авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова» ...»

-- [ Страница 4 ] --

Интерпретация – оценка данных и их анализ. Объяснение – фаза словесного оформления и презентации полученных выводов. Рассуждения Кирка и Миллера опираются на конретные иллюстрации из практики и оставляют впечатление несколько разрозненных размышлений о валидности качественного исследования. Так или иначе, их монография длительное время оставалась единственной по этой проблеме и стала важной вехой на пути ее осмысления.

Современный реалистический подход к валидности качественного исследования предлагает Дж. Максвелл [Maxwell, 2002, 2005].

Для него валидность рассматривается как неотъемлемое свойство исследования, но не в используемых процедурах его производства и валидизации, а в отношении к тем вещам, которые оно подразумевает. Для Максвелла категория понимания (understanding) более значима для качественного исследования, нежели его валидность. Он ориентируется на принципы критического реализма и считает, что валидность не зависит от некой абсолютной истины или реальности, с которой сравниваются наши суждения, ибо мы включены в мир и не можем выйти за пределы своего опыта, чтобы занять место идеального независимого наблюдателя. Вместе с тем существуют способы для оценки наших суждений не только с точки зрения их особенностей, но и с точки зрения их отношения к предметам реального мира. Методы и данные сами по себе не могут рассматриваться как «валидные» или «невалидные», критерий валидности относится только к нашим суждениям и выводам, как они соотносятся с чем-то, что конструируется как некая «объективная» реальность, конструкциями людей (actors) или другими интерпретациями. Типы валидности – это различные типы понимания данных в качественном исследовании.

Максвелл выделяет следующие типы валидности [Maxwell, 2002]:

Описательная валидность предполагает оценивание фактической точности исследования, насколько точно изложены факты, все то, что было увидено, услышано – зафиксировано исследователем. Фиксируются те данные, события и ситуации, по которым легко может быть достигнуто интерсубъективное согласие, устойчивые идеи о пространстве, времени, физических объектах, поведении, которые являются сами-собой-разумеющимися, не зависят от теоретических предположений и позиций исследователя (напрашивается связь со стадией «нормальной науки» Т. Куна). Описать весь «поток» данных невозможно, да и не нужно, поэтому он заранее ограничивается целями и задачами исследования.

Интерпретативная валидность предполагает, что наши интерпретации основаны на том языке, на котором говорят сами респонденты, как можно более приближены к их словам и понятиям. Выводы должны подтверждаться реальными словами респондента. Хотя мы не можем непосредственно подступиться к значениям, которые респонденты придают своим суждениям и действиям, мы всегда можем сконструировать (реконструировать) их на основе полученных данных. Что касается бессознательных структур, верований, ценностей, то их реконструкция основывается не просто на парафразировании, переформулировании и вычленении основного смысла суждений респондента, а на объяснительных теоретических принципах и идеях.

Теоретическая валидность уже выходит за пределы конкретных описаний и интерпретаций и непосредственно связана с теоретическими построениями исследователя, которые он осуществляет на протяжении всей своей работы. Теоретическое понимание предполагает не только описание, но и объяснение изучаемого вопроса, выдвижение гипотез об изучаемом явлении. Теоретическая валидность распадается далее на две составляющих:

валидность используемых понятий, которые применяются к данной теме, и валидность постулируемых отношений между этими понятиями. Первый тип отчасти соотносится с теоретической валидностью [Kirk, Miller, 1987], второй – с конструктной валидностью [Cook, Campbell, 1979].

Кроме того, выделяются еще два дополнительных критерия.

Обобщаемость. Обобщение в качественных исследованиях предполагает создание теории (теоретической гипотезы), которая имеет смысл не только для конкретных личностей и ситуаций, но распространяется и на другие, более широкие контексты. В качественном исследовании специфика обобщения определяется «целевыми» и «теоретическими», а не рандомизированными выборками. Выделяются внутренняя обобщаемость (обобщение на сообщества, группы, институции, которые собственно изучались в данном случае) и внешняя обобщаемость (обобщение на другие сообщества, группы и институции).

Оценочная валидность предполагает рассмотрение оценок изучаемым явлениям или событиям (как то: «студент был неправ, когда бросил ластик в учителя»). Максвелл мало говорит об этом критерии, считая, впрочем, что он не отличается от правил оценки в других исследовательских подходах, не является основополагающим в качественном исследовании, как описательная, интерпретативная и теоретическая валидность. Вместе с тем Максвелл справедливо указывает на критические исследования (см. ниже), где проблема адекватности наших социальных и моральных оценок становится основным трендом анализа и активно вводится в современные качественные исследования.

Как пишет сам Максвелл, основной принцип валидности заключается в «исключении специфических правдоподобных альтернатив и угроз вашим интерпретациям и объяснениям.

Ссылки на авторитеты и обращение к стандартным критериям менее важны, чем проведение четкой аргументации, что описанные подходы адекватно справятся c отдельными угрозами в вопросе, в контексте которого предполагается провести исследование» [Maxwell, 2005, c.

107]. Критерий валидности концептуализуется в угрозах валидности, которые выступают как альтернативные объяснения или конкурирующие гипотезы полученным выводам, т.е. мы не верифицируем выводы, а тестируем валидность и существование потенциальных угроз этим выводам.

Нельзя обойти и еще один вариант реалистической критериальной системы, правда, с более очевидным конструкционистским заострением. Речь пойдет о критериях валидности, предложенных С. Квале [Квале, 2009, творческое осмысление его подхода см.: Бусыгина, 2009a]. Квале вводит критерий конструктной валидности, заимствованный им из психодиагностики и психометрики. «Для доказательства конструктной валидности мы должны показать, что текст не только имеет высокие корреляции с другими переменными, с которыми он должен коррелировать исходя из теоретических предположений, но и не имеет значимых корреляций с переменными, от которых он должен отличаться» [Анастази, Урбина, 2006, с. 151].

Однако Квале расширяет понимание конструктной валидности и переформулирует его с конструкционистской точки зрения (причем он характеризует свою позицию как «очень мягкий» вариант постмодернизма, который отвергает понятие объективной универсальной истины, но допускает существование конкретных локальных истин для данной личности или сообщества). Конструктная валидность – это скорее не стандарт, а процесс исследования как выработки обоснованных интерпретаций, обоснования логической связи между данными, которое призвано убедить экспертное сообщество. Конструктная валидность выносится за пределы задач психологического тестирования и становится общим принципом понимания того, что же есть «хорошее» исследование.

Квале принимает принцип фальсификации гипотез К. Поппера и, опираясь на него, определяет процесс валидизации как выбор «между соперничающими интерпретациями, которые могут быть опровергнуты, вопросом проверки и выдвижения аргументов в пользу сравнительной надежности тех или иных соперничающих знаний» [Квале, 2009, с. 238]. Нет ригидного, раз и навсегда установленного стандарта «хорошего исследования», валидность всегда социально конструируется и выносится на суд профессионального сообщества. Квале рассматривает три критерия валидности.

Исследовательская валидность предполагает общее рассмотрение валидности как свойства мастерства и репутации, это своего рода контроль качества анализа, оценивание того, насколько профессионально исследователь пользуется данным методом. Предлагается три стратегии валидизации, которые могут применяться для контроля своих умозаключений и их качества (валидизировать – значит проверять, задавать вопросы и теоретизировать, подробнее см.: [Бусыгина, 2009]).

Коммуникативная валидность означает привлечение участников исследования в аналитический процесс. После проведения интервью или фокус-группы и составления по их итогам стенограмм исследователь встречается с респондентами еще раз, респонденты соглашаются или не соглашаются с его суждениями, интерпретациями и выводами в ходе разворачивающейся дискуссии. К дискуссии приглашаются не только сами респонденты, но и общественность, сообщество ученых. Интерпретации валидизируются и конструируются в аргументированном диалоге.

Прагматическая валидность предполагает оценивание проведенного анализа с точки зрения того, могут ли его результаты быть приведены к конкретным практическим действиям, стимулировать изменения в поведении и жизни респондентов, т.е. качественное исследование рассматривается как форма исследования действием и позволяет прийти не только к теоретическим выводам, но и к их практическим импликациям.

Традиционные критерии валидности сохраняются и в методе обосновывающей теории, хотя его современная последовательница К. Чармаз обосновала его с точки зрения конструкционизма и соответствующим образом обновила стандарты оценивания [Charmaz, 2006], о чем мы скажем ниже. В том варианте метода, который представлен в классической книге А. Страусса и Дж. Корбин, переведенной на русский язык, предлагается оценивать, во первых, валидность, достоверность и надежность полученных данных, во-вторых, адекватность и аргументированность процесса исследования, «порождения теории», и, в третьих, степень эмпирической обоснованности выводов [Страусс, Корбин, 2001]. При этом сама сложная и многоступенчатая процедура построения теории (гипотезы) становится своеобразной формой контроля качественного анализа и его пошаговой стандартизации.

