авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 18 |

«Рекомендовано к публикации редакционно-издательским советом СПбГУП ББК 71.0 З31 Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и ...»

-- [ Страница 5 ] --

«Имябожие» после его отрицательной оценки в качестве «ереси»

трансформировалось в истории русской религиозно-философской мыс ли XX века в «имячеловечье», то есть в знаменитое «имяславие», в чис ле апологетов которого были П. Флоренский, Вяч. Иванов, Н. Бердяев и, конечно, прежде всего А. Лосев с его «Философией имени»1, генети чески связанной с «имяславскими» спорами начала века. Для Лосева имя было особым местом встречи «смысла» человеческой мысли и им манентного «смысла» предметного бытия. Имя в своем законченном выражении понималось как идея, улавливающая и очерчивающая См.: Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос.

М.: Мысль;

Российский открытый ун-т, 1993. С. 613–801.

О русском языке эйдос — существо предмета. Наибольшую полноту и глубину имя об ретает, когда охватывает и сокровенный смысл бытия. Философия име ни, по Лосеву, совпадала с диалектикой самопознания бытия и филосо фией вообще, так как «”имя”, понятое онтологически, являлось верши ной бытия, которая достигалась в его имманентном самораскрытии»1.

Выступая в последние годы жизни по проблеме сохранения стили стически «высокого» русского языка, Д. С. Лихачев утверждал имен но «имяславское» понимание слова как первичного начала в бы тии. Для него существование слова было тесно связано с существо ванием относимого к слову феномена, причем второй оказывался подчиненным первому. Сказать что-либо означает «сделать», «вызвать к жизни» то, о чем говорится. И, наоборот, сказать «неправильно» или вовсе «промолчать» — в лихачевском мировосприятии — оказать разру шительное воздействие на окружающую нас реальность.

Крайне любопытно в связи с этим интервью, данное Лихачевым в 1996 году: трагические несообразности тогдашнего российского быта академик отчасти объяснял деформацией лексикона русского языка в «новорусскую эпоху». «Слова исчезли вместе с явлениями, — заявлял ученый. — Часто ли мы слышим “милосердие”, “доброжелательность”?

Этого нет в жизни, поэтому нет и в языке. Или вот “порядочность”.

Николай Калинникович Гудзий меня всегда поражал — о ком бы я ни заговорил, он спрашивал: “А он порядочный человек?” Это означало, что человек не доносчик, не украдет из статьи своего товарища, не выступит с его разоблачением, не зачитает книгу, не обидит женщину, не нарушит слова. А “любезность”? “Вы оказали мне любезность”.

Это добрая услуга, не оскорбляющая своим покровительством лицо, которому она оказывается. “Любезный человек”. Целый ряд слов ис чезли с понятиями. Скажем, “воспитанный человек”. Он воспитан ный человек. Это, прежде всего, раньше говорилось о человеке, кото рого хотели похвалить. Понятие воспитанности сейчас отсутствует, его даже не поймут. … Общая деградация нас как нации сказалась на языке прежде всего. Без умения обратиться друг к другу мы теряем себя как народ. Как жить без умения назвать? Недаром в Книге Бытия Бог, создав животных, привел их к Адаму, чтобы тот дал им имена. Без этих имен человек бы не отличил коровы от козы. Когда Адам дал им имена, он их заметил. Вообще заметить какое-нибудь явление — это дать ему имя, создать термин, поэтому в средние века наука занима лась главным образом называнием, созданием терминологии. Это был целый такой период — схоластический. Называние уже было позна нием. Когда открывали остров, ему давали название, и только тогда Сто русских философов: биогр. словарь / Ин-т философии РАН. М.:

Мирта, 1995. С. 145.

Дмитрий Лихачев — исследователь культуры это было географическим открытием. Без называния открытия не было»1.

Как уже говорилось, «филологический аспект» в первой половине XX века громко заявил о себе не только в сфере религиозно-философ ской мысли, но и в политике. В Советском Союзе экспансия коммуни стического интернационализма породила борьбу с традиционалистски ми основами русского национального бытия. Принципиально важным моментом этой борьбы для новой власти было искоренение целого сти листического пласта русского языка, связанного с церковнославянским языком. Атака началась с отмены в 1918 году так называемой «старой орфографии» и продолжалась вплоть до последних десятилетий суще ствования коммунистического режима, стремившегося искоренить в русском лексиконе все «поповские слова» — от «милосердия» до «бла гонадежности». Борьба за «несоветское слово» стала важной формой духовного сопротивления русских писателей XX века:

Мне не надо пропуска ночного — Часовых я не боюсь:

За блаженное бессмысленное слово Я в ночи советской помолюсь.

(Мандельштам) Параллельно с «зачисткой» светской речи советских людей, в 1920– 1930-е годы шла борьба и в сугубо духовной сфере, связанная с искус ственным внедрением с подачи Антирелигиозной комиссии ЦК ВКП(б) совместно с Секретным отделом ГПУ в православную церковную сре ду «обновленцев» — священников (многие из которых были секретны ми агентами чекистов), требовавших перевода церковного богослуже ния с церковнославянского языка на русский2.

В этом контексте принципиально важной представляется точка зре ния на роль церковнославянского языка в русской культуре, пол нее всего высказанная Д. С. Лихачевым (как известно, прихожанином храма Святого равноапостольного кн. Владимира) в статье «Русский язык в богослужении и богословской мысли», к сожалению, сейчас малоизвестной, где ученый создает вдохновенный гимн церковносла вянскому языку как современному, действующему языку русской на ции: «Не впервые поднимается вопрос о переводе богослужебных тек стов на обыденный русский язык, — пишет Лихачев, отвечая на попу Лихачев Д. С. «Я живу с ощущением расставания…» // Комсомольская правда. 1996. 5 марта. С. 5.

См.: Обновленчество // Православие в России / Министерство культуры РФ, РАН, Рос. НИИ культурного и природного наследия. М., 1995. С. 112–115.

О русском языке лярные в 1990-е годы призывы «модернизировать» русское право славие. — Основанием к тому в глазах сторонников такого перевода является необходимость сделать богослужение более понятным. Такие попытки были особенно часты сразу после революции, в пору усилий государства подчинить себе Церковь, что привело к появлению разного рода обновленческих “красных” и прочих церковных объединений.

Народ тогда не принял богослужения на русском языке. Обновленчес кие церкви стояли пустыми... “Непонятность” богослужения заключа ется не только в языке. По-настоящему непонятно богослужение для тех, кто не знает основ православного учения. Именно с учением Церк ви должен познакомиться человек, желающий посещать церковь, а “не понятность” языка — дело второстепенное. Преодоление препятствия со стороны постижения языка — несложно (это не латинский язык в католическом богослужении). “Непонятность” богослужения лишь уси лится, если языком его станет разговорный (обыденный, обывательский) язык, не имеющий всех богословских нюансов в своем словаре, лишен ный традиционных фразеологизмов. И это тогда, когда существует близ кий язык, но обладающий тысячелетним опытом молитвенного, бого служебного, богословского употребления. “Господи, помилуй” и “Гос поди, прости” — различны по своему значению. Итак, первое мое воз ражение против перевода богослужения на русский язык состоит в том, что при таком переводе и богослужение, и богословская мысль не ста нут сколько-нибудь более понятными, а существующая традиция пре рвется. Для обывателя же “непонятность” богослужения во многом обо стрится. Некто утверждает: “Вот я зашел в церковь и плохо понял, о чем там пелось и говорилось”. Но когда человек старается понять смысл службы, он, может быть впервые, совершает духовную работу. Откуда же требование, чтобы Церковь шла на уступки обывателю? Не Церковь должна кланяться обывателю, а обыватель — Церкви»1.

В России (и отчасти в других славянских странах) церковнославян ский язык объединял культуру не только по горизонтали, но и по верти кали: культуру Древней Руси и культуру Нового времени, делая понят ными высокие духовные ценности, которыми жива была Русь первых семи веков своего существования. Это способствовало сохранению са мосознания русских, живших на территории других государств, и те перь объединяет Русскую зарубежную церковь с Родиной. «Если мы откажемся от языка, который великолепно знали и вводили в свои сочи нения Ломоносов, Державин, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Достоев ский, Лесков, Толстой, Бунин и многие-многие другие, утраты в нашем понимании русской культуры начала веков будут невосполнимы. Цер Лихачев Д. С. Русский язык в богослужении и в богословской мысли // Русское возрождение. 1997. № 69–70. С. 41.

Дмитрий Лихачев — исследователь культуры ковнославянский язык — постоянный источник для понимания русско го языка, сохранения его словарного запаса, обостренного постижения эмоционального звучания русского слова. Это язык благородной куль туры: в нем нет грязных слов, на нем нельзя говорить в грубом тоне, браниться. Это язык, который предполагает определенный уровень нрав ственной культуры. Церковнославянский язык, таким образом, имеет значение не только для понимания русской духовной культуры, но и большое образовательное и воспитательное значение. Отказ от упот ребления его в Церкви, изучения в школе приведет к дальнейшему паде нию культуры в России. Русский язык “очищается”, облагораживается в Церкви. Да, Евангелие должно проповедоваться на всех языках. В изда ниях, где оно печатается параллельно на церковнославянском и русском языках, уточняется смысл отдельных выражений, разъясняется значение каждого слова. Русский язык никто не изгоняет из Церкви, но обращен ные к Богу, Божией Матери, к святым слова должны быть свободны от обыденщины, не соприкасаемы с бранью и вульгарщиной. Убежден, что необходимо сохранить верность тому сочетанию двух близких друг дру гу языков, которые исторически постоянно соприкасались в летописях, в посланиях Церкви и патриархов, в обращениях к народу патриархов и других иерархов Церкви, в проповедях (число которых в Церкви должно постоянно расти)», — утверждает Дмитрий Сергеевич1.

