авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Содержание Латинская Америка в торговых спорах ВТО: тенденции и перспективы Автор: А. Г. Коваль, О. Ю. Трофименко.............................................................. 1 Китай - ...»

-- [ Страница 3 ] --

(Попутно отмечу, что тридцать с лишним лет жизни в Париже и на юге Франции наложили отпечаток на выговор Кортасара, но главное то, что родился он 26 августа 1914 г. в Брюсселе, где работал тогда его отец экономист, под звуки артиллерийской пальбы, ознаменовавшей нача стр. ло наступления армии кайзера Вильгельма II. Говорил Кортасар с французским акцентом, мягко грассируя.) - Кстати, хотел бы Вас спросить: хороши ли переводы моих рассказов на русский?

- Мне лично, - ответил я, - они очень нравятся. И вообще в Советском Союзе, особенно среди молодежи, Вы пользуетесь популярностью. Запомнились рассказы, сравнительно недавно опубликованные в журналах "Латинская Америка" и "Иностранная литература". Особенно - своим трагическим подтекстом - новелла "Из блокнота, найденного в кармане".

- Это приятно.

- Но Вы знаете, когда уже здесь, в Гаване, я прочел на испанском ваше "Другое небо", "Игру в классики"...

- Вы осилили этот большой роман? - с саркастическим сомнением взглянул на меня, торопливо записывающего в блокнот его ответы, Кортасар.

- С трудом, честно говоря. Долго сражался: испанский мой скуден, как вы слышите. Но я понял, что вашу прозу очень нелегко переводить. Без потерь не обойтись.

- Да, потери заметны во всех переводах. Некоторые переводы более удачны, некоторые менее, но все теряют главное - ритм. Я ужасно люблю музыку, не могу без нее. Сам немного учился, отвратительно играю на саксофоне. Но для меня слушать музыку - счастье, которому нет равных на земле. Даже занятия литературой не могут с ним сравниться. Разве доступен литературе такой свободный, раскрепощенный полет фантазии, такая бесконечность, без которой немыслим настоящий джаз, вообще талантливая музыка! В одном из интервью Жан-Поль Сартр говорил, что музыка не способна передавать осмысленную информацию, но способна делать то, что недоступно ни речи, ни письму... Имеется в виду передача чувства в чистом виде. Я несостоявшийся музыкант, и поверьте, это не простое кокетство. Музыка живет во мне с рождения и постоянно ищет выхода. Она вливается в мое творчество главным образом через ритм, и я накладываю ее на мой испанский язык.

- Вы пишите только на испанском?

- Не очень понимаю, как может писатель создавать произведения на чужом языке, даже если он владеет им в совершенстве.

- А Владимир Набоков, добрую половину написавший по-английски?

- Набоков - исключение, которое, как говорится, подтверждает правило. Мне трудно судить, но читал его по-английски и думаю все-таки, что настоящий Набоков - по-русски.

- Простите, что перебил.

- Я накладываю музыку на мой испанский язык, - пояснил Кортасар, прикуривая следующую сигарету от предыдущей. - Во всяком случае, всю жизнь стараюсь делать это - искать слова, адекватные музыке, звучащей во мне. Стараюсь строить свои произведения по законам музыкальных сочинений: строгая взаимосвязь всех звуков, их непрерывность, стремительное развитие, кульминация - и обрыв. Когда-то я писал рассказы, в которых главное внимание уделял не смыслу фразы, а ее звучанию. И порой совсем маленькие, на страничку, рассказы переписывал по двадцать и более раз, добиваясь этого непрерывного развития и нагнетания. Конечно, это порой создает непреодолимую преграду для переводчика. Вообще ху стр. дожественную литературу переводить очень трудно. И я сам сталкивался с этим не раз. В работе над переводом произведений Эдгара По, к примеру...

Вы заговорили о Набокове. И спросите, наверное, что я думаю о русской литературе?

- Хотелось бы, конечно, узнать.

- Я отвечу, что не знаю этого великого языка и поэтому фактически не знаю вашей литературы. Я прочитал Пушкина, Лермонтова, Толстого... Но переводы, даже самые добротные, были слабые. Лишь изредка, когда туман переводов рассеивался, солнце русской литературы по-настоящему согревало меня. Пожалуй, читающим по-испански повезло больше лишь с Достоевским. "Братья Карамазовы", "Бесы", дневники... Писатель поистине гениальный! С огромным удовольствием читал "Тихий Дон" Шолохова... Да, и Булгаков, конечно! Я бы сказал, он мне наиболее близок. Особенно его "Мастер и Маргарита". По-моему, это произведение века. В нем ведь все - и миф, и реальность, и социальность, и философия, и игра... Потрясающе!

- Вы знаете, наш известный писатель Чингиз Айтматов нечто подобное говорил о латиноамериканской прозе: она являет собой пример интереснейшего сочетания самых разнообразных элементов, художественных традиций и методов, тут миф и реальность, достоверность фактографии и фантазия, социальный аспект и философский, политическое начало и лирическое, тут "частное" и "общее", и все это сливается в одно органическое целое, - закончил я, пытаясь показаться умным и вконец запутавшись в испанской грамматике. Но Кортасар терпеливо и доброжелательно дослушал, глядя на меня, как на более молодого и менее опытного, но коллегу.

- И Михаил Булгаков оказал существенное влияние на современную латиноамериканскую литературу.

- Вы Гоголя не читали?

- Нет.

стр. - Вот уж поистине родоначальник магического реализма, о котором говорит Гарсиа Маркес!

- Непременно прочту, спасибо. А к словам писателя Чингиза, которые вы привели, я бы добавил слово "игра". Игра - в высшем понимании слова, игра напряженная, непосредственная, с полной отдачей...

- Не совсем понимаю вас.

- Я безумно люблю детей, и критики в моих произведениях находят много детского. Правда, они меня в этом не упрекают. Скорее наоборот...

{Известный аргентинский критик Луис Арс писал о творчестве Кортасара:

"В его взгляде чувствуется ребенок, удивительный и неспокойный. Этот ребенок и является отцом человека, творящего искусство и своеобразный порядок вещей, - в постоянном беспокойстве и азарте мысли".) - Говорят, что я умею увидеть мир глазами ребенка. Но, по-моему, умения здесь никакого не нужно. Оно бесполезно. Нужно всю жизнь оставаться ребенком.

- Но ведь не каждому это дано.

- Не каждому, согласен. И, может быть, это ненормально. Но творчеству необходимо. Вообще, что такое взрослеть? Это избирательная деятельность мозга, отбрасывающая неважное, естественно, с точки зрения взрослого.

Играть - не важно, а оплачивать счета в банке - важно. Ребенок же уверен, что ничего важнее игры не существует и не может существовать на свете. Я до сих пор остро чувствую ту обиду, которую наносили нам, гоняющим в футбол или играющим в классики, родители, загоняя с улицы домой есть или спать. О своем детстве я писал, что оно прошло в доме, где было полно кошек, собак, черепах и сорок, - в общем, в настоящем раю. Но я уже был Адамом в этом раю, потому что не сохранил ни одного светлого воспоминания о своем детстве, о первых годах жизни. Своеволие взрослых, частые приступы тоски, астма, переломы руки, первая несчастная любовь... И главное, что мучило меня, - обостренная чувствительность. Помню, всю ночь рыдал после того, как увидел издевательства больших мальчишек над кошкой. Страшно любил животных! Неслучайно первая моя книга называлась "Бестиарий" ("Зверинец"). Говорят, что характеры детей и зверей в моих произведениях очень живые. Это оттого, что я стараюсь как можно меньше вмешиваться в их внутренний мир, в их сознание, в их игру. Меня любят дети и животные. И я их люблю. Из животных - особенно кошек, притом все их замечательное семейство. И знаете, за что? За неожиданность, непредсказуемость. Приручить их невозможно. Никогда не знаешь, чего ждать от них в следующую минуту. А неожиданность - это великая вещь. Ее рождает игра. И литература для меня - большая игра, в которой невозможно без непосредственности, первичности восприятия жизни, без убежденности, честности, азарта... В которой невозможно без алогичности, сопутствующей любой игре. Согласитесь, лучшие голы Пеле забил против всякой логики.

- Но мне бы хотелось снова вернуться к разговору о языке. Разговорный язык Латинской Америки, и в частности здесь, на Кубе, заметно отличается от классической кастильской нормы: у иностранцев вообще поначалу возникают проблемы, по себе сужу. В какой степени современный латиноамериканский литературный язык отличается от литературного языка Испании? В чем, по-вашему, причина этого различия?

стр. - На этот вопрос можно ответить одной фразой, можно написать огромный исследовательский труд. Постараюсь быть кратким. Вы имели в виду, наверное, не только язык в узком смысле слова, но и вообще литературный процесс Латинской Америки? Литературный латиноамериканский язык отличается сейчас от языка полуострова даже больше, чем литературный американский отличается от английского. Язык испанской литературы опирается на богатейшие традиции, на историю, на всю многовековую культуру. Кстати признаюсь, что мне лично испанская проза последних двух веков с ее риторикой, однозначностью слова, фразы, мысли (а это я улавливаю там часто) не близка. Хотя поэзию и драматургию очень люблю, Гарсиа Лорку считаю одним из крупнейших поэтов всех времен. Нам, латиноамериканцам, достался в наследство не литературный испанский язык с его глубокими корнями, а язык конкистадоров, завоевателей.

- А проще и современнее говорить - блатной жаргон, феня?

- Феня? - переспросил Кортасар, выбросив окурок в океан.

- Ну, бандитский сленг.

- Да, нечто в этом роде. Лунфардо...

