с.186].

Проблема объективности социального исследования рассматривается Вебером через понятие идеального типа как аналитической конструкции, опосредующей научное познание того или иного явления и мысленно упорядочивающей эмпирическую действительность. Как пишет сам Вебер, «объективная значимость всякого эмпирического знания состоит в том – и только в том, – что данная действительность упорядочивается по категориям в некоем специфическом смысле субъективным» [Вебер, 1990, с. 412, выделено автором]. Несколько тавтологическое определение объективности через субъективность означает прежде всего то, что в рамках научного исследования следует четко разграничивать субъективные оценки, зависящие от индивидуальной позиции человека, и отнесение к ценности (Wertbeziehung), т.е.

определения некого факта как «значимого» или «незначимого» исходя из теоретических позиций. Значимость или актуальность предмета исследования определяется, считает Вебер, социально-историческими условиями или, по его словам, интересом эпохи. Объективность научного исследования – базирующегося на конструировании вспомогательных категорий анализа, или идеального типа – связана с решением сложного вопроса об отделении «сферы фактов» от «сферы исповедуемых ценностей» и преодоления их возможного смешения.

Таким образом, можно говорить о том, что принцип понимания в логике М. Вебера раскрывается в процессе типологизации или конструировании вспомогательных категорий анализа. Особое значение приобретает проблема влияния ценностей и мировоззренческих установок исследователя на сбор фактического материала и последующее его объяснение. В свете качественных исследований эта проблема представляется весьма актуальной, ибо она связана с вопросом о степени переконструировании изучаемой реальности исходя из личных и теоретических позиций аналитика (что составляет традиционный упрек в пресловутой «субъективности» качественной методологии).

С ретроспективной точки зрения можно выделить как минимум два направления адаптации концепции понимания и идеального типа М. Вебера к качественной практике – условно назовем эти направления технологическим и методическим.

Во-первых, не будет преувлечением сказать, что такой важнейший технологический вектор качественного анализа, как кодировка данных, предполагающая их редуцирование к более крупным смысловым единицам, является, по сути, формой абстрагирования и типологизации [Miles, Huberman, 1994, Flick, 2009] – в согласии с Вебером, качественные исследователи полагают, что эти выделяемые типы – опосредующие анализ категории – не являются самоцелью анализа и служат методическим подспорьем для формулирования дальнейших обобщений и гипотез.

На наш взгляд, принцип понимания в качественной методологии является одной из ключевых технологических составляющих анализа и реализуется в процессе типологизации данных, т.е. сведении их к неким смысловым паттернам – категориям. Эти аналитические категории, формулируемые исследователем, позволяют перейти от эмпирического материала к теоретическим абстракциям, от мнений и рассуждений респондента – к реконструкции их психологической структуры. Основная проблема на этом пути заключается в том, что перед исследователем стоит двойственная задача: сохранить смысловые интонации респондента, так сказать, его уникальный взгляд на социальный мир и вместе с тем «подняться» над чисто фактическими описаниями и сформулировать надконтекстуальные обобщения.

Во-вторых, концепция идеального типа получила вполне конкретно-методическое обрамление: идеальный тип представляет собой структурно-аналитический паттерн, который создается в последовательном описании, сравнении и увязывании одного исследовательского случая с другим [Gerhardt, 1994, 1999]. Такой подход получил распространение в немецкоязычном ареале и применяется в биографических и нарративных исследованиях.

Если вернуться к интересующей нас проблеме валидности, то можно сказать, что принцип понимания, раскрываемый в процессе конструирования аналитических категорий и обобщений, ставит вопрос о мере соотношения частного и общего – насколько правомерно говорить о сколько-нибудь валидном обобщении, если качественное исследование столь сильно «привязано» к различным познавательным контекстам? Отчасти эта двойственность – методологическое балансирование между чисто фактической констатацией «живого» опыта респондента и его психологическим обобщением – преодолевается в качественном исследовании через насыщенность аналитических описаний (thick description). Как хорошо известно, это понятие заимствовано из интерпретативной антропологии К. Гиртца и в приложении к качественной практике означает стремление к многосторонним, детальным и богатым описаниям изучаемого явления [Улановский, 2009]. Нас интересуют технологии и стратегии, которые составляют «плоть и кровь» качественной методологии, позволяют прийти к таким насыщенным описаниям и делать из них валидные научные обобщения.

1.3.4. Принцип интерпретативной реконструкции Предыдущие рассуждения, касающиеся проблемы понимания в качественной методологии, раскрывают невозможность непосредственного, прямого познания социально психологической реальности: именно в этой точке зарождается дискуссия между Дильтеем и Вебером. И для Дильтея, и для Вебера основным инструментом познания социальной реальности становится интерпретация, но последний отмечает опосредованный характер научной интерпретации, которая строится на выделении общих черт, позволяющих объединить, классифицировать изучаемые явления по каким-либо рациональным признакам.

Эта мысль перекликается с рассуждениями Р. Харре о том, что конечная цель психологического исследования заключается в выделении грамматик, открытых символических систем правил, задающих некий стандарт действий в конкретной ситуации взаимодействия между людьми, причем эти правила далеко не всегда представлены в ясной эксплицитной форме [Harr, 2002]. В качественном (вообще: научном) исследовании мы, следовательно, не можем обойтись без реконструкций психологической реальности, и эти наши реконструкции имеют очевидный интерпретативный характер. Под интерпретацией здесь и далее мы будем понимать процесс активного конструирования научных значений, который осуществляется в ходе всей аналитической работы с эмпирическими данными.

Тут же следует отметить, что для самого Вебера интерпретация оказывается тесно связанной с проблемой свободы науки от ценностей. Изучение субъективных ценностей, определяемых культурно-историческим контекстом, «интересом эпохи», следует включать в социальное исследование, но сама научная деятельность должна быть свободна от каких либо ценностных предпочтений: в ней приходится четко разделять эмпирические факты и ту позицию, исходя из которой эти факты аналитически оцениваются [Шпакова, 2003]. Не вдаваясь в подробное изложение методологических категорий социологии Вебера, мы хотели бы подчеркнуть значимость указанной проблемы свободы научной интерпретации от ценностей для обсуждения нашего вопроса о валидности качественного исследования.

Дело в том, что в качественной практике встает необходимость проведения границы между фактами, что рефлексируются самим человеком в конкретной исследовательской ситуации, и их последующим истолкованием в ходе анализа. Эта особенность качественных исследований обусловлена как их общей методологической спецификой (рассмотренный выше принцип контекстуальной чувствительности), так и историческим происхождением (связь с этнографической традицией полевого наблюдения). Иначе говоря, мы мысленно восстанавливаем, реконструируем ненаблюдаемую субъективную реальность и при этом устанавливаем адекватность прикладываемых к ней психологических обобщений и понятий.