В завершение следует упомянуть и подход М. Майлса и А. М. Хабермана [Miles, Huberman, 1994], иногда называемый методом матриц [Henwood, 1996]. Эти авторы говорят о пяти критериях, которые при ближайшем рассмотрении оказываются скорее эклектичным соединением различных решений проблемы валидности, сложившихся на момент издания их книги, нежели последовательной концепцией. Ко всем критериям приводятся «проверочные»

вопросы для исследователя. Мы пока не будем раскрывать все эти критерии, ибо многие из них заимствованы из конструкционистских систем, о которых речь пойдет ниже. Достаточно сказать, что в этих системах объективность и валидность заменяются новым критериями, и получают весьма своеобразные содержательные акценты. Перечень, предлагаемый Майлсом и Хаберманом, представляет собой опыт объединения различных позиций, опыт несколько эпистемологически непоследовательный, ибо многие приводимые ими критерии создавались исходя из сложно совместимых теоретических традиций и едва ли могут быть однозначно соотнесены друг с другом. Так или иначе, приводим все эти критерии – пока без пояснений:

объективность/подтверждаемость (objectivity/confirmability);

надежность/включенность в контекст/доступность (reliability/dependability/auditability);

внутренняя валидность/правдоподобность/аутентичность (internal validity/credibility/authenticity);

внешняя валидность/переносимость/слаженность (external validity/transferability/fittingness);

утилизация/приложимость/ориентация на действие (utilization/application/action orientation).

Резюмируем. Уже при обсуждении первой критериальной системы, названной нами реалистической, читатель сталкивается с необычайной терминологической путаницей и пересечением различных терминов, и их содержания далеко не всегда совпадают. Все же, мы можем выделить ряд черт, которые объединяют рассмотренные позиции как, условно говоря, реалистические. Те или иные авторы пытаются объединить идеи критического реализма и конструирования реальности, сохраняют классические критерии (и названия) объективности и валидности, но последние стараются адаптировать к нуждам качественного исследования – с опорой на квазиэкспериментальный принцип контроля post factum, сформулированный Д.

Кэмпбеллом. Принцип, позволяющий «реалистам» контролировать субъективные влияния в анализе, – это фальсификация гипотез, стратегия «предположений и опровержений», которая означает рациональное обоснование выбора между соперничающими интерпретациями.

За таким пониманием валидности стоит фаллибилистическая установка, характерная для Д. Кэмпбелла – К. Поппера, и признающая подверженность научного познания различным ошибкам. Хотя фаллибилизм признается в современной литературе началом любых обсуждений качества качественных исследований [Seale, 1999], все же сегодня мы сталкиваемся с радикальными сдвигами в понимании самой эпистемологии науки, которая далеко уводит нас от позиций критического реализма.

2.2.3. Проект конструкционистской критериальной системы Если сторонники предыдущего подхода сохраняли критерий валидности, общий как для количественных, так и для качественных исследований, то те авторы, о которых пойдет речь в этом параграфе, занимают более радикальные позиции. Они предлагают отказаться от традиционного критерия объективности и валидности и затем ввести совершенно новые, специфичные именно для качественного исследования стандарты. Проблема валидности тут переформулируется как проблема качества исследования, и такой шаг объясняется желанием дистанцироваться от классических научных схем и понятий, «порвать» все связи со старыми научными традициями и принципами, с которыми так или иначе ассоциируется само понятие валидности.

Как можно догадаться из заглавия, философскими предпосылками этого проекта для оценки валидности («качества») качественного исследования выступили основные идеи и положения социального конструкционизма. Критический реализм признает только принцип конструирования нашего знания о мире, в то время как обсуждаемые в настоящем параграфе авторы придерживаются более радикальной и ярко выраженной антифундаменталистской позиции, согласно которой не существует каких-то последних и неразложимых оснований достоверных знаний, неких вечных идей и истин. Как показал А.М. Улановский, такая позиция приводит конструкционизм к своеобразной оценке истины в научном исследовании:

тезисно говоря, (a) знание есть выстраивание, (b) истина множественна, а (c) главный критерий «хорошего знания» заключается в оценке его пригодности, или полезности [Улановский, 2010]. Отсюда следует особый акцент на темах правосудия, власти, социальной справедливости, отказа от насилия и общечеловеческих ценностей гуманизма [Denzin, Lincoln, 2005].

Наиболее влиятельным проектом, впервые применившим эти идеи к практике, стала критериальная система, предложенная И. Линкольн и Э. Губой [Lincoln, Guba, 1985] и иногда называемая «интерпретативной критериологией» [Seale, 1999]. Критерии эти ранее анализировались в русскоязычной литературе [Бусыгина, 2009, Мельникова, 2007], и мы позволим себе только кратко обозначить основные моменты. Вводимые авторами критерии, по их словам, являются «параллельными» классическим. Основным критерием выступает достоверность (trustworthiness), которая включает в себя следующие компоненты:

подтверждаемость (confirmability) – соотносима с объективностью;

включенность в контекст (dependability) – надежность;

правдоподобность (credibility) – внутренняя валидность;

переносимость (transferability) – внешняя валидность.

Кроме того, Линкольн и Губа предлагают дополнительный критерий аутентичности (authenticity) исследования [Guba, Lincoln, 1989, 2005]. Аутентичность – это оценка того, насколько используемые стратегии анализа подходят для достоверного изложения идей, высказанных респондентами. Этот критерий является, по сути, реализацией релятивистской установки, согласно которой задача исследовательского отчета заключается в представлении временных конвенций различных мнений, принимаемых как условная истина. Качественное исследование становится формой воздействия и изменения жизни людей через действие, формой политического освобождения тех людей и социальных групп, что подавляются более значительными, доминирующими в обществе идеологическими и экономическими силами [Seale, 1999]. Такое сближение исследовательской практики, политики и этики становится более ясным при рассмотрении составляющих критерия аутентичности. К ним относятся:

честность (fairness) – представленность в исследовании различных реальностей;

онтологическая аутентичность (ontological authenticity) – достижение осознания участниками исследования себя как человека;

образовательная аутентичность (educative authenticity) – достижение осознания участниками исследования того, как они понимают других людей и принимают чужие точки зрения;

каталитическая аутентичность (catalytic authenticity) – оценка того, насколько исследовательские методы стимулируют к принятию решений и новым формам социального действия;

тактическая аутентичность (tactical authenticity) – активная помощь участникам исследования претворить эти новые решения и действия в их жизнь.

Таким образом, конструкционистские критерии, предложенные Губой и Линкольн, в значительной степени изменяют наши представления о критериях валидности исследования, точнее, речь идет даже не о критериях и не о валидности в строгом смысле этих понятий, а о мыслительных и мировоззренческих ориентирах научного познания, которые позволяют нам оценивать включенность нашего анализа в контекст социальных изменений, степень, в какой он помогает ответить участникам исследования на значимые для них философские и, скажем так, экзистенциальные вопросы.

При том, что такая позиция является важным современным трендом, мы хотели бы отметить актуальность поздних размышлений С.Л. Рубинштейна, которой предостерегал против сведения этики к политике, а человека – к только лишь одним общественным отношений. Превращение общественных отношений в сущность человека «разрушает природное в человеке и его природные связи с миром и тем самым то содержание его духовной, душевной жизни, которое выражает его субъективное отношение, отражающее эту его природную связь с миром и людьми. Пафос делания, переделки хорош как альтернатива все приемлющей пассивности», но при этом должно оставаться «чувство первозданности, нерукотворности, изначальности – «не сделанное», «не сфабрикованное», естественно сложившееся» [Рубинштейн, 2012, c.120].

Несмотря на то, что критерии Линкольн и Губы были предложены более двадцати лет назад, они остаются своего рода «золотым стандартом» и приводятся едва ли не во всех руководствах по качественным методам. Между тем, их критерии стали стимулом для новых дискуссий, и многие авторы предложили свои критерии оценки качества исследований. Даже при поверхностном ознакомлении с литературой читатель заметит, что в настоящее время имеется небывалое количество критериальных систем, и «имя им – легион». Поэтому мы не ставим перед собой цель привести здесь все возможные критерии, а постараемся выделить наиболее цитируемые и содержательные из них, и наравне с тем дать им соответствующий критический комментарий.