(Габриель Гарсиа Маркес потом вспомнит, как в марте 1980 г. в Никарагуа а это же было спустя две-три недели после нашей беседы на Малеконе! - он "увидел Хулио Кортасара, противостоящего толпе в парке Манагуа, где единственным оружием его был дивный голос и едва ли не сложнейший его рассказ: история бедствующего боксера, рассказанная им самим на лунфардо, диалекте самого дна Буэнос-Айреса, понимание которого было бы недоступно прочим смертным, если бы мы смутно не ощущали его сквозь множество злосчастных танго;

однако именно этот рассказ выбрал сам Кортасар, чтобы прочесть его с подмостков в большом освещенном саду перед толпой, где были все - от посвятивших себя поэзии и безработных плотников до команданте революции и их противников. И хотя, строго говоря, даже для самых искушенных в жаргоне лунфардо следить за фабулой рассказа было нелегко, все словно чувствовали на себе удары, которые получал Мантекия Наполес, стоящий в одиночестве на ринге, и едва сдерживали слезы из-за его иллюзорных надежд и нищеты, ибо Кортасар добился такой пронзительности, что никому уже не было важно, что он хотел или не хотел сказать словами: казалось, сидящая на траве толпа парила в воздухе, повинуясь колдовству голоса, звучавшего словно из другого мира".) -...Много веков вообще не было латиноамериканской литературы, - говорил мне Кортасар. - Подражания были - и испанской литературе, и английской, и французской, и итальянской... И вот лет 35 - 40 назад, примерно во время Второй мировой войны, мы начали ломать литературные каноны, отвергать признанные в мире образцы. У нас не было традиций, и мы, набравшись, наконец, мужества, перед всем миром смело, без ханжества и комплексов неполноценности признали это. Мы создали свою, новую литературу. Сейчас многие писатели и критики соглашаются с тем, что современная латиноамериканская литература - одна из ведущих в мире. Ее сравнивают с американской литературой "потерянного поколения". Чудесный греческий писатель Василис Василикос недавно мне говорил в Афинах, что литература современной Латинской Америки его восхищает не меньше, чем французская и русская литература XIX в. Популярностью стр. пользуется наша литература во Франции, Англии, в Соединнных Штатах и, как вы мне сейчас говорили, в Советском Союзе. В оценках латиноамериканской литературы все сходятся, все видят покоряющее обаяние ее молодости, сочность, силу, здоровье. Порой отношение к нашим писателям напоминает мне отношение к чемпионам, атлетам, к кубинским боксерам - чемпионам мира. Откуда эта сила? Литература наша рождалась и крепла в постоянной смертельной опасности. Военные диктатуры разрушали и продолжают разрушать культуру. Тысячи писателей, художников, музыкантов, журналистов подвергаются репрессиям, изгоняются со своей родины. Но вы знаете, в раю вовсе не будет литературы. Я верю - писателя рождает гнев. Особенно гнев в национально-освободительной борьбе, в борьбе за свободу. При том, что в художественном мире понятие свободы более глубокое и неоднозначное, чем в мире социальном, в политике.

Писатель не должен испытывать состояния сытости, удовлетворения и самоуспокоенности. Тот, кто примирился с действительностью, обречен на провал. Литература - это бунт против несправедливости. Литература должна умереть, но не идти на поводу у власть имущих...

- Какой бы власть ни была? А если хорошая?

- Литература просто не имеет на это права - только при таком условии она полезна обществу, она выполняет ту функцию, для которой призвана на землю, только при таком условии писатель чувствует себя не совсем бесполезным.

Окончание следует стр. Первая попытка основания португальской колонии в Заглавие статьи Северной Америке Автор(ы) Ю. Г. Акимов Источник Латинская Америка, № 8, Август 2012, C. 66- СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 31.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи Первая попытка основания португальской колонии в Северной Америке Автор: Ю. Г. Акимов Статья представляет собой заключительную часть цикла, посвященного португальской экспансии в Северной Америке в эпоху Великих географических открытий. В ней рассматриваются события 1520-х годов, связанные с попыткой португальцев основать постоянное поселение на территории современных атлантических провинций Канады. Основное внимание уделяется экспедициям и деятельности Жуана Алвареша Фагундеша, являвшегося одним из главных вдохновителей и организаторов этих предприятий. Раскрываются также причины краха португальской колонии и последующего общего затухания португальской колониальной активности в этом регионе.

Ключевые слова: Жуан Фагундеш, экспедиции, колонизация, рыболовство, Португалия, Канада.

Восточное побережье современной Канады попало в орбиту португальской экспансии на рубеже XV-XVI вв., а возможно еще на несколько десятилетий раньше. Существует несколько гипотез о том, что португальцы посещали Северную Америку еще в доколумбову эпоху1. В последующие десятилетия португальские рыбаки довольно активно вели промысел на богатой треской Большой Ньюфаундлендской банке. В начале 1520-х годов ими была предпринята попытка основать постоянное поселение на территории современных Атлантических провинций Канады. История этого колониального предприятия, причины его краха, а также всего последующего затухания активности португальцев в Северной Америке представляют несомненный интерес.

На начальном этапе эпохи Великих географических открытий Северная Америка находилась на периферии интересов Португалии и Кастилии/Испании - ведущих колониальных держав того времени.

Пиренейцев в гораздо большей степени привлекали южные страны - именно там они Юрий Германович Акимов - доктор исторических наук, профессор кафедры американских исследований факультета международных отношений СПбГУ (akimovl03@mail.ru).

Предыдущие статьи цикла см.: Латинская Америка, 2011, N 11, 2012, N 3.

стр. Атлантический регион Канады рассчитывали найти (и находили) золото, драгоценные камни, разные экзотические продукты и предметы, ценившиеся в Европе. Холодная и неприветливая Северная Атлантика ничего подобного им не сулила. Ее единственным богатством была рыба, и неудивительно, что именно рыбаки стояли у истоков португальской, и в целом европейской экспансии в северозападном направлении.

Однако честь "официального" открытия Североамериканского континента досталась Джону Каботу - генуэзцу на английской службе, который, как и Колумб, рассчитывал "найти Восток на Западе". В 1497 г. Кабот достиг восточного побережья современной Канады и высадился в точке, расположенной где-то между Лабрадором и Новой Шотландией (точное место его высадки неизвестно, хотя большинство исследователей сходятся на том, что это был остров Ньюфаундленд). Таким образом было окончательно доказано наличие какой-то земли "по ту сторону" Атлантического океана, хотя и не было известно, что именно она собой представляет - остров или материк - и в какой именно части света находится (сам Кабот предположил, что он достиг "оконечности Азии"). Неопределенным оставался также ее международно-правовой статус. Издание булл папы Александра VI (1493 г.) и заключение Тордесильясского договора (1494 г.) создали ситуацию, при которой все земли, находящиеся за пределами Европы, были "поделены" между Испанией и Португалией, стремившимися утвердить свое монопольное положение в сфере колониальной экспансии и не допустить туда конкурентов. Соответственно английский король Генрих VII, выдав Каботу официальный патент на открытия и отправив его на поиски новых земель и островов, явно нарушил установленные на тот момент "правила игры".

Действия англичан не остались незамеченными в Мадриде и Лиссабоне.

Ситуация, в которой оказались пиренейцы, явно была двойственной. С од стр. ной стороны, как уже отмечалось, для Испании и Португалии северозападное направление экспансии отнюдь не было приоритетным;

сами действия Кабота в тот момент не получили какого-либо продолжения и развития;

в целом же Англия того времени не могла (да и не собиралась) выступать в качестве соперника пиренейских держав (наоборот, она довольно долго поддерживала союз с Испанией). С другой стороны, испанцы и португальцы опасались создания тревожного и нежелательного прецедента нарушения их монопольных прав, пусть даже речь шла о еще никому не известных и, возможно, не слишком ценных территориях.

Показательно, что при этом и в Лиссабоне, и в Мадриде решили, что обнаруженные Каботом земли находятся именно в их "половинках" Земного шара. Последнее было обусловлено, по крайней мере, двумя причинами. Во первых, точные координаты открытого англичанами места и расстояние, отделяющее его от Европы, были неизвестны. Во-вторых, в Тордесильясском договоре о "разделе мира" граница испанских и португальских владений была определена крайне нечетко. По условиям договора она должна была проходить "от полюса до полюса" по линии меридиана, проходящего в лигах к западу от островов Зеленого мыса. При этом не было указано, ни от какого именно острова следует отмерять данное расстояние, ни в каких лигах производить расчет. Кроме того, в то время при переводе линейных расстояний в градусы долготы могли возникать значительные погрешности, а еще большие ошибки происходили из-за очень неточного определения самой долготы.

В пиренейских столицах прекрасно понимали, что для того, чтобы подтвердить свои права и обезопасить их от посягательств извне, нужно прежде всего получить достоверную информацию об обнаруженных Каботом "новых землях" на северо-западе, а затем постараться закрепиться там.

Однако со стороны Испании каких-либо серьезных шагов в тот момент не последовало (по разным причинам). Большую заинтересованность и активность проявили португальцы. Опять-таки это служит подтверждением того, что у них к тому времени уже имелись какая-то информация о данном регионе и определенный интерес к нему. В 1500 - 1502 гг. состоялись три экспедиции: первые две - под руководством Гашпара Корте-Реала, третья под руководством его брата Мигеля. Хотя оба брата пропали без вести, в результате их плаваний был открыт и исследован значительный участок североамериканского побережья, включающий Лабрадор, Ньюфаундленд, Кейп-Бретон и Новую Шотландию, который с того времени стал рассматриваться как часть португальских владений3. Это нашло отражение на географических картах, где, во-первых, появились соответствующие указания (надписи "Земля Короля Португалии", "Земля Корте-Реалов" и т.п.), а во-вторых, "сдвигалась" к западу граница португальских владений. Так, на картах начала 1520-х годов она стала проводиться по линии меридиана, соответствующего 60 или даже 62° ЗД,* и таким образом в португальскую "половину" Земного шара в Новом Свете кроме Бразилии попадала еще и небольшая часть Северной Америки - как раз ее северо-западная оконечность. Впрочем, следует помнить, что очертания североамериканского * Традиционно принято считать, что более всего условиям Тордесильясского договора соответствует линия, проходящая по 46° ЗД.