Психологическая реконструкция совершается в ходе качественного исследования как минимум дважды: во-первых, в диалогическом взаимодействии между исследователем и респондентом, в рамках которого осуществляется совместное конструирование значений, ибо диалог является встречей «двух сознаний», в нем выстраиваются «персонифицированные смысловые связи» (по выражению М.М. Бахтина);

во-вторых, в дальнейшей аналитической работе исследователя, которая в самом общем виде заключается в классификации полученного материала и формулировании научных обобщений. Трудность, возникающая на этом пути, представляет собой нахождение баланса между уровнями фактологического и теоретического анализа: исследователь должен выйти за пределы формального описания изучаемого явления и при этом избегать однозначного подведения этого явления под готовые определения и теоретические конструкты [Willig, Stainton-Rogers, 2008]. Это означает, что проблема психологической реконструкции раскрывается в качественной методологии как вопрос о диалектическом соотношении описания и интерпретации (который, в свою очередь является преломлением философской дихотомии феноменологической и герменевтической установок познания на уровне специальной методологии).

Интересное решение этого вопроса предлагает, в частности, А. Шюц, выделяющий конструкты первого и второго порядка, которые отражают двойственность процесса научного познания [Мелас, 1998, Пигров, 2005]. Конструкты первого порядка представляют собой «просто объекты в мире наблюдателя. Ученый в области социальных наук сталкивается с принципиально иной ситуацией. Его объекты не только объекты для его наблюдения, они — существа, которые имеют свой мир и делают собственные наблюдения, они — партнеры по социальному миру. Эти «объекты» есть, следовательно, конструкты второго порядка, и метод понимания необходим в социальных науках для постижения субъективной реальности человеческих существ, которую они сами пытаются понять. Задачей ученого в области социальных наук является постижение значения, которое действующий вкладывает в свое действие» [Мелас, 1998, с. 263]. Таким образом, Шюц признает, что научное познание основывается на повседневном опыте, но выстраивается по особым законам, и в этом смысле по-новому конструирует реальный мир, ибо сама форма знания выступает самостоятельным способом конструирования мира, конституирования его явлений. В этой логике рассуждений реализуется принцип множественности реальности («жизненных миров»), заимствованный из поздней гуссерлианской феноменологии. Применительно к качественной методологии эта мысль означает опосредованный характер осуществляемых в ее русле исследований и преодоление крайней релятивистской установки, которая имеет место в современном конструкционизме (о чем мы писали выше).

У. Флик рассматривает отношения между конструктами первого и второго уровней с конструкционистской точки зрения и для характеристики этих отношений прибегает к понятию мимесиса [Flick, 2009]. Это понятие заимствовано из классической эстетики, где оно обозначает творческий процесс отображения действительности, «вещей как они есть», ее идеализации, уподобления неким идеальным праобразам, идеям вещей и явлений в платоновском смысле;

мимесис является познанием невербализуемой смысловой реальности через ее выражение в символических и художественных образах, «подражание» творца в своей эстетической деятельности идеальным формам, или сущностям вещей [Бычков, 2010].

В XX столетии классическое эстетическое понимание мимесиса, идущее еще от Аристотеля, претерпевает многочисленные изменения и получает новое герменевтическое обрамление.

Флик, обсуждая объяснительные возможности нового понятия, особо отмечает имя П.

Рикера, для которого мимесис является интеллектуальной операцией, в ходе которой текст рождается «в смутных глубинах жизни, действиях и страданиях людей», передается читателю и изменяет его деятельность в акте чтения, т.е. мимесис отражает крайне сложный процесс усвоения человеком различных культурно-исторических традиций через акт чтения и интерпретации текста [Рикер, 2000].

В привлечении понятия мимесиса нам видится попытка определения логической связи между конструированием и интерпретацией субъективных значений, линия соотнесения житейских (эмпирических) и научных форм конструирования знания;

причем мимесис «подчеркивает обоюдонаправленный характер конструирования реальности как с точки зрения создания индивидом собственных версий, так и с точки зрения их интерпретации и понимания» [Макаров, 2003, с. 73]. Мимесис, несмотря на очевидный иллюстративный и метафорический характер понятия, привлекается Фликом для фиксации многосторонности конструирования мира в обыденном и научном мышлении. Тем самым утверждается множественный характер психологической реальности, которая мысленно реконструируется через изучение субъективных значений, выстраиваемых представителями данной социальной группы в их повседневных интеракциях, и основным путем такой реконструкции становится принцип интерпретации. Иными словами, речь идет о том же конструировании второго порядка, на основании которого строятся концептуальные и фактические предположения исследователя (в терминологии Р. Харре, см. выше). Идеи обыденного сознания попадают в пространство научной мысли и привносят в нее «веяния социальной реальности», являются важной составляющей, источником и предпосылкой для развития научных знаний [Кольцова, 2008]. Качественное исследование пытается реконструировать смысловые структуры обыденного сознания, и основной технологией, реализующий эту цель, выступает именно интерпретация.

Иногда этот принцип интерпретации расширяют до самостоятельной методологии интерпретативизма в практике качественных исследований, что является тождественным понятию интерпретативного поворота в социальных науках, который относится к 1980-м гг. [Denzin, Lincoln, 2005, Hesse-Biber, Leavy, 2011, Miles, Huberman, 1994]. Идейные корни этой методологии следует искать в социально-психологических концепциях, объединенных под знаменем символического интеракционизма (интеракционизм Г. Мида, «социальная драматургия» И. Гоффмана, этнометодология Г. Гарфинкеля), а также в социокультурной антропологии второй половины XX столетия.

Кратко обозначим основные историко-психологические векторы этих течений.

Интеракционизм по многом содействовал переориентации исследований от изучения устойчивых, формально заданных переменных к динамическим процессам интерпретации людьми своих взаимодействий между собой и тех социальных значений, что придаются ими своим действиям;

эти значения задаются конкретными ситуациями общения. В симметрии к интеракционистским идеям «интерпретативный поворот» примерно в то же время (начиная с 1950-х гг.) случается и в социальной антропологии: культуры теперь понимаются как тексты, значения различных проявлений активности людей выводятся из социального контекста опять-таки путем интерпретации, которая означает описание точки зрения культурного Другого и ее сопоставление с собственными научными пред-пониманиями, опытом своей культуры;

исследование становится процессом перевода одного культурного кода в другой [об интерпретативном повороте в антропологии подробнее см.: Орлова, 2010].

