авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 21 |

«УДК 82-94 ББК 9(Я)94 Ш51 Проект и организация: А. Лавров, В. Федоров Составители: Э. Буторина, Е. Друкарев, А. Лавров, И. Погодин, В. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Чувство долга он всегда ставил выше собственного комфорта и блага. Мог и в 65 лет всю ночь готовить экспедицию и, ограничившись лишь парой часов сна в водительском кресле, снова включиться в работу наравне с молодежью. После истинно русского банкета накануне мог рано утром, поражая как соотечественни ков, так и кубинцев, взять мачете и отправиться на сафру убирать сахарный трост ник под палящим солнцем. Мог выдержать многочасовое действо на стадионе в экваториальном Конакри, когда у всех, в том числе и более молодых, была един ственная мечта – не упасть в обморок от духоты и зноя. Ему, на седьмом десятке, все это было много труднее других.

Встретившие его впервые с нескрываемым удивлением узнавали, что доб родушный седовласый толстяк (над чем он сам частенько подшучивал) в немало послужившем плаще и неизменной кепке – университетский профессор. Как это контрастировало с современными мастерами «имиджа», готовыми в угоду об стоятельствам по многу раз в день менять свой облик в прямом и в переносном смысле! Не менее удивляло и то, что, посчитав свой вклад в какую-либо рабо ту недостаточным, он, не кокетничая, решительно вычеркивал свою фамилию;

не признавал иного порядка авторов, кроме алфавитного.

В роду Андрея Павловича были священники, и, быть может, это каким то образом наследовалось им как мудрость, доброта, забота и высочайшая ще  петильность в отношениях с людьми. Его улыбка обезоруживала, а поддержка окрыляла.

Его человеческие качества характеризует также и то, с каким благогове нием и нежностью он до последних дней уже преклонного возраста относился к своей супруге. Их, потомственных видных ученых, объединяло все: верность науке и университету, любовь к путешествиям, скромность и непритязательность в быту. Андрей Павлович всю жизнь был совершенно искренне убежден, что нельзя встретить женщину с таким количеством достоинств, как у Ирины Алексе евны. В 75 лет он в деталях помнил обстоятельства их знакомства почти полвека назад. Уже прикованный к постели, требовал, чтобы из-за него не менялись ника кие планы, в больнице писал письма в поддержку начатых работ.

В течение многих лет Андрей Павлович считал своим долгом покупать на собственные средства научную литературу для лаборатории. Мог поделиться единственным в номере диваном с молодым сотрудником, не попавшим в гости ницу. Мог, несмотря на немалый риск, на собственной машине возить по сугро бам экспедиции на поиски пропавших на февральской Ладоге неизвестных ему студентов или доставлять детей младшего сотрудника в поликлинику. Именно он, единственный из почти полусотни коллег по еще студенческой учебе, создавая себе неприятности, нашел возможность поддержать в трудную минуту морально и материально своего престарелого учителя.

Он любил природу и все живое, хорошо знал биологию. Бесчисленные пу тешествия (за рулем с 18 лет и до последних дней, только зарубежных поездок – более 30) по всей огромной стране, горы, палатка, рюкзак, позже туристский автофургончик были неотъемлемыми атрибутами его жизни. Только таким, ак тивным, он представлял себе отдых, считал путешествия важной частью любого образования.

Хорошо знал английский, немецкий, меньше французский, кое-что знал даже на японском и китайском. Много читал самой разнообразной литературы, и в беседах тягаться с ним в эрудиции было просто безнадежно.

Любил на досуге изобретать и экспериментировать до самых последних дней. В этом ряду стабилизация напряжения питания и расположение гребца ли цом по ходу лодки, различные методики облегчения и оптимизации обработки экспериментальных материалов, освоение тогда только входивших в обиход пер сональных компьютеров и многое другое из самых различных областей.

Здесь невозможно даже фрагментарно отразить все, сделанное этим Незау рядным, Обаятельным Человеком для науки и для всех, имевших счастье учиться и работать под Его руководством. С течением времени, разлучившим нас с Ним, образ Андрея Павловича, Его научное и гуманистическое наследие вырисовыва ются еще более рельефно, а годы работы с Ним воспринимаются как невозвратная эпоха плодотворной жизненной школы, теплого человеческого общения и искрен него, возвышенного служения науке.

К сожалению, этика в науке эволюционирует не в лучшую сторону, что при водит к замалчиванию (иногда умышленному, иной раз по безграмотности) пио нерских работ в той или иной области знаний. По этой причине имя Андрея Пав  ловича все больше и больше отодвигается в тень. Современные студенты, даже пишущие диплом на тему о радиоизлучении Солнца в АО СПбГУ, имеют весьма смутное представление о нем. Наш святой долг – по справедливости определить место Андрея Павловича в науке, указав его приоритет в исследовании физики Солнца и солнечно-земных связей.

В судьбе авторов этого очерка Андрей Павлович сыграл огромную роль.

Наши воспоминания о нем – это единственное, чем мы можем отблагодарить че ловека, давшего нам путевку в жизнь. Своей работой мы всегда старались оправ дать то доверие Андрея Павловича к нашим силам, которое столь необходимо, особенно в начале жизненного пути. Одновременно это и покаяние за упущенную возможность в конце 70-х годов поспособствовать хотя бы частичному возвраще нию Андрея Павловича в Пулково к работе над материалами наблюдений Солнца на БПР по предложенной им методике, а также должным образом поддержать его в последние годы жизни, выпавшие на перестроечную смуту, и таким образом в какой-то мере восстановить историческую справедливость.

Литература 1. Молчанов А.П. Астр. журн. 1961. Т. 38. С. 849.

2. Железняков В.В. Астр. журн. 1962–1963. Т. 39. С. 5;

Т. 40. С. 829.

3. Kakinuma T., Swarup G. Ap. J. 1962. V. 136. P. 975.

4. Waldmeier M. Z. Astrophys. 1956. V. 40. P. 229.

5. Исханова В.Н. Изв. ГАО. 1960. Т. 164. С. 62.

6. Piddington I.H., Minnett H.C. Austr. J. Sci. Res. A. 1951. V. 4. P. 131.

7. Корольков Д.В., Соболева Н.С., Гельфрейх Г.Б. Изв. ГАО. 1960. Т. 164. С. 81.

8. Кайдановский Н.Л., Молчанов А.П., Петерова Н.Г. Солнечные данные. 1961.

№ 3. С. 68.

9. Гельфрейх Г.Б. и др. Изв. ГАО. 1970. Т. 185. С. 165.

10. Коржавин А.Н. Докторская диссертация. Н. Архыз – СПб., 1994.

11. Злотник Е.Я. Изв. ВУЗов. Радиофизика. 1970. Т. 13. С. 678.

12. Погодин И.Е. Астр. журн. 1982. Т. 59. № 2. С. 376.

13. Шибасаки К., Андрианов С.А., Корнеева П.Г., Молчанов А.П., Погодин И.Е. Сол нечные данные. 1989. № 11. С. 116.

14. Кострюкова Е.Н. и др. Исследование солнечной плазмы. Ылым, 1989. С. 107.

15. Magassouba N., Molchanov A.P. etc. Annales del ’IPGANG, IX, A. Universite de Conakry, Republic de Guinnee, 1983.

16. Погодин И.Е., Седов А.П., Юлаев С.А. Солнечные данные. 1988. № 3. С. 84.

17. Pogodin I.E., Stupishin A.G., Shibasaki K. Solar Physics. 1996. No 167. P. 349.

18. Андрианов С.А., Кострюкова Е.Н., Молчанов А.П., Погодин И.Е. Солнечные данные. 1987. № 8. С. 63.

19. Андрианов С.А. и др. Солнечные данные. 1992. № 5. С. 68.

20. Molchanov A.P., Pogodin I.E. Solar-Terrestrial Predictions Proceedings. Boulder, USA, 1979. V. 3. P. 56.

 21. Погодин И.Е. Магнитные поля Солнца и гелиосейсмология. СПб., 1994. С. 151.

22. Погодин И.Е. Изв. ВУЗов. Физика Земли. 1996. № 10. С. 75.

23. Погодин И.Е. Докторская диссертация. Н. Архыз – СПб., 1990.

24. Ступишин А.Г. Геомагнетизм и аэрономия. 1991. Т. 31. С. 712.

25. Молчанов А.П., Занадворов П.Н. Курс электротехники и радиотехники. М.: На ука, 1969, 1976. С, 480.

Январь  Заместитель декана физфака ЛГУ Валентин Иванович Вальков А.А. Лисаченко (студент 1954–1959 гг., доктор физико-математических наук, профессор кафедры фотоники физфака СПбГУ) Валентин Иванович Вальков оставил глубокий след в истории физического факультета. В течение поч ти 25 лет (1954–1977), на протяжении пяти поколений студентов, до последнего дня жизни он был заместите лем декана физического факультета.

К нему меньше всего подходило понятие «началь ник», неточным было бы и понятие «руководитель». Это был пастырь, опекун всех студентов. Он не начальство вал, не руководил – он жил физическим факультетом.

Биография В.И. типична для людей его поколения.

Родился в крестьянской семье 11 июля 1908 г. в г. Кир санове Тамбовской области. Семья не была бедняцкой, поэтому В.И. не имел привилегий, предоставленных беднякам советской властью, включая право на высшее Замдекана физфака ЛГУ образование. Чтобы поступить в вуз, В.И. «пролетари В.И. Вальков зовался» сначала рабочим на железной дороге в г. Там бове, а после переезда в Ленинград в 1929 г. – на заводах Ленинграда. В 1930 г.

слесаря завода «Русский дизель» мобилизуют в Красную армию, откуда он уволь няется в запас в 1931 г. в звании командира артиллерийского взвода запаса.

В 1932 г. В.И. поступил в ЛГУ, но в 1935 г. на волне репрессий «по делу С.М. Кирова» был исключен «за сокрытие социального происхождения». В 1936 г.