стр. континента в Европе тогда еще представляли весьма смутно: известную к тому времени часть канадского побережья часто изображали как изолированную группу островов, никак не связанную с материком, располагавшимся далеко к юго-западу.

С начала 1500-х годов также активизировался португальский рыболовный промысел на Большой Ньюфаундлендской банке и соседних с ней отмелях, которые таким образом уже на практике включались в сферу португальской экспансии. Именно тогда ряд мысов и гаваней на Ньюфаундленде получили португальские названия: мыс Рейс (от raso - плоский), залив Консепшн (от сопсерсао - зачатие) и др. Подтверждением того, что этот промысел приобрел определенный размах и стал рассматриваться как источник доходов португальской казны, может считаться введение в Португалии в 1506 г.

специального налога на треску.

Однако у португальцев очень быстро появились конкуренты. Рыбаки из приморских областей Франции и Испании, прежде всего бретонцы, нормандцы, баски, галисийцы также хотели получить доступ к богатейшим промысловым "угодьям". Бороться с ними португальцам было сложно. Для того требовались военная сила, укрепленные опорные пункты, но у Лиссабона, основное внимание которого поглощала экспансия на Индийском субконтиненте и в Бразилии, до этого просто не доходили руки. Уже с конца 1500-х и тем более с начала 1510-х годов рыболовы из других стран стали теснить португальцев. Наглядным свидетельством этого стало появление и закрепление названия "Бретонский мыс" за вторым по величине островом в заливе Св. Лаврентия5 (на отечественных картах его принято обозначать как Кейп-Бретон). В этой связи представляется не совсем оправданным утверждение выдающегося историка открытий Самуэля Элиота Морисона о том, что "...в первой четверти XVI в. Ньюфаундленд был по сути удаленной заокеанской провинцией огромной и продолжающей расти Португальской империи". Эта "провинция" существовала скорее на географических картах, чем в реальности.

Безусловно, португальцы не собирались отказываться от своих притязаний.

На рубеже 1510 - 1520 гг. идею создания португальской колонии в Северной Америке, к югу от "Земли Корте-Реалов", выдвинул Жуан Алвареш Фагундеш. Он был родом из Виана-до-Каштело - одного из главных центров португальского рыболовного промысла того времени, и его земляки регулярно совершали рейсы к берегам Северной Америки. Ранее некоторые исследователи предполагали, что Фагундеш был членом торговой компании, основанной вианскими судовладельцами еще в конце 1510-х годов, и лично ходил на рыболовных судах к берегам Ньюфаундленда и Лабрадора. Однако современный специалист Р. Герц утверждает, что Фагундеш не был ни торговцем, ни рыбаком, а происходил из старинного рода мелкопоместных дворян из Порто и был скорее морским офицером.

О деятельности Фагундеша в Северной Америке нам известно из достаточно ограниченного круга источников. Важнейшим среди них является официальный патент, выданный ему 13 марта 1521 г. от имени короля Мануэла I9. В этом документе речь шла о том, что Фагундеш "ранее" совершил трансатлантическое путешествие в северо-западном направлении.

В ходе этого путешествия он, "согласно заслуживающим доверия свидетельствам", нашел "землю, похожую на материк" и ряд островов, которые рас стр. полагались между границей с испанскими владениями на юге и "Землей Корте-Реалов" на севере. Все эти территории передавались короной Фагундешу в качестве кАпитании.

Восстановить детали первого плавания Фагундеша достаточно сложно. По вопросу о его датировке большинство исследователей сходится на том, что оно имело место в 1520 г. При этом они, очевидно, руководствуются логическим выводом о том, что Фагундеш постарался как можно скорее закрепить за собой открытые им земли. Что касается маршрута, то его можно реконструировать, основываясь на сопоставлении информации источников. В вышеупомянутом патенте все открытые Фагундешем объекты, естественно, приведены под теми названиями, которые им дал он сам. Ни одно из этих названий в последующем не получило распространения, однако они встречаются на ряде карт (в первую очередь португальских) последующих десятилетий. Соответственно, это дает возможность предположить, что именно скрывалось за тем или иным названием, упомянутым в патенте.

Кроме того, некоторые из названий, данных Фагундешем, с точки зрения специалистов, сами по себе довольно четко указывают на тот или иной объект. Правда, дело существенно затрудняется тем, что сам патент написан весьма туманным стилем, с очень специфической пунктуацией, и не все его слова поддаются однозначной трактовке.

Из патента следует, что участок побережья и острова, которые посетил Фагундеш, располагались к югу от "Земли Корте-Реалов". То есть - к югу от Ньюфаундленда и Лабрадора в районе острова Кейп-Бретон и полуострова Новая Шотландия. Это подтверждается и из других источников (португальских хроник XVI в.), где говорится, что "...Фагундеш открыл Новую Землю (Terra Nova) или страну сейчас называемую Бретонский мыс (Cabo Bretao), которую король [Мануэл] пожаловал ему и где он основал рыболовные станции, которые стали источником больших выгод для Португалии"10.

В патенте в начале упоминается "земля, похожая на материк", а вслед за ней перечисляются бухты, острова и архипелаги. Это, во-первых, "три острова в Бухте Предзнаменования с северо-восточным и юго-западным берегом" (baya d'Auguada). Во-вторых, группа островов, названных путешественником в честь самого себя (Fagundas);

эта группа включает четыре ост стр. рова: Св. Иоанна, Св. Петра, Св. Анны и Св. Антония (Sam Joam, Sam Pedro, Samta Ana, Santo Antonio). В-третьих, острова архипелага Св. Пантелеймона (Sam Panteliom) с островом Pitiguoem и архипелагом Одиннадцати тысяч дев (Onze mill virgeens). В-четвертых, Остров Святого Креста, "который находится рядом с отмелью". В-пятых, еще один остров Св. Анны "который он [Фагундеш] видел, но на котором не поставил никаких вех".

Таким образом, если исходить из того, что Фагундеш побывал в районе, расположенном к югу от Ньюфаундленда, то за материк он мог принять восточное побережье острова Кейп-Бретон и полуострова Новая Шотландия, не заметив при этом разделяющего их узкого пролива Кансо (это случалось со многими путешественниками). В этом случае бухта Предзнаменования соответствует бухте Шедабукту, где находятся три небольших острова:

Мадам, Жанврэн и Птит-де-Гра. Острова Одиннадцати тысяч дев - это Сен Пьер и Микелон, вокруг которых разбросано множество мелких островков.

Остров Святого Креста - это отстоящий довольно далеко от материка остров Сейбл, вокруг которого расположены обширные отмели. Эти места в то время уже спорадически посещались европейскими рыбаками, хотя и не были ни "официально" открыты, ни тем более досконально изучены.

Поэтому Фагундеш может считаться первооткрывателем значительной части Атлантического региона Канады (ни Кабот, ни тем более братья Корте-Реалы до этих мест, скорее всего, не добирались).

С такой трактовкой маршрута Фагундеша в большей или меньшей степени согласны У. Ф. Ганонг, Дж.Прауз, Дж.Паттерсон, Г. П. Биггар, С. Э.

Морисон, М. Трюдель, Л. -А. Виньера, М. А. Ф. Морейра и др. Расхождения между ними касаются, во-первых, того, заходил ли Фагундеш в пролив Кабота, разделяющий Ньюфаундленд и Кейп-Бретон - это утверждает, в частности, У. Ф. Ганонг11. Во-вторых, нет ясности в вопросе о том, достиг ли португальский мореплаватель залива Фанди (и соответственно может ли он считаться его первооткрывателем) - тот же У. Ф. Ганонг и вслед за ним Л.

Гру отвечают на этот вопрос утвердительно, хотя прямых доказательств у них нет. Подтверждением служит только факт находки в 1607 г. в районе бухты Мин знаменитым путешественником, "Отцом Новой Франции" Самюэлем де Шампленом очень старого креста, который, по его словам, был "наподобие тех, что устанавливали португальцы"12. М. Трюдель также считает Фагундеша первооткрывателем залива Фанди на том основании, что именно благодаря ему этот залив впервые стал появляться на географических картах, где он первоначально назывался Rio Fondo13. В-третьих, вызывает споры загадочное название острова Pitiguoem, которое больше не встречается ни в каких источниках. С. Э. Морисон предположил, что оно означает "Пингвиний остров" (Penguin Island) - так первоначально (с 1536 г.) назывался маленький остров Фанк (Funk), расположенный с западной стороны Ньюфаундленда. Его необычно название (понятно, что никаких пингвинов там нет) было связано с тем, что "пингвинами" европейцы назвали гигантских гагарок (нелетающих!), которые в изобилии водились на этом острове и были впоследствии полностью истреблены14. В свою очередь К. О.

Сауэр, ориентируясь на созвучие, привязывает Pitiguoem к появившемуся в начале XVII в. названию Пентагоэ или Пентагуэ15 (существуют разные варианты написания этого слова, в частности Peimtegouet), которое сначала обозначало участок побережья на территории современно стр. го американского штата Мэн, а затем закрепилось за протекающей в этих местах достаточно крупной рекой (международным стало другое ее название - Пенобскот). Однако эта река находится на слишком большом расстоянии от островов Сен-Пьер и Микелон (если, конечно их считать архипелагом Одиннадцати тысяч дев), которые в патенте 1521 г. упомянуты сразу вслед за островом Pitiguoem. Наконец, в-четвертых, не совсем понятно, что считать островом Св. Пантелеймона и "вторым" островом Св. Анны.

