авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Г.М. СЕМЯШКИН

В.Г. МАРТЫНОВ

В.С. МАТЮКОВ

БЕЗВОЗВРАТНЫЙ ЛИК

Сыктывкар 2011

3

…На другом берегу, на высоком кряжу, баба точкой виднеется. Ну,

думаю, случилось что, беда какая напала, пошел к ней.

Оделась старуха в красный рипсовый плат, сарафан парчевый. Сидит и

плачет.

Спрашиваю:

- Кака беда стряслась, обидел кто, или заболела?

- Нет, говорит усталым голосом,- вспомнила мужика покойного, сыно вей, что по Рассее разъехались, поплакала и легче мне стало.

- Эх, недомерки с асфальта! Упустили деревню. Лет двадцать назад, по весеннему половодью, в ту деревню приплывали белы пароходы, народ радовали. Зимой худящи самолеты летали, кукурузники. Работа у всех была. Скот, техника. Свадьбы играли, рожали, детей воспитывали, дома строили, жить хотели. И на что это все поменяли - на болтовню...

(Из рассказа Григория Семяшкина) Книга печатается на средства авторов и благодаря бескорыстной по мощи наших коллег и товарищей:

МИКУШЕВОЙ АНАСТАСИИ СЕМЁНОВНЫ ЗАИНЧКОВСКОГО ИВАНА ФЕЛИКСОВИЧА ЗАИНЧКОВСКОГО ФРАНЦА ФЕЛИКСОВИЧА ЗАХАРОВА АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА МИХЕЕВА ВЛАДИМИРА ЛЕОНИДОВИЧА ВОСТРИКОВА ВЛАДИМИРА ПЕТРОВИЧА Составитель В.С. Матюков Макет, дизайн, компьютерный набор В.С. Матюкова, В.Г. Мартынова.

Содержание От авторов Григорий Семяшкин Разлука с болью Плохие приметы Фемистокла - охотника Безвозвратный лик Эликсир бессмертия Владимир Мартынов Прыжок с шестом Хищник в лагере Новичок приехал Костёр на снегу Лосиная погода Собака бывает кусачей Лиха беда – начало Консенсус Умная собака Валерий Матюков Записки зоотехника Экстремальная наука Первозданная красота (Саяны, 1976 г.) Неудачная экспедиция в Арктику (о. Врангеля, 1980 г.) Послесловие Содержание © Н.М. Быховец © Г.М. Семяшкин © В.Г. Мартынов © В.С. Матюков Подписано к печати Формат 60х84 1/8 Бумага офсетная Гарнитура Times New Roman Усл. печ. л. 6,75 Тираж. 150 Заказ № Отпечатано с готового макета в «Центре оперативной полиграфии»

167892 г. Сыктывкар, ул. Первомайская, Рисунки к рассказам Г.М. Семяшкина и В.Г. Мартынова Н.М. Быховец.

НАТАЛЬЯ МИХАЙ ЛОВНА БЫХОВЕЦ.

Родилась в 1972г. в г.

Воркута. Окончила среднюю и художе ственную школы, химико биологический фа культет Сыктыв карского государ ственного универси тета. Защитила кандидатскую дис сертацию. Работает сотрудником лаборатории экологии наземных позвоночных Института биологии Коми НЦ УрО РАН. Автор более 40 публикаций. Хобби – живо пись, графика.

На обложках фотографии Председателя Союза Путешественников Литвы, мастера спорта Альгимантаса Юцявичуса.

ОТ АВТОРОВ Уважаемый читатель, в Ваших руках небольшая, неказистая на вид книжка с незнакомыми фамилиями авторов на обложке.

- Наверно очередной детектив, каких нынче расплодилось множество, подумаете Вы.

- Не спешите с выводами. В предлагаемых Вашему вниманию рассказах нет закрученного сюжета, нет захватывающих погонь и перестрелок.

- Что же из них почерпнуть?

- В первую очередь хотелось бы, чтобы каждый из Вас получил удоволь ствие от общения с невыдуманными героями наших рассказов. А если Вас тронут их судьбы, если перед Вашим внутренним взором возникнут карти ны северной природы, если перед Вами по-новому предстанут реалии по вседневной жизни и захочется изменить её к лучшему, то мы будем считать нашу скромную миссию выполненной Не хлебом единым жив человек.