Очевидно, что принцип интерпретативной реконструкции, будучи одним из ключевых оснований качественной методологии, неминуемым образом ставит вопрос о влиянии самого исследователя, его личных трактовок и пониманий изучаемой реальности на валидность проводимого анализа, «логике выстраивания фактов», «чтения поля», который в данном случае эквивалентен проверке гипотез [Kirk, Miller, 1986]. Интерпретация не является чем-то произвольным или субъективным. Т.И. Ойзерман справедливо пишет, что интерпретация – в философском контексте – является способом исследования, определяемым через применение теоретических знаний к изучаемым фактам. Он акцентирует обоснованный характер научной интерпретации, ибо главное в ней – это «не выражение субъективного отношения мыслящего субъекта к определенным фактам», а прежде всего «исследовательский поиск связи наблюдаемых явлений друг с другом и с другими явлениями, существование которых признается или предполагается на основании имеющихся данных. В этом смысле можно сказать, что интерпретировать – значит связывать» [Ойзерман, 2009, с. 127-128].

Если мы, оставаясь в рамках качественной методологии, неизбежно принимаем тезис о том, что всякая интерпретация изучаемой реальности есть связывание различных явлений, то, очевидно, критерии валидности интерпретации следует искать по неким акт-структурам, зававаемым самим процессом понимания [Залевский, 2007]. Но насколько правомерен этот ход, заставляющий искать основания валидности внутри интерпретативного процесса, или, выражаясь метафорически, внутри размышлений исследователя, т.е. самого познающего субъекта? Не признавая непосредственный, интуитивно-чувственный характер познания, можно ли выделить некие гипотетические структуры, составляющие процесс интерпретации, эксплицировать, объективизировать их и затем использовать для оценки достоверности качественного анализа?

Мы осмелимся ответить на эти вопросы утвердительно.

В свете заявленных проблем выглядит актуальным философское («метафизическое», как указано в заглавии) исследование символического опосредования сознания, осуществленное М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорским [Мамардашвили, Пятигорский, 2009]. Ими выделены, помимо прочего, особые структуры сознания, содержательные категории сознания, являющиеся независимыми как от эмпирико-психологической реальности, так и культурно-языковой практики. Эти структуры, символические по своей природе, являются, так сказать, оформляющими всякого мышления, и они объединяют разрозненные причинно-следственные связи в целостный акт понимания. Итак, в связи с интересующей проблемой приведенная философская концепция реализуется следующим образом: качественный анализ имеет собственные внутренние, процессуальные параметры для последующей оценки объективности, такие параметры являются, по всей видимости, некими формами интерпретативного познания, и могут быть определенным образом объективизированы и описаны. Фактически эта концепция реализуется в еще одном специальном принципе качественной методологии – принципе рефлексивности, к рассмотрению которого мы сейчас и обратимся.

Если принцип понимания раскрывает общий процессуальный характер качественного исследования (как формулирование аналитических категорий, опосредующих любое научное познание), принцип интерпретативной реконструкции – главный инструмент этого процесса, то следующий принцип рефлексивности фактически отвечает на эпистемологический вопрос о формах и средствах экспликации структуры интерпретации. Обобщая обзор по принципам качественной методологии, можно сделать следующий предварительный вывод: проблема валидности качественных исследований есть проблема четкой экспликации процесса интепретативной реконструкции как исследовательского поиска, связывания различных явлений между собой и формулирования аналитических типологий и обобщений.

1.3.5. Принцип рефлексивности О рефлексии мы уже фактически начали говорить в предыдущем параграфе. Для качественной методологии вообще является характерным повышенное внимание к рефлексии своих размышлений и рассуждений. В литературе часто встречается весьма интересное суждение о том, что индивидуальное Я (self) исследователя само является как бы главным инструментом, «орудием» качественного анализа [King, 1996, Packer, 2011]. Хотя наличие рефлексивной позиции считается важным условием для оценки достоверности качественного исследования, это утверждение далеко не всегда не получает соответствующие пояснения и в последние годы стало своеобразным научным трюизмом, переходящим, «кочующим» из одного практического руководства в другое. Попытаемся выделить критерии содержательного рассмотрения этой проблемы.

В современной философии отстаивается независимость механизма рефлексии от его психологических интерпретаций, о чем много писал в свое время А.М. Пятигорский, к имени которого мы уже обращались. Для него рефлексия является мышлением, обращенным на самое себя, мышлением, которое не имеет своего специфического объекта, и может быть соотнесено с конкретным содержанием только внешним образом, например, исторически, биографически, эпистемологически;

иначе рефлексия есть осознание «чистого» мышления в его процессуальности и вне его содержательности [Пятигорский, 2002]. В одном из своих публичных выступлений Пятигорский (отчасти вразрез с его ранней позицией, высказанной в совместной книге с М.К. Мамардашвили) высказал мысль, что нет никакого четкого критерия, который позволил бы нам судить о том, совершился ли акт рефлексии в данной конкретной ситуации, «здесь-и-сейчас», или нет, ибо рефлексивный акт является только лишь частным случаем «наблюдения мышления за самим собой», и единственное, на что мы можем положиться в оценке достоверности рефлексии, так это на прямое указание наблюдающего, т.е. «поверить ему на слово».

Тем не менее, механизм рефлексии получит должное осмысление и в психологии, где он определяется как процесс переосмысления и перестройки субъектом содержаний своего сознания и общения как целостного отношения к окружающему миру [Степанов, Семенова, 1985]. Рефлексия представляет собой и особый психический процесс, и свойство личности, и психическое состояние;

эта способность к самоотражению своей психики и мышлению о мышлении, когда предметом, объектом мышления становится оно само, относится к уровню метасистемной организации человеческой психики [Карпов, 2004]. Она тесно связана с пониманием субъектом своих интеллектуальных действий и этической ответственности за свои действия, т.е. с самопониманием – анализом внутреннего опыта, который захватывает не когнитивное и экзистенциально-ценностное измерение познания [Знаков, 2007ab].

Введение рефлексивности в ряд основных концептуальных принципов качественной методологии отчасти обусловлено влиянием конструкционистских идей как современного инварианта герменевтики. Рефлексивность есть осведомленность (awareness) исследователей о том, что они привносят в исследование и как влияют на процесс интерпретации данных, и в этом смысле рефлексивность означает критический взгляд на самого себя [Frost, 2011].

Думается, эта рефлексивная установка, характерная для качественной методологии, реализует принцип методологического плюрализма в психологии и направлена на формулирование множества интерпретаций. Выделяются различные типы рефлексивности в качественном исследовании, например [Finlay, 2003]: рефлексивность как интроспекция, рефлексия интерсубъективных отношений, социальная критика и как ироническая деконструкция.

В контексте качественных иссследований в психотерапии и консультировании рефлексия раскрывается с точки зрения трех составляющих [Mcleod, 2001]:

морально-этической, акцентирующей темы решения моральных диллем, (a) возникающих в аналитической работе (сам Маклеод приводит пример консультирования онкологических больных), соблюдения конфиденциальности, старинного принципа «не навреди!»;

(b) рассмотрения процесса исследования с точки зрения его диалогического со констурирования между аналитиком и респондентом, раскрытия нескольких «языков» внутри ситуации их общения, поиска метафор, характеризующих развитие «истории» (нарратива), рассказываемой респондентом;

(с) открытости новым способам описания и презентации полученных данных.