восстановлен и в 1938 г. окончил физический факультет. В том же году Е.Ф. Гросс привлекает В.И. к научной работе в лаборатории молекулярной физики НИФИ ЛГУ и поручает сложнейшую экспериментальную работу по исследованию спек тров комбинационного рассеяния органических кристаллов. Результаты ее впо следствии будут опубликованы в главном физическом журнале СССР – «Журнале экспериментальной и теоретической физики».

Война прервала так успешно начатую научную работу, и 2 июля 1941 г.

В.И. добровольцем вступил в Ленинградскую армию народного ополчения. Жена, Нина Кузьминична (химик по образованию, преподаватель вуза), осталась в Ле  нинграде, где пережила страшные блокадные годы. Человек огромной выдержки, впоследствии она еще долго плакала, когда видела брошенную на улице корку хлеба и всегда старалась накормить всех пришедших в ее дом. До последнего дня В.И. она была ему верным и надежным другом.

Всю войну В.И. провел в окопах на передовой или в госпиталях. Начал ко мандиром батареи, воевал на Карельском, Юго-Западном, 1-м и 2-м Украинских фронтах. Закончил войну командиром артдивизиона только 16 мая, уже после ка питуляции Германии, у венгерского озера Балатон, где добили наконец дивизию СС «Мертвая голова». На войне В.И. был четырежды ранен, награжден четырьмя боевыми орденами (орденом Боевого Красного Знамени, двумя орденами Оте чественной войны, орденом Красной Звезды) и многими медалями, среди кото рых – «За оборону Ленинграда». В послевоенные годы он был награжден орденом «Знак Почета» и рядом медалей. Эти награды хранятся вместе с осколками снаря дов и пуль, извлеченными из В.И. после ранений. В окопах в 1943 г. В.И. вступил в ряды ВКП(б).

В 1946 г. Е.Ф. Гроссу стоило больших усилий добиться демобилизации боевого командира из Красной армии для продолжения научной работы. В.И. про должил исследование раман-спектров кристаллов и жидкостей и обнаружил осо бый спектр колебаний водородной связи. Эта работа была опубликована в серии из четырех (!) статей в «Докладах АН СССР». В 1953 г. В.И. успешно защитил кандидатскую диссертацию. Многим запомнилось, как он выехал из зала заседа ния ученого совета на подаренном ему велосипеде. Казалось, что вектор жизни В.И. определился. Но в этот момент В.И. делает еще один крутой поворот в сто рону от столь успешной научной карьеры и обращается к работе со студентами.

С 1954 г. он вступает в должность заместителя декана физического факультета.

У В.И. не было своих детей, свою жизнь он посвятил студентам. Он был первым человеком, которого они встречали на факультете, и последним, кто на путствовал их при выходе в самостоятельную жизнь. Отношения со студентами строились на совершенно неформальной основе и не ограничивались приемны ми часами, он был доступен всегда – в коридоре и на улице к нему мог подойти любой студент со своими заботами. Обычно В.И. выслушивал молча, ограничи вался несколькими вопросами и в нескольких словах формулировал решение, за которым следовали конкретные действия. Эти действия всегда были направле ны на то, чтобы помочь студенту. Многие чиновники упрекали его в мягкотело сти, попустительстве, либерализме, но фронтовик В.И. Вальков был несгибаем в защите своих мальчишек и девчонок от напористых преподавателей общест венных дисциплин, от энтузиастов-идеологов, готовых «держать и не пущать», от сверхусердных «чиновников от высшего образования».

Вместе с физическим факультетом В.И. пережил времена после сталинско го оцепенения, последующего разоблачения культа личности, «оттепели», стро ительства хрущевского «коммунизма» и последовавшего за ним строительства развитого социализма с закручиванием гаек. И всегда главной заботой В.И. было сохранить души студентов и воспитать в них чувство собственного достоинства.

Личная карьера не была его целью – он пришел в деканат доцентом и ушел доцен  том. Это позволяло ему не заискивать перед начальством и ни при каких обстоя тельствах не поступаться интересами факультета.

Физфак времен Валькова выделялся в университете духом свободомыслия, самостоятельностью мышления и неистощимой инициативой молодых, включая комсомольскую организацию. Конечно, это было бы невозможно без поддержки деканата и партийной организации. Не раз высокое начальство требовало снять стенгазету «Физик», но она оставалась на своем месте. На физфаке проводили студенческие выставки художников-абстракционистов, что в те годы прирав нивалось к диссидентству и космополитизму. О Дне физика слагали легенды по всей стране, на него съезжались участники и гости от Калининграда до Влади востока.

На физфаке впервые дерзко объявили участие в комсомольских стройках добровольным. Физики доказали преимущество добровольного труда перед при нудительным – в стройотряды набирали по конкурсу, и физики неизменно побеж дали в Ленинградской области, на казахстанской целине и в холодной Арктике.

В университетских спортивных олимпиадах физики были неизменными чемпионами. На всех соревнованиях: в спортзале, на стадионе, лыжне или греб ной базе – В.И. провожал студентов на старте и встречал на финише со своими «деканскими» призами – шоколадками, яблоками, апельсинами. В.И. был на этих соревнованиях не болельщиком, а членом всех команд.

Все добрые дела В.И. делал ненавязчиво и незаметно. Бывшие детдомов цы студенты-физики не подозревали, что бесплатные обеды, которыми их кормит комендант общежития на улице Добролюбова (бывшая партизанка во время Ве ликой Отечественной войны), приготовлены на личные деньги В.И., а прекрасная радиола также принесена В.И. из дома.

Вся работа В.И. была направлена на то, чтобы вырастить сильными хруп ких и слабых птенцов-первокурсников, воспитать в них чувство собственного до стоинства.

В.И. страстно любил классическую и русскую духовную музыку, у него была богатая фонотека. Пластинками он очень дорожил, но любую из них могли получить студенты. В 1960-х гг. на физическом факультете был организован центр классической музыки, для которого удалось сделать немыслимое: получить госу дарственные фонды и деньги на оплату стационарного студийного магнитофона.

Была налажена связь с Ленинградским радиокомитетом, и переписывались уни кальные записи из его фондов, которые прослушивались на студенческих вече рах классической музыки. Все это было под патронажем и при непосредствен ном участии В.И. Он был постоянным слушателем хора физического факультета, переживавшего тогда свои золотые годы. Свой короткий отпуск (он уходил в от пуск последним из деканатских сотрудников и приходил первым) В.И. проводил в пеших походах по Кавказу, Алтаю, Уралу, Карпатам или в байдарочных путе шествиях по Вуоксе, Ладоге, рекам Урала и Алтая. При этом всю нагрузку по ходной жизни поровну делил с молодежью. В.И. любил многочасовые прогулки по окрестностям Петергофа, у него были укромные уголки, где он кормил синиц (потому что много их гибнет зимой) или наблюдал зайцев.

 Водный поход на Урале. Река Уфимка. Слева: В.И. Вальков Маршрутный лист похода на байдарках по шхерам севера Ладоги.

Руководитель группы В.И. Вальков (1962)  Поход на Кавказ по маршруту Долина нарзанов – перевал Бечо – долина Риони – Кутаиси. Слева направо: А.А. Лисаченко, В.И. Вальков (1960) Никогда не ходивший по врачам, В.И. заболел внезапно и болел тяжело, но никто не слышал от него жалоб. В последние месяцы жизни он приводил в поря док дела для передачи их в руки учеников. Сам подбирал сотрудников в деканат, и главными критериями при отборе были готовность к полной и бескорыстной самоотдаче, гражданская самостоятельность и верность физическому факультету.

Карьеристы около В.И. надолго не задерживались. Среди его учеников по дека нату были такие яркие личности, как В.С. Рудаков (впоследствии секретарь парт кома ЛГУ, «последний коммунист-романтик»), В.А. Фомичев (долго и успешно работавший директором НИФИ ЛГУ), С.П. Меркурьев (впоследствии декан фи зического факультета и ректор ЛГУ), П.А. Коньков, который оставался замдекана до своего последнего дня и достойно продолжал дело В.И.

Смерть В.И. Валькова стала невосполнимой утратой не только для физиче ского факультета, но и для всего университета. 30 октября 1977 г. в последний путь Валентина Ивановича провожал любимый им Петергоф. На физическом фа культете звучала музыка из его фонотеки – Чайковский, Рахманинов (без слов), Бах, Моцарт, Бетховен, Перголези. Выступавшие и присутствовавшие в зале были искренни в своем горе. От факультета до кладбища в Старом Петергофе шла очень длинная колонна людей, среди которых больше всего было студентов. Они прово жали в последний путь дорогого и любимого Человека.

 Учителя А.А. Цыганенко (студент 1965–1971 гг., доктор физико-математических наук, профессор кафедры фотоники физфака СПбГУ) Мне и однокашникам несказанно повезло с учителями. В годы первых полетов в космос и освоения ядерной энергии вера в могущество науки делала из физиков кумиров, и когда мы, учениками восьмилетки, узнавали о лекциях для школьников, читаемых в старом здании НИИФ университета ведущими уче ными Ленинграда, приходили туда, чтобы за тяжелыми дверями робко пройти мимо вахтера, сказав магические слова «мы на лекцию», и занять место в Боль шой физической аудитории. Так с лекций профессоров С.Э. Фриша, М.А. Румша, Г.С. Кватера, академиков В.А. Фока и А.Н. Теренина началось для меня знаком ство с физическим факультетом еще задолго до студенческих лет.

По инициативе А.Н. Теренина в школе № 38 на Васильевском острове были организованы классы с производственным обучением не только на заводе им. Ко зицкого, но и в НИИФ. Здесь в течение трех лет два дня в неделю школьники 9–11 классов, прошедшие отбор по результатам собеседования, проходили практи ку, в конце которой получали специальность лаборанта-физика. О школьных учи телях, у которых нам посчастливилось учиться, написаны книги воспоминаний, но не о них сейчас речь. Практика в НИИФ стала для многих ступенькой перед поступлением на физфак. Проводя в лаборатории целые дни, мы учились мно гому, что потом пригодилось в учебе и научной работе: паять стекло, проявлять фотопластинки, работать на токарном станке, получать и измерять вакуум. Всего не перечислить, но главное, как потом выяснилось, – это где что найти и у кого что спросить. Получилось так, что еще мальчишками мы ориентировались в НИИФ подчас лучше студентов и знакомились с самыми разными людьми науки – от лаборантов, токарей, стеклодувов в мастерских до всемирно известных акаде миков.