СЕМЯШКИН ГРИГОРИЙ МИХАЙЛОВИЧ. Родился 2 февраля 1960 года в д. Уег Усть-Цилемского района Республики Коми в семье колхозников. Оба деда, по отцовской и материнской линии, были раскулачены. Работал в совхозе рабочим, трактористом. Служил в Советской Армии на территории Монголии. Закончил Кировский сель скохозяйственный институт. Рабо тал экономистом, заведующим отде лом в НИПТИ АПК Коми АССР, заве дующим кафедрой «Экономики, ме неджмента и агробизнеса» в ИППК АПК РК. С 1999 года ректор ИППК АПК РК. Защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата, доктора экономических наук. В 2002 году присвоено ученое звание профессора. Автор более сорока публикаций и нескольких монографий, художественной прозы «У реки».

Награжден Почетными грамотами разных ведомств и Главы Республики Коми, при своено звание «Почётный работник агропромышленного комплекса России».

Разлука с болью На Севере царствовал июль. Он нагнал жару, пыль и прогнал дождь.

Всё это усугубилось болезнью, постигшей в одно утро корову Звездочку.

Ветеринар, по циркулярам один на совхоз, плавал в то время в водах южного моря. Достойной замены ему среди конторских работников не обнаружилось. Лечить корову было некому и бригадир, Сашка, сокру шался, пробовал звонить главному ветеринару района, но тот на целую неделю отправился на учения по гражданской обороне, спасал будущих коров от будущих напастей.

Для Сашки бессилие — хуже коварного удара ниже пояса. С годами план, доводимый до его бригады показателями, всё увеличивался, а коли чество путного скота уменьшалось вместе со знаниями местных зоотех ников, поглупевших в набитой бумагами конторе и занятых ожиданием свежих инструкций. Сашка уже озвучил своё отношение к их работе при сдаче последней месячной оборотки, а теперь оно получало дальнейшее развитие.

Недовольство зоотехниками, ветеринарами и всей конторой с высоко оплачиваемым директором во главе зрело на почве детских ассоциаций.

Звездочку бригадир знал со школьных лет, тогда она ещё глупым телён ком сосала полы халатов телятниц. Памятливая благодарность скрывается у коров в молоке, Звездочка первотелком удой давала без помощи стати стики выше среднего районного уровня. В год заступления Александра на командный пост было туго с кормами, наверное предшественник, уво ленный за пьянку, создавал плацдарм для будущего возвращения. Звез дочка, с распирающими шкуру рёбрами, походила не на корову, а на ка кое-то звероподобное существо. И всё-таки молока меньше заветных ре кордов не давала.

Утреннее известие о заболевшей корове вызвало досаду от ощущения тайной неблагодарности времени, и, оседлав мотоцикл, Сашка помчался на пастбище. Запрокинутая голова коровы лежала в ложбине, вздувшийся черно-пестрый бок — на бугре. Ярко-зелёная трава с пёстрыми головками соцветий весёлым хороводом окаймляла скотину. От тяжких вздохов жи вотного покачивалось недолговечное разнотравье. Отсуетившись, в ожи дании неведомо чего, замерли возле коровы двое — пастух с дояркой — не знали, что делать и чем помочь. Пастух курил, доярка плакала.

- Что случилось, Николай? Вроде, хорошо лето начали и вот на тебе! заглушив мотоцикл, спросил, не скрывая недовольства, бригадир. Нико лай, сделав паузу длиной в пару затяжек, хмуро, отсекая часть своей ви ны, обронил:

- Наверное, чемерицей объелась, — и поспешил разделить свою долю вины еще на часть.

- Самым жадным травы на веретиях не хватает.

- Кабы жадной не была, так и молока не носила бы, — утирая слёзы тыльной стороной ладоней, возрази ла доярка.

Слеза, беспечно скаты вавшаяся по морщинке её лица, стёрла возмущение в душе бригадира.