Нет нужды останавливаться на этих типах рефлексивности, ибо нам важнее показать, что она является основным инструментом качественного исследования, который призван эксплицировать, объективизировать, сделать явным весь его процесс. Рефлексивная работа, проделанная автором, должна быть отражена в итоговом аналитическом отчете и является необходимым условием оценки качества проведенного исследования [Merrick, 1999]. Для подобной экспликации чаще всего применяются техники документации – в специальных журналах, дневниках и заметках. Эти техники заимствованы из этнографии и социальной антропологии– с их помощью фиксируются не только непосредственно наблюдаемые факты, но также переживаемые чувства и соображения о смысле происходящего [Ярская-Смирнова, Романов, 2012]. Журнал или полевые заметки представляют собой комментарий, который хронологически реконструирует события полевой ситуации и вместе с тем является формой ее первичной интерпретации. Ведение рефлексивного журнала является одной из возможных стратегий валидизации качественного исследования, о чем будет сказано ниже.

Основная сложность, которая возникает на пути рефлексивного осмысления проделываемого анализа, заключается в том, что субъективная позиция исследователя не должна занимать доминирующего положения, а только дополнять, иллюстрировать его рассуждения, а личные умозаключения должны быть приведены в соответствие с дискурсом конкретной исследовательской ситуации.

Я. Паркер считает, что рефлексивность является своебразным ресурсом, который помогает лучше осознать личностные и теоретические позиции исследователя, понять их в широком историческом и институциональном контексте, а также сообщить процессу анализа некоторого рода диалогичность, сделать его прозрачным для потенциального читателя;

кроме того, им подчеркивается «коллективный» характер рефлексивности, т.е.. иными словами, ее опосредованность социальными отношениями [Parker, 2004]. Проблема рефлексивной установки исследователя обсуждается Паркером в контексте теории дискурса М. Фуко и современного марксизма, ибо он занимается выделением социально-критической составляющей качественного анализа (как формы исследования идеологии).

Логично встает вопрос об объекте рефлексии в качественном исследовании. На какие содержательные аспекты осуществляемого анализа следует непременно обращать внимание и подробно обсуждать их в своей работе? Классифицировать те или иные понимания объекта рефлексии, как они представлены (правильнее сказать, хаотично разбросаны) в литературе, возможно исходя из рассмотрения различных теоретических и дисциплинарных ориентаций, с позиций которых авторы и аргументируют свои мнения. Тогда можно выделить по крайней мере три основных понимания объекта рефлексии в качественном исследовании:

(a) конструкционистское, акцентирующее роль взаимодействия между респондентом и исследователем в конкретной ситуации (диалогического со-конструирования значений);

(b) гуманистическое, выделяющее аффективный компонент этого взаимодействия, подчеркивающее значение эмпатии в отношениях между исследователем и респондентом, техник активного слушания, невербальной составляющей межличностной коммуникации, такие психодинамические стороны глубинного интервью, как экстериоризация ранних детско-родительских отношений, переноса и контрпереноса [King, 1996, Hammersley, 1996];

(c) антропологическое, который исходит из того допущения, что исследование можно считать истинны не за счет достоинства, «тонкости», «чувствительности» используемого метода, но вследствие рассуждений, риторики самого исследователя, т.е. на первый план тут выходит дискурсивная составляющая анализа. Этот подход получил развитие в классических работах К. Гиртца, для которого «задачей исследования становится выявление способов, какими антрополог строит интерпретации данных, являющихся результатом истолкования информантами их переживаний и отношений с окружением» [Орлова, 2010, с. 533].

В той же логике рассуждает М. Паттон, предлагающей «триангулировать» (соотнести) три измерения рефлексии в качественном исследовании [Patton, 2002]:

(a) само-рефлексию (проведение анализа своих обобщений, умозаключений и восприятий изучаемого материала), (b) рефлексию о «тех, кого изучают», т.е. респондентах, (прояснение того, как формируется их взгляд на мир, какой образ исследователя сложился у них, почему они воспринимают его именно так, а не иначе);

(с) рефлексию об аудитории (своего рода мысленное обращение к потенциальным читателям, попытка встать на их место, понять их отношение к изучаемым вопросам).

В духе размышлений М. Бубера о диалогических отношениях Я – Ты и М.М. Бахтина о диалогической рациональности рефлексивность рассматривается в качестве возможности услышать голоса из различных исторических, культурных и социальных позиций, раскрыть многосторонность получаемых данных во всей их полифоничности – или «многолосье». В современной качественной практике полифоничность принимается за возможный критерий валидности исследования, о чем подробнее будет сказано во второй главе.

Мы привели широкий спектр различных пониманий рефлексивности в качественном методологии для того, чтобы показать противоречивость всех обсуждений этого принципа в современной литературе. Между тем, их объединяет единодушие в признание рефлексии одной из основных технологий качественного исследования. Проблема заключается в том, чтобы найти методические критерии экспликации и последующей оценки рефлексивного процесса по каким-либо четко заданным параметрам. Как утверждал М.К. Мамардашвили в своих лекциях по современной философии, «рефлексивная мысль – это такая, в которой есть созерцание сознания, и тогда содержание сознания формулируется рефлексивно или вообще может быть сформулировано в развернутом, или эксплицитном, виде» [Мамардашвили, 2010, с. 182]. Раз мы никак не можем проникнуть в рефлексивный акт и постичь его изнутри, схватить в некой иррациональной интуиции, но имеем возможность объективизировать его, сделать явным и зафиксировать в текстуальной форме (аналитического отчета), то встает необходимость формулирования системы правил и специальных техник для осуществления такой экспликации. Проблема валидности качественных исследований переформулируется как проблема экспликации рефлексивных позиций аналитика (и, как следствие, разделения их от субъектино-смысловых позиций, занимаемых респодентами). Принцип рефлексивности открывает прямой путь к методической фиксации тех условий, что позволяют оценивать валидность проведенного исследования в целом.

2. КРИТЕРИИ ВАЛИДНОСТИ КАЧЕСТВЕННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ 2.1. Критерии валидности в теоретических подходах, ориентированных к качественной методологии исследования 2.1.1. Неклассические подходы в социальной психологии и качественная методология В первой главе настоящей работы обсуждался вопрос о критериях определения тех или иных концепций с точки зрения реализации в них т.н. неклассического типа научного мышления. В социальной психологии понятие неклассичности соотносится с активным поиском «новой европейской парадигмы», которая противопоставляет себя традиционной американской психологии и ее позитивистским исследовательским моделям и акцентирует «гуманитарное содержание» дисциплины за счет усиления интерпретативной стороны научного познания и наблюдения [Андреева, 2009]. К теоретическим подходам в социальной психологии, которые связаны с герменевтическим процедурным обновлением и изначально ориентированы к качественной методологии, мы считаем возможным отнести те, что возникли во второй половине XX столетия: этнометодологию, поздний психоанализ, а также теории нарративной и дискурсивной психологии. Настоящий перечень можно дополнить направлениями феноменологической и экзистенциальной психологии – находясь, правда, в стороне от социально-психологической проблематики, они оказали значительное влияние на становление качественной методологии и сегодня начинают активно использоваться вне клинической практики, в рамках которой они сформировались первоначально.