Вскоре после публикации работы Линкольн и Губы намечается тенденция расширить понимание валидности и включить в него постструктуралистские идеи и концепты. В этом смысле иногда говорят о трансгрессивных формах валидности. Трансгрессия – это отсылка к идеям французского философа Ж. Батая о преодолении запрета, который наложен на объект и придает ему статус отвратительного или желанного, переход за границы и пределы [Батай, 2007]. Если воспользоваться элегантными постмодернистскими метафорами, можно сказать, что трансгрессия «надевает маски» на критерий валидности и делает его «игрой различий»

[Scheurich, 1997]. Так, П. Латер вводит такие новые трансгрессивные типы валидности, как ироническая валидность (обыгрывание идей Ж. Бодрийяра), паралогическая валидность (Ж. Б. Лиотара), ризоматическая валидность (Ж. Деррида), а также чувственная валидность (voluptuos validity) [Lather, 1993]. Как видно уже из названий, традиционный критерий валидности размывается, перестает быть «режимом истины» [ibid., c. 674] и становится формой многоликой, никогда не заканчивающийся, бесконечной игры.

Другой вариант решения проблемы связан с переосмыслением критерия валидности в терминах конвенции различных «аудиторий» и «интерпретативных сообществ» [Altheide, Johnson, 1994]. Качество качественного исследования рассматривается, следовательно, как результат конвенции – соглашения между экспертами и согласования их интерпретаций. Для иллюстрации такого подхода можно обратиться к статье В. Стайлса [Stiles, 1993]. Ход его рассуждений следующий. Следует различать два типа валидности: (a) валидность как соответствие или согласование новых наблюдений и интерпретаций с моим собственным исследовательским пониманием проблемы;

(b) как изменение моего понимания данных, обусловленное работой с новыми наблюдениями и интерпретациями. Эти типы валидности оцениваются тремя возможными аудиториями: читателями, респондентами и самими исследователями.

Тогда критерий валидности как соответствия – согласования распадается на три составляющих:

связность (coherence) – оценка логичности исследования читателями;

свидетельствующая валидность (testimonial validity) – предполагает оценивание адекватности интерпретаций самими участниками исследования;

консенсус/стабильность/репликация – совместное (consensus/stability/replication) обсуждение своих интерпретаций с коллегами-исследователями.

Критерий валидности как изменения понимания данных рассматривается с точки зрения трех аудиторий следующим образом:

степень раскрытия и само-свидетельства (uncovering and self-evidence) – оценка плодотворности и «слаженности» («fit») данных читателями;

каталитическая валидность (catalytic validity) – оценка степени ориентированности, фокусировки исследования на участниках;

рефлексивная валидность (reflexive validity) – рефлексия того, как теоретические взгляды или способ мышления исследователя меняется по ходу работы с данными.

В современных руководствах по качественных методам подход Стайлса признается одним из самых исчерпывающих и логичных [Мсleod, 2001]. Этот подход со всей ясностью показывает значение интерсубъективности при обсуждении валидности исследования. Надо сказать, что Стайлс вводит еще и критерий проницаемости (permeability), подразумевающий открытость исследователя новым инсайтам. И здесь он опередил время – сегодня открытость инновациям и оригинальным идеям считается неотъемлемой чертой хорошего качественного анализа.

Попытка сформулировать критерии качества с опорой на принцип конвенционализма, предпринятая Стайлсом, получает отклик и в наши дни. Здесь следует остановится на работе Л. Ярдлей [Yardley, 2008], которая снискала успех у многих современных исследователей, а предложенные ею критерии активно используются на практике. Итак, Л. Ярдлей начинает обсуждение валидности качественного исследования с вопроса о множестве пониманий изучаемой реальности, каждое из которых является по-своему истинным;

можно ли говорить об оценке валидности, если различные перспективы, личные взгляды на изучаемый предмет эквивалентны между собой? Такая позиция не является продуктивной, ибо она отрицательно влияет на научный статус качественных исследований (и делает их похожими на интервью или обычные журнальные репортажи) и лишает возможности начинающих исследователей учиться хорошей практике и избегать ошибок.

Альтернатива такова – сформулировать соглашение между самими исследователями, составить экспертный консенсус, основанный на практическом опыте, – что есть «хорошее»

исследование. Правда, признает Л. Ярдлей, в этом случае встает вопрос о совместимости различных форм качественного исследования, их предпосылок и процедурных особенностей (скажем, методы обосновывающей теории и дискурс-анализа реализуют весьма отличные друг от друга теоретические принципы и стратегии анализа данных).

Невзирая на указанные сложности, Л. Ярдлей все-таки предпринимает рискованный опыт формулирования такой общей, над-парадигмальной критериальной системы. Критерии валидности, утверждает она, не являются набором ригидных правил, также как они не могут гарантировать хорошего исследования. Предлагаемые критерии представляют собой скорее творческие ориентиры для исследовательской работы и направлены не на то, как оценить ее качество, а на то, что именно следует оценивать. Выделяется четыре критерия качества:

контекстуальная чувствительность (sensitivity to context) – изучение литературы по теме исследования, социо-культурного окружения, личных перспектив участников, этических сложностей, конкретных эмпирических данных;

ответственность и строгость (commitment and rigour) – тщательный сбор эмпирических данных, сочетание глубины и широты анализа, наличие соответствующих методологических компетенций и умений, глубокое ознакомление с темой и основными вопросами исследования;

связность и прозрачность (coherence and transparency) – ясность и сила приводимых аргументаций, соответствие теоретического подхода и метода работы с данными, прозрачное представление данных и работы с ними, наличие рефлексивной позиции исследователя;

степень воздействия и значимость (impact and importance) – оценка практической, прикладной, теоретической и социо-культурной значимости проведенного исследования.

Почти одновременно с Л. Ярдлей выступили и американские авторы [Elliott, Fischer, Rennie, 1999]. Логика их рассуждений перекликается с ее представлением о валидности как практическом соглашении между экспертами, что есть «плохое» и «хорошее» качественное исследование. Тем интереснее предлагаемые ими стандарты качества, во многом отличные от сформулированных выше. Если Л. Ярдлей обосновывала свои критерии, исходя из опыта практических исследований в области психологии здоровья и болезни, то эти три автора предприняли весьма амбициозный проект по обобщению опыта современной литературы по проблемам валидности и предложили на этом основании свои собственные интегративные критерии. Так, ими были изучены более сорока стандартов оценки качества, общие списки обсуждались в дискуссионных группах, а затем выносились на суд ведущих качественных исследователей-практиков. Авторы отмечают универсальность их критериальной системы.

Всего предлагается два блока критериев. Первый блок включает в себя критерии, общие как для качественного, так и для количественного исследования;

к ним относятся:

экспликация научного контекста и целей исследования (explicit scientific context and purpose);

выбор соответствующего целям методов (appropriate methods);

уважение к участникам (respect for participants);

специфичность метода, адекватность вопросам исследования (specification of methods);

открытость исследования для дискуссий (appropriate for discussion);

ясность презентации данных (clarity of presentation);

оценка итоговых достижений с точки зрения прироста и увеличения научного знания (contribution to knowledge).

Во второй блок входят критерии валидности, специфичные именно для проведения и публикации качественного исследования:

раскрытие определенной перспективы (owning one’s perspective) – раскрытие авторами своих теоретических, методических и даже эмоционально-личностных позиций, занимаемых в отношении исследуемой темы, описание своего прошлого опыта работы с данным вопросом, личные верования и мнения;

описание выборки (situating the sample) – описание возраста, социального класса, гендерной и этнической принадлежностей респондентов, сколько всего человек было удалено из выборки и по каким причинам;

основанность на примерах (grounding in examples) – анализ и выводы должны иллюстрироваться конкретными примерами, данными, следует приводить как минимум два примера по каждой теме, рассматривать каждый отдельный случай в его целостности;

проверки правдоподобности credibility checks) – использование сразу (providing нескольких способов работы с данными, представление отчета коллегам для возможных дополнений и замечаний, своего рода «супервизия» качественного исследования, возможно – привлечение количественных данных;

связность – структурированность, последовательность и (coherence) аргументированность анализа, анализ должен выстраиваться как некая целостная история, с использованием схем и таблиц;

достижение общих или частных задач (accomplishing general – specific research tasks) – оценка того, отвечает ли исследование поставленной задаче общего или конкретного, специфичного понимания изучаемого феномена;

резонанс с читателями (resonating with readers) – прозрачность, ясность, аккуратность отчета, чтобы читатель мог оценить адекватность представления и понимания темы.

Таким образом, представленные критерии акцентируют прежде всего циклический характер качественного анализа, предполагающий постоянное возращение от теоретических интерпретаций обратно к эмпирическим данным для достижения прозрачности рассуждений.

И. Cтaйнке, с присущей немецкоязычным научным текстам тщательностью, выделяет следующие критерии качества качественного исследования [Steinke, 2004]:

Интерсубъектная понятность означает (inter-subject comprehensibility) возможность для любого читателя проследить ход исследования шаг за шагом и оценить его выводы;

эта понятность достигается за счет тщательной документации аналитического процесса и является условием для работы со всей последующими критериями. В качественном исследовании следует документировать пред-понимания исследователя (его первичные гипотезы, ожидания, выбор того или иного метода и т.д.), методы сбора данных и сам контекст сбора данных, т.е. как были реально собраны материалы, правила транскрипции, методы анализа данных, источники информации (вербальные утверждения респондентов, запись значений их утверждений, общий контекст, наблюдения, гипотезы и интерпретации наблюдателя), проблемы и их решения, возникающие в ходе работы, критерии, по которым исследование будет оцениваться как удовлетворяющее поставленным задачам и целям.