Академик считает: у церковнославянского стилистического слоя в современном русском языке есть «антидвойник», претендующий на за мещение в современной русской речи церковнославянизмов. Это — матерная лексика, которой, по мнению Д. С. Лихачева, пользуются в качестве «опознавательного» стилистического средства люди, отверга ющие базовые культурные ценности России. Рассказывая о времени своего заключения в Соловецких лагерях, Лихачев, упоминая о мате в языке заключенных, делится поразительными наблюдениями: «Я про сто не мог материться. Если бы я даже решил про себя, ничего бы не вышло. На Соловках я встретил коллекционера Николая Николаевича Виноградова. Он попал по уголовному делу на Соловки и вскоре стал своим человеком у начальства. И все потому, что он ругался матом. За это многое прощалось. Расстреливали чаще всего тех, кто не ругался.

Они были “чужие”. … Я тоже оказался чужим. Чем я им не угодил?

Тем, очевидно, что ходил в студенческой фуражке. Я ее носил для того, чтоб не били палками. Около дверей, особенно в тринадцатую роту, все гда стояли с палками молодчики. Толпа валила в обе стороны, лестни цы не хватало, в храмах (как известно, страшные Соловецкие лагеря размещались в храмах и других помещениях бывшего монастырского Лихачев Д. С. Русский язык в богослужении и в богословской мысли.

С. 43–44.

О русском языке комплекса. — Примеч. авт.) трехэтажные нары были, и поэтому, чтобы быстрее шли, заключенных гнали палками. И вот, чтобы меня не били, чтобы отличиться от шпаны, я надевал студенческую фуражку. И, дей ствительно, меня ни разу не ударили. Только однажды, когда эшелон с нашим этапом пришел в Кемь. Я стоял уже внизу, у вагона, а сверху ох ранник гнал всех и тогда ударил сапогом в лицо... Ломали волю, делили на “своих” и “чужих”. Вот тогда и мат пускался в ход. Когда человек ма терился — этой свой. Если он не матерился, от него можно было ожи дать, что он будет сопротивляться. Поэтому Виноградову и удалось стать своим — он матерился, и когда его освободили, стал директором музея на Соловках. Он жил в двух измерениях: первое определялось внутрен ней потребностью делать добро, и он спасал интеллигентов и меня спа сал от общих работ. Другое определялось потребностью приспособиться выжить. Во главе Ленинградской писательской организации одно время был Прокофьев. В обкоме он считался своим, хотя всю жизнь был сын городового, он умел ругаться и оттого умел как-то находить общий язык с начальством. А интеллигентов, даже искренне верящих в социализм, отвергали с ходу — слишком интеллигенты, а потому не свои»1.

Говоря об отношении Лихачева к языку, нельзя обойти в его твор ческом наследии и собственно лингвистические научные работы. Нау ка о языке и наука о литературе — две сферы «любословия» — оказы ваются труднорасторжимыми в гуманитарном мышлении. Разумеется, лингвистическая проблематика присутствовала в «исследовательском поле» Лихачева менее активно, нежели проблематика литературовед ческая, но тем не менее весьма яркие научные результаты были получе ны им и здесь. Особо следует выделить его учение о концептах, сфор мировавшееся в результате многолетнего интереса к феномену слова.

Статья Д. С. Лихачева «Концептосфера русского языка» написана в 1991 году в продолжение начатых еще в 1920-е годы С. А. Аскольдо вым-Алексеевым размышлений о природе «общих понятий» или «кон цептов». Что побудило этого крупного ученого обратиться к соотноше нию слова и концепта, почему термин, столь недоверчиво вначале при нятый научной общественностью, вызвавший множество споров, все же вошел в научный обиход и прочно в нем утвердился?

Сергей Алексеевич Алексеев (Аскольдов — псевдоним) — один из ярчайших философов первой половины ХХ века, занимавшийся про блемами теории познания и этики. Именно его статья 1928 года «Кон цепт и слово»2 положила начало концептуально-культурологическому Лихачев Д. С. «Я живу с ощущением расставания…»

Аскольдов С. А. Концепт и слово // Русская словесность. От теории сло весности к структуре текста: антология / под общ. ред. В. П. Нерознака. М.:

Academia, 1997. С. 267–279.

Дмитрий Лихачев — исследователь культуры направлению в современной гуманитарной науке и побудила таких из вестных ученых, как Д. С. Лихачев, В. П. Нерознак, Ю. С. Степанов заниматься дальнейшими научными изысканиями в этой области.

С. А. Аскольдов-Алексеев исходил из того, что в философии, логике и лингвистике важнейшую роль играет так называемый «наблюдающий субъект», благодаря которому любая система становится динамичной, или, иначе говоря, в нее входят движение, развитие, изменение. С. А. Ас кольдов также рассматривал концепт как потенциальную динамичес кую структуру, зависящую от взгляда наблюдателя, и определял его сле дующим образом: «Концепт есть мысленное образование, которое за мещает нам в процессе мысли неопределенное множество предметов одного и того же рода»1. Кроме того, концепты предлагалось делить на «познавательные» и «художественные». И если познавательные концеп ты, по мысли автора, приближаются к понятию, то художественные вызывают множество ассоциаций, которые нередко возникают благо даря связи звучания и значения, что особенно важно, например, для поэзии. В качестве примера С. А. Аскольдов ссылается на «Песнь о Вещем Олеге» А. С. Пушкина: «Концепт “вещий” Олег художественно ценен именно потому, что он гораздо богаче ассоциативными возмож ностями, чем прозаический концепт «знающий». Именно он рисует нам Олега в каком-то неопределенном ореоле разнообразных потенций “ви дения”, органически сопряженных с его боевым обликом. Пусть эти ассоциации четко не осуществлены, но достаточно, что намечено их направление»2.

Приведем еще один пример. Для характеристики индивидуального стиля любого писателя особенно важными являются ключевые слова, соотносящиеся со значимыми для автора фрагментами картины мира, отраженными в его творчестве. Текстовые смыслы выявляются читате лем на основе текстовых ассоциативных связей, которые можно опре делить как актуализированную в сознании читателя связь между эле ментами языковой структуры текста и соотнесенными с ними явления ми действительности или сознания3. Очень важно отметить, что имен но ассоциативные связи текстового слова организуют восприятие, ин терпретацию и понимание текста. Ассоциативные связи текстового слова концептуально заданы и подчинены выражению определенного автор ского смысла. Название художественного текста является определен Цит. по: Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка // Лихачев Д. С.

Избранные труды по русской и мировой культуре / СПбГУП. СПб., 2006.

С. 318.

Аскольдов С. А. Указ. соч. С. 273.

Болотнова Н. С. Лексическая структура художественного текста в ассо циативном аспекте. Томск, 1994. С. 273.

О русском языке ным смысловым маркером, порождающим культурные смыслы в вос приятии читателя еще до знакомства с самим текстом. Культурные смыс лы, заложенные в названии, могут играть определенную роль в истол ковании художественного текста, а отраженные в ней культурные пред ставления могут стать своеобразной «точкой опоры» для раскрытия общего смысла произведения.

Проиллюстрируем это утверждение на примере названия знамени той повести М. А. Булгакова «Собачье сердце», где актуализируются два взаимоисключающих компонента: 1. Преданность, верность (срав ним: «собачьи глаза», «собачья преданность»);

2. «Нечистота» данного животного (это смысловое наполнение словосочетания «собачье серд це» берет начало в древней славянской культуре, где собака считалась «нечистым» животным). Кроме того, доктор Борменталь, ассистент про фессора Преображенского, назовет Шарикова «человеком с собачьим сердцем», выказав тем самым крайне негативное отношение к этому существу, получившемуся в результате неудачного опыта. Что интерес но, этой фразой Борменталь искажает реальное положение вещей, так как фактически Шариков — собака с человеческим сердцем. Однако именно эта характеристика — «человек с собачьим сердцем» (по сути, с собачьей душой, поскольку слово «сердце» здесь употреблено отнюдь не в значении «орган кровеносной системы») — позволила автору про изведения подчеркнуть тяготение данного существа к отрицательному оценочному полюсу, тогда как противоположная (логически и факти чески правильная) фраза привела бы к совершенно иному результату («собака с человеческим сердцем» — положительная эмоциональная характеристика поведения животного).

Обратимся теперь к размышлениям Д. С. Лихачева, продолжающим теоретические изыскания С. А. Аскольдова. Академик Лихачев обра щается к важной функции концепта, которую обозначил С. А. Асколь дов, — функции заместительства. Данная характеристика предпола гает, что в любом общем понятии (концепте) заложен некий потенциал значения, и человек, оперируя понятием, обращается, чаще всего не вполне осознанно, именно к этому потенциалу. Нельзя не согласиться с мыслью Дмитрия Сергеевича о том, что концепт существует не для самого слова, а для каждого его словарного значения, как бы много их ни было. Кроме того, Лихачев предлагает считать концепт своего рода «алгебраическим» выражением значения, которым человек опе рирует в речи, поскольку охватить значение во всей его сложности и полноте человек просто не может. Кроме того, заместительная функция концепта облегчает языковое общение в том смысле, что позволяет пре одолевать различия в понимании слов говорящими. Однако нельзя за бывать о том, что так называемые «мелочи» в толковании слов могут быть очень важны, например, в поэзии.