Пожилые доярки, старая гвардия, как он их в шутку называл, внушали ему своей надёжностью в работе уважение и симпатию, сочетающиеся, впрочем, с долей иронии из-за их излишней сентиментальности от избыт ка материнского чувства. Ему казалось, что они, накопив его впрок и не успев передать своим, уже взрослым, детям, отдавали его животным.

- Не плачь, Петровна, чего зря расстраиваешься, хорошая корова, жал ко, да новую выходишь, еще лучше будет, — слукавил Сашка.

- Где уж мне, — протестуя, вяло шевельнулась иструженная рука Пет ровны.

- Кабы самой не околеть, до пенсии доохать, до вольных-то хлебов, — добавила она без излишней мечтательности и в благодарность за под держку добротой улыбка лёгким налётом коснулась уголков её губ.

- Эх, Петровна, что-то ты грустные песни поешь, — продолжал утеше ние обрадованный первым успехом бригадир, — с помощью домашнего доктора, глядишь, и сотню заломаешь, добавил почти уж благодушно и, как часто случается при утешении женщин, запоздало пожалел о сказан ном. Глаза доярки вновь наполнились влагой огорчения. Помрачнел сно ва и Николай. Сашке стало неловко.

- Знал бы, что так получится, лучше бы промолчал, — раскаялся он, со знавая, что ненароком задел что-то больное для Петровны. А та, и сама не знавшая, что на неё сегодня нашло, после напоминания о докторе догада лась. Мучает её письмо, полученное вечером от старшей дочери, от Олень ки, о том, что замуж вышла. Зимой приезжала на каникулы, ни о каком же нихе разговоров не было. Лето пришло – и на тебе, муж объявился. Как у неё с учёбой будет, не подумала, сама объясняла, в медицинском заочно не обучаются. И совсем уж в письме «обрадовала»: «Уезжаем с мужем в Тю мень». И чего там у неё произошло? Целую ночь думала, догадки строила, и не хотелось им верить. Видно, тяжело было дочке в неблизкой Перми, раз так быстро полюбила. Это-то уж по себе знала - кому тяжело, тому быстрее любить приходится. Сомнения ночью не давали уснуть Петровне и после снотворного. Душа у неё в тревоге, вот и плачет. Тревога зародилась не сегодня, не вчера, а много лет назад, а слёзы в старости сладки, горьки они в молодости.

Девкой она была бедовой, весёлой. Статью дородной и лицом из десятка выделялась. Ребятам это как лакомый кусочек, дрались, шебутные, из-за неё меж собой. Её сердце ни к кому из них не лежало. Мишка, гармонист, по ком в то время на деревне все девки сохли, дважды сватался, а от ворот поворот получил. Рыжий бес. Не смог по-людски, так поступил иначе. На свадьбе её двоюродной сестры их дорожки пересеклись. Застолье по дав ним обычаям было пьяным и шумным, сосед с соседом за одним столом сходились, как будто с разных сторон света съехались, наговориться друг с другом не могли. Пели, спорили, бранились, просто судачили — и опять пели, а в песнях было разное, много раздольного и обязательно про «златые горы и реки, полные вина». Злата не имелось, вина бил неиссякаемый род ник.

Мишка на гармошке наяривал, частушки заводил, а к ней не забывал подсаживаться. Улыбался, шутил, норовил вина подлить, погладить ле гонько. И добился все-таки своего. Молодые спать ушли, гости — кто смог — домой ушли, кто по углам спать завалился. Увёл её Миша на поветь.

Баловали девки гармониста, перенял от них многое. Не спешил. Ласкали мягкие пальцы девичьи груди, горячие ладони обжигали упругие бедра. С ума сводил бес рыжий.

- Нет, нет, — пыталась слабо сопротивляться она.

- Не хочу.

- Да, да, я же знаю, хочешь, — шептал Жарок в ухо.

Шорох сена, скрип покачи ваемой поветной двери, хмель в голове, сладкая ис тома от ненасытного тела гармониста будоражили, то ропили, не давали опомнить ся. Раздевать стал, заторо пился, а она, дура, ещё ему и помогла.

Манит своей искупитель ной предусмотрительностью мать-природа.