Отчет об исследовательском процессе (indication of the research process) раскладывается на этапы: оценка качественной процедуры с точки зрения исследовательских вопросов (стоит ли их изучать именно качественными методами, или для них более адекватны другие способы?), обоснование выбора метода, обоснование правил транскрипции (системы транскрипции данных должны быть просты и удобны в письме, обучении и интерпретации), обоснование выборки (ее целевого характера и степени «информативной насыщенности»).

Cвязность (coherence) предполагает ответы на вопросы о том, является ли формулируемая теория (гипотеза) логически связанной, и нет ли каких-либо противоречий между данными и выдвигаемыми интерпретациями?

Релевантность (relevance) связана с оценкой прагматической полезности исследования: является ли исследовательский вопрос значимым? Предлагает ли исследование новые интерпретации и решения актуальных проблем? Имеется ли возможность обобщения данных?

Рефлексируемая субъективность (reflected subjectivity) предполагает анализ роли исследователя как познающего субъекта (с его интересами, личными предположениями, стилями общения и предыдущим автобиографическим опытом) и как части социального мира, за которым он наблюдает и с которым он взаимодействует. Рассматриваются такие темы, как включение само-наблюдения в исследование, выявление личных пред-пониманий, влияние доверительных отношений с респондентами на дальнейший анализ, рефлексия того, как происходило «вхождение в поле».

К. Чармаз, признанный лидер и идеолог метода обосновывающей теории, который она подвела под конструкционистские основания, выделяет четыре критерия оценки качества исследования [Charmaz, 2006]: правдоподобность (credibility), оригинальность (originality), резонанс (resonance) и полезность (usefulness).

Правдоподобность:

Достигает ли исследование глубокого ознакомления с окружением и темой?

Достаточно ли данных представлено для обоснования утверждений?

Осуществлены ли систематические сравнения между наблюдениями и категориями?

Покрывают ли категории широкий охват эмпирических наблюдений?

Имеются ли сильные логические связи между полученными данными и аргументами и анализом?

Обнаруживает ли исследование достаточные основания выдвигаемым утверждениям, может ли читатель, полагаясь на эти основания, составить собственное независимое мнение и согласиться с заявленными утверждениями?

Оригинальность:

Являются ли категории свежими? Предлагают ли они новые инсайты?

Обнаруживает ли анализ новое концептуальное понимание данных?

В чем заключается социальная и теоретическая значимость работы?

Как обоснованная теория бросает вызов, расширяет или улучшает современные идеи, концепции и практики?

Резонанс:

Отражают ли категории изучаемый случай во всей его полноте?

Раскрыты ли «пороговые», нестабильные сами-собой-разумеющиеся значения?

Раскрыты ли связи между большими коллективными общностями и институциями и индивидуальными жизнями, если на то указывают данные?

Имеет ли смысл обосновывающая теория для участников исследования? Предлагает ли им более глубокие инсайты об их жизнях и мире анализ?

Полезность:

Предлагаются ли в ходе анализа интерпретации, которые люди могут использовать в своих повседневных мирах?

Предполагают ли категории некие общие, универсальные процессы?

Если да, то изучены ли эти общие процессы с точки зрения подразумеваемых импликаций (tacit implications)?

Может ли анализ вызвать, «разжечь» дальнейшие исследования в других областях?

Какой вклад вносит работа в знание? Какой вклад она вносит в улучшение мира?

Критерии К. Чармаз интересны введением измерения оригинальности, креативности, инновационности аналитических категорий. Обращает на себя внимание и прагматическая оценка полезности, включенности полученных данных в жизнедеятельность людей.

Для полноты картины приведем еще два современных варианта обсуждения валидности качественного исследования [Morrow, 2005, Shank, Villella, 2004].

Шанк и Виллелла [Shank, Villella, 2004] проанализировали 24 статьи по качественным исследованиям за период от 1992 до 2001 г. Для анализа статей ими были сформулированы следующие четыре критерия: исследовательская глубина (investigative depth), адекватность интерпретаций (interpretive adequacy), богатство разъяснений (illuminative fertility) и отчетность об участии (participatory accountability). К ним добавляются еще необходимые посылки: слаженность (consistency), строгость (rigor), полнота кодирования (coding completeness) и тематическое сокращение (thematic reduction). Как видно, обозначенные критерии являются компактным вариантом более громоздких систем, описанных выше.

Морроу [Morrow, 2005] считает именно достоверность (trustworthiness) основой для понимания качества исследования и предлагает четыре «трансцендентальных» критерия, названных так по той причине, что они «трансцендируют» над частными подходами и являются общими для всех качественных исследований (справедливости ради стоит отметить, что почти все авторы считают свои критерии универсальными).

Первый критерий достоверности предполагает изучение социальной валидности, или социальной ценности проекта. Второй критерий акцентирует способ представления субъективности или рефлексивной позиции исследователя, чтобы читатель мог определить степень влияния личных мнений исследователя на итоговые результаты. Третий критерий – адекватность данных, наличие «ярких» случаев, аккуратных полевых записей, использование более чем одного источника информации и т.д. Четвертый критерий – адекватность интерпретации, означающий, насколько исследователь глубоко «погружен» в данные, применяет ли он специфические аналитические точки отсчета и записи, балансирует между интерпретациями и прямыми словами участников исследования. Кроме того, Морроу считает возможным дополнять эти критерии в зависимости от теоретической позиции исследователя (конструкционистской, критической).

Таким образом, конструкционистские критериальные системы заменяют критерии валидности и надежности на качество, достоверность и аутентичность, акцентируют такие аспекты, как прозрачность, логичность представления данных и интерпретаций, экспликация пред-пониманий автора, оригинальность и социальная полезность анализа. Кроме введения совершенно новой терминологии, отличие от реалистических систем заключается в том, что последние, исходя из иной эпистемологии, опираются на принцип фальсификации гипотез и конкурирующих объяснений, в то время как конструкционистские критерии направлены на глубокое и максимально полное раскрытие различных субъективных позиций, «личностных перспектив», без оценки их «истинности» или «ложности». Говорить о качестве анализа можно в той степени, в какой читателю на протяжении всего исследовательского процесса представлены элементы «хорошей практики».

Кроме того, эти критерии не есть стандарты оценки анализа post factum, а являются мыслительными ориентирами, которые включаются в анализ per se, т.е. по сути. Критерии становятся идеальными средствами, призванными задать направление аналитической работы и ее рефлексии, причем они сами выступают предметом творческого осмысления и открыты для методологических инноваций. Но как бы нам не называть их, проблема включения субъективного измерения в качественное исследование и опосредование им анализа остается актуальной и для антифундаменталистской позиции, которая лежит в основе почти всех современных критериальных систем. В конструкционизме средством такого опосредования выступила экспликация и полная документация исследователем логики своих рассуждений и умозаключений, вкупе с обширным цитированием прямых слов респондентов для отделения их позиций от смысловых интонаций автора отчета.

2.2.4. Проект критической критериальной системы Итак, конструкционизм ввел измерение истины как политической полезности. Надо сказать, способность человека критически оценивать и изменять общество для достижения своей свободы, свободы своего мышления, т.е. принять на себя позицию агента социальных изменений, становится главным фокусом внимания в так называемой критической теории и критической социальной психологии. В рамках этих же направлений критерии валидности исследований были переформулированы и заострены на критический анализ тем гендера, культуры и социального класса, а проблема субъективности анализа стала раскрываться с точки зрения опосредования его отношениями власти и идеологии, осуществляемыми в данном обществе.

Критическая теория создавалась на пересечении теорий феминизма, психоанализа, марксизма и позднего М. Фуко. В целом, в ее историческом развитии можно выделять три этапа [Budd, 2008]: (1) оформление основных идей критической теории во Франкфуртской школе, куда входили М. Хоркхаймер, Т. Адорно, Г. Маркузе, Э. Фромм;

(2) исследования Ю.

Хабермаса, которые развернули критические идеи Франкфуртской школы с точки зрения коммуникативной рациональности и коммуникативных действий, направленных на формирование согласия в обществе путем диалогического обсуждения социальных проблем;

(3) дальнейшее осмысление критики Хабермаса инструментального разума (instrumental reason) и акцентирование тем историчности, идеологии и этики в научном познании.