При теоретическом анализе этих концепций обнаруживается критическая тенденция в понимании научной объективности, и эта тенденция сближает их с параллельно возникшими философскими движениями структурализма, постмодернизма и конструкционизма – с их отчетливой релятивистской – «игровой» познавательной установкой, о чем мы говорили в первой главе настоящей работы. Если заранее отказаться от такой критической ревизии науки, то в самом общем, предельно схематичном виде можно утверждать, что проблема валидности качественного исследования решалась в указанных «неклассических» подходах через уход от рассмотрения каузальных психологических связей к выделению холистских паттернов субъективного опыта, получая при этом необходимые заострения и дополнения в зависимости от методологической специфики той или иной концепции.


Повторим важное терминологическое уточнение. При том, что неклассические теории часто отказываются от понятий объективности и валидности исследования, мы позволим себе перешагнуть через терминологические несоответствия и говорить именно о критериях валидности как реализации методологических представлений о правильности проводимого анализа (его идеального образца и ориентира).

2.1.2. Этнометодология В отечественной историографической традиции считается, что этнометодология является поздним инвариантом символического интеракционизма [Андреева, Богомолова, Петровская, 2001], заострившем его представления о символически-языковой и ситуативной природе социальных отношений. Этнометодологи сосредотачивают внимание на внешней «сценической» активности, т.е. на том, как обычные люди говорят и действуют в своей повседневной, рутинной жизни.

Отношение этнометодологии и качественных исследований следует признать неоднозначным. В акцентировании познавательной перспективы обычного человека, того, как он выстраивает коммуникации в повседневной жизни, этнометодология близка к основным принципам качественных исследований [ten Have, 2004, 2007]. Метод анализа разговорной речи (conversational который имеет этнометодологическое analysis), происхождение и нацелен на раскрытие лингвистической микроструктуры межличностных взаимодействий, приводится в современных руководствах по качественным исследованиям [Drew, 1995, Forrester, 2010, Perkyl, 2007]. Вместе с тем другие авторы подвергают его серьезной критике за «позитивизм» [Parker, 2004]. Таким образом, вопрос о связи между этнометодологией и качественной методологий остается по сей день открытым.

Критерий валидности исследования в этнометодологии заменяется принципом этнометодологического безразличия (ethnomethodological indifference) [Coulon, 1995].

Этнометодологи хотят описать формальные структуры здравого смысла, воздерживаясь от любых оценок их адекватности, ценности или значимости – в том виде, как они воспроизводятся в повседневной жизни в разговорной речи, т.е. чисто феноменологически.

За это Г. Гарфинкеля – основоположника и ведущего теоретика этнометодологии – иногда называют «радикальным эмпириком» [Коллинз, 2009, с. 281]. Для Гарфинкеля анализ мира здравого смысла не является монополией философии и социологии – он в равной степени принадлежит и обычным людям. «Изучение знаний и действий, основанных на здравом смысле, заключается в том, чтобы относиться как к проблематичным феноменам к реальным методам, посредством которых члены общества, изучая социологию на любительском или профессиональном уровне, делают наблюдаемыми социальные структуры повседневных действий» [Гарфинкель, 2007, с.86]. Это означает, что научные и житейские формы познания одинаково являются конструкциями здравого смысла, а процедуры исследования всецело обусловлены практической этикой научного сообщества [Ионин, 2002]. Таким образом, научный критерий валидности суть результат профессиональной конвенции, он обусловлен чисто прагматическими задачами исследования и направляет внимание на формальное и безоценочное изучение наблюдаемых взаимодействий между людьми.

2.1.3. Феноменологическая психология В первой главе настоящей работы мы отмечали парадокс философской асимметрии между гуссерлианской феноменологией и ее более поздней реализации в психологических исследованиях. Проблема заключается скорее не в том, что сам Э. Гуссерль критически относился к современной ему научной психологии, но прежде всего в весьма своеобразной интерпретации предмета феноменологического исследования сторонниками последней. Если философская феноменология направлена на изучение неких идеальных трансцендентальных сущностей сознания, то феноменологическая психология обращается к непосредственно переживаемой реальности субъективного опыта, как он представлен в сознании мыслящего, наблюдающего за собой человека и описывается им [о проблеме соотношения философской феноменологии и психологии см. наиболее полный обзор на русском языке: Власова, 2010].

Эта логика определяет обсуждение критерия валидности качественного исследования, исполненного в феноменологической традиции. Думается, что этот критерий – очевидность познания, прямо заимствованный из сочинений Гуссерля, но получающий в качественном контексте психологическое обрамление. Как критерий достоверности знания, получаемого в феноменологии, очевидность означает непосредственное переживание истины как «согласия, совпадения интенционального содержания акта сознания с предметным содержанием»

[Гайденко, 1997, с. 356]. В психологических исследованиях фокус анализа направлен не на такого рода трансцендентальные структуры, фокус – получение систематических описаний того или иного аспекта переживания в том виде, как оно исходно воспринимается самим человеком, без каких-либо «редуцирующих» истолкований и схематизаций [Бусыгина, 2009, Улановский, 2007, Giorgi, Giorgi, 2008]. Валидное знание – это само-очевидное знание (self evident), которое не подлежит каким-либо сомнениям и заранее приготовленным оценкам, что делает возможным структурное понимание описываемого переживания [Langdridge, 2007].

Все пред-мнения и суждения отбрасываются, «заключаются в скобки», подлежат феноменологической редукции – итак, проблема валидности – или очевидности данных в феноменологическом исследовании разворачивается в весьма своеобразной философской плоскости, обсуждение которой, к сожалению, выходит за рамки наших актуальных задач.

В заключение краткого обзора по феноменологической психологии следует отметить, что ее сторонники обращаются и к критериям валидности, сформулированным в смежных областях качественных исследований, в частности, психологии здоровья [Yardley, 2008].

Иными словами, исследователи, примыкающие к той или иной психологической традиции, сегодня не ограничиваются строго каким-либо одним критерием валидности и апеллируют к другим сферам современной качественной методологии и тем критериям качества, которые были сформулированы в ее междисциплинарном пространстве.

2.1.4. Экзистенциальная психология Экзистенциальная психология представляет собой оригинальный проект построения психологического знания, который сформировался в результате адаптации философских воззрений К. Ясперса, Э. Гуссерля, М. Хайдеггера, М. Мерло-Понти к клинической практике.