Воспоминания о встречах с интересными людьми остались в памяти в виде пестрой мозаики, похожей на узоры в калейдоскопе, крутить который можно очень долго. Остановлюсь на самых ярких эпизодах.

Сначала меня определили на кафедру электроники твердого тела подшеф ным к Борису Алексеевичу Казеннову. Одетый в неизменный черный халат, де лавший его чем-то похожим не то на священнослужителя в духе Клода Фролло из «Собора Парижской богоматери», не то на средневекового алхимика, в малень кой подвальной комнате, на набережной Макарова, он занимался выращиванием  кристаллов для научных исследований. В полумраке светились муфельные печи, где методом зонной плавки в кварцевых ампулах получались сверхчистые полу проводники. Дверь напротив вела в стеклодувную мастерскую, где чудодейство вал стеклодув по профессии и художник по призванию Козлов, тоже Борис Алек сеевич. Глядя через его плечо, можно было наблюдать приемы работы со стеклом, чтобы потом воспроизводить у себя простейшие из них на бензиновой горелке, пользоваться которой можно было почти неограниченное время, если не было других заданий. А они всегда были – шеф не позволял бездельничать. То надо было из куска толстого стекла сделать лупу, осваивая приемы шлифовки и поли ровки стекла, то, имея керамическую трубу, огнеупорную глину и асбест, вредные свойства которого были тогда еще неизвестны, сделать самому муфельную печь определенной конструкции. Чтобы изготовить из листового железа ее корпус, я шел в механическую мастерскую, где всегда одетый в военную гимнастерку од ноногий седой фронтовик терпеливо учил меня приемам кровельного искусства, а когда потом я получил заказ на изготовление латунного буферного бачка для бен зиновой горелки, он показал, как на газовой плите можно пропаять швы, делая его герметичным. (Кажется, его звали Владимиром Константиновичем. Я обижался за него, когда начальник мастерской Матвей Иванович называл этого по-отечески относившегося ко мне человека непочтительным прозвищем Хватайнога.) Иногда в нашу келью заглядывал руководитель лаборатории Леонид Пет рович Страхов. В один из таких визитов, поинтересовавшись, чем я занимаюсь, он предложил мне перейти под свое попечение – поближе к науке. Для начала я должен был изготовить лампу Альперта для измерения сверхвысокого вакуума, для которого промышленные ионизационные вакуумметры не годились. Аппарат для точечной сварки освоить было недолго, а впаять ножку с молибденовыми вво дами в стеклянный баллончик труда не составило. Несмотря на занятость, Леонид Петрович находил время для обучения меня основам техники получения и изме рения вакуума и многому другому. Еще раз оценить его готовность помочь дове лось спустя десятилетия, когда я на машине застрял в сугробе на краю леса, где проходила лыжня, на которой вдруг появился Леонид Петрович. Бросив лыжи, он тут же продемонстрировал мне, как, подбросив веток под колесо, легко и быстро выкатить на дорогу, и, толкая машину, приговаривал, что всю войну прошоферил и науку езды по дорогам Отечества освоил сполна.

Третий год практики я провел на кафедре, тогда носившей звучное название биомолекулярной и фотонной физики, которой руководил ее организатор академик Александр Николаевич Теренин. Теперь вместо старого здания факультета на на бережной Макарова надо было работать в историческом здании института, тогда носившего название НИФИ, обстановка в котором очень напоминала НИИЧАВО, описанный братьями Стругацкими, тем более что чародейства и волшебства там было предостаточно. По команде «Воздух!» группа молодых парней выбегала на улицу и возвращалась бегом вверх по лестнице, цепочкой, неся дымящиеся дью ары с жидким кислородом. По коридорам бродили академики: грузный В.А. Фок, у которого усердная вахтерша как-то пыталась потребовать пропуск, а после помо гала ему снять калоши, когда ей объяснили, кто он такой. Когда быстрой походкой  А. Цыганенко и Е. Смирнов на семинаре (1969) Н. Рязанова в 1-й физической лаборатории (1960)  С. Литке в лаборатории ядерной физики (1968) Комсомольское собрание. Слева направо: Е. Смирнов, В. Федоров (1966)  Слева направо: А. Цыганенко и С. Литке (1969) по коридору проходил А.Н. Теренин, он вдруг приостанавливался, наблюдая за нами, и часто интересовался, чем заняты школьники. Не забуду свой стыд, ко гда, заглянув в комнату, где я работал, он сразу попросил мой рабочий журнал, который каждый практикант был обязан вести. Прочитав последнюю запись, что на сегодня у меня персональное задание от него самого, состоящее в том, чтобы не разбить уникальную кварцевую призму, улыбнувшись, полюбопытствовал, чем же я все-таки занят. «Снимаю спектр люминесценции трифениламина». – «А чем возбуждаете?» – «Линией 2537 ртутной лампы!» – «2537 чего?» – «Ангстрем!» – «А ангстрем – это сколько?» И тут я замолк, беспомощно глядя на стоявших во круг сотрудников и мучительно пытаясь вспомнить. Так он и его коллеги, уважи тельно обращаясь на «вы» к юнцам, приучали нас самих задавать себе подобные вопросы и не забывать о мелочах. Выбора куда поступать не было, и, уже узнав морозной зимой 1967 года о кончине Теренина, я в числе дюжины его питомцев распределился на его кафедру.

Не могу не поделиться впечатлениями о лекторах и преподавателях факуль тета. Матанализ на первом курсе нам читал доцент М.Ф. Широхов. Слушать его было легко, говорил он медленно и доходчиво, и, аккуратно ведя конспект, можно было без больших трудностей сдать экзамен. Все изменилось позже, когда чтение лекций было доверено молодому тогда Борису Сергеевичу Павлову. Девизом его было: «Если зайца бить по голове, он спички зажигать научится». И в бедные наши головы вбивались абстрактные понятия о всевозможных операторах и их свойствах. Когда, вылезая из троллейбуса, я на столбе вдруг увидел слово «опера тор», было впечатление, что крыша поехала. Присмотрелся – «мозольный опера  тор» и номер телефона. Отлегло. Когда дошла очередь знакомить нас с понятием интеграла, стало известно, что лекцию будет читать академик Владимир Ивано вич Смирнов, книги которого не раз спасали нас, когда разобраться по конспекту не представлялось возможным. Заранее занял место поближе и не пожалел. Не за буду предельно ясное изложение, внимательные добрые глаза, взгляд которых то и дело задерживался на лицах слушателей, как бы спрашивая, все ли понятно.

И, наконец, после лекции приятное ощущение полной ясности и удовлетворения от того, что за страшным словом «интеграл» кроется нечто простое, интуитивно понятное даже ребенку.

О важности этого ощущения нам как-то говорил Никита Алексеевич Толстой, у которого нам посчастливилось слушать курс общей физики. «То, что я рассказал вам сейчас, – сказал он как-то после изложения какого-то сложного материала, – вы все равно потом забудете, но главное, что у вас останется чувство увереннос ти, что, если понадобится, вы всегда сможете в этом разобраться». Пожалуй, что не сами знания, полученные при обучении, а именно это ощущение, что все нам по плечу, и есть то главное, что характеризует физфаковское образование, за кото рое мы остаемся всегда благодарны университету.

  О строительстве колхозных ГЭС студентами физфака А.Г. Здравомыслова (студентка 1949–1954 гг.) О.В. Свердлова (студентка 1949–1954 гг., аспирантка 1954–1957 гг., кандидат физико-математических наук) Бригадир наш Лакомкин усатый Нам пример показывал лопатой.

Наша дружная бригада Нормы ставила что надо.

Да! Да!

Вспоминает А.Г. Здравомыслова Мои воспоминания о студенческих годах связаны не только со студенческой жизнью во время учебы, но и, в значительной мере, с комсомольско-молодежны ми стройками. В те годы желающих поехать на такие стройки было много, но не все имели такую возможность. Эти стройки проводились летом, во время кани кул. Мы строили несколько ГЭС в Ефимовском районе Ленинградской области (Пожарищенская, Михалевская и др.) в период с 1949 по 1954 год.

Условия работы, как я теперь понимаю, были тяжелыми, все держалось на одном энтузиазме, о зарплате не было и речи. Я принимала участие в строи тельстве трех электростанций, в последний раз даже после получения диплома, в 1954 году. Хочу поделиться впечатлениями о своей самой первой стройке – Ми халевской ГЭС, в которой я участвовала в 1951 году, когда была там вместе со сво ими однокурсниками Сережей Малеевым, Юрой Лакомкиным, Мариам Аброян, Наирой Чернышевой и др. в бригаде землекопов № 1.

С трудностями мы столкнулись уже по дороге на стройку. От поезда до мес та работы (восемнадцать километров) мы добирались в течение дня на грузови ке, непрерывно останавливаясь и вытаскивая машину из ям и грязи, и закончили поход пешком. Жили мы в помещении местной школы, спали на нарах. Столовая находилась в четырех километрах от школы, а кормили нас в основном кашами.

Наша работа заключалась в том, что мы копали землю (рыли котлован) и засыпали ее в тачки. Тачки возили по деревянным мосткам, построенным наско Впервые опубликовано в кн.: Сборник воспоминаний выпускников физфака ЛГУ 1954 го да (СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005). Печатается с разрешения сост. О.М. Распопова.

 ро. Работали в две смены каждый день. Первая смена – подъем в пять утра, рабо тали с полседьмого до трех часов. Вторая смена – подъем в восемь утра, работали с трех до половины двенадцатого. На других стройках нам приходилось работать и на лесоповале и провода тянуть в таких же условиях… И несмотря на такие трудности, мы любили эти стройки. Это было хорошей закалкой, формировало характер. У нас был очень дружный, сплоченный коллек тив. Дружбу тех лет мы пронесли через всю нашу жизнь. У нас были свои песни, шутки, взаимопонимание, мы много смеялись… Вспоминаю, как подшучивали над нашим интеллигентным бригадиром Сережей Малеевым.