Дмитрий Лихачев — исследователь культуры Размышляя о природе концепта, Д. С. Лихачев пишет о том, что концепты существуют не сами по себе, а в определенной человеческой «идеосфере»1, потому что у каждого человека есть индивидуальный культурный опыт. Именно этот опыт определяет богатство или бедность самой природы концептов каждого конкретного человека и помогает, в большей или в меньшей степени, удачно ориентироваться в простран стве культуры.

Идя значительно дальше С. А. Аскольдова, Дмитрий Сергеевич выс казывает чрезвычайно важное соображение: «Концепт не непосредствен но возникает из значения слова, а является результатом столкновения сло варного значения слова с личным и народным опытом человека»2.

Данной мыслью ученый подводит нас к важной и, скорее всего, до конца не разрешимой проблеме преодоления межъязыкового и межкуль турного барьера. Если бы все сложности при общении людей разных национальностей и культур сводились к тому, что за короткое время сложно овладеть обширным словарным запасом, то эта проблема уже была бы решена в рамках методики обучения иностранным языкам.

Однако сложность не только в этом. Следуя за развитием мысли Лиха чева, можно предположить, что трудности в общении разноязычных людей начинаются именно тогда, когда, пройдя этап стандартного си туативного общения («знакомство», «погода», «семья» и т. д.), они не избежно будут пытаться воспользоваться в процессе беседы своим ин дивидуальным культурным опытом. Попытки будут результативными далеко не всегда, а следствием может стать неудачное, поверхностное, не приносящее удовлетворения общение. Дело в том — и эта мысль четко прослеживается в статье «Концептосфера русского языка», — что адекватное восприятие содержания концепта возможно лишь при достаточной близости национальных, сословных, классовых, про фессиональных, семейных, в широком смысле, культурных опытов людей. Если этой близости нет, то «послания» одного будут расшифрова ны другим только на уровне словарных значений слов. А заложенная в словах информация в большинстве случаев ими не исчерпывается.

Еще сложнее, а иногда — комичнее, складывается ситуация с тем, что принято, в широком смысле, называть фразеологией русского (да и любого другого) языка. Итоговый, конечный смысл любого фразеоло гизма в принципе несводим к словарным значениям составляющих его компонентов. Более того, многие исторически сложившиеся фразеоло гизмы русского языка для современного человека вообще нерасчлени мы или же значения некоторых их компонентов просто утеряны. Дмит Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 319.

Там же.

О русском языке рий Сергеевич пишет о том, что на базе фразеологизмов также возни кают концепты, причем их содержание прежде всего заключается имен но в подразумеваемом «культурном потенциале». «Нет смысла приво дить примеры концептов, возникающих на основе фразеологизмов из “Горя от ума” Грибоедова, басен Крылова, пословиц, поговорок, песен и т. д. В концептосферу входят даже названия произведений, которые через свои значения порождают концепты. Так, например, когда мы го ворим “Обломов”, мы можем, грубо говоря, разуметь три значения это го слова: либо название известного произведения Гончарова, либо ге роя этого произведения, либо определенный тип человека. И вот в за висимости от того, читали ли вы Гончарова насколько глубоко, и по своему поняли его, и сблизили со своим культурным опытом, все три концепта будут в пределах контекста различаться по смыслу и “потен циям”. Тем не менее для всякого человека слово “Обломов” говорит чрезвычайно много. В потенции в нашем сознании со словом “Обло мов” возникает целый мир столичной и деревенской жизни, мир рус ского характера, сословных и возрастных особенностей и т. д.»1.

Концептосфера в понимании академика — это совокупность по тенций, открываемых в словарном запасе как отдельного челове ка, так и всего языка в целом. «Между концептами существует связь, определяемая уровнем культуры человека, его принадлежностью к опре деленному сообществу людей, его индивидуальностью»2. Иначе гово ря, культуру можно представить как совокупность концептов, причем в картине мира каждого человека соседствуют и даже вступают в опреде ленное взаимодействие несколько концептосфер: национально-культур но-языковая, профессиональная, семейная, индивидуальная и др. Важ но, что в мировоззрении любого конкретного человека на уникальность и неповторимость претендует именно индивидуальная концептосфера, хотя она неизбежно связана с общей национально-культурно-языковой концептосферой. И здесь назревает весьма непростой вопрос о сути словесного творчества и явственно обозначается проблема адекватного понимания и интерпретации художественного произведения. Д. С. Ли хачев приводит в качестве примера возможную интерпретацию стихо творения А. С. Пушкина «Пророк» через рассмотрение центрального для этого произведения концепта «перепутье». Нельзя не согласиться с мыслью Дмитрия Сергеевича о том, что если читатель ограничится об ращением только к словарному значению слова «перепутье», то смысл зашифрованного в художественной форме послания автора останется для читателя абсолютно неясным. То есть именно оперирование кон цептами и проникновение в индивидуально-авторскую концептосферу Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 323.

Там же. С. 321.

Дмитрий Лихачев — исследователь культуры позволяет читателю и исследователю проникнуть в смысл текста, су ществующий только как потенциал и могущий быть превращенным в действительный смысл.

Дополнительной трудностью в поиске смысла текста является еще и то, что художественный текст обычно многозначен, иначе говоря, в нем заложена совокупность смыслов. Так, согласно идее филолога и философа М. М. Бахтина, Ф. М. Достоевский является создателем «полифонического романа». Помимо полифонии — некоего «мерцания смыслов», по Ю. М. Лотману, — в тексте можно наблюдать постепен ное наращивание смысла, усиливающее его суммарное воздействие. Это можно назвать своеобразным углублением и расширением концепто сферы художественного произведения, но — вопрос: до каких преде лов это возможно?

По-видимому, пределов как таковых нет — не вследствие сверх гениальности автора и бесталанности читателя или, наоборот, в сверх талантливости последнего. Возможно, концептосферы и конкретно взя того художественного текста, и его автора, и читателя состоят из мно жества отдельных концептов, каждый их которых есть не только «изре ченное» нечто, нашедшее конкретное словесное воплощение на нацио нальном языке, но и «подразумеваемое» — потенциально заложенное, но не вполне осмысленное, возможно, даже самим автором, для чего и слова-то просто может не быть найдено. Это «подразумеваемое» и можно назвать культурным смыслом, культурным опытом, без которого созда ние произведений литературы, да и любого другого искусства, невоз можно.

В свою очередь, концептосфера той или иной культуры, по убеж дению академика Лихачева, также немыслима вне влияния литерату ры и вообще словесного творчества: «Итак, богатство языка опреде ляется не только богатством “словарного запаса” и грамматическими возможностями, но и богатством концептуального мира, концептуаль ной сферы, носителями которой является язык человека и его нации.

Концептуальная сфера, в которой живет любой национальный язык, постоянно обогащается, если есть достойная его литература и куль турный опыт»1.

Термин «концептосфера», введенный Д. С. Лихачевым по типу тер минов В. И. Вернадского «ноосфера», «биосфера», можно трактовать, следуя закону аналогии, как «пространство концептов» или же «область концептов». Понятие концептосферы, пишет Лихачев, особенно важно тем, что помогает понять, почему язык является не только способом общения, но и неким «концентратом» культуры. То, что термин «при Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 328.

О русском языке жился» в научной среде, подтверждает и возникновение его «производ ных», например «персоносферы» Г. Хазагерова1.

Персоносфера — это сфера персоналий, образов, сфера литературных, исторических, фольклорных, религиозных персонажей, «и в этом смысле можно говорить не только о национальной персоносфере... Однако, по скольку значительная часть персонажей “говорящая”, интереснее всего именно национальная персоносфера, в которой инонациональные и транс национальные персонажи (библейские, античные) воспринимаются сквозь призму национального языка»2. Как пишет Г. Г. Хазагеров, персоносфера имеет следующие свойства: во-первых, ее объектами являются лица, лич ности. Отсюда проистекает возможность сопоставления с ними, возмож ность сопереживания, подражания, в частности копирования речевых ма нер, возможность помещения себя в мир персоносферы, моделирования своего поведения в этом мире. Во-вторых, персоносфера обладает свой ством метафоричности, которая состоит в способности более близкое схва тывать через более далекое и поэтому более однозначное, несущее опреде ленность. Важно отметить, что «национальное видение мира далеко не в последнюю очередь определяется характером персоносферы, но при этом именно персоносфера — самая изменчивая часть картины мира»3. Персоно сфера национально и культурно специфична, более того, она находится в определенной зависимости от исторической ситуации.

Если же вернуться к работе Д. С. Лихачева и к его определению природы концепта — «алгебраическое выражение» значения или, ина че, некий культурно-языковой потенциал, — то в этом случае концеп тосфера становится областью потенциальных культурных смыс лов, без которой невозможно существование национального языка и, конечно же, художественного словесного творчества. Если язык нации является сам по себе сжатым «алгебраическим выражением» всей куль туры нации, то художественное произведение есть гораздо более слож ная структура. И эта структура содержит в себе многие промежуточные смыслы, рождающие общий конечный смысл.