Существует и принципиально иная точка зрения по поводу маршрута, пройденного Фагундешем. Генри Харрис - признанный классик историографии эпохи Великих географических открытий - утверждал, что масштабы деятельности португальского мореплавателя, а значит и его заслуги, были гораздо более значительными.

По мнению этого ученого, экспедиция 1520 г. прошла через пролив Кабота и проникла в залив Св.Лаврентия, который и следует считать bay a d'Auguada. Правда, по непонятной причине Харрис перевел это название как "бухта Водопоя" (Watering Bay), имея в виду, что река Св. Лаврентия выносит в одноименный залив огромную массу пресной воды, которой там могли запасаться мореплаватели. В этом случае тремя островами этой бухты оказывались либо какие-то мелкие островки, входящие в архипелаг Мадлен, либо существенно более крупные острова Принца Эдуарда и Антикости, а также возможно оконечность какого-то полуострова, ошибочно принятая за остров16. Таким образом получается, что Фагундеш как минимум за 14 лет до известных экспедиций Жака Картье обследовал большую часть залива Св. Лаврентия. С Харрисом соглашаются португальские историки А. Кортезан и А. Тейшера да Мота. При этом они еще больше расширяют сферу деятельности Фагундеша и утверждают, что тот, а также другие португальские мореплаватели "исследовали не только южную часть Ньюфаундленда и залив Св. Лаврентия, но также пролив Белл-Айл"17. Однако большинство специалистов все же считают эти утверждения сомнительными. Точка зрения Харриса по данному вопросу подвергалась критике со стороны многих исследователей, в частности таких авторитетных специалистов, как Ш. -А. Жюльен и С. Э.

Морисон18.

Итак, вернувшись из первого путешествия, носившего явно разведывательный характер, и получив королевский патент, дающий ему права собственности и юрисдикции на все открытые им земли и другие территории, расположенные в португальской части Нового Света между "Землей Корте-Реалов" и Бразилией, Фагундеш стал готовить более серьезное предприятие. Поскольку источники о его дальнейшей деятельности крайне ограничены и, порой, невнятны, некоторые авторы (в частности Ш. -А. Жюльен и Л. -А. Виньера) утверждают, что о других путешествиях Фагундеша в Новый Свет нельзя говорить как о достоверном факте. Однако большинство специалистов склонно считать, что Фагундеш после 1520 г. предпринял еще как минимум одно путешествие к берегам Северной Америки и попытался основать колонию где-то на острове Кейп Бретон или на полуострове Новая Шотландия. В подтверждение этого приводится процитированное выше утверждение об основании Фагундешем рыболовной станции, завещание его единственной дочери - Виоланты, а также свидетельство португальского историка второй половины XVI в.

Франсишко де Соза (de Sousa). В своем "Трактате о новых островах", впервые изданном в 1570 г., он писал о том, что "... примерно 45 или 50 лет тому назад несколько дво стр. рян (fidalgos) из Вианы, получив сведения о Новой Земле Трески, решили отправиться туда и колонизировать часть этой страны... Но страна, куда они прибыли, была очень холодная, и это побудило их направить суда на юг". По утверждению де Созы, португальцы в итоге обосновались на северном берегу острова Кейп-Бретон в "очень красивой бухте"19.

О существовании португальского поселения сообщают источники французского происхождения. Так, о нем в своей книге упоминал французский мореплаватель Жан Фонтено, вошедший в историю как Жан Альфонс-Сентонжец. Он был главным кормчим экспедиции Жана-Франсуа де Ла Рок де Роберваля, посетившей Канаду в 1542 - 1543 гг. Спустя несколько лет после возвращения из этого не слишком удачного путешествия (Роберваль хотел основать на реке Св. Лаврентия французскую колонию, но в итоге потерпел неудачу) Фонтено выпустил книгу о своих странствиях. На ее страницах несколько раз упоминалось о том, что берега и земли, расположенные к югу от залива Св. Лаврентия, были открыты португальцами, которые попытались поселиться там, но были изгнаны коренными жителями страны20. Очевидно, что кормчий экспедиции, организованной по инициативе французского короля, был не слишком заинтересован в том, чтобы преувеличивать заслуги португальских мореплавателей и упомянул лишь о том факте, который был хорошо известен современникам и о котором нельзя было умолчать. Также следует оценивать и слова упоминавшегося выше Шамплена, который в 1607 г. писал по поводу Кейп-Бретона: "Португальцы хотели поселиться на этом острове и провели там зиму, но суровый климат и холода заставили их покинуть поселение"2'.

Поскольку источники достаточно четко указывают на то, что поселение Фагундеша находилось на острове Кейп-Бретон, большинство исследователей соглашается с этим, хотя мнения о конкретном месте расходятся.

стр. Так, С. Э. Морисон утверждает, что Фагундеш попытался обосноваться в бухте Ингониш, которую он назвал гаванью Святого Иоанна и куда он перевез некоторое количество колонистов, завербованных им в Португалии и на Азорских островах22. Дж.Паттерсон помещает поселение Фагундеша в район Луисбура2, У. Ф. Ганонг - на берег озера Бра д'Ор24, а Ж. -А. Жюльен в Испанскую бухту (Spanish bay)25. В то же время Г. Харрис, утверждал, что поселение Фагундеша располагалось на полуострове Новая Шотландия в районе современного Галифакса26. Позднее К. Сауэр выдвинул гипотезу, что оно находилось на берегу залива Фанди в районе Аннаполиса27.

Относительно датировки этого события разброс мнений не столь велик. Все авторы сходятся на том, что Фагундеш оправился в свое второе путешествие между 1521 и 1525 гг., а основанное им поселение просуществовало не менее полутора лет. Р. Герц обратил внимание на то, что с 1523 г. Фагундеш стал членом муниципального совета в своем родном городе и вряд ли имел возможность надолго отлучаться оттуда.

О жизни первой португальской (и вообще первой европейской) колонии в Северной Америке можно высказывать лишь предположения, основанные на косвенных свидетельствах. Основным занятием ее жителей был, конечно же, промысел трески, однако они скорее всего наладили и меновую торговлю с индейцами, а возможно даже пытались заниматься сельским хозяйством.

Большинство авторов сходится на том, что у португальских колонистов были сильные конкуренты. Рыбаки из других европейских стран видели в предприятии Фагундеша угрозу своим позициям. Не следует забывать, что право тогда было на стороне португальцев, которые находились в Новом Свете на "законных" основаниях. В этой ситуации, чтобы не дать колонии возможность встать на ноги, баски, бретонцы, нормандцы стали всячески вредить португальцам: они резали их сети, разрушали сушильни, уничтожали постройки. Кроме того, у колонистов испортились отношения с индейцами.

Фагундеш пытался найти для колонии какое-нибудь подходящее место на юге полуострова Новая Шотландия, однако реализовать свои планы ему не удалось. Предприятие не приносило доходов. Не имея поддержки со стороны метрополии, колония не позднее 1526 г. прекратила свое существование.

Однако португальское присутствие в атлантическом регионе Канады еще в течение многих десятилетий продолжало сохраняться на географических картах. Р. Герц составил список карт, созданных между 1520 и 1600 гг., на которых встречаются наименования, перечисленные в патенте Фагундеша.

Этот список насчитывает 54 карты, созданные португальскими, испанскими, французскими, итальянскими, голландскими картографами29. На некоторых из них встречается и имя самого Фагундеша, например, на карте Диого Омена (1568 г.) остров Кейп-Бретон назван "Кап-Фагундо", а на карте Ваш Дурадо (1580 г.) помещен остров "Фагунда", приблизительно совпадающий с островом Сейбл.

Экспедиция Жуана Алвареша Фагундеша 1520 г. и последовавшая за ней попытка (а возможно даже несколько попыток) основать постоянное поселение на атлантическом побережье Канады были пиком колониальной активности португальцев в этом регионе. После этого у подданных порту стр. гальской короны интерес к экспансии в северо-западном направлении, который и так никогда не был особенно значительным, окончательно иссяк.

Это, конечно, неудивительно. Основные силы и средства небольшой страны поглощала экспансия в других направлениях, где перед португальцами открывались богатства необъятной Бразилии и таинственного Востока.

Северная Атлантика ничего подобного им не сулила, а кроме того, двигаясь дальше на запад, португальцы вскоре попали бы в испанскую "половину" земного шара. Однако, несмотря на то, что больших экспедиций к берегам Североамериканского континента португальцы больше не организовывали, их рыбаки продолжали активно эксплуатировать Большую Ньюфаундлендскую банку и другие отмели у атлантического побережья Канады, а официальный Лиссабон продолжал считать "Землю Корте-Реалов" своим владением. В 1550 г. только из одного Авейру к берегам Канады отправилось 150 рыболовных судов30. Португальские монархи регулярно подтверждали права и привилегии наследников Гашпара и Мигеля Корте Реалов. Это продолжалось до потери Португалией своей независимости и в последний раз имело место в 1579 г., когда король Энрике подтвердил права Васкеанеша Корте-Реала, внучатого племянника братьев31.

В то же время следует отметить, что в отличие от Мадрида в Лиссабоне достаточно спокойно относились к известиям о проникновении в Северную Америку представителей других стран (в первую очередь французов). Когда во второй половине 1530-х годов после первых экспедиций Жака Картье Мадрид попытался организовать совместный испано-португальский демарш по поводу нарушения Францией монополии стран Пиренейского полуострова на колониальную экспансию, инфант дон Луиш равнодушно заметил, что "Земля Трески, куда отправляются французы, столь холодна, а дурная погода там столь устойчива, что мы [португальцы] теряли там корабли"32. В 1540 г.

король Жуан III отказался дать разрешение на организацию новой экспедиции к "Земле Корте-Реалов", считая это бесполезным и опасным предприятием33.

С середины 1520-х годов ведущая роль в исследовании, а затем и освоении Североамериканского континента перешла к французам и англичанам.