Наиболее яркой формой реализации критической теории в современных качественных исследованиях является метод критического дискурс-анализа. В отечественной психологии этот метод, насколько мы можем судить, еще не получил должного развития, публикаций о нем мало, так что следует кратко обозначить его основные принципы. Всего можно выделить четыре принципа критического дискурс-анализа [Fairclough, Wodak, 2001, цит. по: Paltridge, 2006]: (a) социальные и политические проблемы конструируются и отражаются в дискурсе;

(b) отношения власти устанавливаются и представляются через дискурс;

(с) дискурс одновременно отражает и воспроизводит социальные отношения и, наконец, (d) идеологии производятся и отражаются в пользовании дискурсом. Предметом критического дискурс анализа является идеология как форма власти групп и институций, которая формируется на микро- и макроуровнях социальных коммуникаций [Dijk, 2001]. Познавательная функция идеологии заключается в организации и упорядочивании социальных представлений группы [Dijk, 1998]. Следует сказать, что такой подход предполагает более расширенное понимание власти, нежели сложилось в отечественной социальной психологии, ибо он выносит принцип доминирования одних социальных групп над другими во главу психологического анализа.

В рамках критического направления в качественных исследованиях можно выделить, по крайней мере, три подхода к пониманию валидности.

Во-первых, в рамках так называемого радикального подхода в критической теории, ярким представителем которого является Я. Паркер, проблема валидности кардинальным образом переосмысляется и фактически смыкается с проблемой критической рефлексии своих умозаключений [Parker, 2004]. Радикальный подход, по словам Паркера, претендует на низложение и изменение того, как мы получаем наши психологические знания, позволяет «подняться» над психологией и с некоторой дистанции поразмышлять о положении ее дел – через осмысление политического контекста исследований, формируемых в них особых социальных отношений, а также альтернативных, даже скажем, «маргинальных» для мейнстримной психологии теорий и парадигм (наподобие психоанализа Ж. Лакана).

Что же происходит с критериями объективности и валидности при таком подходе?

Объективность и валидность – это научные конструкции. Конструкт объективности представляется неудовлетворительным из-за того, что в качественном исследовании мы всегда привносим в анализ свои субъективные позиции, не боремся с субъективным, а, наоборот, работаем «заодно» с ним. Конструкт валидности также ставится под сомнение вследствие претензии на то, что различные репрезентации изучаемого феномена обязательно дадут один и тот же результат, одинаковое видение (что противоречит конструкционистским принципам о множественности истины и альтернативных, взаимодополнительных путях описания нашего субъективного опыта).

Взамен понятий объективности и валидности Паркер вводит «наводящие вопросы», которые призваны помочь провести нам грамотное исследование. Эти вопросы отражают рефлексивное отношение исследователя к своим умозаключениям. Повышенное внимание к рефлексивности характерно для конструкционизма в целом, однако не будет преувеличением сказать, что критическая теория объявляет рефлексивность основным инструментом и даже гарантом качества всего анализа. Под рефлексией подразумевается «способ отслеживания институционального положения исторических и личностных сторон исследовательских отношений» [Parker, 2004, c.25]. Паркер не просто переформулирует старые критерии, а перечеркивает их в тексте («объективность?»). Так, критерий объективности заменяется вопросом «описаны ли теоретические источники, благодаря которым субъективность превращается в полезный инструмент, и как эти источники влияют на исследование»?

критерий валидности – «ясны ли способы, благодаря которым предлагаемый отчет дифференцируется и парадигмально отличается от других вещей, которые могли бы быть категоризованы наряду с ним»?

критерий надежности – «раскрыт ли процесс изменения понимания темы со стороны автора и людей, и рассмотрено ли, как эти взгляды продолжают меняться»?

В том же духе переформулируются критерии нейтральности, подтверждаемости (confirmed), определенности (definitive), установленности (established), связности (coherent), открытости для оценки (accessible) и психологичности. Крайне любопытным выглядит понимание последнего критерия «психологичности» исследования – «раскрыта ли используемая теоретическая или методологическая система взглядов в рамках психологии, как эта тема обычно понимается в психологии, какие последствия может иметь проведенное исследование для психологии?».

Во-вторых, если Паркер вводит свои «руководящие принципы», исходя из практики качественных исследований, то в критической психологии и психотерапии формулируется весьма оригинальный критерий психополитической валидности [Prilleltensky, Prilleltensky, Voorhees, 2009]. Отправной точкой для его обоснования становятся категории власти и благополучия (well-being). Как показано в современных исследованиях, власть предоставляет уникальные возможности для самоосуществления и тесно переплетена с психологической категорией счастья, понимаемой как переживание полноты бытия [Конфисагор, 2002].

«Власть, – утверждают авторы нового критерия валидности [Prilleltensky, Prilleltensky, Voorhees, 2009, c.106], – является основным конструктом благополучия. В литературе власть обсуждается через многообразие полномочий, включающее чувство контроля, локус контроля, доверенностей, само-детерминации, само-эффективности, чувства достоинства, авторитарную личность и другие... В большинстве же случаев... власть трактуется как индивидуальное свойство, феноменологическое восприятие и она может быть интерпретирована без оглядки на сопутствующие ей обстоятельства.... При обнаружении коллективной динамики власти, ее объективных источников, ее контекстуальных изменений мы получаем возможность понять механизмы подавления, освобождения и благополучия».

Таким образом, критерий психополитической валидности находится на пересечении категорий подавления, освобождения и благополучия. Выходит, что в исследование вносится своеобразная «вертикаль власти», т.е. оценка того, как отношения власти реализуются на индивидуальном, межличностном и групповом уровнях качественного анализа. В конечном счете психополитическая валидность определяется как степень оценки внимания к теме власти в понимании и изменении политического и психологического влияния на благополучие личности. Психополитическая валидность раскладывается на два критерия. Если перевести их на более традиционный для психологии язык, можно сказать, что первый оценивает диагностические исследования («эпистемологическая валидность»), а второй – исследования воздействия («трансформативная валидность»).

На наш взгляд, изложенная выше позиция интересна прежде всего тем, что ее авторы пытаются более или менее четко концептуализировать понятие власти, значимое для всех критических исследований, и ввести его в стандарты оценки качественного исследования.

Критерий психополитической валидности, как нам кажется, является на сегодняшний день наиболее последовательным и логичным в критической психологии.

В-третьих, раз мы сказали о критическом дискурс-анализе как наиболее характерной методической реализации критической теории в психологии, то уместно обозначить и его критерии к оценке качества своих исследований. Критические дискурс-аналитики, впрочем, вообще избегают говорить о критериях валидности, как избегают они и самого понятия, и сосредотачивают внимание на конкретных стратегиях устранения предвзятости и опасности превращения анализа в обычное «политизирование». Фактически подчеркивается сугубо практический аспект – как можно провести «хороший» анализ. Здесь дискурс-аналитики обращаются преимущественно к стратегии теоретической триангуляции, т.е. совмещения в рамках одного исследования нескольких теоретический позиций.

Теоретизирование означает здесь рассмотрение изучаемого вопроса в различных плоскостях, или контекстах, и включает в себя всего четыре уровня [Wodak, Meyer, 2009]:

(a) прямой язык или ситуативный, внутренний текст ко-текста (text-internal co-text), (b) интертекстуальные и интердискурсивные отношения между высказываниями, текстами, жанрами и дискурсами, (c) экстралингвистический уровень, «контекст ситуации», объясняемый теориями среднего уровня и (d) широкие социополитические и исторические контексты. Тем не менее, даже невзирая на возможности триангуляции, как отмечают авторы, «строгая «объективность» не может быть достигнута средствами дискурс-анализа, для каждого такого анализа технология исследования должна быть сама изучена на предмет возможного включения верований и идеологий аналитика и, следовательно, вывести анализ за пределы предвзятых мнений» [Wodak, Meyer, 2009, c. 31-32].

Таким образом, рассмотренные в этом параграфе критерии, отражающие социально критические тенденции в современных качественных исследованиях, довольно решительно отказываются от классических категорий объективности, валидности и надежности, и отказ этот обосновывается эпистемологическим своеобразием критической теории в психологии.

При том, что основными линиями переформулировки стандарта качества являются активное включение в него субъективно-рефлексивных позиций и измерений социальной власти, его сторонники испытывают общие для всех качественных исследований трудности, которые связаны с разведением ценностей, верований и мнений аналитика и реконструируемого им идеологического дискурса.

В целом, достоинство критического проекта заключается в его стремлении охватить социально-историческое обрамление субъективного опыта и включить его в принципы качества проводимого исследования. Но вместе с тем существует опасность потери психологического понимания валидности и подмены его чисто внешним критерием социальной и идеологической критичности. Дальнейшие попытки найти некие «внешние»

критерии валидности приводят к их отождествлению с мерой того, насколько получаемые данные выразительны, «говорят сами за себя», т.е. с их эстетикой, но об этом – ниже.