Песни, которые мы пели на стройках, поем и сейчас, когда собираемся вместе, вспоминая нашу молодость, лучшие наши дни… Вспоминает О.В. Свердлова Первая моя стройка – это капитальный ремонт здания общежития на Мыт нинской набережной. Начало работы – шесть часов утра. Мы работали подсоб никами у штукатуров. Наш бригадир – уже третьекурсник Саша Большаков. Без умно красив, поэтичен, явно чем-то глубоко огорчен. Оказалось, что его не взяли на строительство Медведковской ГЭС, дав комсомольское поручение руководить первокурсниками на Мытне. Члены бригады – первокурсники: физики Майя Про нина, Сева Лифшиц, Оля Свердлова, математик Наташа, историк Марина Коган, геолог Галя и другие, имен которых я не запомнила. Наша обязанность – разносить на носилках по комнатам, где работают девушки-штукатуры, раствор, приготов ленный нами под руководством мастера. Иногда нам разрешали поштукатурить самим. Рабочий день кончался рано, целый вечер свободен. Однажды мы с Ма йей вечером отправились на гастрольный спектакль Киевского театра. Но подъем в пять утра дал себя знать: изредка просыпаясь, я пыталась понять суть показы ваемого, но безуспешно. Через неделю пришел радостный Саша и сообщил, что есть возможность отправиться на Медведку. Майя, Марина и Сева уехали.

Следующая стройка – Первая Михалевка, летом 1950 года. Там должны были работать около тысячи человек в течение июля и августа, первая и вторая смены.

Ажиотаж был страшный: число мест в бригадах ограничено. Желающих отбирали на заседаниях комсомольского бюро. На августовский срок конкурс был меньше.

Нашим бригадиром был Борис Модзалевский. От станции Ефимовская до места нашей дислокации нужно было пройти около тридцати километров. Под руководством опытного Бориса мы шли военным строем под песни, например:

Якорь поднят, вымпел алый Реет на флагштоке, Краснофлотец, крепкий малый, В рейс идет далекий...

Жили мы в церкви, где были построены двухэтажные нары, на которых было тесновато – поворачиваться приходилось по команде. Работа заключалась  в выемке грунта из канала. Землю носили на носилках и возили на тачках. Тачеч никами были мальчишки, землекопами – девчонки. Тачки возили по доскам. На особо крутых подъемах тачку подцеплял крючком крючник и подтягивал кверху.

Роль крючника часто доставалась мне. Бригад было много. Каждый день одна из бригад была дежурной. Дежурные работали на пищеблоке (поварятами и су домойками, водовозами), дежурили в медпункте. Когда водовозил Валя Егоров, рано утром над лагерем разносилась песня «Умер наш дядя, и больше нет его...»

на мелодию траурного марша Шопена. Он же бесподобно исполнял «Персидскую песню» («Кроме персиков и персов персиянки тоже есть…»). Пели всегда и везде:

по пути строем на работу – маршевые песни, по вечерам – лирические.

Гимном стройки была песня:

В пять часов день за днем Слышен возглас: «Подъем!»

Виден низкий, белесый туман.

Значит, снова за труд, И бригады идут По росистой траве в котлован.

И студенты идут В наступленье на грунт.

Пусть июльское солнце палит, Пусть кирка нелегка, Пусть немеет рука, Здесь до вечера песня звучит.

Знает каждый из нас, Что на стройке сейчас, От окопов корейских вдали, Люди лучших бригад Вахту мира стоят, Защищая судьбу всей Земли.

Это лето пройдет, И в обратный поход Нас проводит желтеющий лес.

Нашей песне труда Подпоют провода Михалевской студенческой ГЭС!

Нашими соседями по церкви были девочки-третьекурсницы. От них мы уз нали много новых песен. Например: «Гвоздики алые», «Песня южного фронта»

(«Когда мы покидали наш родимый край...»).

В августе 1951 года работа по строительству Михалевской ГЭС продолжа лась. Грунт вынимали уже не только тачками, но и с помощью «механизации»

 подъемного крана с ковшом, который нужно было загружать. Кран иногда пере ставал работать, тогда начальник стройки Сергей Катькало ходил к электрикам (не знаю, правда, какой у них был источник электроэнергии, ГЭС-то еще не рабо тала). Наши сокурсники входили в две бригады – бригаду землекопов и линейную бригаду, которая ставила столбы. Бригадой землекопов командовал Женя Авро рин. Кроме собственно землекопов были еще планировщики, выравнивающие от косы канала. Они пели грустную песню на мотив «Болотных солдат»:

Склон пологий, склон проклятый, Планировщик землю трет.

Вниз ползет он за лопатой И опять наверх ползет.

В выходные купались в речке, а Женя Аврорин даже научился плавать и сдал норму ГТО.

В 1952 году работы производились на строительстве Пожарищенской ГЭС.

Тут уже работало меньше народу. Начальником стройки был Юра Лакомкин, а от ветственным за хозяйство (он же комендант) – студент-восточник Борис Вахтин.

Кроме бригады нашего курса физиков (бригадир Мариам Аброян) были еще фи лологи, а среди них испанские дети (эвакуированные из Испании в 1938 году).

С их «подачи» трамбовки назывались: одна – «мучача» (девочка), другая – «му чачо» (мальчик). От них же мы узнали любимую песню: «Йо те даре...» Работа, как всегда, заключалась в том, что нужно было прорыть отводной канал, пустить по нему воду, перекрыв основное русло перемычкой. (Кстати, один из советов Юры «посмотри ногой» что-то нужно было найти под водой.) В сухом русле в дальнейшем специалисты-строители должны были построить собственно пло тину, куда будет поставлена турбина.

Пусть не на миллион, как на Днепре и Волге, Пусть наша ГЭС на двести киловатт, Мы твердо верим в дело коммунизма, Руками нашими внесен достойный вклад.

Не знаю, кто это сочинил.

В то лето мы устраивали для местных жителей, вепсов, лекции и концерты.

Сочиняли много веселых частушек.

На лекциях вызывали затруднения вопросы слушателей. Например: «Поче му американцы напали на Корею?» Ответ: «Они бы хотели напасть на Советский Союз, но это далеко, неудобно и вообще».

И, наконец, наша последняя стройка – Тресновская ГЭС. Тут работы нача лись с самого начала – нужно было вырубить участок леса. Бригада нашего кур са приехала в середине июля, после производственной практики. Руководителем опять был Юра Лакомкин. Здесь уже мне пришлось рубить топором деревья диа метром около двадцати сантиметров. Уезжали мы в середине августа небольшой  группой. Достать билеты на проходящий поезд было невозможно, и Юра настав лял нас: «Проникнуть в вагон любым способом, ни в коем случае не выходить, на требование предъявить билет заявлять: „Продайте – купим“». Это было хо лодное лето 1953 года. Не буду вдаваться в подробности, но в поезд Воркута – Ленинград мы попали только благодаря помощи возвращавшихся амнистирован ных заключенных.

*** Вопрос деревенского мальчика приблизительно семи лет строителям ГЭС:

– Все говорят про электричество, что у нас строят электричество, а что та кое электричество?

Последовавший ответ:

– Фару у машины видел? Вот такая фара будет у тебя дома!

А в январе 1954 года, в последние студенческие каникулы, Юра Лакомкин организовал лыжный агитпоход по местам наших строек. Участвовали: Юра Ла комкин, Юра Баранов, Коля Андреев, Мариам Аброян, Оля Столбова, Оля Сверд лова. Действительно, в деревнях было электричество!

 Отрицание отрицания (Ворота к воплощению уже было несбывшихся мечтаний) М.Я. Амусья (студент 1956–1958 гг., доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник ФТИ им. А.Ф. Иоффе, Professor, the Racah Institute of Physics, the Hebrew University of Jerusalem, Israel) Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь, Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие Как собеседника на пир.

Ф.И. Тютчев. Цицерон . «Зачем пишу, с какою целью открою душу вам свою»

В этих заметках собираюсь описать свои впечатления от физического фа культета Ленинградского университета, студентом которого официально стал в конце 1956 г. и окончил его в июне 1958 г. Вся студенческая жизнь укладывается обычно в пять лет, не более, но определяет всю дальнейшую судьбу человека. Во лею тогдашней партии и правительства время моего пребывания в ЛГУ (так назы вался в те времена Ленинградский ордена Ленина государственный университет им. А.А. Жданова) было сокращено более чем вдвое.

Будь лишь их, партии и правительства, а главное – их главаря, воля, не ви дать бы мне ни ЛГУ, ни физики вообще никогда. Но, как правильно отметил боль шой поэт, «...есть и божий суд, наперсники разврата! / Есть грозный суд: он ждет;

/ Он недоступен звону злата, / И мысли и дела он знает наперед». И Судия включил в действие свои законы физиологии, подкрутив их так, чтобы глава правительства и лидер партии, испытывавший ко мне и мне подобным недюжинную любовь, вдруг занемог и 5 марта 1953 г. откинул копыта.

 К тому времени я уже с вечернего факультета Ленинградского корабле строительного института перекочевал на дневной, машиностроительный. В сво бодное от учебы время я готовился либо к тому, что толпа, возмущенная под лостью «убийц в белых халатах» – в основном моих соплеменников, – меня на улице просто растерзает. Я не носил белого халата и не относился к сообществу врачей, но для отвечающего за подлые замыслы «вражьего семени» вполне под ходил. Возможно, по наивности, но скорее всего, из-за хорошего знания того, что происходило «на улице». Тогда еще не работали столь активно «историки», кото рые сейчас объясняют мне, как спокойно надо было относиться к происходящему «тогда», сколь далеки мои оценки «тогда» от того, что они поняли сейчас, прочтя по-новому «вновь открытые» архивные документы. В свою поддержку могу лишь сказать им: «Нет, ребята, все не так! / Все не так, ребята…» Словом, «мы диалек тику учили не по Гегелю». И тогда я отлил себе свинчатку, которую удобно было зажать в руку, «чтобы крепче был мой удар». Надеялся, пока толпа растерзает, уменьшить ее на одну-две человекообразных единицы. Так и ходил по улицам с отнюдь не фигой в кармане.