Однако следует помнить, что первые, самые трудные шаги в этом процессе были в значительной степени сделаны именно португальцами.

ПРИМЕЧАНИЯ См.: Ю. Г. Акимов. Португальские мореплаватели в северной Атлантике в конце XV в.: факты и гипотезы. - Латинская Америка, 2011, N 11.

European Treaties Bearing on the History of the United States and its Dependencies. Washington, Vol. 1, 1917, p. 88, 95.

См. Ю. Г. Акимов. Португальские открытия в Северной Америке на рубеже XV XVI вв.: экспедиции братьев Корте-Реалов. - Латинская Америка, 2012, N 3.

Ch. -A.Julien. Les voyages de decouvertes et les premiers etablissements (XV-e XVI-e siecle). Paris, 1948, p. 32.

L. Groulx. La Decouverte du Canada. Jacques Cartier. Montreal, Paris, 1966, p.

79 - 80.

S. E. Morison. Portuguese Voyages to America in the Fifteenth Century.

Cambridge, 1940, p. 72.

См.: Dictionary of Canadian Biography. Toronto, 1966, vol. 1, p. 1000 - 1700.

R. Gоertz. Joao Alvares Fagundes, Capitao de Terra Nova (1521). - Canadian Ethnic Studies. 1991, vol. ХХХII1, N 2, p. 118 - 119.

стр. Полный текст патента Фагундеша см.: Е. А. de Bettencourt. Descobrimentos, guerras e conquista dos Portugueses em terras de Ultramar nos seculos XV e XVI.

Lisboa, 1881, vol. 1, p.132 - 135.

Цит. по : H. Harrisse. The Discovery of North America. Paris, London, 1892, p.

184.

W. F. Ganоng. Crucial Maps in the Early Cartography and Place-nomenclature of the Atlantic Coast of Canada. - Mernoires de la Societe royale du Canada. Sect.

II, 1933, p. 151.

Ibidem;

L. Groulx. Op. cit., p. 43.

M. Trudel. Histoire de la Nouvelle France. T. 1. Les vaines tentatives. Montreal, Paris, 1963, p. 29.

S. E. Mоrisоn. The European Discovery of America. The Northern Voyages:

A.D. 500 - 1600. New York, 1993, p. 228.

C.O. Sauer. Sixteenth Century North America;

the Land and People as seen by the Europeans. Berkeley, 1971, p. 49.

H. Harrisse. Op. cit., p. 184 - 185.

A. Cortesao. Teixeirada Mota - сотр. Portugalia;

monumenta cartographica.

Lisboa, 1962, vol.V, p. 158 - 159.

С h. -A. Julien. Op. cit., p. 78;

S.E. Mоrisоn. Portuguese Voyages.., p. 94 - 95.

F. de Sоusa. Tratado das Ilhas Novas. 2e ed. Ponta Delgada, 1884, p. 14. http://www.gutenberg.Org/files/21011/21011-h/21011-h.htm J. Alfоnсe. Les voyages avantvreux dv capitaine lean Alfonce, Sainctongeois...

Poitier, 1559, p. 59.

S. de Champlain. Euvres. Quebec, 1870, vol. V, p. 107.

S. E. Mоrisоn. Portuguese Voyages, p. 95;

The Northern Voyages, p 229.

G. Pattersоn. The Portuguese on the North-East Coast of America, and the first European Attempt at Colonization there. A Lost Chapter in American History. Royal Society of Canada. Transactions, 1890, vol. VIII, N 2, p. 164 - 169.

W. F. Ganоng. Op. cit., p. 156.

Сh. -A. Julien. Op. cit., p. 78.

H. Harrisse. Op. cit., p.188. Уже в наши дни по инициативе бывшего американского сенатора португальского происхождения Эдмонда Диниса там был создан мемориал, посвященный Фагундешу.

С. О. Sauer. Op. cit., p. 50.

R. Goertz. Op. cit, p. 122.

Ibid., p. 127 - 128.

L. Groulx. Op. cit, p. 45.

H. Harrisse. Les Corte-Real et leurs voyages au Nouveau Monde. Paris, 1883, p.

172.

Сh. de LaRonciere. Jacques Cartier et la decouverte de la Nouvelle France.

Paris, 1931, p. 170.

L. Groulx. Op. cit, p. 44 - 45.

стр. Утопия: альтернативные модели и формы культурного Заглавие статьи самовыражения в Латинской Америке Автор(ы) Фернандо Аинса Источник Латинская Америка, № 8, Август 2012, C. 77- ФИЛОСОФИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 39.0 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Утопия: альтернативные модели и формы культурного самовыражения в Латинской Америке Автор: Фернандо Аинса Новые основы утопии "из" и "для" Латинской Америки Утопия - уже не политический проект революционного изменения общества, чем она была на протяжении XX в. Сегодня утопия больше связана с антропологией и культурологией. Предлагаемые ею изменения более демократичны и глубоко укоренены в гуманизме. В Латинской Америке имеется интересный опыт исследований в плане открывающейся новой перспективы. В настоящем эссе представлены несколько примеров этих работ.

Ключевые слова: утопия, культура, толерантность, прагматизм, будущее, демократия.

В современном понимании слово утопия обесценилось и обрело негативный смысл. В обыденной речи оно стало синонимом поиска невозможного, мечты или неосуществимой химеры, безмерных прожектов, которые, даже будучи разумными с теоретической точки зрения, оказываются несовременными, "вышедшими из моды". Смысл выражения "нет такого места", а именно так переводится "Утопия" Т. Мора*, согласно общепринятой этимологической версии, кажется подтвержденным фактами, поскольку все говорит о том, что в мире не осталось мест, с которыми можно было бы связывать проекты альтернативной реальности. Так, в конце XX в. выражение "место, которого нет" стало определять семантическую судьбу слова "утопия".

Фернандо Аинса - уругвайский критик и эссеист, автор ряда исследований латиноамериканской культуры, специалист по проблемам утопии (fernando-ainsal@gmail.com).

* Томас Мор (1478 - 1535) - английский философ и политический деятель эпохи Возрождения, основоположник утопического социализма, автор книги "Утопия" (1516), давшей название жанру.

стр. В стремительном разрушении надежд и мечтаний, с которым идентифицирует себя постмодернизм, утопическая функция, неразрывно связанная с историей индивидуального и коллективного воображения с тех пор как человек стал homo sapiens, внезапно была признана недействительной и выброшена "в сундук", откуда на распродажу выставляются обветшалые идеологии, непригодные дать ответ на новые вызовы.

"Грезы наяву", о которых писал Эрнст Блох* в фундаментальном труде "Принцип надежды"1, столь характерные для значительной части истории мысли XX в., превратились в скопище разочарований, если не кошмарных наваждений;

и всякая попытка новой утопии отсылает лишь к грустной реальности осуществленных утопий или антиутопий, о которых нам рассказывают "Мы" Евгения Замятина, "О, дивный новый мир" Олдоса Хаксли или "1984" Джорджа Оруэлла**. В результате понятие "конца метарассказа истории" оказалось некритически смешанным с "концом утопий", и это - спустя столетие после их широкого распространения во всем мире.

На самом деле, если мы посмотрим назад под углом зрения истории утопии, то мы увидим, что прошедший век был переполнен идеями и проектами, художественными течениями, роскошным авангардом, радикальными манифестами;

то был век выдающихся идеологов и инакомыслящих писателей, взрывных талантов и страстных полемик;

мощных политических движений, массовых истерий и столь же массовой холодно спланированной бойни, кровавых гражданских войн, таких, как испанская война 1936 - гг. и двух мировых войн;

таких обнадеживающих революций, как Мексиканская 1910 г. и Октябрьская революция 1917 г.;

затем - революция на Кубе в 1959 г.;

китайская "культурная революция" и "Красная книжечка" председателя Мао***. То были годы, когда одно лишь слово "революция" обещало разрешение всех проблем;

годы радикальной критики капиталистической системы и "отмены" буржуазии, которой предстояло исчезнуть;

разоблачения империализма и общества потребления;

годы, когда мораль и политика казались одним целым, а молодежь превратилась в хранителя будущего и главного участника "прямых действий" настоящего, о чем свидетельствуют события 60-х годов в Беркли, Мехико и Париже.

Век, когда понимание было принесено в жертву убежденности, когда огульная критика и теоретический абсолютизм стали насаждаться такими "гуру" социальной мысли, как Герберт Маркузе, Иван Иллич****, Жан * Эрнст Симон Блох (1985 - 1977) - современный немецкий философ, социолог и публицист неомарксистской ориентации. Создатель "философии надежды".

** Евгений Иванович Замятин (1884 - 1937) - русский писатель XX в., основоположник жанра антиутопии;

Олдос Леонард Хаксли (1894 - 1963) английский писатель XX в., автор антиутопии "О, дивный новый мир" (1932);

Джордж Оруэлл (настоящее имя - Эрик Артур Блэр, 1903 - 1950) английский писатель и публицист, автор антиутопий "Скотный двор" (1945) и "1984" (1948).

*** Мао Цзедун (1893 - 1976) - китайский государственный и политический деятель XX в., основоположник маоизма.

**** Герберт Маркузе (1898 - 1979) - немецкий и американский философ и социолог, представитель Франкфуртской школы, идеолог "Парижской весны" 1968 г.;

Иван Иллич (1926 - 1922) - австрийский философ и теоретик образования, священник, социальный критик левой ориентации, по происхождению хорват.