Желание вкусить запрет ную сладость плода непре одолимо. Боль и восторг, слёзы и благодарность.

Утро для неё было наполнено смутной тревогой и радостью.

Вопреки своей воле она ощутила в себе потаённую благодарность Миш ке за утоление жажды плоти, за счастье радостного греха. Холодок смутной опасности пришёл к ней чуть позднее с осознанием того, что произошло нечто ужасное, укравшее у неё беззаботное простодушие детства. От напу ганности в ней поселился другой человек, который вдруг стал замечать достоинства и недостатки людей, делил последних на тех, кого можно — или же нельзя — прощать. Мишке она решила почему-то не прощать. Гар монист приходил, уговаривал: «Кому ты нужна после меня? А я — вот тут.

Работать умею, пить брошу.

- И чего тебе еще надо?». Чего ей надо, не знала, но новый человек, посе лившийся в ней, предостерегал — простишь сейчас, придётся потом про щать ещё много раз. Мишка уехал не прощённым.

Когда узнала, что забеременела, испугалась. Зашушукались соседки. По явилось Оно, безликое, усреднённое и равнодушное. Оно зашагало след в след за её спиной. Оно творило недобрые чудеса. Люди, которых она знала раньше, изменились, те, с которыми она прежде могла смеяться и шутить, стали вдруг озабоченно-серьёзными. Мрачноватые раньше теперь при встречах с ней стали сладковато улыбаться. Раз, додаивая корову, она уви дела в просвет между кормушкой и верхней перекладиной стойла, как, гля дя на неё с дальнего противоположного конца скотного, улыбается обычно мрачная Маракулиха — всегда обиженная нехваткой крепких мужиков беспутная баба, болезненной страстью которой были вздорная брань и ма тюги. Пришла мысль о самоубийстве. В иной раз хотелось уйти красивой, чтоб, глядя на неё, уже не смогла улыбнуться Маракулиха. Припасла пачку таблеток снотворного. Предыстория её счастья могла закончиться в те дни.

Оно преследовало её всюду. Безгласое и жестокое Оно — осуждение лю дей.

Предыстория закончилась с появлением Алексея, ее счастья. Не безза ботность русых кудрей, не ласковость серо-зелёных глаз в лукавом прищу ре обратили на себя её внимание — за ним скрывалось шалое веселье, ко торого в деревне особенно по праздникам хватало на всех с избытком. Слу чайность, спрятанная в судьбе каждого из нас, пришла тогда им на помощь.

Три раза в неделю получали доярки комбикорм. В не столь отдалённое от нас время свобода местных нравов почитала женщину в деревне на уровне лошади, мешки доярки на себе таскали. Дорога осенью от склада до коров ника из-за частых дождей и множества ног коровьего стада превращалась в вязкое месиво, наподобие раствора в бетономешалке, который никак не удавалось превратить в асфальт из-за мизерности денег в колхозной кассе, которой едва-едва хватало на трудодни. Маракулихе муж помогал — Мар кулин. Почему-то все в деревне называли его по фамилии. Взвалив мешок на плечи, он шёл, как вездеход, без остановки, чавкая месящейся под нога ми грязью. Петровна сама таскала, помогать ей было некому. Мешок тоже на себя — и за Маракулиным. Оборота три сделала, из силёнок выбилась и застряла. Сверху мешок давит, снизу болотина засасывает. Сзади Маркули ха, таскавшая «налегке» по полмешка, заорала, что ей дорогу загородила.

- Ты чё остановилась, рожать, что ли, тут собралась, шевелись, давай. И матюгом подстегнула. А у бедной Петровны в глазах темно, ноги ходуном ходят и слёзы разгоряченное лицо пощипывают. Горькими они были.

Стояли по колено в лилово-сиреневой болотной хляби две женщины. Та, что постарше, бранила молодую. Стучало в пустоте сердце, которому хоте лось, чтобы она кричала надрывным воем. Не было у неё больше сил нести этот проклятый мешок, тянуть ту непомерную ношу, которую навалили на неё люди, с высот своего унижения она ощущала бранную правоту Мара кулихи, и тем сильнее жгла обида за нежелание людей понять защищав шую её правоту.