В отечественной литературе анализ этого направления неоднократно проводился [Власова, 2010, Лейбин, 2006, Марцинковская, 2008, Руткевич, 1985], так что мы позволим себе кратко остановиться на самых важных его положениях в свете интересующей нас проблематики качественной методологии. Для начала экзистенциальная психология разворачивает взгляд от гносеологии к онтологии человека. Ключевая задача экзистенциального анализа – дать людям возможность «услышать» бытие, осознать онтологическое измерение своих переживаний и обрести тем самым чувство свободы и понимания ситуации существования, бытия-в-мире.

Ясно, что едва ли возможно рассуждать о таком анализе в категориях объективности и валидности, нам привычных, ибо эти категории тут в общем-то отвергаются с точки зрения их принадлежности к картезианско-кантианской картине мира, которая привела к потере, «забвению» бытия. Вместе с тем сторонники экзистенциального анализа считает свой подход вполне научным, ибо он опирается на строгие критерии интерпретации и представления изучаемого феномена. Эти критерии можно обобщить под общим принципом открытости или прозрачности бытия – бытие становится формой человеческого существования, при этом оно само «открывается», «высвечивается» в мире и жизненной автобиографический истории человека. Каким образом происходит раскрытие бытия и по каким признакам можно понять, случилось ли это раскрытие или нет, становится предметом отдельного обсуждения в теориях Л. Бинсвангера и М. Босса. В концепции Л. Бинсвангера бытие конституирует себя изнутри миро-проекта человека, т.е. конкретного способа его существования в мире;

что касается М. Босса, то, согласно его позиции, бытие «просвечивается» извне в специальных экзистенциалах пространства, времени, настроения и т.д., которые созидают сущность всякого события, явления, вещи, любого психологического переживания [подробнее см:

Власова, 2010].

Мы видим, что экзистенциальный проект утверждает возможность иррационально интуитивного познания психической реальности и фактически превращает вопрос об оценке достоверности своего анализа в вопрос об онтологическим статусе переживания человека и самопонимания как формы его бытия и существования в мире, который предлагается решать в весьма специфической системе философских координат.

2.1.5. Поздний психоанализ Хотя сам З. Фрейд ориентировался на естественнонаучные критерии научной объективности и выстраивал свою модель психического в соответствии с представлением о действии различных физических сил, он все же отрицал возможность оценки валидности психоаналитического исследования экспериментальным путем, отдавая предпочтение клиническим наблюдениям в ходе терапии [Шульц, Шульц, 2002], или, как мы сказали бы сейчас, качественным дизайнам анализа единичного случая. Особое значение для качественной методологии имеют более поздние модификации психоаналитического учения, которые сместили акцент от биологического уровня изучения психики человека к уровню культурных и социальных условий, определяющих его мышление и поведение в обществе, а также рассмотревшие бессознательное с языковой – дискурсивной точки зрения [Лейбин, 2006]. В современных качественных исследованиях переосмысляются работы А. Лоренцера и его метод глубинной герменевтики, получивший признание в немецкоязычной практике [Knig, 2004] и Ж. Лакана о бессознательном как дискурсе Другого – в критической психологии [Parker, 2002]. Последний тренд является развитием идей Франкфуртской школы – для которой, как известно, психоанализ стал методом социальной критики общества.


Несмотря на ряд отличительных черт, характеризующих те или иные инварианты современного психоанализа, все же можно выделить общие для них критерии валидности.

Для оценки правильности психоаналитических интерпретаций и смысловых реконструкций в качественных психотерапевтических исследованиях используются следующие критерии [Sommer, 1987, цит. по: Куттер, Мюллер, 2011]:

(1) критерий когерентности, который означает, что интерпретация кажется связной, складной, «когерентной» и, следовательно, убедительной;

(2) критерий практики – состоящий в том, что пациент должен использовать интерпретации на практике и претворить их в свой реальный опыт;

(3) критерий проверки диалогом – оба участника психоаналитического процесса соглашаются с правильностью интерпретации и составляют диалогический консенсус.

Последний критерий акцентирует психодинамический аспект отношений переноса и контр-переноса между аналитиком и пациентом, возможность альтернативных прочтений предлагаемых интерпретаций [Frosch, Young, 2008]. Иными словами, для адекватной оценки валидности качественного исследования, выполненного в психоаналитической традиции, следует не только отрефлексировать аффективный аспект отношений между интервьюером и респондентом, но и провести весьма тщательный анализ символических репрезентаций и проекций, которые раскрываются в этих отношениях и являются своего рода символическим выражением глубинных социально-психологических структур.

2.1.6. Нарративная психология О нарративном объяснительном принципе в качественных исследованиях социальной идентичности мы говорили ранее (в разделе, посвященном их предметной специфике).

Нарративный принцип дает возможность холистского изучения индивидуальности и раскрывает, в каких категориях – жизненных историях организуется и конструируется идентичность, как она создается и изменяется в диалоге и взаимодействиях [Барский, 2008].

Что касается критерия валидности нарративного исследования, то один из ведущих теоретиков нарративной психологии – Д. Полкингхорн – предлагает выделять три общих понимания валидности:

(1) формально-логическое, валидным признается вывод, который следует логическим правилам и корректно выведен из исходных предпосылок;

(2) измерительное (или метрическое) – валидность определяется через отношение между измеряющим инструментом и концептом, который он пытается измерить;

(3) собственно нарративное – «валидное открытие в нарративном исследовании, однако, хотя может включать выводы, основанные на формальной логике и измерительных данных, основывается на более общем понимании валидности как хорошо обоснованных заключений» [Polkinghorne, 1988, с. 175].

Результаты нарративного исследования не могут претендовать на якобы однозначное или точное соответствие сфере изучаемых значений, но остаются открытыми для дальнейшего анализа. При проведении нарративного исследования следует учитывать формальные ограничения языка, которые не позволяют передать всю сложность смыслового опыта человека, и контекст взаимодействия между интервьюером и респондентом как пространства диалогического со-конструирования жизненной истории последнего [Polkinghorne, 2007, по: Барский, Грицук, 2010]. Особый тренд рассмотрения валидности задается в т.н. нарративном психологическом контент-анализе с использованием специальных компьютерных программ анализа данных [Lszl, 2008].

Как теория дискурса, так и нарративная психология ориентируются на практический критерий валидности, который выступает в роли мыслительного ориентира в исследовании и становится формой последовательного обоснования и аргументации проведенного анализа. В этом понимании валидности названные психологические направления приближаются к тем современным критериям валидности качественных исследований, что разрабатывались в междисциплинарном пространстве на основе практического опыта и прагматических задач.