Оставалось также время и для размышлений на тему «Сошлют или не со шлют», как и все «вражье племя», столь разозлившее широкие народные массы, посягнувшее через «безродных космополитов» и «врачей-убийц» на этих масс мирную и достойную жизнь и на вождей, эти массы до этой жизни доведших. Это сейчас «выяснилось» – якобы ссылать и не собирались, а просто шутили через самораспускавшиеся тогда слухи. Я же был в числе тех, кто шуток не понимал, и мысленно болтался между двумя возможностями дальнейшего развития моей жизни: быстрым линчеванием или сравнительно медленной высылкой.

Этих дней, а точнее нескольких лет, нарастающего антисемитизма я не за буду никогда. Потом вычитал слова: «Мы не забудем этот смех, / И эту скуку! / Мы поименно вспомним всех, / Кто поднял руку!» Я понимал и понимаю, что происходило все по приказу и воле вожака, но не без непростительного и незабы ваемого соучастия масс, включая вполне заметную часть их «интеллектуальной»

элиты. Этих «поднявших руку» – в обоих смыслах слова – за многочисленностью не вспомнишь. Но и забывать то, что сидит в памяти, не стоит. Эти «поднятые руки» всегда образуют оправдание и фон любого бандитизма. Но на общем фоне есть и те, кто рук не поднимал. Без понимания их роли просто не объяснить той сложной траектории, которая все-таки в итоге привела меня в Университет, на его физический факультет. Таким образом, задолго до тщательного, под руководством академика Фока, изучения общей теории относительности Эйнштейна я выяснил некоторые особенности кривого пространства, поняв раз и навсегда – и это при гождалось мне позднее неоднократно, – что кривизна его задается не только рас пределением гравитирующих масс.

Человеку, особенно молодому, свойственен оптимизм. И хотя время мне и моим соплеменникам давало для него мало оснований, жила надежда – пусть и не очень обоснованная, – что, как говаривал мой папа, «будет хорошо». Я еще не знал, что это древнее изречение «ихие тов», с которым еврейский народ про существовал тысячелетия, и относился с изрядным сомнением к оптимизму отца,  осознавая всю силу стоящего перед евреями врага – «отца народов». Но вышло все в соответствии с этим самым «ихие тов». Теперь мое отношение к этим сло вам куда более серьезное.

Урок, который я извлек на всю жизнь, – не отчаивайся раньше времени, будь готов в благоприятной для тебя смене обстоятельств, ведь «окно возможностей»

может открыться совершенно неожиданно. И надо просто иметь с чем в него вле зать. Второй раз оно может и не открыться.

Интуитивно я и тогда старался «иметь с чем», что позволило в 1956 г. стать полноправным студентом четвертого курса физического факультета ЛГУ – пер вым после нескольких лет его пребывания в состоянии студенческого «юден фрай»1. Все-таки позже лучше, чем никогда.

. Я бы в физики пошел – пусть меня научат!

Интерес к физике пробудился у меня сравнительно рано. Огромную роль, думаю, здесь сыграла звуковая волна, поднятая взрывами атомных бомб в Хи росиме и Нагасаки в конце лета 1945 г. Волна эта привлекла внимание к науке, без которой принципиально новый вид оружия не был бы создан, и к людям, его творцам. В 1946/47 г. я начал просто грезить физикой, разумеется, ядерной ее час тью. Упомяну сильнейшим образом повлиявшие на меня книги: «Атомное ядро»

М.И. Корсунского, вышедшую в 1949-м и ставшую для меня настольной2;

при мерно в 1950-м я прочитал и, как мне показалось, понял книгу Я.И. Френкеля «Освобождение внутриатомной энергии». Простота изложения, понятные, образ ные мысли пленили меня. В своих мечтах я уже работал с Френкелем, смело про должал, развивал, улучшал…3 Но прежде надо было окончить Университет, куда намеревался поступить.

Были и другие заслуживающие внимания моменты, толкнувшие меня в на правлении науки вообще и физики в частности. Упомяну свою полную, до непри личия, неспортивность, мешавшую моему нормальному общению со сверстни ками. Кому был нужен толстоватый, малорослый, не умеющий бегать на лыжах или коньках или ездить на велосипеде, непрыгучий приятель, уже тогда вполне, на основе всего лишь воображения, весьма амбициозный?! В этой ситуации как нельзя кстати мне помог открывшийся в школе кружок физики. Его вел студент ЛГУ Юрий Меклер, позднее ставший профессором.

Не знаю, как и почему он оказался в нашей ничем не примечательной шко ле № 82, расположенной на улице Мира. У него в кружке я почувствовал себя на месте. Юра дал мне брошюрку про фотоэффект Столетова, который тогда счи тался чисто русским изобретением. По ней я сделал свой первый доклад на науч Свободен от евреев (нем).

Помню свое особое волнение, когда в 1961 г. читал курс лекций по теории ядра в Институте ядерной физики в Алма-Ате, поскольку среди моих слушателей был и сам М.И. Корсунский.

Много лет спустя, случайно разговорившись с В.Я. Френкелем, я узнал, сколь близок был если не к работе, то к знакомству с Яковом Ильичом.

 ную тему. Судьбе было угодно, что именно исследованием фотоэффекта я занима юсь уже более полувека. По сути именно на эту тему написал сотни статей и более десятка книг. Воистину, не только электрон, как считал классик, но и фотоэффект оказались неисчерпаемы. Замечу, однако, что именно доклад на кружке укрепил упомянутую выше амбициозность больше, чем все последующие доклады, пле нарные и обзорные. Воистину поразительно, сколь подчас мало человеку нужно, чтобы поверить в свои силы.

Кружок физики Дворца пионеров. Слева направо: автор, М. Кислов, покойная И. Певзнер (первая жена М. Брауна), наш руководитель, неизвестная, Л. Грузиненко, М.А. Браун (1951). Фото М. Амусьи Мощным толчком к занятиям физикой послужила и подростковая обида.

Когда в начале 1949 г. наш учитель физики Татьяна Александровна Быкова фор мировала группу для районной олимпиады, она меня в нее не включила. Не ду маю, что тут был злой умысел, скорее самоуверенная учительская недооценка.

Но я решил пойти на олимпиаду и «утереть им нос». Через короткое время в шко лу пришло приглашение на городской тур олимпиады по физике – только меня.

Дело кончилось грамотой, которую учитель физики восприняла как личное оскор бление. С этого момента она видела во мне коварного выскочку и врага, которого нужно «ставить на свое место». Это представление о моем месте у нас с нею сильно разнилось, особенно после того, как в девятом и десятом классах я стал победителем городской олимпиады. Попытки «ставить на место» я с садистским упорством и безжалостностью подростка превращал для нее в унижения. Но сил и выдержки остановиться у меня не было. «Любовь» прервалась лишь окончани ем школы. От этого «состязания» остался на всю жизнь принцип – не сноси уда ров молча. Конечно, и здесь литература и искусство, с его воистину бессмертным «Не жди, когда тебя ударят. Бей первым, Фредди!», идут впереди.

Отмечу, что олимпиады по физике и математике проводил ЛГУ – его студен ты и преподаватели. Общее руководство осуществляли профессора К.К. Баумгарт,  видный специалист по электричеству, и Г.М. Фихтенгольц, автор знаменитого «Курса дифференциального и интегрального исчисления» соответственно.

Кстати, олимпиада по физике была организована особо хорошо – со спе циальной лабораторной частью, где участникам давались задания, требовавшие изрядной находчивости. Например, мне было предложено определить удельный вес канифоли, которая, как известно, в воде не тонет. Самому надо было выбрать и метод и попросить нужные приборы, и провести измерения. Мой товарищ, что бы определить сопротивление плоского конденсатора, попросил молоток и ку рочил неподатливый конденсатор, пока не пришло время сдавать работы. Успех на лабораторной части олимпиады мне неожиданно помог ряд лет спустя, ко гда, уже студент, я должен был досдать «лабораторию» на физическом факультете ЛГУ. И тут меня узнала и помогла заведующая лабораторией Богданова. Как ока залось, именно она возилась со школьниками на олимпиаде и меня запомнила.

Мы были молоды, и не только страхи и обида терзали нас. Притеснения, разнузданная клевета и вранье в газетах и на радио заставляли искать мораль ную опору. И она находилась. Мы открывали для себя все больше великих евреев, на чью долю выпадали тяжелейшие испытания. И то, что их имена дошли до нас, давало столь нужные моральные силы в омерзительной обстановке.

Недавно слушал концерт Е. Кисина из Берлина. Зал неистовствовал от вос хищения. А я думал о высочайшей символике того, что триумф еврея происхо дил в городе, где всеми брошенный, как подзаборный пес, околел в незабываемом 1945-м «фюрер», вознамерившийся окончательно решить еврейский вопрос. Нота оптимизма есть и в том, что я пишу. Не сбылись мечты и советского вожака – не смог он выкинуть меня и мне подобных из жизни. Нас отрицали – мы в итоге ответили делом: отрицанием отрицателей.

Помимо размышлений и споров о нашем будущем, которое тогда не вну шало оптимизма, нас волновали и другие, нормальные, проблемы. Например: что интеллектуальнее и сложнее – физика или математика? Два кружка Дворца пи онеров шли буквально стенка на стенку, и решили – поменяемся олимпиадами и посмотрим, кто кого. И вот сижу я среди математиков в аудитории на матмехе.

Преподаватели, после подсчета «по головам», обнаруживают, что в зале затесался один лишний, не прошедший успешно районного тура. Знаю, что это – я. Но, по счастью, они быстро решают – не прошедший, он и дальше не пройдет, и начина ют тур. Задачи кажутся явно не моего ума делом. Значит, «математики» правы?!

Но что это? Вдруг в одной пробивается щелка, и вот она уже решена. Затем вто рая, третья. Краткая беседа с экзаменующим меня М.З. Соломяком. Шесть допол нительных задач решены. «Ну, хватит», – говорит Соломяк.