Где-то далеко, за синевой горизонта, утопал в бумажных отписках тех нический прогресс. Стучали по клавишам машинки холёные пальчики, со здавая рукотворное море. Меж трёх сосен уверенно блуждал Некто, олице творявший собой правоту Генеральной линии, которой не хватало для спа сения двух утопавших в грязи грешных женщин.

Разнос Маракулиха вела речитативом, профессионально, одно слово подпирало другое, паузы отсутствовали. Чтобы остановить такую брань, её можно только перекричать, для этого тоже навык требуется. Перекричал Маракулиху Алексей. Что привело его тогда к ним, упомнить трудно, Пет ровне не до выяснений было.

- Чего бранитесь, бабы, курицы не птицы, — уровнял он их в правах.

- Всех коров всполошили, теперь молоко не дадут, — и подошёл к Пет ровне.

- Давай, помогу, — эх-ма, — перевалил мешок себе на плечо, унёс с со бой половину груза. Потом он приходил помогать ещё несколько раз. Через неделю-другую завел разговор о свадьбе.

- У меня будет ребёнок, — сказала она ему. Лгать человеку, который от носится к тебе хорошо, считала она, всё равно, что обмануть себя дважды.

- Знаю, — ответил он, — это будет наш ребенок.

- А что ж ты раньше не подходил?

- Раньше ты другая была, ты мне нравилась, а я тебе нет.

- А теперь?

- Теперь я тебя люблю, а тебе я нравлюсь.

- Смешной ты, — сказала она голосом, в котором была тревога.

- Зато добрый, — сказал он.

Самообман вчерашнего дня. В сегодняшнее приходит к тебе на помощь человек, который оставался не замеченным раньше, и приносит продление твоей жизни. В молодости она не любительница была загадывать, и всё таки виделся ей будущий избранник старшим по возрасту, сдержанно серь ёзным, даже чуточку угрюмым, — такими были в деревне мужики, на ко торых держались крепкие семьи. Просторные дома-усадьбы, рубленные собственным топором, полный хлев скота, стога сена на задах домов двухгодичный запас, шеренги поленниц дров по периметру усадьбы — запас на два-три года. Дети — помощники по хозяйству, сам хозяин, чтя щий в работе зарю лучше будильника.

Недели и месяцы в работе, как сжатая пружина, в праздники расслабле ние — гульба с пьянкой и песнями. В течение трех десятков дней при встречах обмениваются сосед с соседом кивками в знак уважения, как ка тера на реке. Мол, вижу, узнаю — и ладно. У тебя есть дело — и у меня тоже. В праздники при встречах, если перед тем не поссорились, — объя тия, слёзы умиления, «одну жизнь живём». Одни суждения:

- Молодёжь ныне ленгасы, худо помогать хотят. Начальство-несуны, всё себе, всё себе норовят загрести». Сходные разговоры:

- Трактор ходишь, просишь дров подвезти по нескольку раз.

- Так-так, — ответным согласием откликнется бытовая неустроенность собеседника. Голосом мужика, пока ещё независимого, сильного, но голо сом, в котором уже слышатся изредка интонации старческой немощи.

- Так-то чё, леший с ним, с начальством, руки болеть стали.

- Нащупают корень зла и начнут словесно окапывать со всех сторон.

- Нашему начальству хоть клин на голове чеши, всё равно. Я вон дирек тору говорю, — углубит тематику самый задиристый, — какой ты началь ник? Работой обеспечить не можешь. От нынешней работы мне никакого проку нету. Целый день работаю, копейки получаю. После твоей дневной коллективной должен робить свою вечером, индивидуально рубли зараба тывать.

- У задиристого на почве редких прогулов стычки с директором происхо дят частенько. Мужики, бывающие свидетелями его инсценировок, как всякие благодарные зрители, желают их продолжения.

- У них своя артель, что и говорить, — подведёт итоги разговора самый немногословный, — сколь человек в конторе сидят и все тухтят, тухтят.

- Поспорят, посетуют — и опять за работу. Время поджимает, торопит.