Итак, можно с полной уверенностью согласиться с мыслью акаде мика о том, что даже самый поверхностный взгляд на концептосферу русского языка открывает богатство русской культуры, созданной в разных сферах русского народа в различных соотношениях с другими национальными культурами через язык, искусство и пр. Позволим себе предположить, что богатство, глубина и уникальность концептосферы того или иного художественного произведения может быть одним из показателей гениальности его создателя.

Хазагеров Г. Персоносфера русской культуры // Новый мир. 2002. № 1.

Хазагеров Г. Персоносфера русской культуры. С. 133.

Там же. С. 135.

Ч а с т ь II ДМИТРИЙ ЛИХАЧЕВ И РУССКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ 2.1. ЛИХАЧЕВСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ Анализ трудов Дмитрия Сергеевича в широком контексте гумани тарных наук, в особенности в период, завершающий научную биогра фию, позволяет нам в настоящее время говорить о понимании Лиха чевым истории человечества как, в первую очередь, истории куль туры. Именно культура, по глубокому убеждению ученого, составляет главный смысл и главную ценность существования человечества1. В этом плане характерно выступление Д. С. Лихачева на заседании президиу ма Российского фонда культуры в 1992 году: «Культуре принадлежит первенствующее место в жизни народа и государства»2. И смысл жиз ни на индивидуальном, личностном уровне, по Лихачеву, также обре тается в культурном контексте человеческой деятельности.

Научные труды академика Лихачева в совокупности выражают це лостную, глубоко осмысленную и прочувствованную историческую концепцию.

Безусловно, взгляд Лихачева на мир — это во многом взгляд историка. Любое явление, привлекающее его внимание, рассматри вается и анализируется сквозь призму времени как явление истори ческое, в контексте живого дыхания той или иной эпохи, в системе исторических взаимосвязей.

Показательно, что В. П. Адрианова-Перетц, характеризуя вхожде ние Д. С. Лихачева в 1940-е годы в пору научной зрелости, пишет о ярко выраженном историческом характере его деятельности: «К иссле дованию древнерусского летописания Д. С. был подготовлен серьез ным критическим изучением… работ академика А. А. Шахматова.

…Предстояло существенно углубить “исторический метод” А. А. Шах матова… На очереди оказалась и большая историко-литературная про блема: стиль летописания представлялся А. А. Шахматову неизмен ным на всех этапах истории»3.

Лихачев Д. С. Декларация прав культуры // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре / СПбГУП. СПб., 2006. С. 388–397.

Лихачев Д. С. Язык указов мне глубоко чужд // Наше наследие. 2001.

№ 59–60. С. 97.

Адрианова-Перетц В. П. Краткий очерк научной, педагогической и об щественной деятельности / В. П. Адрианова-Перетц, М. А. Салмина // Дмит рий Сергеевич Лихачев. 3-е изд. М., 1989. С. 12 (Материалы к биобиблиогр.

ученых СССР. Сер. лит. и яз.;

Вып. 17).

Лихачевская концепция отечественной истории Историческое видение предметов исследования пронизывает док торскую диссертацию Д. С. Лихачева, опубликованную в 1947 году с сокращениями — в виде книги «Русские летописи и их культурно историческое значение»1. Текстологическая работа неизменно сочета ется у ученого с «широкими историческими обобщениями»2. Расширяя и углубляя исторический подход к изучению литературы, Д. С. Лихачев делает его одним из фундаментальных элементов своей литературовед ческой методики, наиболее обстоятельно и ярко изложенной в 1962 году в книге «Текстология». Приведем всего лишь один фрагмент: «изучить историю текста памятника на всех этапах его существования в руках у автора и в руках его переписчиков, редакторов, компиляторов, т. е. на всем его протяжении, пока только изменялся текст памятника»3.

Нетрудно заметить, что в процессе научной деятельности поле зре ния Лихачева-историка неуклонно расширяется, а затем и меняется.

Характеризуя влияние Д. С. Лихачева на своих аспирантов в конце 1940-х — начале 1950-х годов, В. П. Адрианова-Перетц говорит уже о четко выраженном историческом подходе к изучению культуры4.

Историзм Д. С. Лихачева многопланов. Во-первых, представляется возможным говорить об историзме на уровне осмысления ученым раз личных конкретных явлений жизни. Во-вторых, ученый выступает ав тором собственной концепции истории России как истории отечествен ной культуры. В-третьих, его работы содержат достаточно материала об общих закономерностях исторических процессов.

Лихачев-историк начинается с его публикаций о литературе. Прак тически в каждой своей работе он уже в первых строках, а иногда даже в наименовании5, дает читателю понять, что предметом его исследова ния является не просто то или иное явление, а его культурно-истори ческое измерение6. В результате деятельности ученого междисципли Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение.

М.;

Л.: Изд-во АН СССР, 1947. (Переизд. 1966, 1986).

Адрианова-Перетц В. П. Краткий очерк научной, педагогической и обще ственной деятельности. С. 15.

Лихачев Д. С. Текстология: на материале русской литературы X–XVII вв.

М.;

Л.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 23.

Адрианова-Перетц В. П. Краткий очерк научной, педагогической и об щественной деятельности. С. 24, 32.

Характерно, что в названия многих книг Дмитрий Сергеевич включает понятие «культура»: «Культура Руси эпохи образования Русского националь ного государства»;

«Русские летописи и их культурно-историческое значение»;

«Культура русского народа X–XVII вв.»;

«Культура Руси времен Андрея Рубле ва и Епифания Премудрого (конец XIV — начало XV в.)»;

«“Слово о полку Игореве” и культура его времени».

Milner-Gulland R. Dmitrii Sergeevich Likhachev (1906–1999) // Slavonica.

Sheffield, 1990/2000. Vol. 6. № 1. Р. 146.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль нарные связи литературы и истории, интегрированные культуро логией, поднимаются на качественно иной уровень.

Разумеется, литература — свидетель истории. Но свидетель свое образный, скорее, даже свидетель-соучастник. Литература в трудах Д. С. Лихачева предстает не только отражением, но и своеобразным про явлением действительности, и эта функция налагает на литературные произведения характерный отпечаток, определяет их национальный ко лорит. «Русская литература — часть русской истории, — писал Лиха чев, — она отражает русскую действительность, но и составляет одну из ее важнейших сторон. Без русской литературы невозможно предста вить себе русскую историю и, уж конечно, русскую культуру»1.

Данный подход ярко проявился в исследованиях академика, посвя щенных «Слову о полку Игореве». Уже в статье «Исторический и поли тический кругозор автора “Слова о полку Игореве”», вышедшей в свет в 1950 году, Д. С. Лихачев убедительно показал тесную связь образов «Слова» и исторических реалий того времени2.

Памятники культуры, и в том числе литературные произведения, по мнению Лихачева, обладали большим влиянием на социум своего времени. Возражая исследователям, которые писали о бесперспек тивности призывов автора «Слова о полку Игореве» к объединению князей в эпоху феодальной раздробленности, ученый отмечал: «Од нако подлинный смысл призыва автора “Слова”, может быть, заклю чался не в попытке организовать тот или иной поход, а в более ши рокой и смелой задаче — объединить общественное мнение против феодальных раздоров князей, заклеймить в общественном мнении вредные феодальные представления, мобилизовать общественное мнение против поисков князьями личной славы, личной чести… За дачей “Слова” было не только военное, но и идейное сплочение рус ских людей»3. Эта мысль о том, что «идейное сплочение» даже в глу бокой древности играло отнюдь не меньшую роль, чем военные или политические мероприятия, неоднократно высказывалась Лихачевым и в дальнейшем.

По мере исследований литературы академик Лихачев все чаще при ходит к выводам, выходящим за границы собственно литературоведе ния. К примеру, анализ влияния на литературу устного народного твор чества, состояния народной памяти позволяет ему заключить: «Народ в Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XVII веков. СПб., 1998. С. 10.

Лихачев Д. С. Исторический и политический кругозор автора «Слова о полку Игореве» // Слово о полку Игореве: сб. исслед. и ст. М.;

Л., 1950.

Лихачев Д. С. Исторические и политические представления автора «Сло ва о полку Игореве» // Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. 2-е изд., доп. Л.: Худож. лит., 1985. С. 144.

Лихачевская концепция отечественной истории XII в. знал русскую историю, интересовался ею и, следовательно, жил не бездумно и не бездумно участвовал в политических событиях»1.

Однако литература не только свидетель и участник истории. Под влиянием Д. С. Лихачева летописи начинают «прочитываться» по-иному, и их значение для исторической науки становится более многомерным.

Следует признать, что до Лихачева вымысел и художественность значи тельно снижали в глазах историков ценность литературных произведе ний как исторических источников. Для него же вымысел и художествен ность сами по себе предстают историческими фактами.

Особая субъективная включенность литературных памятников в куль турно-исторический контекст эпохи делает их, по мнению Дмитрия Сер геевича, и особым историческим источником. Субъективный характер авторских оценок и суждений в глазах ученого только усиливает привле кательность источника для истинного исследователя. «Ни одно произве дение прежних веков, — писал Лихачев, — не может быть объявлено “плохим историческим источником”. Нет плохих исторических источни ков, есть только плохие источниковеды»2. Детализируя это положение, он отмечал: «Само произведение — “осколок” прошлого и в качестве такового является свидетельством ошибочных или недостаточных пред ставлений, существовавших о прошлом, памятником общественной мыс ли прошлого, свидетельством об эстетическом уровне прошлого и т. д.»3.