стр. Поль Сартр*, Мишель Фуко** и многими другими. Век крайностей и эксцессов, из которого утопия после расцвета 1968 г., который, как в Европе, так и в Америке, мог бы стать моментом ее славы, вышла наученной горьким опытом, но непобежденной;

однако этот опыт послужил основой для глубоких культурных преобразований, имевших универсальное значение, сохраняющееся по сей день. 1968 г. не привел к революции, это верно, но он означал широкий социальный протест против авторитарных моделей, и хотя этот бунт не увенчался успехом, он все равно повлек глубокие изменения в обществе. Его последствия и сегодня сказываются в образе жизни, языке, музыке, живописи и литературе;

в раскрепощенном сексуальном поведении, в новых проблемах человечества: формах прямой демократии, экологии, феминизме, требованиях защиты прав человека и меньшинств, обсуждении идеи о "возможности другого мира".


Однако все указывает на то, что цикл революций XIX-XX вв. завершился. С крахом идеологий, названных Касториадисом*** "псевдореволюционными", жизнь вступила в "эру пустоты", о которой в свою очередь говорит ЖЛиповецкий****, где утопический дискурс, кажется, освобождается от всякой перспективной рефлексии, исчезает накал напряженности ради самодовольной эклектики, либо он снижается до уровня манихейской конфронтации скорее фундаменталистского, чем революционного толка. В последние годы глобализация мира с его дробностью, соблазнами еще больше удалила нас от идеи утопии, и то, что еще недавно казалось глубоким убеждением, обернулось теперь мучительным сомнением, всеобщим углубленным кризисом и скепсисом. Тому способствовал охранительный и манихейский дискурс, насаждаемый после 11 сентября 2001 г. и приведший к дальнейшему наступлению на позиции критического и альтернативного мышления, казалось, нашедшего в антиглобалистских лозунгах "возможного другого мира" путь к утопии.

"Общество мирового риска" привело к тому, что можно назвать "интернационализмом страха". Глобальные экономические страхи, поскольку мы до сих пор живем в условиях финансового кризиса;

страхи, вызванные спекулятивным ростом цен на сырье и продукты питания;

страхи, порождаемые локальными конфликтами и региональными войнами, зачастую имеющими глобальные последствия;

экологические страхи, связанные с климатическими изменениями, озоновыми дырами, загрязнением окружающей среды;

личные страхи, возникающие из-за отсутствия безопасности, отказа от обязательств и коллективной ответственности, безразличия к другим, - то, что в Рио-де-Ла-Плата называется "невмешательством", - таковы пагубные последствия нашей недавней истории.

* Жан-Поль Сартр (1905 - 1980) - французский философ, представитель экзистенциализма, писатель, драматург и эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1964).

** Мишель Поль Фуко (1926 - 1984) - французский историк, философ, психоаналитик, теоретик культуры.

*** Корнелиус Касториадис (1922 - 1997) - французский философ, экономист и психоаналитик греческого происхождения.

**** Жиль Липовецкий (1944) - французский философ и социолог, эксперт консультант Французской Ассоциации Прогресса в Области Менеджмента (АРМ).

стр. НАПРЯЖЕННОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ МЕЖДУ "СУЩИМ" И "ДОЛЖНЫМ" В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ Хотя после 1989 г. стало привычным не доверять "снам разума" и попыткам давать готовые решения относительно скрытого завесой будущего, мы не можем согласиться с тем, чтобы именно сейчас, когда крайне необходимо представить возможность другого будущего и найти выход из давящего монотематического impasse, в котором мы оказались, единственное политически корректное мышление - утопический дискурс - должен быть исключен из всяких дебатов. Это особенно важно потому, что вследствие дезориентации, спровоцированной исчезновением порядка, предлагавшего лозунги, референции и упрощенные объяснения всему происходящему, находятся люди, подверженные искушению укрыться в идеализированном прошлом или заслониться от мира старыми идеологемами. Именно по этой причине и из-за опасности регресса утопическое мышление должно заявить свои права на "реконструкцию". "Реконструкция утопии" - так мы назвали одну из работ, посвященных этой теме.

И с большим на то основанием утопическая функция должна быть восстановлена в Латинской Америке, где утопия тесно связана со всей историей и мышлением континента. Ведь утопия, изгнанная сегодня из западного коллективного воображения, всегда присутствовала в истории нашего континента, где легко прослеживается противоположность бытия ("топии") - онтологии "должного бытия" (утопии). Напряженное противостояние между идеалом и действительностью объясняется не только двойственной природой самого утопического дискурса, но и особым, "разорванным" характером американской идентичности, основополагающие черты которой, зачастую противоречивые, отражали не только то, чем Америка является на самом деле, но и чем она "собирается быть", или в еще большей степени, чем "хотела бы стать".

Эти разрывы объясняют дистанцию, которая всегда существовала между теорией и практикой, между программным дискурсом с сильным компонентом желаемого и объективным анализом его результатов;

именно "смешение желаемого и действительного" обусловливает конфронтацию между формулируемыми с энтузиазмом чрезмерными надеждами и их грустным опровержением фактами нашей повседневной действительности.

Последовательно утопические импульсы, маркировали нередко драматично, исторический процесс континента, где индивидуальные мечты и надежды находили продолжение в реалиях коллективных фрустраций.

Многие из восторженных пророчеств относительно американской судьбы или имеющая место чрезмерная идеализация нашего бытия лежат в основе большей части противоречий, порожденных спорами об идентичности;

решением, казалось бы, неразрешимых вопросов о том, кто мы, какова наша истинная идентичность. Та, провозглашаемая с максималистским волюнтаризмом, которую мы хотим обрести, или та, которая связана с окружающей нас реальностью, слагаемой из невыносимого неравенства, бедности, несправедливости, зависимости, отсутствия безопасности и эксплуатации? Здесь нашлось место множеству неудачных отступлений, ежедневных поражений, бесплодных усилий, утративших силу проектов, которые составляют большую "энциклопедию американской надежды".

стр. Со всей своей пылкостью утопия способствовала обличениям несправедливости и неравенства и с сознанием идеологической необходимости, скорее по убеждению, нежели демонстративно, вдохновляла антиимпериалистическую мысль или философию освобождения, где знание о мире не отделялось от проекта его преобразования. Утопия отказалась от сердечного эклектизма и в основном предпочла боевую позицию, тот "мощный эстетический заряд и убедительность моральных действий", которые можно наблюдать у Хосе Марти*. "Бастионы идей, - утверждал он, надежней каменных бастионов", там, где "проза, отточенная и сверкающая блестками таланта, становится идейной".

Сказанное объясняет не только знаковые события истории, но также и "замалчиваемую" хронику диссидентства и еретических мыслей, мечты и проекты "дополнительных возможностей", т.е. то, что мы могли бы назвать "имплицитным потенциалом", и в чем другие видят причину превращения Америки в "кладбище идеологий". Постоянное напряжение между реальным и идеальным задает направление и опытам так называемой "живой утопии", утопическим практикам, которые образуют важные вехи истории континента.

Изучение различных моделей и утопических интенций, лежащих в основе истории Америки, позволяет нам обнаружить в "энциклопедической" перспективе все начатое и незавершенное в мыслях, политике и американской культуре. Эта богатая панорама позволяет почувствовать силу, которой обладает утопическая функция в различных формах своего выражения - от философии до искусства, от политических платформ до альтернативных опытов, осуществляемых в пространстве политики.

Дискурс контрастов, нерешенных оппозиций и антиномий, критический анализ сегодняшней реальности в состоянии пробить брешь в установленном порядке вещей;

ведь утопическая функция, направляющая латиноамериканский исторический praxis, не может считаться выполненной в связи провозглашенным "концом утопий", напротив, она должна расцениваться как образ, мобилизующий новые предложения, исходящие "из" и "для" Латинской Америки, семантическая универсальность которых должна быть готова к рискам новых альтернативных проектов.

Итак, что мы понимаем в настоящее время под утопией? К чему в настоящее время сводится утопическая функция? Что мы можем предложить со своей стороны?

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ КОРНИ УТОПИИ Утопия, традиционно понимаемая как политический или социальный проект, вообще игнорировала антропологическое измерение. Поэтому всякая будущая утопия должна иметь его в виду и, не утрачивая связи с реальностью, опираться на культурные манифестации. Самое большее, что может "напрячь" ее, - это выражение неудовлетворенности, впитывающей ритмы различных социальных групп, их обычаи и верования. Невозможно игнорировать совокупность культурных реалий, которым несет уг * Хосе Марти (1853 - 1895) - кубинский поэт, журналист, политик, лидер революции 1895 - 1898 гг. на Кубе.

стр. розу экономико-финансовая глобализация, потому что в конечном счете только культурные изменения могут придать постоянство и последовательность изменениям политическим.

Иметь их в виду ни в коем случае не означает обходиться без утопической функции как динамического фактора исторических изменений, наоборот, предполагает придание им другого измерения и глубины: это измерение имманентного гуманизма, который характеризует homo utopicus. "Утопия, говорит нам Рохелио Бланко Мартинес* в книге "Отсутствующий город.

Утопия и утопизм в западном мышлении", - антропоцентрична, гуманистична и одновременно тоталитарна;

прилагательное "тоталитарный" здесь используется не в политическом смысле, а в смысле наличия центростремительной точки, точки синтеза, гармонии, к которой устремляется структура. Утопия монистична в оптимистическом смысле, потому что помещает человека в центр мира как господина своих снов и хозяина своей судьбы"3.

Интересна в этой связи утопическая перспектива, прорисованная в глубоком антропологическом исследовании Адольфо Коломбреса**. В своей работе "Появление цивилизации" аргентинский эссеист делает приоритетом "реконкисту утопического духа", рассматривая ее в качестве способа преодоления мифа как трансцендентной интерпретации американского воображения;

он делает ставку на культурную интеграцию, эстетическое самоопределение и межкультурное взаимодействие. Не забывает Коломбрес в этом "появлении" сильной утопической интонации о факторе запаздывающего научного и технологического развития региона. Вновь антропологическая тематика проявляется в проекте включения в утопическую динамику автохтонных американских обществ, о чем спорит Альберто Флорес Галиндо в работе "В поисках инков: идентичность и утопия в Андах" (1986);


она актуализируется в Пуэбла и Чиапас и в работах Гильермо Бонфила Баталла и Дарси Рибейры, автора последней "Утопии диких", увлекательного пересказа Macunaima;

и, конечно, у Эстебана Кротца во всем его творчестве***.