2.2.5. Проект эстетизации критериальной системы Ранее, в соответствующей главе, мы уже говорили об изменениях научной картины мира и возникновении нового, неклассического типа мышления в психологии. Как известно, эти изменения связаны с проникновением философских идей постмодернизма в современные исследовательские подходы и методы;


реализацией постмодернистского проекта в психологии стал социальный конструкционизм, который, в свою очередь, выступил в роли теоретической базы современной качественной методологии. Одна из ключевых идей, привнесенных этим движением мысли в качественные исследования, заключается в сближении и объединении научного и художественного знания.

Как красноречиво пишет Н.Б. Маньковская, «в контексте культуры постмодернизма искусство и наука подобны голове и хвосту змеи, с разных сторон взыскующих смысла жизни и природы, соединяющих воображаемый и реальный миры. Не заменяя друг друга, художник и ученый воспроизводят мир в его целостности» [Маньковская, 2009, с.200]. При анализе феномена эстетизации науки она обращается к философским концепциям М. Серра (о беспорядочном энциклопедизме как форме коммуникации между философией, научными дисциплинами и мифологией) и Ж.-Б. Лиотара (для которого воображение и театрализация становятся средствами от распада социальных связей в обществе и меркантилизации знания, превращения его в некий товар, продукт). Критерием оценки научного знания становится его эстетическая выразительность, т.е., в сущности, форма художественного выражения неких смысловых содержаний, красота – «обратное отражение и просвечивание в непосредственно данном, чувственном всего того важнейшего, что человек может выявить в мире и другом человеке» [Рубинштейн, 2012, с.124].

В настоящее время можно говорить и об яркой тенденции к эстетизации качественной практики, которая оформилась в самостоятельное направление «исследований, основанных на искусствах» (arts-based research). Включение искусства и эстетического измерения в качественные исследования фактически означает смещение фокуса от поиска субъективных значений, переживаний, смысловых образований к актам и формам их создания, акцент на чувственном познании окружающего мира. Такими формами создания и передачи своего субъективного опыта становятся нарратив, поэзия, коллажи, фотография [Butler-Kisber, 2010] и даже танец [Stinson, Dils, 2008]. Одной из наиболее радикальных и интересных стратегий качественного исследования Герген называет театрализованное представление, т.е. опыт инсценировки и разыгрывания значимых тем и социальных отношений [Gergen, 2009]. Такие представления помогают нам облегчить понимание и рефлексию каких-либо социальных конструкций через конкретные действия: «для того, чтобы понять нечто, нужно это сделать».

Осознавая неоднозначность и даже известного рода экстравагантность такого подхода к организации качественного исследования, мы хотели обратить внимание читателя на тот факт, что обращение к эстетике не является для психологии чем-то новым и необычным: тут достаточно указать на классические исследования У. Джеймса, З. Фрейда, Л.С. Выготского, материалом для которых так или иначе становилось художественное творчество. Очевидно, правомернее было бы говорить о возвращении и переосмыслении места эстетического опыта в структуре психологического знания вкупе с разработкой более или менее четких, если это возможно при изучении художественного символизма, его аналитических схем и концепций.

Ясно, что эстетизация качественного исследования требует кардинального пересмотра критерия для оценки его качества. Для решения этой задачи многие авторы обращаются к философским идеям М.М. Бахтина о полифонии художественного текста и человеческого сознания. Полифония представляет собой «проведение темы по многим и разным голосам», неотменное раскрытие ее многоголосья и разноголосости и обнаруживает себя «в борьбе мнений и идеологий (разных эпох)» [Бахтин, 1979, с. 185, с. 356]. Таким образом, полифония должна раскрывать читателю различные голоса, различные «смысловые позиции» – точки зрения, оценки, мнения и идеологии, которые присутствуют в тексте [Плеханова, 2011].

В качественной методологии категория голоса занимает сегодня довольно значимое место [см.: Fabian, 2008, Guba, Lincoln, 2005, Hesse-Biber, Leavy, 2011, McLeod, 2001]. Дать «право голоса» авторам и участникам исследования означает дать возможность читателям услышать их живые, конкретные слова и высказывания, уловить их речь в естественном контексте и смысловой целостности. Категория голоса имеет три измерения: самого автора исследования, представление автором голоса какого-либо участника и личный голос Я (self), т.е. самого субъекта изучения [Hertz, 1997]. Мы должны постоянно обращаться к словам и суждениям респондентов, позволить им говорить «за самих себя», а не замещать их смысловые позиции своими теоретическими объяснениями и интерпретациями. Сложность на этом пути передачи субъективного опыта, что называется, «из первых рук» заключается в невозможности однозначного разведения голосов респондента и автора научного отчета, которые неминуемо «пересекаются» и «сливаются» в своем диалоге. Эстетические формы выражения индивидуального опыта – в поэзии, фотографиях, театральных постановках – самодостаточны и выразительны, влияние исследователя здесь становится минимальным.

Тем не менее, оценка качества исследования с точки зрения красоты и элегантности данных, понимаемых как их полифоничность, несет за собой ряд сложностей, обсуждаемых в книге К. Сеале [Seale, 1999]. Суть его рассуждений такова.

К. Сеале утверждает, ссылаясь при этом на воззрения Ж.-Б. Лиотара и М. Фуко, что постмодернизм рассматривает мир как «болтовню» или «шум» конфликтующих друг с другом голосов, ни один из которых не обладает статусом абсолютной истины. Далее встает вопрос о «смерти автора» и нивелировании авторского присутствия в тексте: в свое время публикация дневников Б. Малиновского стала скандальным событием в научном мире, ибо они обнаружили его разительное несоответствие собственным методическим рекомендациям и правилам, а попытки повторить ранние исследования М. Мид обернулись неудачей и тем самым заставили усомниться в возможности получения одних и тех же данных различными исследователями, что фактически стало аргументом против «реалистической» этнографии и признанием множественности субъективных реальностей и авторских позиций.

Впоследствии антропологи и этнографы переместили акцент на изучение риторики и стилистики языка, убеждающей читателя, заставляющего его поверить приводимым фактам, и старались свести на нет авторское влияние в научном тексте, представить данные в том виде, как они были получены, и вообще отказаться от какого-либо авторского комментария.

Отсюда и открывается путь к эстетизации качественных исследований, которые теперь приобретают самодостаточные, замкнутые художественные формы: из научного жанра non fiction они превращаются в некий литературный fiction. Возникает опасность превращения качественной практики в «журнализм», потери критического взгляда на научные проблемы;

исследование оборачивается погоней за скандалами, развлекательностью, агитацией.

Вывод, который формулирует в конце концов К. Сеале, заключается в следующем.

Стремление убрать, деконструировать автора для лучшего раскрытия различных «голосов» в тексте может оказаться полезным, но не должно стать отказом от позиции и мнения автора, который несет ответственность за исследование и свои аналитические выводы. Что касается эстетического измерения качества исследования, то Сеале сомневается в возможности его применения к правдоподобности (credibility) данных, но вместе с тем считает, что эстетическая привлекательность научного текста является крайне важной составляющей его качества;

в качестве удачного примера приводится использование сатиры и юмора в трудах И. Гоффмана.

За внимание к эстетической стороне научного текста высказываются и такие авторы, как М. Салнер [Salner, 1989] и С. Квале [Kvale, 1989]: они опираются на разделение Кантом трех сфер опыта, независимых друг от друга (теоретического, практического, эстетического);

философская позиция Канта, для которого «всеобщность удовольствия в суждениях вкуса представляется только как субъективная», становится основанием для вопроса о роли таких субъективных эстетических «суждений» в научном мышлении.

К сожалению, в современной литературе мы находим мало содержательных решений проблемы эстетического критерия. Приведем вариант критериальной системы для оценки качественных исследований, «основанных на искусствах» [Barone, 2008]. Всего предлагается три критерия.

Во-первых, «хорошее» исследование преобразовывает реальный мир в мир вымысла, мир художественный не буквально, а правдоподобно, вероятностно, «возможно, так было на самом деле» – так, чтобы войти в некий резонанс с читателем. Во-вторых, исследование должно заинтересовать, вовлечь читателя в свое внутреннее пространство, что достигается за счет обращения к различным художественным средствам. В-третьих, хорошее исследование должно позволить нам выйти за пределы конкретных, художественно описываемых событий и побудить читателя к рефлексии окружающего мира как реального только конвенционально и посмотреть на него с различных точек зрения. Не требуется никакого пояснения, что такие критерии отличаются излишне общими формулировками и содержательно не раскрывают задействованные в них эстетические понятия.

На наш взгляд, категория голоса в качественных исследованиях остается пока скорее элегантной метафорой, нежели реальным методологическим принципом анализа. При всей привлекательности эстетической перспективы обсуждения валидности нам приходится, увы, констатировать ряд сложностей методологического толка, и дело заключается не сколько в трудно формализуемом характере оценки «художественной выразительности» качественных исследований, столько в логической противоречивости такого подхода с точки зрения их же философских оснований. Коль скоро качественные методы реализуют конструкционистский тип мышления, то тогда весьма острым становится вопрос об универсальности эстетического опыта и его культурно-исторических форм.