Применительно к «Слову о полку Игореве» Д. С. Лихачев писал еще более полемично, даже резко: «Если “Слово” — “сплошное вра нье”, то и это, как ни парадоксально это звучит, представляет собой источник чрезвычайного значения: “вранье” — свидетельство психо логии своего времени… (ибо в каждом обмане есть своя тенденция:

общественная или просто эстетическая)»4. Конечно, сам Д. С. Лихачев «Слово о полку Игореве» «враньем» не считал и, напротив, вел доволь но жесткую полемику с теми, кто доказывал более позднее происхож дение «Слова...». Но и будучи отделенной от полемического контекста, данная фраза имеет вполне самостоятельный глубокий смысл, звучит весьма актуально и сегодня. Ведь некоторые исследователи по-прежне му явно недооценивают роль художественных произведений в качестве исторического источника, ставят их неизмеримо ниже, скажем, дело вой переписки. Им-то и адресовано четкое определение Д. С. Лихачева:

«степень... точности… никогда не является безусловной»5. Из этого вы Лихачев Д. С. К вопросу о «Слове о полку Игореве» как историческом источнике // Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени.

2-е изд. С. 180.

Там же. С. 176.

Там же. С. 177.

Там же. С. 178–179.

Там же. С. 177.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль текает, что сами условия, факторы, обусловливающие точность, долж ны быть включены в контекст исторического исследования.

Следует особо отметить, что наиболее ценной в памятниках лите ратуры, шире — культуры, для ученого является созидательная сила человеческого таланта. В различных его трудах настойчиво звучит мысль о том, что успешное развитие общества и отдельной личности возмож но только на основе культуры.

Можно сказать, что ученый предлагает культуроцентричную кон цепцию истории. Для него неприемлема логика, по которой до сих пор строятся многие школьные и вузовские учебники: сначала очень подробно излагаются экономика и политика, а потом, в конце раздела, между прочим, — культура того или иного исторического периода, да еще поданная как сухой перечень отдельных достижений в области науки и искусства. Именно против такого подхода выступал Д. С. Ли хачев, сурово критикуя вульгаризированные формы марксистской тео рии исторического процесса как «принижающие окружающее обще ство, подчиняющие его грубым материальным законам, убивающим нравственность…»1.

Для Д. С. Лихачева исследование культуры означало, по всей види мости, исследование тех связей, того «внутреннего стержня», который создает структуру общества, направляет в значительной мере ход исто рии. В статье «Русская культура в современном мире» он отмечал: «Учи тывая весь тысячелетний опыт русской истории, мы можем говорить об исторической миссии России. В этом понятии исторической миссии нет ничего мистического. Миссия России определяется ее положением сре ди других народов тем, что в ее составе объединилось до трехсот наро дов — больших, великих и малочисленных, требовавших защиты. Куль тура России сложилась в условиях этой многонациональности. Россия служила гигантским мостом между народами. Мостом, прежде всего, культурным»2.

Вместе с тем история российской культуры в его понимании — это история европейская.

Анализируя многонациональный характер древнерусской культуры на примере литературы, Дмитрий Сергеевич писал о ее тесной связи с культурой западных и южных славян, византийской культурой. Он от стаивал тезис о европейском характере древнерусской литературы: «Ли тература, общая для южных и восточных славян, была литературой евро пейской по своему типу и в значительной мере по происхождению… Это была литература, близкая византийской культуре, которую только Лихачев Д. С. Избранное. Воспоминания. СПб., 1997. С. 182.

Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире // Лихачев Д. С. Из бранные труды по русской и мировой культуре. С. 196.

Лихачевская концепция отечественной истории по недоразумению или по слепой традиции, идущей от П. Чаадаева, можно относить к Востоку, а не к Европе»1.

В монографии «Развитие русской литературы X–XVII веков» Ли хачев приходит к выводу, что наиболее сильное культурное воздей ствие оказывали на Русь не азиатские страны, а Византия и Скандина вия. Однако по характеру их влияние было неодинаковым. По мнению ученого, «византийское влияние поднималось до сравнительно совер шенных форм общения высокоразвитых духовных культур»2. На Русь проникали из Византии литературные и иконописные традиции, по литическая и естественно-научная мысль, богословие и т. д. Влияние Скандинавии было другим и сказывалось, прежде всего, на военном деле, государственной организации, экономике3. Но даже в этих обла стях оно являлось более поверхностным и неопределенным, чем ви зантийское.

При этом, рассматривая Россию в мощном потоке мирового про цесса развития цивилизаций, Лихачев неизменно отрицает любую по пытку говорить о русско-славянской исключительности. Четко оп ределяя суть русской национальной самобытности, ученый считает, что наши национальные черты, особенности и традиции сложились под влиянием самых широких культурных комплексов.

Прослеживая генезис культуры Древней Руси, Дмитрий Сергеевич как особо важное отмечает приобщение славян к христианству. Не от рицая татаро-монгольского влияния, Лихачев тем не менее характери зует его как чуждое, в целом отвергнутое. Русь восприняла нашествие как катастрофу, как «вторжение потусторонних сил, нечто невиданное и непонятное»4. Более того, длительный период после освобождения от татаро-монголов развитие русского этноса происходило под знаком преодоления «темных веков… ига»5 чуждой культуры.

В более масштабном контексте генезис славянской культуры следу ет рассматривать во взаимосвязи с греко-византийским культурным ком плексом. В ряде своих трудов академик весьма убедительно, на конк ретных и впечатляющих примерах показывает, как осуществлялось это взаимное влияние, утверждая, что оно соответствовало глубинным по требностям развития русской культуры. В момент своего становления на общенациональном уровне (XIV–XV вв.) русская культура несет в Лихачев Д. С. Избранное. Великое наследие. Классические традиции ли тературы Древней Руси. СПб., 1997. С. 30–31.

Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XVII веков. С. 18.

Там же.

Лихачев Д. С. Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премуд рого // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 88.

Там же. С. 161.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль себе, с одной стороны, черты уравновешенной, уверенной в себе древ ней культуры, опирающейся на сложную культуру старого Киева и ста рого Владимира, с другой — в ней явственно сказывается органическая связь с культурой всего восточноевропейского Предвозрождения.

Несмотря на то, что развитие русской культуры в то время происхо дило преимущественно в религиозной оболочке, в высших своих про явлениях его памятники позволяют сегодня говорить о внимании к лич ности, человеческом достоинстве, высоком гуманизме и других чертах, определяющих принадлежность Руси к еще более широкому — обще европейскому культурному комплексу.

Наконец, самый широкий контекст, в котором Дмитрий Сергеевич рассматривает нашу культуру, — глобальный. Отправной точкой для анализа он избирает первое большое историческое сочинение XI века «Повесть временных лет»1. Варяги на севере, греки на берегах Черно го моря, хазары, среди которых были и христиане, и иудеи, и мусуль мане;

тесные отношения Руси с финно-угорскими и балтскими пле менами — чудью, мерей, весью, ижорой, мордвой, коми-зырянами, ятвягами — и государство Русь, и его окружение с самого начала были многонациональными. Таким образом, самая характерная черта рус ской культуры, проходящая через всю ее тысячелетнюю историю, — вселенскость, универсализм.

Особое внимание Д. С. Лихачев уделяет узловым, переломным мо ментам в истории Отечества, к примеру — специфике XIV–XV веков, определяемой им, как уже выше отмечалось, понятием Предвозрожде ния. В своих трудах ученый показывает, как в это время происходит сложение русской национальной культуры: крепнет единство русского языка, литература подчиняется теме государственного строительства, архитектура все сильнее выражает национальное своеобразие, распро странение исторических знаний и интерес к родной истории возраста ют до широчайших размеров.

В общем потоке культурных трансформаций взгляд ученого особенно выделяет доминантой вопрос об историческом отборе и развитии всего самого лучшего. А лучшее для него — в значитель ной степени синоним гуманного. В отличие от биологического есте ственного отбора, отбор лучшего в культуре протекает совсем по иным законам — как неуклонное взращивание гуманизма, высокой Человеч ности, постепенно побеждающей дикое биологическое начало, прорас тающей сквозь толщу веков. На каждом витке истории сила духа посте пенно начинает доминировать над материальной вульгарностью бытия:

«Вся мировая история… представляет собой развитие и углубление на Повесть временных лет / подгот. текста, пер., ст. и коммент. Д. С. Лихаче ва;

под ред. В. П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Наука, 1996.

Лихачевская концепция отечественной истории чал гуманизма человечности»1. Конкретизируя эту мысль, Д. С. Лиха чев пишет: «Развитие гуманизма проходит как бы некоторые стадии»

от «открытия ценности целого класса, целого слоя общества к опре делению ценностей отдельной личности»2. Размышляя в данном на правлении, он предлагает признать в качестве главного двигателя ис тории индивидуальную волю свободной личности, волю человека творца. Так, выступая в октябре 1998 года в нашей университетской дискуссии «Россия во мгле: оптимизм или отчаянье?», академик гово рит: «Я лично верю в случайность в истории, то есть я верю в волю человека. От нас зависит, станем мы проводниками добра или не ста нем. Поэтому такие вопросы, как “Что ждет нас в будущем?”, не име ют смысла. Нас ждет то, что мы сделаем сами, потому что таких зако нов, которые бы вели нас по строго определенному пути и не давали отклониться, в истории нет»3.