2.1.7. Дискурсивная психология О теориях дискурса в социальной психологии мы неоднократно упоминали в предыдущей главе. Теперь нас интересует конкретный вопрос: как дискурсивная психология отвечает на вопрос о критериях качества своих исследований? Ввиду того обстоятельства, что движение дискурсивной психологии характеризуется сегодня известной концептуальной раздробленностью и распадается на ряд различных направлений, имеет смысл остановиться на их раннем общем «манифесте» – уже классической книге Д. Поттера и М. Уэзерелл «Дискурс и социальная психология: за пределами установок и поведения» [Potter, Wetherell, 1987]. Дискурсивная психология исходит из принципиального предположения о том, что когнитивные объяснительные конструкты являются результатом функционирования языка и должны рассматриваться в коммуникативной плоскости жизни человека – с точки зрения того, как язык помогает облегчить или справиться в познании социального мира.

В отношении проблемы валидности дискурсивного исследования позиция Поттера и Уэзерелл характеризуется какой-то методологической нерешительностью: они полагают, что «непогрешимые критерии существуют только в области позитивистской мифологии: не существует никаких окончательных, решающих экспериментов, которые опровергают репликации в реальном мире науки» [Potter, Wetherell, 1987, c. 172], и вместе с тем, считают они, различные гипотезы и «теории могут быть оценены посредством определенного набора эмпирических техник» [c. 159]. Поттер и Уэзерелл предлагают четыре критерия для такой эмпирической проверки.

(1) Связность (coherence). «Хороший» дискурс-анализ – это логичный анализ, который предполагает последовательное обоснование и соотнесение тех или иных свойств дискурса с конкретными данными.

(2) Ориентация респондентов (participants’ orientation) – нас в меньшей степени интересует, что мы как аналитики считаем важным или несообразным, самое важное – сосредоточиться на ориентациях самих людей, что они считают заслуживающим внимания и особенным (в социальном познании).

(3) Новые проблемы (new problems). Грамотный анализ должен не только раскрыть лингвистические ресурсы, которые направляют познание мира, но и задаваемые ими проблемы, или «белые пятна» – темы последующих исследований.

(4) Плодотворность данных (fruitfulness) – нахождение новых и свежих решений в исследуемых вопросах.

Как и в обозначенных выше теоретических подходах, проблема валидности в рамках дискурсивной психологии переосмысляется в междисциплинарном контексте современных качественных исследований и гибко расширяет критерии валидности [Wood, Kroger, 2000].

2.1.8. Выводы по теоретическим подходам Итог нашего анализа историко-психологических концепций с точки зрения содержательного определения принципа для оценки валидности качественного исследования – весьма неоднозначный и даже отчасти парадоксальный. Рассмотренные критерии отличаются прежде всего своим абстрактным, умозрительным характером;

их практические экспликации в лучшем случае приобретают вид практических рекомендаций, направляющих аналитический процесс и рефлексию самим исследователем получаемых данных. В конечном счете сторонники того или иного подхода обращаются к эмпирическим стандартам, предложенным качественными исследователями на основании их практического опыта без апелляции к какой-либо психологической теории.

Общая черта всех концепций валидности заключается в акцентировании проблемы адекватной реконструкции субъективного опыта респондента в его смысловой уникальности и целостности, на что направлены соответствующие процедуры сплошной фиксации разговорных значений в этнометодологии, сохранения смысловой ткани субъективного отчета в феноменологии, анализа латентных психических содержаний в психоаналитическом диалоге и языковых правил построения высказывания о том или ином социальном событии в теории дискурса. Оценка качества исследования непременно связана с условием рефлексии своей аналитической работы, а в психоанализе – и психодинамического аспекта отношений с респондентом. Иногда приходится вставать на путь интуитивного, отчасти иррационального познания внутреннего мира и перспективы респондента: переживания осмысленности в психоаналитическом диалоге и «открытости бытия» в экзистенциальной психологии. Таким образом, в этих преломлениях проблемы оценки валидности исследования реализуются все те же четыре принципа качественной методологии, о которых мы подробно говорили ранее:

контекстуальной чувствительности, понимания, интерпретативной реконструкции и рефлексивности.

Тем не менее, проанализированные нами критерии, которые были сформулированы в историко-теоретических подходах, ориентированных к качественной методологии, не могли удовлетворить научное сообщество – ибо исследователи нуждались в четких эмпирических стандартах для оценки правильности и грамотности своей аналитической работы. Именно по этой причине их никак не устраивал умозрительный, спекулятивный характер критериев, что закономерным образом привело к формулированию самостоятельных критериальных систем для оценки валидности качественного исследования уже не в рамках какого-либо теоретико психологического подхода, но на пересечении различных междисциплинарных концепций и даже философских парадигм. Таким критериальным системам посвящена следующая глава.

2.2. Критериальные системы валидности качественного исследования 2.2.1. Открытость критериальных систем валидности качественного исследования Как мы показали в предыдущей главе, неклассические теории в психологии оказались близки качественной методологии и реализовали ее основные принципы в своих исследовательских программах. Однако сторонники этих теорий опирались прежде всего на философские концепции XX столетия и пытались применить их основные категории к своим собственным исследовательским нуждам;

этот опыт оказался не совсем удачным, ибо им так и не удалось сформулировать четкие критерии валидности, и дискуссии о критериях вышли на новый виток своего развития примерно к середине 1980-х гг., но уже в новом – междисциплинарном контексте.

В истории качественных исследований это время называется периодом пересмотра их оснований и парадигмы, который характеризуется возникновением альтернативных методов и стратегий качественного анализа, повышением рефлексивности и социальной критичности исследований, пересмотром моделей истины и репрезентации значений [Улановский, 2008, Denzin, Lincoln, 2005]. Для психологии рассматриваемый период связан с возникновением нарративного и дискурсивного подхода. Именно с этого времени начинаются длительные дискуссии о конкретных критериях валидности качественных исследований, продолжаются они и по сей день. Предваряя обсуждение этих дискуссий, крайне важно еще раз обозначить три концептуальных момента, которых мы касались на протяжении всей работы и теперь пришла пора их четко сформулировать.

Первый момент – эпистемологический. Качественная методология отказывается от понимания истины как корреспонденции, соответствия знаний раз и навсегда установленной независимой от нас реальности. Такой отказ приводит к двум взаимосвязанным кризисам, которые стали очевидны как раз в 1980-е гг. Речь идет о кризисе репрезентации (сомнении в том, что наши знания непосредственно отражают существующую вне нас реальность) и кризисе легитимизации (сомнении в том, что научное знание вообще может оцениваться по каким-то критериям) [Flick, 2009]. Вместе с усвоением ряда конструкционистских идей (см.

раздел, посвященный философским ориентациям) качественные исследователи сталкиваются с проблемой поиска стандарта, который отвечал бы специфике их аналитических стратегий и дал бы возможность оценивать свои работы как «правильные», «хорошие» или как «плохие»

с точки зрения профессионального сообщества и потенциальных читателей.