Мало того, что эстетическая символизация опыта приобретает в истории искусства различные, отличные друг от друга типологические формы и характеристики [см.: Бычков, Маньковская, Иванов, 2012], так она может к тому же и серьезно исказить наше восприятие чужих культур. Такие эстетические средства, как фотография, фильм или видео не являются просто пассивными «записывающими» медиа-средствами;

они оформляют наше восприятие социальных событий и различных культур, отсюда «нам действительно следует быть очень осторожными в наложении как эстетического критерия, так и эстетической способности на наши представления об окружении, культуре и действующих лицах (actors), пренебрегая при этом локальными, местными формами представлений, посредством которых культура, ее структура и действия поддерживаются в повседневной жизни» [Atkinson, Delamont, 2005, c.

835]. Эстетический критерий валидности парадоксальным образом сам превращается в предмет научного изучения как культурный феномен и тем самым ставит себя под сомнение.

2.2.6. Проект отказа от критериальной системы Дальнейшее размывание критерия валидности качественного исследования, которое мы наблюдали при попытках рассмотреть его либо с точки зрения социально-политических отношений в обществе, либо с точки зрения эстетической выразительности получаемых в ходе анализа данных, закономерно приводит к идее отказа от формулирования конкретных и четких правил оценивания его качества. Такая позиция является, в сущности, реализацией крайнего релятивизма, характерного для радикальных форм социального конструкционизма, отчасти методологического анархизма (П. Фейерабенд) и сводится, как минимум, к трем линиям аргументации.

Во-первых, постмодернистская точка зрения уже заведомо предполагает, что критерии невозможно привести к фиксированной системе [Richardson, 2005, Smith, 1984].

Во-вторых, как считает Шоттер, разделяемое исследователями предположение о том, что мир социально конструирован, не совместимо со стандартами для оценки каких-либо эпистемологических утверждений и заявлений, ибо такой взгляд приводит к отказу от самих оснований социального конструкционизма [Shotter, 1990] – ибо стандарты «переформируют»

действительность и сведут к ее некой однозначной «монополизированной» конструкции.

В-третьих, как отмечает Н. Дензин, современная постмодернистская этнография характеризуется в том числе и тем, что исследователи пишут свои тексты от первого лица единственного числа, и таким образом преодолевает различие между наблюдателем и наблюдаемой реальностью, а значит нет более нужды озадачиваться вопросами валидности и надежности исследования [Denzin, 1990].

Мы считаем такой радикальный отказ от поиска критерия вообще непродуктивным, ибо качественные исследования не могут существовать без критериев оценки [Steinke, Отказ от критериев приводит к усугублению проблемы самоопределения 2004].

качественных исследований в рамках научного и профессионального сообщества, проблемы довольно-таки острой и сегодня, а главное – не дает профессионалам-практикам и читателям разобраться, какие же наблюдения и результаты следует считать ценными и грамотными.

Философские идеи конструкционизма, пишет Стайнке, являются эпистемологической и методологической базой для формулирования и развития критериев качества качественных исследований, и хотя последние часто называют «искусством» или «стилем мышления», а не конкретной научной практикой, эта их творческая специфика должны быть осмыслена и «встроена» в современные научные подходы.

На этом мы завершаем наш обзор критериальных систем и попытаемся обозначить сейчас ключевые выводы проведенного анализа.

2.2.7. Выводы по критериальным системам и обоснование перехода к стратегиям валидизации качественного исследования Проведенный теоретико-методологический анализ показывает, что для всех критериальных систем остается первоочередным вопрос о проблеме включенности субъективных пред-мнений, суждений и ценностей исследователя в процесс качественного исследования. Общее решение этой проблемы, характерное для всех рассмотренных позиций, заключается в том, что мы совсем не устраняем субъективность из исследования, а включаем и пытается проконтролировать ее. Тогда проблема валидности качественного исследования должна быть определенным образом переформулирована, так, чтобы на первый план вышла личность его автора, который, как мы стремились показать на протяжении всей работы, выступает в роли основного инструмента качественного анализа.

В свете культурно-исторической теории Л.С. Выготского проблема субъективности качественного анализа может быть переформулирована как проблема знакового, а, следовательно, и языкового опосредования нашего анализа субъективными смысловыми содержаниями и представлениями исследователя. Те или иные критерии, в зависимости от их эпистемологических предпосылок, суть мысленные инструменты опосредования и экспликации субъективности анализа: реалистические – через принцип фальсификации конкурирующих интерпретаций, конструкционистские – полный и документальный отчет об исследовании с обширными ссылками и цитатами из речей респондента, критические – отношения власти и идеологии, реализуемые в обществе, эстетические – представленность в отчете многоголосья, полифонии различных смысловых позиций. Во всех этих проектах и критериях всегда встает вопрос об обнаружении, раскрытии и обосновании авторской рефлексивной позиции, хотя формы ее экспликации могут быть различны. Таким образом, намечается методологический путь «узаконивания» места субъективности в качественном исследовании через культурно-исторические принципы знакового-языкового опосредования научного познания.

Если рассмотренные критерии имеют статус мыслительных средств, ориентирующих и направляющих грамотный анализ, то для последовательного формирования и раскрытия критической рефлексивной позиции в современной практике качественных исследований имеется целый ряд особых стратегий и технологий, которые иногда традиционно называют стратегиями валидизации. В широком смысле – да, валидизации, но эти стратегии призваны не формально обеспечить или прямо оценить валидность наших умозаключений, а заставить более критично подойти к ним и стимулировать появление новых гипотез, ибо, как известно, гипотезы в качественном исследовании формулируются индуктивным путем и могут гибко изменяться в зависимости от специфики данных.

2.2.7. Критерии валидности качественного исследования, сформулированные по итогам проведенного теоретико-методологического анализа Критерии валидности планирования исследования и сбора данных:

предварительная экспликация теоретических позиций, опыта работы в данной исследовательской сфере и личностных представлений об изучаемой теме;

обоснованность выбора качественного подхода к изучению данной проблемы;

обоснованность формирования выборки, методов сбора и обработки данных;

систематическое описание контекста и условий исследования («поля»);

систематическое описание диалогических отношений с респондентами.

Критерии валидности анализа данных:

аргументированность, логичность и связность анализа;

обоснование четких взаимосвязей между аналитическими умозаключениями и конкретными данными;

разделение фактических описаний, смысловых обобщений и теоретических интерпретаций данных;

реконструкция всех смысловых позиций, представленных в «сырых» данных, и адекватное их представление для читателя;

стилистическая, риторическая, дискурсивная грамотность анализа.

Критерии валидности интерпретации данных:

опосредованность теоретических интерпретаций аналитическими категориями, сконструированных исходя из «сырых» данных;

представленность в отчете авторской рефлексивной позиции;

социальная полезность и критический потенциал анализа;

оригинальность и инновативность предлагаемых интерпретаций;

возможность вывести практические импликации из исследования.

Критерии валидности презентации данных:

прозрачность и выразительность представления данных;

открытость данных для обсуждения профессиональным сообществом;

открытость данных для обсуждения читателями;

раскрытие изменений понимания и рефлексивной работы исследователя;

оценка возможности обобщений и решения социальных проблем.

Критерий этической валидности:

проведение через исследование идей «открытого общества» и гуманизма.

2.3. Триангуляция как основная стратегия валидизации качественного исследования 2.3.1. Стратегии валидизации качественного исследования На современном этапе развития качественных исследований дискуссии о критериях валидности отошли на второй план. У. Флик особо отмечает, что «проверочные перечни»

(checklists) качества отвергаются сегодня многими исследователями из-за сложности формулирования общей, универсальной критериальной системы [Flick, 2007]. Кроме того, такие универсальные критерии валидности не всегда отвечают специфике практических сфер качественных исследований (в частности, считает Флик, здоровья и болезни, менеджмента и др.). Уместнее обратиться к конкретным стратегиям стимулирования качества (quality promotion). Иными словами, – перенести акцент с оценки итогового результата исследования на стратегии «внутренней» верификации и устранения угроз для валидности непосредственно в процессе исследовательской работы [Morse и др., 2003].

Вновь нас подстерегают терминологические затруднения. В современной литературе понятие валидизации употребляется осторожно и неохотно из-за стремления качественной методологии дистанцироваться от классических и якобы «позитивистских» представлений об объективности и валидности, о чем мы говорили не один раз. Так, при обсуждении одной из наиболее популярных стратегий повышения качества исследования – триангуляции (или практики совмещения различных теорий, методов и данных) – ее сторонники предпочитают говорить о ней как об альтернативе валидизации [Denzin, Lincoln, 2005, Flick, 2009]. Для них повышение качества означает стремление добиться более глубокого понимания изучаемого феномена, придать его исследованию свойства строгости (rigour), широкого охвата (breadth), комплексности (complexity) и богатства [ibid.].