Кончил сажать картошку, принимайся за сенокос. Кончил сенокос, прини майся копать картошку. И так по кругу ещё множество дел: охота, рыбалка, уход за домашней скотиной, заготовка дров. Работа с солёным потом и усталостью мышц, работа после работы. Серьёзно-сосредоточены и даже несколько угрюмы после неё мужики.

Начало их семейной жизни с Алексеем вспоминать всё равно, что песню петь. Домашним хозяйством себя не обременяли, жили в «леготку». Лаской и нежностью к молодой жене Алексей под корень срезал злые языки и пе ресуды. За первой дочкой пошли другие дети, пришлось хозяйством обза водиться. Тут уже не до отдыха стало, как бы по дому, успеть. Захромал к тому времени её коренной, характер да работа подвели мужика.

Шоферил Алексей, а машина в деревне нарасхват. Всем помогал, и после помощи каждый норовил угостить. Вот и стал попивать. К той напасти ещё одна привязалась. Первый раз услыхала в пересудах от баб, поверить не могла. Побежала к своей соседке, подружке не подружке, но могла у неё всё в подробностях расспросить, — к Митрихе. Разговор начала, как при нято в деревне, с этикета.

- Здравствуй, соседка, — сказала голосом, в котором чувствовалось ува жение, граничащее с почтением.

- Всё уж поправила. Отдыхаешь, поди.

- Соседка улыбнулась поздравленной именинницей.

- Дивья тебе, бой-баба, — увеличила Петровна её радость и уж потом пе решла к своим хлопотам.

- Я дат тиха и седни все из рук валится. Слыхала, поди, сказывают, мой соколик загулял, на пятом десятке схудоумился. Молодуху нашёл, — доба вила осуждающе-опечаленно.

Митриха, понимающая, что она должна печаль ту уменьшить, отвечала, не торопясь, призадумываясь.

- Была я седня в магазине, Василисиха челе просказывала. Молодуху ту её роднича из Оксино знат, робил он там. Сказыват, гулять, мол, любит, никому уж не откажет. Ты уж, девка, не расстраивайся, молода та кобыла, не надолго ей твой старик будет нужен, в деревне молодяжни полно.

- Посидели, поговорили с соседкой, и горе, пока чай пили, наполовину уменьшилось.

Прошло время, прошли напасти. Теперь они с Алексеем живут как все, не лучше и не хуже других. Друг с другом свыклись настолько, что могут и без слов друг дружку понять. Загремела она доильным ведром, значит, надо и Алексею собираться помочь ей скотину обряжать. Искал старый с вечера «рыбацкий» вещмешок — значит, надо Петровне к утру паужинку приго товить, чтобы было чего на рыбалке перекусить. Время. Время точит рекой валуны. Вода приятной округлостью огибает песчаные отмели, растворя ются неровности. Спокойствие глади — грусть об искромётном говорли вом напоре. Пережитое у Петровны всегда собой. Её глупое сердце всегда ищет тревогу и находит. Оля, Оленька, что там с ней произошло? Молчит Николай, хмурится Сашка, его уже точит досада за корову, из-за которой таки сильно огорчилась Петровна. Он видит за её спиной хмурую реку.

Река изливается величественно, небрежно, в тишине её глубины кружат ся миллионы молчаливых песчинок. Рассеянные крохотными точками, они безропотно исполняют волю убегающего напора. Но у них есть соприкос новение друг с другом, из которого рождаются песчаные отмели, — и тогда истомлённая красавица обидчивым изгибом меняет своё русло. Песчинка, маленькая песчинка.

Плохие приметы Фемистокла — охотника Поймать ушкана руками — плохая примета. Догнать косого, прыгающе го из стороны в сторону, промеж светло-серых осин, схватить потными руками за длинные уши-висяки, мгновенно отличить серое между серым — не каждый может. Раз, и он бьется у тебя на вытянутой руке, резко вздраги вая лапками. То, брат, искусство, чисто цирк. Видел по телевизору показы вали кролика из шляпы за уши вытягивают, так у артиста кролик ручной, натренированный, а у меня дикий был.