Второй момент – методологический. В предыдущих главах мы обосновали основные методологические принципы качественных исследований, которое задают специфическое понимание валидности. Такие традиционные упреки в их адрес, как влияние исследователя на окружение, опосредованность анализа его ценностями и вопрос о доверии к респондентам и их отчетам, следует переформулировать в теоретической логике соответственно запросам качественной методологии, и выработать новые формы валидизации [Silverman, 2006]. Та же позиция, хотя и с иного методологического захода, отстаивается в русскоязычной литературе О.Т. Мельниковой, для которой субъективность является не недостатком, а неотъемлемым свойством качественного анализа [Мельникова, 2007].

Третий момент – терминологический. В современной литературе обычно говорят не о валидности, а о качестве качественных исследований [Flick, 2007, Seale, 1999] – для определения своей оригинальной позиции в отношении вопроса об объективности (точнее, его снятии как якобы «позитивистского», «количественного», «экспериментального»).

Повторим, что для нас валидность является общенаучным рациональным критерием и не нуждается в замене никаким новым понятием. При обсуждении тех или иных авторских позиций мы, впрочем, будем оговаривать такие замены понятий отдельно.

За последние двадцать лет появилось множество различных критериальных систем для оценки качественного исследования, и детальное описание их составило бы предмет отдельного многотомного исследования. В наши задачи не входит подробное описание всех критериальных систем, нам важнее показать основные логики рассуждений по проблеме валидности качественного исследования и затем дать их всесторонний анализ. Мы хотели бы особо подчеркнуть открытый, незавершенный характер всех обсуждаемых далее критериальных систем и позиций, и для того, чтобы подчеркнуть этот принцип открытости проблемы валидности, будем называть их «проектами». Как пишет Я. Паркер, критериями для хорошего исследования являются руководящие принципы, которые достаточно близки к неким нормативам, по которым проводится оценка, и вместе с тем открыты для возможных переформулировок и дополнений их исходных допущений [Parker, 2004].

В общей сложности, проведенный теоретико-методологический анализ современных дискуссий позволяет нам говорить о пяти проектах критериальных систем, использующихся для оценки валидности качественных исследований. Вот эти проекты: (1) реалистический;

(2) конструкционистский;

(3) критический;

(4) эстетический и (5) радикальный.

Приступаем к их изложению.

2.2.2. Проект реалистической критериальной системы Первый рассматриваемый нами проект опирается на эпистемологические принципы критического реализма (рационализма) и не считает нужным отказываться от традиционного критерия валидности, который, в свою очередь, объявляется общим как для количественных, так и для качественных исследований, хотя для последних вводятся новые, довольно-таки оригинальные типы валидности. Главное же заключается в том, что общенаучный критерий валидности здесь сохраняется и не подвергается какой-либо терминологический замене или «деконструкции». Как ни странно, вопреки традиционной оппозиции конструкционизма и реализма в философии, сторонники этого проекта пытаются объединить идеи социального конструирования реальности и реалистический принцип фальсификации гипотез и выбора между соперничающими интерпретациями одного и того же явления. Таким образом, наше разделение «реалистических» и «конструкционистских» критериальных систем условно в той степени, в какой те или иные авторы заостряют своеобразие качественного подхода и подводят его под постструктуралистские концепции, с их активной критикой устоявшихся представлений о том, что есть научность и «объективное» научное знание.

Для начала сторонники реалистической позиции обращаются к идеям Д. Кэмпбелла о квази-экспериментальных дизайнах [Кэмпбелл, 1980], для которых оказывается характерным снижение форм экспериментального контроля. Предварительное устранение или снижение угроз валидности, достигаемые в экспериментировании за счет рандомизации и контроля, проблематичны в отношении качественного исследования, ибо качественный анализ более индуктивен (т.е. обычно он восходит от данных к гипотезам) и фокусируется скорее на понимании частного, нежели на обобщении универсальных закономерностей [Maxwell, 2002]. Значение Кэмпбелла для современного понимания валидности определяется тем, что он впервые показал: достижение валидности не гарантируется только процедурами контроля, а зависит от оценок и интерпретаций исследователями степени влияния угрожающих ей факторов. Нет общих, абстрактных правил, которые бы обеспечили оценивание всех уровней валидности в одном отдельно взятом исследовании, также как и нет формальной процедуры для установления значимости различных угроз любым типам валидности – ибо оценка валидности есть вопрос вынесения суждений и интерпретации этих угроз, более того, она определяется языковыми практиками, социальными нормами и традициями [Мishler, 1990].

Далее мы рассмотрим три характерных реализации реалистического подхода, как он представлен в работах Дж. Кирка и М. Миллера, Дж. Максвелла и С. Квале.

Предшественник такого подхода относится к 1980-м гг. – это опыт приложения идей Д. Кэмпбелла о внутренней и внешней валидности к нуждам качественного исследования [LeCompte, Goetz, 1982]. Авторы ориентируются на традиционные критерии внутренней и внешней валидности;

внутренняя валидность есть ответ на вопрос о том, «действительно ли измеряют ли исследователи то, что они думают?», а внешняя – «в какой степени конструкты, полученные, обновленные и проверенные исследователями, могут быть применимы к другим группам?». Те угрозы внутренней валидности, которые выделяются Кэмпбеллом для квази экспериментального метода, переносятся и на этнографические исследования: это фон и естественное развитие (history and maturation), эффекты наблюдателя, отсев (mortality), ложные выводы. Внешней валидности же угрожают эффекты выборки, эффекты истории и конструктов. Мы не рассматриваем эти положения отдельно ввиду несколько устаревшего характера статьи, вернее сказать, она интересна чисто исторически и показывает, от чего отталкивались авторы на ранних этапах обсуждения проблемы валидности.

Другая ранняя концепция объективности качественных исследований – концепция Дж. Кирка и М. Миллера [Kirk, Miller, 1986] – уже анализировалась в русской литературе [Мельникова, 2007], и нам достаточно указать ее общие аспекты. Объективность любого исследования состоит из валидности и надежности, при этом валидность раскладывается на три типа: это очевидная, инструментальная и теоретическая валидность. Концепция Кирка – Миллера близка позиции конвенционального реализма: «Нас окружает эмпирическая реальность. По большому счету, люди вольны воспринимать мир так, как им нравится, но эти идеи не должны быть слишком далеки от того, что есть на самом деле... Очевидно, что было бы довольно полезно решить, как же лучше всего говорить об этом эмпирическом мире, чтобы внести больше ясности в его понимание … Таким образом, понятие «правда»

начинает определяться не только самой реальностью, и но и особой договоренностью внутри научного общества» [Kirk, Miller, 1987, c. 11-12].

Общая стратегия достижения валидности – разделение исследование на несколько фаз и четкая документация всех действий и умозаключений на каждой из них. Качественный анализ включает в себя последовательность четырех фаз: (a) изобретение, (b) открытие, (с) интерпретация и (d) объяснение. Изобретение – это фаза разработки дизайна исследования и плана действий. Открытие определяется как фаза наблюдения и сбора эмпирических данных.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.