Только через пару дней узнаю, что от победы меня отделяла одна, седьмая, задача. А времени на нее явно хватало. Но в глазах экзаменатора я на победителя не тянул. Получил урок: задачи, они в основном только с виду страшные. Надо не паниковать. «Чем крепче нервы, тем ближе цель», – как пелось в тридцатые, правда, не про научных работников, а про моряков.

Ничего мы друг другу на олимпиаде не доказали. Браун, тот, что сейчас заведует кафедрой теории поля в ЛГУ, и Гарбер, умерший очень рано, но успев  ший опубликовать статью в журнале «Успехи математических наук», стали по бедителями по математике и получили грамоту по физике, а я – наоборот. А все этот гадкий Соломяк. Получение второго диплома меня уже не обрадовало, по скольку хотел победы. Встретившись несколько лет назад с гостившим в Израиле М.З. Соломяком, ныне профессором математики в Кораблестроительном универ ситете, я напомнил ему про недоданную задачу. Понял тогда, в 1952-м, и навсег да – не мешай человеку, даже если тебе кажется, что он достиг своего предела.


И не обращай внимания на кем-то устанавливаемый на скорую руку предел тебе.

Про истинный предел знает только Бог.

Награждения олимпиадников проходили в торжественной обстановке зала приемов Аничкова дворца (тогда Дворца пионеров и школьников). «Мы ждем вас в Университете», – сказал, вручая диплом победителя, профессор Баумгарт, и я воспринял это буквально: «значит, нам туда дорога». Неприятная правда носилась в воздухе, но оптимизм молодости все-таки мешал почувствовать ее запах. Само мнение победителя привело меня к тому, что я позвонил, до церемонии награж дения, в молодежную газету «Смена» и предложил им прислать корреспондента.

Они вежливо поздравили с успехом, пообещали приехать, поинтересовались име нем и фамилией и спросили, кто еще оказался победителем. Я сообщил имена Михаила Брауна и Евгения Гарбера. Заметно погрустневший голос повторил обе щание прислать корреспондента. Разумеется, на церемонии награждения его не оказалось.

Знакомые мне лезть в ЛГУ не советовали. Начну с пояснения тем, кто не знал или забыл, в чем состояла проблема. Осень 1952 г. была на редкость неудач ным временем для поступления в любой вуз, тем более в ЛГУ. А военкомат аги тировал за поступление в военные академии. Меня увлекла Академия связи, где учился бывший комсорг нашей школы, позднее на короткое время оказавшийся в референтуре Л.М. Кагановича. Конкуренты для меня угрозы не представляли, хотя их было множество – по двадцать человек на место, но абсолютных невежд.

Через три экзамена конкурс был уже недоборный, и я со своими пятнадцатью баллами считал себя поступившим. Оказалось, не тут-то было. Начальник приема указал мне на иного, чем для остальной группы, преподавателя физики. Майор Попов (так звали его) старался около четырех часов – олимпиадная выучка не подводила. Но майор боевой приказ выполнил – двойка стала моей четвертой оценкой и прощанием с Академией связи. Разумеется, в отличие от других, мне пересдать не дали. Надо было искать, где приткнуться. А это было в то время крайне непросто.

Двойка по физике – это был шок. Когда вернулся домой, у меня начался при ступ пароксизмальной тахикардии – пульс подскочил, как показала ЭКГ в поли клинике, до двухсот двадцати ударов в минуту. С тех пор эти приступы периоди чески повторяются, напоминая, даже через столько лет, о временах и нравах. Так и несу в себе две медицинские отметины: зарубцевавшийся туберкулезный очаг, захвативший треть легкого, – отметина блокады 1941–1942-го, и тахикардийные приступы, которые позволили мне тесно познакомиться со скорой медицинской помощью столь многих стран мира, – отметина поступления в вуз в 1952 г.

 . Впереди по курсу – физфак, или Живой – доживет!

Прямые директивы сверху, насколько знаю, устные, общая антисемитская обстановка в СССР с его «безродными космополитами», слухами про «врачей извергов», про происки сионистов закрыли для евреев двери абсолютного боль шинства вузов. Уверен, что значительную роль играл и личный энтузиазм испол нителей воли сверху. Меня и моих приятелей-соплеменников гоняли, как бродя чих собак, проваливали на экзаменах по важным дисциплинам или заставляли сдавать экзамены нелепые, вроде физкультуры при поступлении на матмех ЛГУ.

Очень часто в ряде вузов даже не принимали документы от евреев или просто возвращали их без объяснений. В целом очень мало помогали школьные медали и грамоты, свидетельствующие об успехах на городских научных олимпиадах2.

Словом, 1 сентября 1952 г., не преуспев в прямом поступлении ни в один вуз, как и в поисках блата, чтобы преодолеть антиеврейский барьер, я остался дома, поскольку идти было просто некуда. Для меня это было тяжелейшее потря сение. Оптимизма не было, выхода – никакого. Ощутил себя брошенным на стыд ное дно. Не забыл и не забуду, как одноклассники, превосходившие меня лишь принадлежностью к «коренной национальности», а в остальном мне значительно уступавшие, не видели во внезапно возникшей между нами разнице в положении ничего для себя и своей страны зазорного. Во всяком случае, ни один из них не попытался мне морально помочь, не высказал столь ожидаемых мною слов их стыда и сожаления о происходящем.

Но случаю было угодно вмешаться, и меня свели с Борисом Мироновичем Ганопольским, тогдашним администратором Театра музыкальной комедии. Сам еврей, да к тому же недавно изгнанный со скандалом с поста администратора Ма риинского (тогда имени Кирова) театра оперы и балета по клеветническому обви нению-навету, он проникся ко мне искренним сочувствием и обещал постараться помочь. Он обратился к своему хорошему знакомому, ректору Ленинградского ко раблестроительного института (ЛКИ) Е.В. Товстых, и возник проблеск надежды.

Одна из их точек соприкосновения была опера, которую Товстых любил, а Борис Миронович помогал с билетами. Словом, в конце сентября, когда директор вер нулся с юга, я был принят студентом на вечерний факультет, а через этак месяца два был переведен на дневной. Начались обычные студенческие будни, неотде лимые, однако, для меня и моих соплеменников от общего нарастающего вала антисемитизма, апогеем которого стало так называемое дело врачей.

Только будучи слепым и глухим, мог я пропустить мимо внимания то, в ка кой компании оказался в ЛКИ. Жесткие ограничения других вузов здесь явно на рушались. Среди сокурсников было отнюдь не мало евреев. Здесь же оказался мой одноклассник – уже упомянутый выше Женя Гарбер, золотомедалист, успешно Перевод с идиша поговорки «Дер лебедикер – дерлебт».

Документы у меня не взяли в ЛГУ, Политехническом, ЛЭТИ, Военмехе. Однако Горный ин ститут дал слабину, что позволило сдать экзамены. Но и тут вовремя спохватились и не пропустили «по конкурсу», который для таких, как я, был просто непреодолим.

 прошедший собеседование на математико-механическом факультете ЛГУ, преодо левший заметно более полутора метров, прыгая в высоту на незаконном экзамене по физкультуре, и тем не менее в Университет не принятый. Траектория каждого ходатая за выгнанного другими вузами абитуриента, как скоро понял, заверша лась в кабинете Товстых, где, как правило, принималось по делу положительное решение. Конечно, нужен был ходатай, конечно, брал ректор студентов, много превосходящих обычных средних корабельных по своему уровню, но брал же все таки! Не мог он знать тогда, сколь уже близки последние конвульсии «гения всех времен и народов». Понимал, что становится объектом злобы и доносов, виновни ком в увеличении числа и накоплении «безродных космополитов» и укреплении их положения. Мог и не лезть в это дело, опасаясь за спину, зад или другое место.

Сколько их было – опасающихся или равнодушно-исполнительных… Лекции в ЛКИ по математике читал доцент Протасов, а по физике – доцент Порфирьева. Они были прекрасные лекторы и, несмотря на скромность научных званий, не уступали по уровню преподавания, как я потом убедился, многим уни верситетским.

Заметно позднее выяснилось, что, когда Протасову и Порфирьевой предло жили занижать оценки поступающим евреям (попросту проваливать их на экзаме нах), они из приемной комиссии вышли. По тем временам и это уже было смелым поступком. Однако вскоре оба поняли ошибку, поскольку их места заняли «добро вольцы-энтузиасты». Вернувшись в комиссию, Протасов и Порфирьева не просто были объективны в оценках, но нередко исправляли очевидную тенденциозность других, не только выравнивая шансы, но, с учетом общей обстановки в городе, да и стране, повышая шансы гонимых.

Грозовая обстановка в СССР прямо не мешала работе научных кружков, в которых я старался участвовать. Как продолжение школьного периода можно было рассматривать дополнительные, кружковые, занятия по физике и математи ке, которые вели лекторы по этим предметам. Новым стали кружки по сопротив лению материалов и истории партии. Всюду писались рефераты, докладывалось прочитанное и написанное кружковцами. Для меня особо интересным стал кру жок по физике, где наряду с чтением задали и практическую работу: намотать соленоид (вручную, тысячу витков), притом аккуратненько, виток к витку, слой за слоем. Несколько раз запутываясь в счете уже на второй сотне, я понял – экспе риментатором мне не быть и стал заниматься теоретической физикой у Натальи Никифоровны Порфирьевой. Она оканчивала аспирантуру Физико-технического института, в отделе теоретической физики, возглавлявшемся крупнейшим совет ским теоретиком Я.И. Френкелем, и защищала диссертацию под руководством известного теоретика профессора А.И. Ансельма. Занятия с ней, продолжавшиеся до конца 1955 г., несказанно повышали уровень моего образования.

Студентом я был аккуратным, на занятия не опаздывал и их не пропус кал. Исключение произошло 4 апреля 1953 г. Остановившись по пути от трамвая в ЛКИ, как обычно у стенда «Правды», я натолкнулся в газете на маленькое «Со общение Министерства внутренних дел СССР». В нем говорилось о закрытии «дела врачей», еще месяц назад именовавшихся «подлыми убийцами». Подчер  кивалось, что они были арестованы незаконно и обвинения против них ложны.