Среди заметок Лихачева есть и такое суждение: «Человек, его лич ность — в центре изучения гуманитарных наук. Именно поэтому они и гуманитарные. Однако одна из главных гуманитарных наук — истори ческая наука — отошла от непосредственного изучения человека… В результате огромная нужда в появлении нового направления в исто рической науке — истории человеческой личности»4.

В связи с этим и отдельных исторических деятелей ученый оце нивает не по успехам в войнах и захватах территорий, а по влия нию на развитие культуры. Так, оценка личности и деятельности Ивана Грозного носит негативный характер, несмотря на признание несомненных талантов царя, в том числе литературных: «Государство взяло на себя решение всех этических вопросов за своих граждан, каз нило людей за отступление от этических норм всевозможного порядка.

Возникла страшная этическая система Грозного… Грозный взял на себя невероятный груз ответственности. Он залил страну кровью во имя со блюдения этических норм или того, что ему казалось этическими нор мами»5. Именно политический террор Ивана Грозного, по убеждению Лихачева, способствовал подавлению личного начала в художествен Лихачев Д. С. Прогрессивные линии развития в истории русской культу ры // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 72.

Там же.

Лихачев Д. С. Нас ждет то, что мы сделаем сами: дискус. «Россия во мгле:

оптимизм или отчаянье?», октябрь 1998 г. Дворец Белосельских-Белозерских // Д. С. Лихачев — Университетские встречи. 16 текстов / СПбГУП. СПб., 2006. С. 70.

Лихачев Д. С. Заметки и наблюдения из записных книжек разных лет. Л., 1989. С. 259.

Лихачев Д. С. Избранное. Великое наследие. Классические традиции ли тературы Древней Руси. С. 193.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль ном творчестве и стал, в результате, одной из причин, воспрепятство вавших расцвету Возрождения в России.

Теми же критериями, хотя и с иным результатом, определяется оцен ка, которую Дмитрий Сергеевич дал эпохе и деятельности Петра I. Воп реки мнению многих мыслителей, от славянофилов до А. И. Солжени цына, Лихачев вовсе не считал нововведения Петра пагубными и вред ными для страны. Он указывает на появление в русской культуре пер вой четверти XVIII века множества новаторских динамичных элемен тов. Но академик решительно опровергает тезис о нарушении преем ственности между культурой Петровской эпохи и древнерусской куль турой. «Петровские реформы, — пишет Д. С. Лихачев, — были подго товлены не только явлениями XVII в. Эта эпоха явилась закономерным результатом всего развития русской культуры, начавшей переходить от средневекового типа к типу Нового времени»1.

Личность самого царя-реформатора Лихачев трактует как типично го человека русского барокко. «От барокко, — отмечает исследователь, — в Петре были многие черты его характера: его склонность к учитель ству, его уверенность в своей правоте, его “богоборчество” и пародиро вание религии в сочетании с несомненной религиозностью, его добро та и жестокость и многие другие противоречия его натуры»2.

Несмотря на всю внешнюю резкость изменений, Петровская эпоха не была, по мнению Лихачева, деструктивной. Основные направления эволюции не изменились, изменился лишь ритм развития. Петр при вел Россию не из Азии в Европу, а из Средневековья в Новое время.

В целом ряде работ ученый показал необходимость и предсказуемость перемен, которые не были «европеизацией» в смысле привнесения на русскую почву чего-то чуждого, но, напротив, соответствовали внут реннему содержанию русской культуры.

Подчеркивая это положение, Дмитрий Сергеевич писал: «Чем боль ше мы изучаем изменения и развитие русской культуры в XIV–XVII вв., с одной стороны, и ее судьбу в Новое время в XVIII и XIX вв. — с другой, тем отчетливее цельность всего процесса. В этом цельном процессе эпоха Петровских реформ была эпохой “осознания” соверша ющегося и поэтому эпохой очень важной, но не вносящей ничего ката строфического в развитие русской культуры»3.

Кстати, именно поэтому Д. С. Лихачев всегда с особым вниманием и любовью относился к синтетической культуре Петербурга, полной органических реминисценций и аллюзий.

Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 168.

Там же. С. 169–170.

Там же. С. 170.

Лихачевская концепция отечественной истории Из работ академика следует, что гений Петра проявляется чуть ли не в первую очередь в радикальном и стремительном изменении обще ственного мнения. Лихачев полагает, что в основе действий Петра — не капризы и самодурство, и не проявление инстинкта подражания, а стремление ускорить происходящие перемены в культуре. Опираясь на историка Щербатова, он пишет, что без Петра на аналогичные ре формы России понадобилось бы семь поколений. Однако реформы были закономерны и их ход был подготовлен «всеми линиями развития рус ской культуры, многие из которых восходят еще к XIV в.»1.

Отмечая преемственность в развитии русской культуры, опасность для этноса «культурных разломов», Д. С. Лихачев подчеркивал, что эф фект «сравнивания с землей», «разрушения до основания» по своей сути не может стать генератором новых ценностей. Вполне естественно, что осознание ученым определяющей роли культуры в самом существова нии человеческого общества привело его к выводу об особой истори ческой роли России.

Дмитрий Сергеевич Лихачев создал подлинно гуманистическую концепцию исторического развития. В ее основу положены идеи о ведущей роли культуры для развития человечества и об особом значе нии для развития России интеллигенции как сообщества людей, «сво бодных в своих убеждениях»2. Именно глубочайший гуманизм истори ческой концепции Д. С. Лихачева делает ее важной и перспективной в развитии современной науки.

Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 170.

Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Там же. С. 372.

2.2. ЛИХАЧЕВ И ГУМИЛЕВ:

СПОР О ЕВРАЗИЙСТВЕ* Д. С. Лихачев и Л. Н. Гумилев еще при жизни стали знаковыми фигурами для отечественной интеллигенции, однако для большинства современных ее представителей эта «знаковость» скорее полярная. Если Л. Н. Гумилев был, по его собственному определению, «последним евразийцем», то образ Д. С. Лихачева сейчас устойчиво ассоцииру ется с новейшим отечественным «западничеством». В той системе координат, которую предлагает нам нынешнее общественное мнение, сформированное трагическим политическим опытом 1990-х годов, Ли хачев и Гумилев оказываются, безусловно, «по разные стороны барри кад» едва ли не в прямом и, уж конечно, в историко-культурном смысле.

Между тем мнение «западника»-Лихачева для автора «Древней Руси и Великой степи» — один из решающих аргументов в самых острых и полемически-конфликтных моментах повествования1. Лихачев же, нис колько не «теряя лица» (и изящно упомянув о том, что «в исторической части почти все тезисы автора для читателя неожиданны»), спокойно заявляет: «Спорить с Л. Н. Гумилевым по частностям мне не хочется: в его концепции все они имеют подчиненный характер. Л. Н. Гумилев строит широкую картину, и ее нужно принимать или не принимать как целое»2. Сама же книга, по оценке ученого, является «весомым вкла дом в развитие отечественной, и не только отечественной, истории»3.

Тем не менее отмеченная антитеза в позициях обоих ученых, не сомненно, существует. По крайней мере, сказать, что Д. С. Лихачев был не согласен с евразийцами в целом и с Л. Н. Гумилевым в частности, значит, не сказать почти ничего. Причем этот вопрос представлялся ему столь важным, что он многократно поднимал его в своих статьях.

В большинстве лихачевских работ по общим вопросам культурологии * Раздел написан в соавторстве с профессором СПбГУП Ю. В. Зобниным.

См., например, трактовку Л. Н. Гумилевым версии событий 1113 года в изложении В. Н. Татищева: Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.:

Мысль, 1989. С. 323–324.

Лихачев Д. С. Предисловие // Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 7.

Там же. С. 10.

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве так или иначе присутствует эта тема. «Сейчас в моду вошла идея так называемого евразийства, — пишет Д. С. Лихачев. — …Ущемленная в своем национальном чувстве часть русских мыслителей и эмигрантов соблазнилась легким решением сложных и трагических вопросов рус ской истории, провозгласив Россию особым организмом, особой тер риторией, ориентированной главным образом на Восток, на Азию, а не на Запад. Отсюда был сделан вывод, будто европейские законы не для России писаны, и западные нормы и ценности для нее вовсе не годят ся»1. «На самом же деле Россия это никакая не Евразия. … Россия — несомненная Европа по религии и культуре»2.

Не менее категоричен был и Л. Н. Гумилев, указывая на «восточ ный» (и, конкретно, «монгольский», «ордынский») генезис российской культуры и государственности, «возрождение на Москве монгольских традиций, традиций Чингис-хана»: «…Государи московские … по ложили начало процессу собирания русских земель вокруг Москвы, руководствуясь новыми, заимствованными у монголов и дотоле на Руси не известными принципами устроения власти: веротерпимостью, вер ностью обязательствам, опорой на служилое сословие … Традиции союза со Степью оказались жизнеспособны и плодотворны, они мате риализовались в политической практике Московского государства XVI– XVII вв., когда вся бывшая территория Золотой орды вошла в состав Русского государства. Монголы, буряты, татары, казахи столетиями пополняли ряды русских войск и бок о бок с русскими защищали свое общее Отечество, которое с XV в. стало называться Россией»3. Роль же Западной Европы в российской истории представлялась Л. Н. Гумиле ву большей частью деструктивной: «Русь, вернее та ее северо-восточ ная часть, которая вошла в состав улуса Монгольского, оказалась спа сена от католической экспансии, сохранила и культуру и этническое свое образие. Иной была судьба юго-западной Червонной Руси. Попав под власть Литвы, а затем и католической Речи Посполитой она потеряла все:


и культуру, и политическую независимость, и право на уважение»4.