Антропологический проект в перспективе культурного измерения присутствовал уже в кратком очерке "Утопия Америки" Педро Энрикеса Уреньи****. В речи, адресованной студентам университета Ла Платы в г., Энрикес Уренья впервые заговорил об "утопии Америки". В своем зажигательном послании он призвал "дать образование всем людям", найти "наилучшие инструменты для создания всеобщего блага" и прилагать благородные усилия, чтобы "приблизиться к социальной справедливости и подлинной свободе", что в итоге было резюмировано в лозунге: "идти, * Рохелио Бланко Мартинес (1953) - испанский философ, социолог, доктор педагогики, возглавляет Региональный центр содействия развитию книжного дела в Латинской Америке и Карибском бассейне.

** Адольфо Коломбрес (1944) - аргентинский антрополог, писатель, юрист.

*** Альберто Флорес Галиндо (1949 - 1990) - перуанский историк, социальный философ и эссеист;

Гильермо Бонфил Баталла (1935 - 1991) мексиканский этнолог и антрополог;

Дарси Рибейро (1922 - 1997) бразильский интеллектуал и политик, автор трудов по образованию, социологии и антропологии. 1962 - 1963 гг. - министр образования Бразилии;

Эстебан Кротц - мексиканский философ, антрополог, профессор UNAM **** Педро Энрикес Уренья (настоящее имя - Nicolas Federico Henriquez Urefia, 1884 - 1946) - доминиканский интеллектуал, писатель и литературный критик.

стр. наконец, вперед, к нашей утопии". Этот лозунг с годами превратился в судьбоносную проблему латиноамериканской мысли4.

Энрикес Уренья соединяет исторические идеалы Боливара, Родо и особенно Хосе Васконселоса* - политическое единство, Magna Patria, "космическая раса", чтобы представить их в качестве утопической программы. "Утопия должна стать нашей стрелой желаний", заявляет он в "Родине справедливости", очерке 1925 г., где формулирует главный вопрос: "Если утопии не будут плодоносить в Америке, то где они найдут себе приют?".

Заслуги Энрикеса Уреньи в постановке данного вопроса фундаментальны и не подвергаются сомнению. Рафаэль Гутьерес Гирадот** отмечал, что, хотя доминиканский эссеист не планировал создания трудоемкого всеохватного проекта, подобного "Духу утопии" Э. Блоха (1918), в нарисованной им американской перспективе утопия трансформировалась в "антропологическую и историческую категорию", основанную на критической и рационалистической способности человеческого существа.

Стремление к совершенству, которое рождается вместе с греческой философией, обретает свою историческую и антропологическую определенность в Америке, где утопия превращается в диалектическую форму мысли. Поэтому развивая мартианский идеал "нашей Америки", можно говорить о "нашей утопии" в двойном смысле: реализация утопии как "наше человеческое и историческое самоосуществление" и как самоосуществление Америки, которая "исторически была Утопией"6.

МЕЖДУ УТОПИЕЙ И РАЗОЧАРОВАНИЕМ Далекие от фундаментализма и волюнтаризма предыдущих десятилетий сегодняшние утопические перспективы проецируются на пространства более размеренной работы, туда, где оказывается востребованным "историческое терпение", а не неотложные изменения, к которым стремились в конце 60-х годов. В этом смысле можно согласиться с Клаудио Маргисом***, по мнению которого сегодняшний кризис не может не иметь позитивных аспектов, потому что конец мифа о Революции и Великого Проекта должен придать "больше конкретной силы идеалам справедливости", лишенным искажений мифологизирующего и всеобъемлющего идолопоклонства. Чтобы достичь этого итальянский очеркист рекомендует терпение, упорство в установлении правильного баланса между утопией и разочарованием.

После освобождения от мифов и идолопоклонства абсолютистских призывов, приходит осознание, что мир не может быть задан раз и навсегда, и что "каждое поколение должно толкать, подобно Сизифу, свой собственный камень, если не хочет, чтобы он придавил его сверху". Поэтому Маргис понимает под утопией не только "неподчинение существующему порядку, каков он есть, * Хосе Васконселос (1882 - 1959) - философ, политик, педагог, общественный деятель. 1920 - 1921 гг. - ректор Национального университета (LTNAM);

1921 - 1924 - министр народного образования Мексики;

Хосе Энрике Родо (1871 - 1917) - уругвайский писатель-эссеист, литературный критик, журналист, политический деятель, педагог.

** Рафаэль Гутьерес Гирадот (1928 - 2005) колумбийский философ, эссеист и издатель. Основатель издательства Taurus (1954).

*** Клаудио Маргис (1939) - итальянский ученый, писатель-эссеист, журналист, переводчик.

стр. но и борьбу за такой порядок, каким он должен быть"7, даже если борьба будет сопряжена с неизбежным "разочарованием".

Утопия и разочарование не противостоят, но взаимно поддерживают и корректируют друг друга, помогая в осуществлении своих моделей.

Разочарование, корректируя утопию, усиливает ее основной элемент надежду, и хорошо бы здесь вспомнить Канта, что надежда возникает не из виденья спокойного и оптимистичного мира, а "из жизненных испытаний и неприкрытых страданий, порождающих неукротимую жажду избавления".

Здесь ключ к разгадке: осознать, что избавление, обетованное и потерянное, необходимо искать с терпением и сдержанностью, понимая, что у нас нет какого-то определенного готового рецепта, но одновременно избегая насмешек над утопией и той ее ролью, которую она всегда играла в истории человечества и Латинской Америки, в частности.

Терпеливо следуя мере, то, что венесуэлец Наим Пиньянго называет "работой плотника"9, следует преодолеть революционное нетерпение, игнорирующее тщательную подготовку и поступательность шагов, необходимых любому действию, как в случае, когда оно предстает как воплощение воли каудильо, который "порождает" политическую реальность процветания одним только ее провозглашением, трансформируя импровизацию в добродетель;

так и в случае "институализирующего волюнтаризма", воображающего, что, прописанные в декрете или законе цели, принесут плоды, едва только получат соответствующую санкцию.

Хорошо бы вспомнить о том, что эта "умеренность" была свойственна многим латиноамериканским мыслителям. В противоположность Франсиско Гарсия Кальдерону* с его окрашенными мессианизмом рассуждениями об американской судьбе в "Создании континента" (1912) или Франсиско Бильбао** с его "инициативами" объединить душу, мысли, сердце и волю и провозгласить из Америки "начало новой эры"10. Хосе Карлос Мариатеги*** критикует "старую и неизлечимую болезнь словесной экзальтации нашей Америки", полагая, что последнюю более не нужно кормить "искусственными и напыщенными восхвалениями". Автор "Семи очерков истолкования перуанской действительности" (1928) считал, что чрезмерная вера Америки в свое будущее порождает серию преувеличений, категоричность которых необходимо смягчить, исходя из здравого смысла, дополненного историзмом эссеиста, чувствующим себя в моральном плане "реформатором" и "преобразователем общества".

Отсюда следует, что континентальная утопическая рефлексия должна сочетать постановку желаемых социальных целей с одновременным провозглашением способов их достижения, уподобиться "соединительной петле" между историей и рефлексией, стать точкой соприкосновения между теорией и практикой12. Перспектива относительности, которую также прочувствовал Марти, когда уточнял, что Америка имеет свою историю * Франсиско Гарсиа Кальдерон (1883 - 1953) - перуанский философ, писатель и дипломат.

** Франсиско Бильбао (1823 - 1865) - чилийский философ, писатель и политик.

*** Хосе Карлос Мариатеги (1894 - 1930) - перуанский писатель, политик, философ-марксист.

стр. и не может постоянно "изобретаться": это не пустота, которая должна всякий раз заполняться заново. Он напоминал, что Америка - это ее индейцы, но также ее конкистадоры, освободители и просветители: это одно целое, подлинный тигель культур. Поэтому советуют "подражать, если не умеешь ничего другого, но даже подражая, немного изобретать, адаптировать"13, "подражать, адаптируя", потому что существует опасность, что в желании отличиться от того, что есть, можно полностью потерять все то положительное, что уже имеется.

В этой рефлексии Латинская Америка вновь превращается в центр сосуществования модернистских и автохтонных взглядов, будущего, которое встречается с надеждой, и прошлого, присутствующего в ее предместьях и деревнях. Утопия продолжает оставаться реальностью и необходимостью, которую сопровождает не эхо создания систем, а ответственное творчество индивидуальности, соединенное с коллективным взаимодействием. Ведь мы ушли от всеобъемлющих систем, обобщающих программных установок и просветительского волюнтаризма классической утопии и приблизились к "будущему в процессе созидания", как сказал бы Поль Валери*, "созидания, которое происходит день за днем в настоящем, здесь и теперь" и которое в силу этого более встроено в идею вероятности, чем в принцип достоверности. Уже нет будущего, которое можно считать предопределенным, а есть множество различных вариантов будущего, вероятность которых зависит от мудрости, с которой осмысляются современные тенденции и их возможные последствия"14.

Таковы грани утопии, которые могут проецироваться за пределы ностальгии и разочарования. Утопии, которые разовьют "способность к разумному гражданскому неповиновению" и которые пойдут значительно дальше проектов экологических или социальных протестных движений, чтобы еще решительнее влиять на политику. Сейчас говорят о создании инструментов политического участия без обязательного создания "другой партии";

об углублении "демократической радикальности", которая не должна быть исключительно официальной или маргинальной;

о способах углубления столь необходимой диалектики между глобальным и локальным - во всех этих рассуждениях смутно ощущается кризис доверия демократической системе и традиционным политическим партиям, что теперь стали называть "голодом другой политики"15.