Свернул зайцу шею, домой принес, а на следующий день отец, царство ему небесное, помер, остался я у матери в двенадцать лет за старшего, а кроме меня еще шесть человек, мал — мала меньше. Поймать зайца голы ми руками — плохая примета.

Мужик высокий, лицо красное, тело сухопарое, подвижное. Рубаха на нем светлая, фланелевая, штаны черные в полоску, со стрелкой отутюжены, заправленные в белые шерстяные носки, на носки одеты черные галоши с красной подкладкой. Такие раньше в Москве на Преображенке оборонный завод «Богатырь» добавочным продуктом выпускал, товаром народного потребления. Мужик представился:

- Зовут меня Трифон, можно Триша или Трихуй, кому как нравится, а крестили меня Фемистоклом, то имя тайное, от бесов запрятали. Мать моя Степанида, староверка, с кумой меня крестили. Попа в деревне не было, бабы сами все по книжкам вы знали, а книжки у них писал большой чело век — Протопоп Аввакум. Ездил как то я на нижние деревни в гости к тет ке Матрене, муж у нее, тоже старовер, возил меня на лодке на то место где был Пустоозерск. На берегу Городничего озера крест стоит, большой крест, поминальный, на нем написано было про то, что тут находится место, где Протопопа и еще несколько монахов, его сподручников, сожгли. Правду сожгли. Бог то его любил, а защитить не смог».

Напротив того места, через озеро-остров висельников.

Представляешь, губернатор на этой стороне похаживал, брюхо поглажи вал, а на острове том мужиков вешали: разинцев, булавинцев, старообряд цев, тех, кто бунтовал. Живую силу русского племени под корень изводи ли. Плохо, то место стало, опустело, ни одного дома не осталось, а сколько изб и деревень по всей России опустело. Плохая примета народ губить, место опустеет.

Ниже по течению река широка становится, шары стрелами белесыми от нее расходятся. На каждом из них посколь деревень было. Тетерева весной на ветках кучно сидят, ак и деревни на шарах были. А теперь нет. Сплыли, улетели, Трифон-Фемистокл огорченно покивав головой, могилы остались одни укором всем живущим. Еще губернаторы, президенты, кровь попьют, не будет деревенских ручьев, река русская обмелеет, а там и до мелких национальностей докатится.

- Да ладно, расскажу лучше о хорошем. Хорошо у нас на уток в засаде охотиться, приметишь днем озерцо с мутной водичкой, где к краям на травке водяной птичий пушок прилип. Вечером в засаду сядешь на то ме сто, не ошибешься. Конечно, чтоб все аккуратно было. Для начала в осоке ветки ивняка натыкаешь, высокий настил сделаешь, крышу, вот караулка и готова. На вечерке лёт начнется. Пока из укрытия стреляешь, а потом и стоймя встанешь. Утка все летит и летит, едрит твое дышло. Дуло у ружья покраснеет, вачегай держишь, так-то руку жжет. Если озеринка небольшая была, уток сеткой с двух сторон по ней водишь и на телегу, лошадь еле везет.

А бывает так, утку подстрелил первую, а другая рядом кружит, значит самку селезня подстрелил, лучше его не стрелять, а то в следующий раз неудача будет.

А вот ежели в караулку сядешь и бабий плач услышишь, тоже никакой охоты не будет.

Сидел я у Щучьего озера, темновато уж сталось, слышу, вдруг, плачет кто-то. Думал гагара, вот, халеры, плачут как дети, слыхал поди. А тут знаю в озерах ближних гагаров нету. Какая тут охота, ружье за плечи, бродни завернул, через ивняк, так легче пробраться, обогнул озера, болот ца, пожни да кулиги. Пошел по веретьям на плач, километров пять прошел — все плач раздается. Вышел к высохшему шару до песков, на берегу де ревня была Черная Виска, от нее уж один дом остался. Жила в нем старуха — Харичевна. Промоина у шара широка, весной вымыло с полкилометра.

На другом берегу, на высоком кряжу, баба точкой виднеется. Ну, думаю, случилось что, беда какая напала, пошел к ней. Оделась старуха в красный рипсовый плат, сарафан парчевый. Сидит и плачет. Спрашиваю:

- Кака беда стряслась, обидел кто или заболела?