Действительно, на первый взгляд позиции Д. С. Лихачева и Л. Н. Гу милева продолжают традиционную антитезу русской общественной мысли XIX веке, расколотой на славянофильское и западническое на правления. Но памятуя о столь же несомненно высокой степени толе Лихачев Д. С. Культура как целостная среда // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре / СПбГУП. СПб., 2006. С. 358–359.

Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Там же. С. 384.

Гумилев Л. Н. Бремя таланта // Гумилев Л. Н. Дар слов мне был обещан от природы. Лит. наследие. Стихи. Драмы. Переводы. Проза. СПб.: Росток, 2004. С. 315.

Там же. С. 313.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль рантности ученых по отношению друг к другу, мы имеем право, с уче том уже имеющейся временной дистанции, попытаться если не «снять»

антитезу, то хотя бы приблизительно очертить абрис возможного син теза или, по меньшей мере, сосуществования. Ибо наше время, как ка жется, призывает не «разбрасывать», но «собирать камни».

Первым «приступом» к этому возможному синтезу может стать обращение к тому, что же разделило русских мыслителей на два ла геря — западников и славянофилов. В общем и целом все своди лось к пониманию «провиденциальной миссии» России в плане религиозно-философском или, в более светском варианте, к от вету на вопрос: какое направление должна избрать наша страна в своем грядущем развитии? Именно так эта проблема была впер вые обозначена в знаменитых «Философических письмах» П. Я. Ча адаева1, который, с одной стороны, утверждал абсолютное «ничто жество» русской истории в общеисторическом контексте Европы, а с другой — видел в этом «ничтожестве» русского «настоящего» за лог великого «русского будущего». По мнению Чаадаева, убежден ного провиденциалиста и мистика, промысел Бога не допускает «бес смысленного» существования никакого народа в истории (а тем бо лее — народа столь многочисленного, как русский). «Пассивность»

и «отсталость» России от Европы с этой точки зрения может озна чать только то, что Творец держит ее «в резерве», приберегая до поры до времени для некоего будущего «прорыва»: «Я убежден, что на нас лежит задача разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих ум европейцев»2.

Диалектику Чаадаева, по всей видимости, не поняли ни современ ники, ни даже ближайшие потомки. Одна часть интеллигентного рос сийского общества (западники) с легкой руки молодого Герцена уяс нила для себя только, что «Философическое письмо» «басманного зат ворника» является «мрачным обвинительным актом против России», «прошедшее» которой «пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет»3, и единственным разумным действием в таком положе нии может быть «подражание Западу». Другая же (славянофилы) взя ла на вооружение тезис о «великой миссии» русских — в противовес якобы меркантильному ничтожеству «бездуховной» Европы и видела в любых контактах с Западом исторический соблазн (а то и прямую угро зу национальной самобытности).

Чаадаев П. Я. Философические письма. М.: АСТ, 2006.

См.: Кожинов В. Пушкин и Чаадаев // Петр Чаадаев: pro et contra. СПб.:

РХГИ, 1998. С. 712.

Герцен А. И. Сочинения: в 9 т. М.: Гослитиздат, 1957. Т. 5. С. 139.

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве Впрочем, в разные времена ответ на вопрос о «пути России» мог иметь разные исторические формы. Так, славянофилы были ранние и поздние, последние назывались «почвенниками», к ним, в частности, примыкал Ф. М. Достоевский;

западники — либеральные и революци онные. Тот же А. И. Герцен проделал сложную эволюцию от западни ческого радикализма до отрицания буржуазной цивилизации как исто рического тупика. Именно поздние работы Герцена и послужили от правной точкой для группы русских интеллектуалов-эмигрантов (П. Н. Савицкого, П. П. Сувчинского, кн. Н. С. Трубецкого и Г. В. Фло ровского), издавших в 1921 году в Софии сборник «Исход к Востоку.

Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев»1.

Евразийство также искало и нашло свой ответ на вопрос о пути России, и этот ответ прямо не вписывался ни в западническую, ни в славянофильскую традиции. Главным тезисом этого направления было утверждение: «Русские люди и люди “российского мира” не суть ни европейцы, ни азиаты»2. «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, — писал один из основателей евразийства, князь Н. С. Трубец кой (1890–1938), — может быть только вся совокупность народов, на селяющих это государство, рассматриваемое как особая многонарод ная нация, и в качестве таковой обладающая особым национализмом.

Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию Евразией…» В итоге, евразийцами еще до Л. Н. Гумилева была выработана осо бая позиция, выраженная в манифесте 1927 года, где говорилось: «Рос сия представляет собой особый мир. Судьбы этого мира в основном и важнейшем протекают отдельно от судьбы стран к западу от нее (Евро па), а также к югу и востоку от нее (Азия). Особый мир этот должно называть Евразией. Народы и люди, проживающие в пределах этого мира, способны к достижению такой степени взаимного понимания и таких форм братского сожительства, которые трудно достижимы для них в отношении народов Европы и Азии»4. Более того, усилия русской интеллигенции, пытавшейся в течение двух столетий ассоциировать себя с Европой, как утверждал Н. С. Трубецкой еще в 1920 году («Европа и человечество»5), были одной из главных причин разразившейся в 1917 году катастрофы и гибели «старой» России.

См. об этом: Струве Г. П. Русская литература в изгнании. Париж;

М., 1996. С. 44.

Там же. С. 43.

Евразийская хроника. Париж, 1927. Вып. 7. С. 17.

Там же.

См.: Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М.: Прогресс, 1995 (Сер.

Филологи мира).

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль Ссылаясь на почти «гипнотическое воздействие мифа об общече ловеческом характере европейской цивилизации», Трубецкой призывал «избавиться от ненавистного ига романо-германцев» и осознать, что культура Запада — лишь одна в ряду многих, совершенно равнознач ных по своей ценности культур1. Что же касается народов Евразии, то им, по мнению Трубецкого (создавшего так называемую теорию языко вых союзов), присущ единый «туранский» психологический тип, объе диняющий угро-финнов, тюркские, монгольские, манчжурские и само дийские народы с русским общностью черт национальных характеров.

Насколько все сказанное о западниках и евразийцах относится к Д. С. Лихачеву и Л. Н. Гумилеву?

Сразу нужно отметить, что оба ученых основывают свое пони мание пути России на решительной ревизии традиционных пред ставлений о специфике XIII–XV веков в отечественной истории, которая, в свою очередь, помогает обоим преодолеть, говоря словами Лихачева, «миф о том, что царствование Петра явилось поворотным пунктом в истории России»2. Между тем именно представление о Пет ровских реформах как о качественном рубеже российской истории, от крывающем ее новый — собственно европейский — период развития, как раз и было краеугольным камнем всех без исключения как западни ческих, так и славянофильских построений XIX века и было «унасле довано» от последних в ХХ веке евразийцами.

И у Гумилева, и у Лихачева качественно иное представление об оте чественном историческом процессе — как о целостном и поступатель ном, лишенном «революционных метаморфоз» и «чудесных преобра жений» России из азиатской в европейскую (или наоборот!) страну.

«Эпоха Петровских реформ, — писал Д. С. Лихачев, — была подготов лена всеми линиями развития русской культуры, многие из которых вос ходят еще к XIV в. Не один XVII в. подготовил собой переход к Новому времени, но все “естественное” и закономерное развитие русской куль туры … В этом цельном процессе эпоха Петровских реформ была эпохой … очень важной, но не вносящей ничего катастрофического в развитие русской культуры»3.

По мнению Л. Н. Гумилева, версия отечественной истории, приня тая в XIX веке как западниками, так и славянофилами, была создана «авторами XVIII в., создателями универсальных концепций истории, философии, морали и политики. При этом самым существенным было то, что авторы эти имели об Азии крайне поверхностное и часто пре См.: Сто русских философов. М.: Мирта, 1995. С. 258.

Лихачев Д. С. Петровские реформы и развитие русской культуры // Лиха чев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 164.

Там же. С. 170.

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве вратное представление. … К числу дикарей, угрожавших единствен но ценной, по их мнению, европейской культуре, они причисляли и рус ских, основываясь на том, что 240 лет Россия входила в состав сначала Великого Монгольского улуса, а потом Золотой орды. Эта концепция была по-своему логична, но отнюдь не верна. В XVIII в. юные русские петиметры, возвращаясь из Франции, где они не столько постигали нау ки, сколько выучивали готовые концепции, восприняли и принесли до мой концепцию идентичности русских и татар как восточных варваров.

В России они сумели преподнести это мнение своим современникам как само собой разумеющуюся точку зрения на историю»1.

Лихачев недаром особо выделял в трудах Л. Н. Гумилева «опыт ре конструкции» русской истории IX–XIV веков: «Это именно реконструк ция, где многое раскрывается благодаря воображению ученого. Такой опыт реконструкции, даже не будучи во всем достоверен, имеет все права на существование. Если идти вслед за бедными источниками, посвя щенными этому времени, устанавливать только то, что может быть ус тановлено с полной достоверностью, то все равно мы не гарантирова ны от недопонимания истории, ибо историческая жизнь несомненно богаче, чем это можно представить только по источникам. И все-таки любое, самое строгое следование за источниками невозможно без эле ментов реконструкции»2.