Мы вовсе не считаем нужным отказываться от понятия валидизации. Коль скоро мы в начале нашего теоретического анализа заявили, что валидность есть процесс признания и получения доверия со стороны потенциального читателя, который и оценивает проведенный анализ (его прозрачность и логичность, а также представленность в нем «многоголосья»

различных рефлексивных позиций), то валидизация – реализуемая в ряде практических стратегий – становится формой представления умозаключений как их последовательной аргументации, «доказательства» и устранения конкурирующих утверждений [Hesse-Biber, Leavy, 2011]. Так мы прошли весьма длительный путь – от эпистемологического анализа валидности и критериальных систем, предложенных исходя из различных теоретических концепций – до самого нижнего уровня конкретной методологии. На этом последнем уровне рассматриваются специальные техники валидизации качественного исследования.

Следует заметить, что такое разделение в высшей степени условно, ибо в реальной исследовательской практике критерии валидности невозможно рассматривать без стратегий, призванных устранить побочные влияния и различные для валидности угрозы. Этот момент отражен в классических работах Д. Кэмпбелла, который раскрывает критерии внутренней и внешней валидности в контексте обсуждения угрожающих им влияний [Кэмпбелл, 1980].

Критерий правдоподобности (credibility), который в качественном исследовании отчасти соотносится с критерием внутренней валидности, раскрывается И. Линкольн и Э. Губой не иначе, как через конкретные стратегии повышения этой самой правдоподобности анализа и предлагаемых интерпретаций: длительное вхождение (prolonged engagement), триангуляцию, партнерский дебрифинг (peer debriefing), анализ негативных случаев (negative case analysis), ссылочная адекватность (referential adequacy) и проверка участниками (member cheking) [Lincoln, Guba, 1985]. Таким образом, обсуждение критериальных систем валидности и стратегий валидизации составляет неразрывное методологическое единство.

Всего можно выделить 12 стратегий валидизации качественного исследования – и каждая из них заслуживает самостоятельного изучения и отдельной работы. Мы ограничены в объеме и поэтому кратко охарактеризуем все эти стратегии, а затем подробнее рассмотрим триангуляцию, которая, метафорически говоря, занимает место «королевы» в качественных исследованиях и поныне остается темой многочисленных дискуссий. Триангуляция стала, по сути, одной из первых последовательно осмысленных и концептуализированных стратегий валидизации в качественной методологии и сегодня вся проблематика качества – валидности рассматривается преимущественно вокруг нее (особенно в немецкоязычных странах).

Оставляя пока триангуляцию в стороне, перечислим основные стратегии валидизации качественного исследования [Newman, Benz, 1998, Ridenour, Newman, 2008]:

(a) длительное погружение (prolonged engagement);

(b) стабильное наблюдение (persistent observation);

(c) партнерский дебрифинг (peer debriefing);

(d) анализ негативных случаев (negative case analysis) (e) ссылочная адекватность (referential adequacy);

(f) проверка участниками (member checking);

(g) насыщенные описания (thick descriptions);

(h) аудит исследования (audit trail);

(i) ведение рефлексивного журнала (reflexive journal writing).

(j) теоретическая выборка (theoretical sampling).

(k) структурные отношения (structural relationships) При представлении стратегий валидизации перед нами стоит ответственная задача перевода и передачи смысловых интонаций оригинальных английских названий, ибо для большинства из них трудно подобрать русскоязычный аналог. В тех случаях, где это необходимо, мы даем не только буквальный перевод, но и краткое поясняющее – может быть, несколько отличное от оригинального английского варианта – определение конкретной стратегии валидизации.

– «Длительное погружение» (prolonged engagement) Эта стратегия заимствована из социальной антропологии и этнографии и предполагает пребывание в исследуемой культуре или окружении на протяжении длительного времени, что делает возможным более глубокое «погружение» и ознакомление с традициями, нравами и обычаями. В современной практике эта стратегия часто связана с лонгитюдными качественными исследованиями и позволяет нам лучше понять контекст и представить убедительный отчет о личностных перспективах и взглядах, которые разделяют респонденты, отследить и отрефлексировать собственные предположения и их влияние на получаемые данные, а кроме того сами респонденты учатся доверять исследователю и с большей вероятностью поделятся с ним своими истинными переживаниями и суждениями [Daymon, Holloway, 2011].

– «Стабильное наблюдение» (persistent observation) Эта стратегия, как видно уже из названия, тесно связана с предыдущей и в какой-то степени дополняет ее. «Если длительное вхождение обеспечивает размах (scope), то стабильное наблюдение – глубину» проводимого анализа [Guba, Lincoln, 1985, с. 304], хотя подобное разделение представляется условным. Стабильное наблюдение за окружением или постоянное взаимодействие с данными помогает сфокусироваться на тех деталях и нюансах изучаемой проблемы, которые обнаруживаются при длительном пребывании в поле.

Классический пример такого вхождения – исследования М. Мид. Для нее успешная работа антрополога означает готовность «отказаться от прелестей цивилизованной жизни и подвергнуться на месяцы всем неудобствам и неприятностям жизни среди людей, манеры, методы санитарии и образ мышления которых ему чужды», при этом и «изучать их язык, погрузиться в их нравы, проникнуть в их культуру так, чтобы сопереживать их антипатиям и радоваться их триумфам» [Мид, 1988, с. 228]. Сегодня речь идет скорее о форме «интенсивной, продолжительной вовлеченности» (intensive, long-term involvement) [Maxwell, 2005, с.110] в исследование, предполагающей проведение повторных интервью и наблюдений для составления полной картины, нежели о полном включении в жизнь чужой культуры.

– «Партнерский дебрифинг» (peer debriefing) Партнерский дебрифинг сопровождается групповыми дискуссиями с коллегами или экспертами, и на обсуждение выносятся такие темы, как дизайн исследования, рабочие гипотезы исследования и его итоговые результаты [Boeije, 2010, Flick, 2007, Guba, Lincoln, 1985]. Для составления таких экспертных панелей предпочтительно обращаться к тем людям, кто не принимал участия в исследовании и не заинтересован в нем, занимает позицию нейтрального читателя. Эксперты могут предложить альтернативные интерпретации проблемы, а также указать на влияния личных предпочтений и мнений аналитика на его выводы (т.е. провести своего рода «сеанс супервизии»).

– «Анализ негативных случаев» (negative case analysis) Настоящая стратегия является одной из наиболее популярных технологий валидизации качественного исследования – она в каком-то смысле аналогична проверке гипотез и предполагает обращение к новым данным и исследовательским случаям, которые не соответствуют полученным результатам и могут потенциально опровергнуть их.

Обращение к «отклоняющимся» или «не соответствующим» исходной гипотезе случаям показывает потенциальным читателям, что, во-первых, аналитик принял во внимание различные типы данных, а не только те, что однозначно подтверждают его выводы, во вторых, негативные случаи накладывают ограничения на суждения о степени обобщаемости результатов на другие группы [Yardley, 2008]. Проблема обобщаемости в качественной методологии заслуживает самостоятельного обсуждения, и мы коснемся этой темы отдельно.

Важно отметить, что негативные случаи являются таковыми не сами по себе, а отбираются исходя из теоретических моделей, концепций и предположений, разделяемых исследователем [Silverman, 2006].

– «Ссылочная адекватность» (referential adequacy) При использовании этой стратегии валидизации часть собранных данных откладывается в «архив», который какое-то время не анализируется и остается в стороне [Erlandson, Harris, Skipper, Alles, 1993, Guba, Lincoln, 1985]. Далее исследователь работает с оставшимися данными и приходит к неким предварительным выводам. Затем он возвращается к данным, оставленным «про запас», и использует их как дополнительный «тест» для проверки своих интерпретаций. Такая несколько оригинальная, на первый взгляд, стратегия продуктивна при работе с большими объемами данных. В последнем случае архивация становится не только приемом для самопроверки исследователя, но и формой планирования анализа.

– «Проверка участниками» (member checking) Синонимами этой стратегии являются коммуникативная валидизация [Квале, 2009] и валидизация респондентами или участниками [Bloor, 1997, Maxwell, 2005, Silverman, 2006, Yardley, 2008], хотя последние версии задают своеобразные методические акценты.

Участникам предлагается ознакомится и проверить полученные данные и результаты исследования. В ходе обсуждения участники комментируют выводы – «узнают ли они себя» в аналитических реконструкциях, а также по возможности дополняют их. Результатом такого обсуждения является соглашение о том, можно ли считать результаты анализа адекватными тем суждениям и представлениям, что разделяют («имели ввиду») сами участники.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.