Врачи реабилитированы и освобождены! И я дождался этого момента! Слезы за стилали глаза, ноги отказывались идти. С опозданием пришел я на первую лек цию, но – о удивление! – аккуратнейшего лектора доцента Порфирьевой еще не было – она появилась минут через десять. Спустя год, когда я уже бывал в ее доме регулярно, она, дочь позднее посмертно реабилитированного специалиста, но не врача, рассказала, что прочла газетное сообщение в преподавательской комнате и также не могла какое-то время двигаться.


Прекратив безуспешно наматывать соленоид, я сконцентрировался на чте нии книг по физике. Пару первых книг нашел сам. Не помню почему, но начал с «Теории относительности» Бергмана. Сначала она шла нормально, но где-то в середине чтения я оказался на Рижском взморье. Общая обстановка Дзинтари – Майори1 мало способствовала чтению научной литературы. Пляж и его население, точнее – лучшая часть, отвлекали от относительности сильнейшим образом. В ре зультате в бедном Бергмане пара страниц просто выгорела на солнце. Закончил чтение уже в Ленинграде. Следом пошли, уже с подачи Н.Н. Порфирьевой, «Осно вы квантовой механики» Д.И. Блохинцева и «Атомная физика» Э.В. Шпольского.

Влияние идей и методов физики я ощутил сразу, и это отразилось на пер вых же пробах научной работы. Так, квантово-механическая теория возмущений помогла существенно улучшить методику расчета прочности болтового соеди нения. Некоторые уже освоенные методы позволили, например, получить ответ сложной газодинамической задачи, не решая прямо соответствующие уравнения.

К диплому в ЛКИ я выполнил две работы. В одной описал аналитически основ ной источник создания шума при работе двигателя внутреннего сгорания. В дру гой – предложил механизм распада струи топлива на отдельные струйки и капли при впрыскивании топлива в камеру сгорания двигателя.

Первая из этих работ показала мне мощь простых формул – она мгновен но позволяла получить те выводы, на которые многолюдная лаборатория НИИ, во главе с руководителем моего диплома, затратила три года работы! Результат не замедлил сказаться – для продолжения работ меня посадили к слесарям, которые весь рабочий день «стучали железом по железу», а на мой отчет поставили гриф «совершенно секретно». Засекречивание сделало жизнь заметно более трудной, и опубликовать результат в виде статьи оказалось довольно сложно. В рукописи осталась работа по распаду топливной струи. И то и то подготавливало мораль ную почву для перехода к физике – навсегда.

Забегая во времени на несколько лет вперед, скажу: идея объединить физи ку и технику, притом не так, как это делали другие, а по-своему, еще какое-то вре мя преследовала меня. Уже работая в Физтехе, я организовал кружок на дому, куда ходили четверо студентов ЛКИ. Двум стало скучно (или трудно), один внезапно умер, а наиболее терпеливый – Н.А. Черепков – перешел из ЛКИ в ЛГУ, окончил его и сейчас – профессор физики.

Кто помнит эти места, согласится, что они были просто очаровательны. Возможно, таковы они и сейчас. Сам не знаю. Давно там не был.

 Последний грех против техники я совершил, когда увел своего «пионера», в буквальном смысле этого слова, В.Н. Ефимова1 в ФТИ. Но сейчас, когда в лите ратуре встречаю словосочетания «мир Ефимова», «физика Ефимова», думаю, что мой грех по отношению к мировой электротехнике (а он окончил Ленинградский электротехнический институт) был не столь уж большим.

Вскоре, видя мой интерес к теоретической физике и энтузиазм в ее изуче нии, Н.Н. Порфирьева предложила мне сдавать экзамены по курсу Университета, принимая за основу «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица. Хорошо помню, что в Сочи летом 1955 г. взял с собой их «Статистическую физику». Отме чу, что в ней, в отличие от Бергмана, «загоревших» страниц не оказалось. Призна юсь, теоретическая физика не только очаровывала и пленяла, но ощутимо влияла на методику мышления.

Изменившаяся политическая ситуация в СССР убедила Н.Н. Порфирье ву году эдак к 1955-му, что я могу поступить, как и хотел сначала, на физиче ский факультет Университета, который к тому времени был вполне «юденфрай», т. е. от евреев свободным. Возникла идея поступить туда, не уходя из ЛКИ, а учась одновременно в двух дневных вузах. Это инструкциями запрещалось. После орга низованного ею собеседования у проректора ЛГУ профессора Волландера стало ясно, что для продвижения дела требуется разрешение из Министерства высшего образования СССР, возглавляемого тогда В.П. Елютиным. Для этого нужно было письмо к нему, которое мог подписать лишь ректор ЛКИ Товстых, что он и сделал, сказав Порфирьевой: «Уводите хороших студентов. Жалею, но мешать не буду.

Напротив, чем надо, помогу».

Письмо, полное комплиментов в мой адрес, преувеличенных, как в некроло ге, ушло к министру. А помощь Товстых, и существенная, потребовалась позднее, когда пришлось отказываться от распределения ЛКИ с тем, чтобы через полгода после его окончания поступить на работу в ФТИ – знаменитый ленинградский Физтех, «на всю оставшуюся жизнь»2. Правда, и здесь судьба не обделила меня сюрпризом. Ей было угодно, чтобы я вернулся и к своим историческим корням, став с 1998 г. и профессором физики Еврейского университета в Иерусалиме.

. Дважды студент Вскоре пришел ответ за подписью самого Елютина, разрешавший, как там указывалось, проведение эксперимента. Елютин передал дело на рассмотрение Университета. Явственно проступали в крупном, да и в мелочах черты того яв ления в жизни страны, которое называется «оттепель». Человек быстро забывает плохое и связанные с этим страхи. Ощущение «клейменого» у меня уже прошло.

Напротив, считал себя полноправным «хозяином жизни», во всяком случае – сво Я был его пионервожатым в школе, а затем научным руководителем кандидатской диссер тации по теорфизике.

Свое пребывание в ФТИ описал в книжке «Полвека в Физтехе. Путешествие вне столбовой дороги», выпущенной ФТИ в 2008 г. Путешествие продолжается, и я не собираюсь прерывать его добровольно.

 ей. Контраст с еще недавним ведьминым смрадом конца сороковых, достигший своего апогея в январе – марте 1953 г., был огромен. Воистину, есть основания чуть перефразировать песенку тридцатых: «Подохнуть стоило ему – и ладно ста ло людям». Под влиянием ликвидации культа личности изменился и обыватель, хотя, к сожалению, как понял вскоре, кратковременно.

Замечу, несколько отвлекаясь в сторону, что чувство «хозяина», вероятно, совсем необосновано, но меня уже никогда не покидало. Ощущения «клеймено го», даже намека на подобное не возникало. Все это несмотря на те или иные ограничения по пятому пункту, обидные и задевающие, но отдаленно не столь грозные из-за явственной смены поведения власти, хотя совсем и не свободной от «рецидивов прошлого». С «рецидивами» дело обстоит вполне благополучно и сейчас. Они явственно проступают, когда тискают в объятиях бандитов Хама са, Хизбаллы или бандитов-вожаков «палестинской автономии». Одним «праг матизмом» эту мерзость не объяснишь. Что касается общественного оптимизма и воодушевления происходящим – период «оттепели» можно сопоставить лишь с ранней перестройкой в СССР в конце восьмидесятых прошлого века.

Но вернемся к описываемому ходу событий. Вместе с Порфирьевой мы опять направились к проректору профессору Волландеру, который после недол гого обсуждения перепаснул меня декану (или тогда еще заместителю декана – не помню) физфака Н.П. Пенкину. Его разговор был короткий: «Сдашь три курса, физики, математики и электрорадиотехники, хотя бы на тройки – приму!» Речь шла о приеме сразу на четвертый курс. Не скрою, стиль и обращение на «ты» меня задели1. К нам с восьмого класса в школе обращались уже на «вы».

Странное дело, я не помню, кому сдавал экзамены, но то, что пользовал ся замечательными конспектами Миши Брауна, помню отлично. Через две неде ли я пришел в деканат с пятнадцатью вместо требуемых девяти баллов и вскоре, в 1956-м, стал законным студентом физфака, не бросая, в соответствии с министер ским письмом-разрешением, и Кораблестроительный институт. Уходить из ЛКИ не советовал мой папа. Он плохо верил, что физика есть надежное ремесло, спо собное обеспечить прокорм, а вот инженерия, мол, – другое дело. Позволю себе от метить папину ошибку: физика оказалась замечательным ремеслом не только из-за высоких качеств тех людей, которые меня окружали, но и как метод прокорма. Без излишеств, но и без задевающего чувства обойденности и забитости жизнью.

Удерживала от ухода из ЛКИ и теплота, которую чувствовал там. И так по тянулись два года параллельных занятий, с обедами в автобусе на пути из ЛКИ в ЛГУ. Это было замечательное время – начало и расцвет «оттепели» в стране, уверенность в себе и т. д. Я не бросал общественной работы – был старостой и секретарем комсомольского бюро курса.

Интерес к общественной работе подхлестывался ходом событий тех не скольких лет, ощущением новых возможностей и неожиданной, пусть объективно В 1972 г., после голосования совета по моей докторской со счетом 30 : 0, ко мне подошел Николай Петрович, поздравил и спросил, помню ли я, что это он принял меня в ЛГУ в 1956 г.

Я помнил, конечно, но отметил задевшее меня обращение. Участию Н.П. в праздновании защиты это, однако, не помешало.

 и куцеватой, но воли. Еще оставалось почти два десятилетия до появления филь ма А. Тарковского «Зеркало», где герой – немой мальчик, – внезапно обретя дар речи, воскликнул на весь СССР: «Я могу говорить!» Но возможность говорить появилась. Она не застряла вверху, а дошла и до студенческой среды. Это отража лось и на отношении к общественной, комсомольской работе.

Мы переходили дозволенного зоны. Помню районную комсомольскую кон ференцию года 56-го или 57-го. Участники так «распоясались», что курировав ший собрание секретарь райкома партии по идеологии заставил объявить пере рыв, собрал особо ретивых, включая автора этих заметок, и сказал: «В оппозицию играть надумали? Ну, могли бы знать, что мы умеем расправляться с оппозицией».