С полным правом мы можем отнести эти слова и к одному из самых значительных историко-культурологических трудов самого Лихачева «Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого»3. «То, что было известным как время поражения русской культуры, конец пе риода монголо-татарского завоевания и времени междуусобной враж ды князей, оказывается также временем культурного триумфа, — пи шет об этом лихачевском шедевре Р. Милнер-Гулланд. — …Характери стика Лихачевым позднего средневековья как времени не только потен циальных, но и реальных достижений … вызвала достаточное коли чество прямой и непрямой критики. В частности, историки искусства увидели в этом покушение на их священную территорию, а византини Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 602–603.

Лихачев Д. С. Предисловие. С. 7.

Попутно отметим хронологическую «взаимодополняемость» историко культурологических реконструкций Гумилева и Лихачева: гумилевский очерк завершается XIV веком, работа Лихачева посвящена XIV–XV векам. В оценке же исторической специфики последующего «московского» периода XVI–XVII веков и Петровских реформ оба ученых, как уже говорилось, вполне солидарны.

Впрочем, думается, небесполезно будет напомнить, что русские XVI–XVII ве ков имеют также историко-культурологические «версии» в трудах А. М. Пан ченко — ученика Д. С. Лихачева и друга Л. Н. Гумилева.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль сты различных дисциплин, как на Востоке, так и на Западе, увидели в этом угрозу своим концепциям “заката и упадка” православной Европы в конце эпохи правления Палеологов»1.

На упомянутую «прямую и непрямую критику» (отметим почти дословное совпадение ее характеристики у Р. Милнер-Гулланда с вы шеприведенной гумилевской цитатой) Лихачев реагировал сдержанно, но очень показательно: «Приходится пожалеть, что у нас слишком мало литературоведов-энциклопедистов, литературоведов, выходящих за пределы своих излюбленных, специальных тем»2. Не вызывает ни ма лейшего сомнения, что в числе немногих современников-«энциклопе дистов» Лихачев мыслил прежде всего Льва Николаевича Гумилева… До сего момента мы отмечали лишь совпадения и, так сказать, «сим фонизм» в позициях ученых, но пора поговорить и о том, что их бе зусловно разделяло: «Я писал положительные отзывы на рукописи та лантливейшего историка-фантаста евразийца Л. Н. Гумилева, писал предисловия к его книгам, помогал в защите диссертации. Но все это не потому, что соглашался с ним, а для того, чтобы его печатали. Он (да и я тоже) был не в чести, но со мной, по крайней мере, считались, вот я и полагал своим долгом — ему помочь, чтобы он имел возможность высказать свою точку зрения, скреплявшую культурно разные народы нашей страны»3. Несогласие между Лихачевым и Гумилевым, как мы полагаем, возникает прежде всего из-за того, что первый решал про блему отношения России к Европе чисто культурологически, тогда как второй подходил к ней с точки зрения этногенеза, оставляя куль турологический аспект в качестве вспомогательного компонента своей методологии.

Для Гумилева вся специфика отношений России как с Западом, так и с Востоком раскрывается как частный случай общего закона истори ческого бытия этноса с момента его рождения (вследствие пассионар ного толчка) до момента его заката и гибели. «Сама идея “отсталости” или “дикости” может возникнуть только при использовании синхрони стической шкалы времени, когда этносы, имеющие на самом деле раз личные возрасты, сравниваются, как будто они сверстники. Но это столь же бессмысленно, как сопоставлять между собой в один момент про Milner-Gulland R. Dmitrii Sergeevich Likhachev (1906–1999) // Slavonica.

Sheffield, 1999/2000. Vol. 6. № 1. Р. 148.

Лихачев Д. С. Прогрессивные линии развития в истории русской литера туры // Лихачев Д. С. Избранные труды по русской и мировой культуре. С. 86.

Лихачев Д. С. О русской интеллигенции // Там же. С. 414. Заметим, что последнее замечание четко отграничивает евразийство Л. Н. Гумилева от евра зийства с мракобесным, черным характером (по выражению Лихачева), кото рое стремится оторвать интеллигенцию от народа. (Там же. С. 384).

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве фессора, студента и школьника, причем все равно по какому призна ку: то ли по степени эрудиции, то ли по физической силе, то ли по количеству волос на голове, то ли, наконец, по результативности игры в бабки. … цивилизованные ныне европейцы стары и потому чван ливы и гордятся накопленной веками культурой, как и все этносы в старости, но она же напомнит, что в своей молодости они были дики ми франками и норманнами, научившимися богословию и мытью в бане у культурных в то время мавров. … О цивилизованности сред невековых немцев и французов говорить особенно нечего. В эпоху Гогенштауфенов и “кулачного права” Германия, как и Франция в кон це Столетней войны, была еще весьма неуниверситетской страной.

А какими они станут в эпоху обскурации (этнической «старости». — Прим. авт.) мы можем только гадать»1.

С точки зрения Гумилева, подлинной проблемой для России были и остаются не контакты с Западом сами по себе, а то, в каком «этни ческом состоянии» Россия на эти контакты выходила и выходит (и, соответственно, в каком «этническом состоянии» находится в это время как весь «европейский суперэтнос», так и конкретный объект контакта в частности).

Именно поэтому еще в те времена, когда концепция «общечелове ческих ценностей» стараниями М. С. Горбачева и его соратников при обрела в СССР идеологический статус «священной коровы», ученый писал: «все разговоры о приоритете общечеловеческих ценностей наив ны, но не безобидны... Реально для торжества общечеловеческих ценностей необходимо слияние всего человечества в один единствен ный гиперэтнос … Но даже если представить себе слияние челове чества в гиперэтнос как свершившийся факт, то и тогда восторжеству ют не общечеловеческие ценности, а этническая доминанта какого-то конкретного суперэтноса. Вхождение в чужой суперэтнос всегда пред полагает отказ от своей собственной этнической доминанты … Це ной входа в цивилизацию станет для нас господство западно-европей ских норм поведения. И легче ли окажется от того, что эти системы ценностей неправомерно названы общечеловеческими…» Стоит ли как-то оспаривать сказанное? Думается, что нет, хотя бы потому, что в нашей сегодняшней жизни можно воочию наблюдать не которые «ценности победившего этноса» каждый день: либо на теле экране — как многочисленные российские переложения фильма «Од нажды в Америке», либо — хуже того — в окружающей действитель ности (примерно так же, видимо, рассуждают и французы, сознательно Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 383–384.

Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М.: АСТ, 2005.

С. 189–190.

Дмитрий Лихачев и русская историческая мысль ограничивающие приток голливудской продукции даже ценой встреч ных американских ограничений на французские вина и коньяки).

Впрочем, ясное понимание этнических «возможностей» народа в данный момент его исторического бытия может, по мнению Л. Н. Гуми лева, позволить прозорливому политику выстроить мудрую линию пове дения даже в безнадежной стадии этнической «обскурации», в момент распада этноса. Примером здесь является «гений Александра Невского», заслуга которого «заключалась в том, что он своей дальновидной поли тикой уберег зарождавшуюся Россию в инкубационной фазе ее этногене за, образно говоря, “от зачатия до рождения”»1. Ученый очень ярко опи сывает трагическую дилемму великого князя: с кем быть — с Ордой про тив Запада или наоборот? Сказать, что у Александра Невского были ос нования любить Орду — никак нельзя, если вспомнить хотя бы, что именно там, в Орде, ханша Туракина, поверив навету, отравила его отца. Но За пад — Тевтонский орден — для русского князя представлял бoльшую опасность. Монголы были вполне веротерпимы — религиозно толерант ны, как сейчас принято говорить, а рыцари ордена — нет. Это рыцари Четвертого Крестового похода разграбили христианский Константино поль в 1204 году, оправдывая содеянное тем, что «православные такие еретики, что от них самого Бога тошнит»2. (Кстати, недавно, в 2004 году, через 800 лет после описываемых событий представитель Папы Римско го извинялся за случившееся тогда перед Константинопольским патри архом. Наверное, еще через 800 лет и сербы дождутся извинений за не давние бомбардировки Белграда авиацией НАТО…) Реальный смысл гумилевского евразийства — в наличии у со временной России политического выбора. К примеру: куда развора чивать газо- и нефтепроводы? С кем дружить и «против кого»? А при сущую историософии XVIII–XIX веков оценочность — будь то запад ническое признание отсталости России или, напротив, славянофильское утверждение ее преимущества перед Западом — Л. Н. Гумилев «выно сит за скобки» исследования проблемы как устаревшую.

Для Лихачева Россия безусловно является частью Европы, ибо составляет с ней единую культурную систему. Обоснованному Гу милевым евразийскому «русскому этногенезису» он противопоставля ет свой, безусловно европейский — то есть единый с европейскими народами — «русский культурогенезис», блестяще изложенный им в «Культуре Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого» (ввиду особого значения данного фрагмента процитируем его полностью):

«XIV в. — век Предвозрождения — является одновременно веком интен Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 544.

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Л.: Гидрометеоиздат, 1990.

С. 24.

Лихачев и Гумилев: спор о евразийстве сивного сложения элементов национальных культур по всей Европе.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.