Этот "голод другой политики", который лежит в основе любой утопии, относится скорее к неформальной, чем к формальной политике, согласно разграничению, проводимому Давидом Мэтьюсом** в "Политике для людей"16. Неформальная политика предполагает гражданскую работу на всеобщее благо, в которой гражданин не чувствует себя жертвой или потребителем навязанных или доступных политических решений, но творцом общего пространства глубоко прочувствованных, а не формально принятых решений.

Этот важный этап долгого (и спокойного) путешествия из умиротворенности и сосуществования к толерантности, умеренности, преодолению драматизма и конвергенции - в котором нормативный консенсус между поколениями также играет свою роль, - как мне кажется, начался в боль * Поль Валери (1871 - 1945) - французский поэт, эссеист.

** Давид Мэтьюс (1935) - историк, политик. 1969 - 1975 гг. - президент университета Алабамы, с 1975 по 1977 г. - министр здравоохранения, образования и социального обеспечения США.

стр. шей части Латинской Америки, хотя некоторые демоны "путчизма" и популистских решений, взрывы насилия продолжают ее преследовать, и хотя наиболее глубокие последствия авторитаризма, непримиримости, различий и несправедливости не были предотвращены.

УТОПИЯ, СУБЪЕКТ И ОБЪЕКТ АМЕРИКАНСКОГО ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ Прошлое и будущее Латинской Америки предстают неразрывно слитыми с "бесконечным маршем утопий", о котором серьезно и поэтически в 1953 г.

писал бразилец Освальдо де Андраде*;

"маршем", представляющим собой сегодня корпус эссе и исследований, которые философия не может обойти своим вниманием. "Бесконечный марш утопий", маркирующий историю Латинской Америки, начиная с "встречи", открытия, Конкисты и колонизации и до наших дней, проходит через идеологию эпохи Просвещения и независимости. Поэтому будущая утопия должна впитать не только само историческое наследие, но и его экспериментальный характер, тесно связанный с политическим, социальным и литературно художественным будущим.

Латиноамериканская критика предлагает примеры утопического прочтения литературных произведений. Хуан Дуран Лусио** в "Творчестве и утопии" проводит анализ утопической интенциональности в "Араукане" Алонсо де Эрсильи*** и "Величии Мехико" Бальбуэны****, отмечая их "аркадическую" филиацию;

американистских стихов Рубена Дарио и текстов, которые идут от "Дневников" Колумба к "Ста годам одиночества" Габриэля Гарсиа Маркеса. В свою очередь Рафаэль Умберто Морена Дуран***** описывает в своей работе "От варварства к воображению" диалектику неразрешенных дуализмов между цивилизацией-варварством, Аркадией городом, Просперо - Калибаном, чтобы попытаться преодолеть их, опираясь на утопическую динамику воображения.

Переиздание забытых утопических текстов в коллекциях, руководимых Дардо Кунео в издательстве Монте Авила (Каракас) и Феликсом Вейнбергом****** в "Аргентинском прошлом" издательства Солар-Ачетте (Буэнос-Айрес), критические статьи в журналах и доклады на конгрессах показывают, что американский континент, далекий от европейского процесса истощения утопического мышления, остается неиссякаемым родником чрезмерных надежд. Со своей стороны, в книгах "Искатели утопии" и "Культурная идентичность Ибероамерики в ее прозе"18 мы настаиваем на утопической функции некоторых "романов инициации", среди которых * Освальдо де Андраде (1890 - 1954) - бразильский поэт, писатель, журналист видный представитель модернизма.

** Хуан Дуран Лусио (р. 1942 г.) - профессор Школы литературы и наук о языке Национального университета Heredia Коста Рики, где проживает с 1978 г. Докторская диссертация по романской литературе.

*** Алонсо де Эрсилья (1533 - 1594) - испанский поэт, участник Конкисты.

**** Бернардо де Бальбуэна (1562 - 1627) - испанский поэт.

***** Рафаэль Умберто Морена Дуран (1945 - 2005) - колумбийский писатель и эссеист.

****** Дардо Кунео (1914 - 2011)- аргентинский интеллектуал, писатель, журналист социалистической ориентации;

Феликс Вейнберг - аргентинский интеллектуал, историк и издатель.

стр. фигурируют "Рай" Хосе Лесамы Лимы*, "Потерянные следы" Алехо Карпьентера и "Игра в классики" Хулио Кортасара**, - произведений, которые являются парадигматическими примерами того, что мы называем центростремительным и центробежным движением в поисках американской идентичности, и где утопическая компонента играет решающую роль.

Измерение "чудесного утопического"19 должно было преодолеть утраченное "чудесное реальное" или "магический реализм", в котором иссякло критическое виденье.

На ряде симпозиумов, посвященных проблеме "Утопии и Латинская Америка", некоторые из которых мы организовали совместно с известным исследователем данной темы Горацио Серутти*** в рамках международных конгрессов американистов в Стокгольме, Кито, Варшаве, Сантьяго-де-Чили и Севилье, устанавливались концептуальные границы и отстаивалась теоретическая междисциплинарность того, что сегодня стало главой латиноамериканской философии. Результаты этих трудов были опубликованы в коллективных монографиях, развивающих идею, ранее высказанную Артуро Андресом Роигом**** в книге "Цивилизаторский процесс и утопическая практика в нашей Америке" (1995): Америка, прежде бывшая хранилищем утопий для других, теперь творит утопии для себя, провозглашает право на "нашу утопию" - неотъемлемое право критического мышления и освободительного дискурса.

Многим эта новая утопия может показаться неосуществимой. Однако это не так. В современном мире, изменившем свои пределы, все приглашает к тому, чтобы в сложной, разнообразной и множественной текстуре социокультурной реальности освободить утопию от исключительно политического тотализирующего (чтобы не сказать тоталитарного) содержания и обратить в сторону "инаковости" и "социальности" открытых и динамичных межчеловеческих отношений. Утопия должна принадлежать не сфере абсолютного знания, но "встрече", т.е. тому, что Левинас***** трактует как поле едва начинающихся исследований - утопия человека20.

Несмотря на утрату уверенности и на то, что сейчас не самые подходящие условия для изучения утопической функции, мы, "искатели утопии", продолжаем упорную работу в данном направлении в Латинской Америке.

Творения "чудесного утопического" вновь будут, как оно уже не раз бывало в другие периоды истории идей Нового Света, утопиями творческими и фантастическими, истинными выражениями ренессанса критического мышления, литературными творениями, создаваемыми для и во имя большей свободы. Я в этом настолько убежден, что хочу закончить словами, которые не помню, где прочитал, и кто их сказал: "Я видел лучшее будущее, и оно реально".

* Хосе Лесама Лима (1910 - 1976) - кубинский писатель и поэт.

** Хулио Кортасар (1914 - 1984) - аргентинский писатель и эссеист, представитель "магического реализма".

*** Горацио Серутти Гулдберг (1950) - мексиканский философ аргентинского происхождения, профессор, доктор философии (UNAM).

**** Артуро Андрес Роиг (1922 - 2012) - аргентинский философ, историк латиноамериканской философии и общественной мысли.

***** Эммануэль Левинас (1905 - 1995) - французский философ еврейско литовского происхождения.

стр. ПРИМЕЧАНИЯ Эрнст Блох в своем труде "Принцип надежды" (Мадрид, 2004) выделяет "Грезы наяву" как основное свойство структурированного утопического мышления. За грезами должна следовать воля к действию, "волевой" аспект, который маркирует подлинную утопическую интенцию.

S.Morales. El ensayo revolucionario: Jose Marti. - El ensayo en nuestra America.

Para una reconceptualizacion. Mexico, 1993, p. 330.

R.Blanco Martinez. La ciudad ausente. Utopia у utopismo en el pensamiento occidental. Madrid, 1999, p. 66.

P.Henriquez Urena. La Utopia de America. Caracas, 1978, p. 38.

Ibid, p. 10.

R.Gutierrez Girardot. Prologo a la Utopia de America, o.c., p. XXIV.

С. Margis. Utopia у desencanto. Barselona, 2001, p. 11.

Ibid., p. 15.

Venezuela, repeticiones у rupturas. La reconquista de la convivencia democratica, compilado por Maria Ramires Ribes como Informe del capitulo venezolano del Club de Roma. Caracas, 2003.

F.Bilbao. Iniciativa de America, Latinoamericana. - Cuadernos de cultura latinoamericana, 96, 3, 1978, p. 6. Несмотря на свой демонстративный волюнтаризм, Бильбао не перестает утверждать, что в отличие от Соединенных Штатов Латинская Америка предстает как "разъединенные штаты".

J.C.Mariategui. Existe un pensamiento hispanoamericano? - Fuentes de la cultura latinoamericana. Mexico, 1993, p. 40.

H.Cerulli. Hipotesis para una teoria de ensayo. Primera aproximacion. - El ensayo en nuestra America, p. 23.

А. Сasо. "Alas у plomo". Apuntamientos de cultura patria (1943), Precursores del pensamiento contemporaneo. Antologia. Mexico, 1979, p. 160.

M.Ramires Ribes. La Utopia contra la historia. Caracas, 2005, p. 271.

J. M. Mendiluсe. La nueva politica. Por una globalizacion democratica.

Barcelona, 2002, p. 123. "Есть голод политики, другой политики, голод формулировки новых предложений, которые выдвигаются различными людьми, представляющими разноцветную социальную и многопоколенную гамму, которые чувствуют себя прогрессивными и которые не находят ни в дискурсах, ни в текстах, ни у лиц, выдвигающих предложения, ни в закрытых списках современных левых социал-демократических и коммунистических формообразований - необходимых ответов на волнующие их вопросы.

D.Mathews. Politica para la gente. Medellin, 1997.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.