Мы знали, но теперь это уже не звучало приговором. Да и хотели мы столь, на наш взгляд, малого и столь, как показало время, многого – выборов райкома не по заранее подготовленным спискам, проверенным и утвержденным сверху, а чест ных, т. е. снизу. Кое-где это прошло на курсовом и факультетских уровнях, но чтоб в райком! Такая идея, как это ни печально, выглядит, в общем виде, потрясением основ даже сейчас, когда райкомов давно нет. Как так – снизу? Да они не доросли!

Но тогда энтузиазм захлестывал, и казалось, что все – можно и всё – можем.

Успевал ходить в филармонию. Одевался «по моде»: брюки дудочкой, туфли, которые по случаю раздобыл мне папа, были что надо. Даже нечто вро де модной прически коком, эдаким хохолком спереди, завел себе. Вид был почти «стиляжный», кто помнит это слово. Так что нашей знакомой сказала ее чрезмер но «советская» подруга, взглянув на меня в фойе Малого зала: «Смотри, сколь он пуст. Самодовольство и тупость написаны на его лице. Ничто, кроме брюк и туфель, не интересует». Ошибалась жертва антистиляжной пропаганды, ох как ошибалась. Известно же, внешность обманчива...

Конечно, при регулярной учебе в ЛГУ обнаружились и подводные трудно сти. Например, в ЛКИ практически не было физической лаборатории, а в ЛГУ студенты парами выполняли работы и писали по ним отчеты. Предстояло нахо дить пару, координировать расписание и т. п. Напарники мне, а я им не годились.

Как говорят, в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. Я же был не конем, а рабочей лошадью. Назревала проблема. И тут мне на помощь пришла за ведующая лабораторией Богданова, вспомнившая обо мне как об успешном участ нике школьных олимпиад по физике. Она разрешила мне делать работы самому.

Результат был приятный и удивительный, однако лишь на первый взгляд. Я делал две работы за одно занятие вместо положенной одной – за два, когда трудишься с напарником.

Помимо лаборатории общей физики была и, насколько помню название, радиофизическая лаборатория. С нею была схожая проблема, но мне довольно быстро разрешили работать самому. Там было несколько заданий, но особенно запомнилось одно. Поручили собрать стабилизатор напряжения, что я и сделал.

Каково же было мое удивление, когда я узнал лет через двадцать, что он по-преж нему работает и используется сотрудниками. Не зря старался.

Существенна была и разница в других предметах. Например, физики ЛГУ слушали куда более обширный курс математики, чем будущие инженеры в ЛКИ.

 Лекции по математике читал академик В.И. Смирнов (1887–1974), автор знаме нитого пятитомного «Курса высшей математики». Его сын Никита был моим одногруппником, а жили они на углу улицы Рентгена и Кировского проспекта, в новом, роскошном, по моим тогдашним понятиям, доме, напротив знамени того дома № 26–28, где до последнего дня жил секретарь ЦК и обкома ВКП(б) С.М. Киров.

Мальчик из простой семьи, я впервые видел живого академика. И надо ска зать, зрелище не обманывало. Смирнов был блестящим лектором. И дело было не только в красноречии и мастерском изложении тщательнейшим образом про думанного и отобранного материала. Я оценивал лекторов и по тому, сколько страниц исписывал, конспектируя лекцию. Так вот, В.И. Смирнов с его шестью семью страницами был безусловный победитель. Другие укладывались в четыре, а был и трехстраничник, несмотря на это ставший моим старшим другом и по мощником до конца своих дней – профессор Г.Ф. Друкарев.

Лекции Смирнова не имели вставок, не связанных с предметом, так сказать, «лирических отступлений», оживляющих изложение и позволяющих переклю чать внимание с основного предмета. Ему этого не нужно было – в исполнении Смирнова математика увлекала столь сильно, что каждая лекция звучала для меня великолепным концертом классической музыки.

Заговорив уже о преподавании математики, я позволю скакнуть по времени на годик вперед, поскольку хочу упомянуть тогда молодого кандидата наук, позд нее профессора М.Ш. Бирмана (1928–2009). Он начал работать в ЛГУ с 1956 г.

и читал нам теорию функций вещественной переменной. Признаюсь, я был прос то пленен его манерой изложения, глубокой содержательностью лекций. О такой математике я до тех пор просто не слышал. Не побоюсь сказать, что этот курс ока зал на меня мировоззренческое влияние. Из его лекций узнавал многое не только о математике, но и о жизни и судьбе математиков, в частности об издевательствах немецких оккупантов над великим С. Банахом.

О своих преподавателях физики как о людях, с которыми, благодаря избран ной специальности, меня связывали более тесные отношения, я расскажу позд нее.

Разумеется, проводя все большую часть времени в ЛГУ, я неизбежно на чинал сравнивать не только уровень преподавания, но и студентов. Мнение об уровне преподавания было абсолютно однозначным: Университет превосхо дил ЛКИ во всех отношениях. Что касается студентов, то здесь мои впечатления были не столь определенны. У меня сложилось представление, что мои друзья из ЛКИ отдаленно не столь амбициозны и несопоставимо менее эгоцентрич ны. Мне трудно было понять сразу природу этой эгоцентричности – шла ли она от предмета занятий или была случайным совпадением, этаким отклонением от нормы, характерным для отдельно взятой группы. Сейчас я вижу, что это явле ние гораздо шире отдельной группы ЛГУ.

Многое удивляло в моих однокурсниках, особенно одногруппниках. Напри мер: К. Головкин – давно, увы, покойный – ездил на дачу к А.А. Ахматовой. Заме чу, что к тому времени отношение ко всем окружавшим Сталина сатрапам, равно  как и к нему самому, у меня было однозначное: как к опаснейшим уголовникам, шайка которых терзала почти три десятилетия страну. Здесь проясняющую роль сыграла сама жизнь и домашние, отцовские, рассказы. Он хорошо помнил тогда еще не безумно далекие годы революции, смерть Ленина, роль Троцкого и дру гих вождей революции. От него я узнал и про так называемое завещание Ленина, и про письмо Иоффе, и про Раскольникова. Он хорошо помнил процессы с осуж дением «врагов народа». Он ни в малейшей мере не был активным участником бурных событий, но стал отличным, хорошо помнившим события свидетелем.

О своем еврействе узнал не из потайных разговоров, которые случайно подслушал. Решением родителей я был в положенный срок обрезан, и эта искус ственно образованная «визитная карточка» не позволяла, даже если бы мне и за хотелось, скрывать что-либо от одноклассников или товарищей по пионерлагерю.

Для тех, кто не знал или забыл, отмечу, что мылись тогда в банях, без душевых кабинок. Тем более ванных домашних не было у абсолютного большинства моих одноклассников. С тем чтобы каждый наш семейный разговор не был известен со седям, от которых нас отделяла тоненькая застекленная дверь в соседнюю комна ту1, мы говорили на идише. Переписываясь с бабушкой во время войны, я быстро освоил еврейский алфавит – алефбейз. Произошло это раньше, чем начал писать по-русски. Потом все эти познания куда-то подевались… Я это рассказал к тому, что никаких разъяснительных писем ХХ съезда КПСС (февраль 1956) и других мне не было нужно. Любой человек, даже не испытавший на себе гонения, а просто смотревший как бы со стороны на на ционалистический шабаш, охвативший страну уже в открытую с 1946–1947 гг., ясно видел, чьих рук и голов это дело. И тем не менее брань висела на воротах.

И я смотрел на Ахматову и Зощенко, тогда еще не прочитав буквально ни одной их строчки, с позиции «толстомордого подонка с глазами обманщика»2. А тут мой однокурсник едет к ней в гости! Я должен был понять, почему. И понял это, найдя и стремительно прочитав хоть что-то из запретной пары авторов. Фанатом Зощен ко я не стал3, но Ахматова поселилась во мне навсегда очень близко к сердцу.

Слушая разговоры своих университетских сокурсников, я преисполнялся чувством собственной неполноценности. Проблема была в предметах и манере обсуждения. Ниспровергались устоявшиеся принципы, признанные научные ав торитеты. «Я подумал вчера и понял, что у Гейзенберга здесь явное недопонима ние», – вдруг во время перерыва говорил один из моих одногруппников. Часть с ним соглашалась, часть возражала, но понимали, будто, все, кроме меня. Кар динальные «дефекты» вскрывались у всех классиков науки. Мои (и, как мне каза лось, общепризнанные) Божества запросто лишались привычного ореола, подвер гались уничижительной критике, а до меня критика эта не доходила.

До войны и соответствующего «уплотнения» в этой комнате жила моя бабушка.

Для молодых читателей: это отсыл к стиху А. Галича «На сопках Манчжурии» (1969).

Однако повесть «Перед восходом солнца», которую читал уже в семидесятых, произвела сильнейшее впечатление. Она, кстати, помогла мне, к тому времени уже убежденному фрейдисту, разобраться и в своих невротических проблемах, которые в строго фрейдовские рамки не уклады вались.

 Признаюсь, учеба в двух вузах была не слишком легким делом. Нередко возникало желание бросить это почти полностью лишающее нормальной жизни занятие. Но основным источником этого желания были не трудности и неудоб ства двух стульев, а впервые испытываемое чувство своей неполноценности.

На основе чистой интуиции все во мне восставало против «поношения класси ков». Но подавляла аргументация студентов, формально таких же, как я, но будто бы все понимавших там, где я был, что называется, ни уха ни рыла. Это ощущение стало почти нестерпимым во время дипломной работы, а потом потихоньку исчез ло. Как в свое время страх перед очередной задачкой М.З. Соломяка, так обидно недоозадачившего меня на математической олимпиаде (см. выше).

Забегая несколько вперед, скажу, что во время написания диплома на физ факе я работал в основном в библиотеке. Это была каждодневная пытка: тогда как все мои коллеги начинали день с того, что приносили на свои столы огромную пачку журналов и книг, которые, как я отмечал про себя, ежедневно обновляли, мне хватало одной журнальной статьи на несколько дней. Я себе казался пол ным недоумком. Но выручало врожденное упрямство и нежелание «провалиться»

в глазах тех, кто мне помог поступить в ЛГУ.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.