- Нет, говорит усталым голосом, — вспомнила мужика покойного, сыно вей, что по Рассее разъехались, поплакала и легче мне стало.

Эх, недомерки с асфальта! Упустили деревню.

Лет двадцать назад, по весеннему половодью, в ту деревню приплыва ли белы пароходы, народ радовали.

Зимой худящие самолеты летали, кукурузники. Работа у всех была.

Скот, техника. Свадьбы играли, ро жали, детей воспитывали, дома строили, жить хотели. И на что это все поменяли — на болтовню.

Старуха та плакала по всем уби тым в Рассее деревням, её вой - при читание жуткое, страшное, по уте рянному счастью не только сельчан, но и городского люда.

- Чой это меня опять на грустное потянуло, лучше я тебе про легкую примету расскажу, про свою собаку. Ежели на охоту собрался, собаку дома оставил, а она за лодкой поплыла, то тут может придти конец собачей жиз ни.

Была у меня рыжая собачка, так и все было. На рыбалку поехал, ее не взял, она с привязи отвязалась, в реку буркнулась, и за лодкой поплыла, плаванию своему радовалась не долго, громадная щука выпрыгнули из глуби и проглотила ее, вниз на дно потянула. А у нас сетка в лодке была, тяжелый невод. Брали его с собой коряги чистить на тонях. Нитка толстая, на нижней тетеве груз привязанный. Закинулись повыше, за верхнюю тете ву держу, слышу дергать стало, попалась значит. Давай сетку за две тетевы вместе с напарникам выбирать. И тут в хоботе забарахталась рыбина – щу ка огромадная.

Трифон широко развел руками.

- Бегом на берег, невод вытянули, щуке брюхо распороли, а из него Жулька выскочила, и давай лаять на распоротую щуку.

Сообразить я не успел, врет Трифон или не врет, как тот растянул гар монь, запел басом, смешно подражая женскому голосу.

- Уху я варила, Триху я ждала Трихуй не приехал, Уху пролила.

- Эх, и тяглая эта сучка Жулька была, хоть и мала, кошки то больше - продол жил Трифон, — как то по ехал на ней в гости, на под санки взял с собой подарок мешок сухих карасов и жену в кофте плисовой нарядной.

Лесом ехали, вдруг лиса.

Сучка, как рванет с гавкани ем за ней, сани окатило о ель ли, о березу, не помню о че, карасы покатились. Очнулся, звезды уж совсем в глаза светят. Стало быть, ночь наступила, рукой пощупал, старуха рядом лежит. Испугался, не померла ли моя королевна, дунул на нее два раза, она и зашевелилась. Оч нулась и начала меня ругать.

- Собаку то откормил, править ею не можешь, кофту плисову об елку по рвал. А я че, мне смешно стало, тако смешно, мерзлу вачешку прикусил, для уменьшения громкости. Спорить с ней? С бабой спорить — время да ром терять. С тех пор понял, бабу и мешок сухих карасов в одни сани не ложи, беда будет.

Опять же другая примета есть про бабью торопливость. Ежели баба то ропит, лучше для начала чай попить. Дело летом было. Поехал на телеге, в белой рубахе на сенокос. До пожни доехал, дождь пошел. Но и чё? У меня с собой топор был, стал в перелеске березы на дрова рубить, гляжу, а в лес ку грибы растут, а они растут у нас по колхозному бригадно, тут бригада рыжиков, тут красноголовиков. Погрузил сколько мог на телегу, телега не брюхо, рас тягиваться до последней дырки на ремне не может. Привёз домой в кадки да ванны, гри бы сгрузил, хотел чай попить. Жена кричит:

- Пожар у Митрофановых, дом горит, а до них километров пять будет.

Говорю ей:

- Ставь самовар, чай попьем, тогда по едем.

- Нет, она заторопилась, едем сейчас, че было у нее в печи, на обед, да на ужин припасено, за одну выть съел, лишь бы в брюхо попало, а дальше дорога известна. И поскакали мы на пожар. А там у нее, кумы,да подружки стоят, кофты вязаные одели, очки нацепили, на пожар глядят, носки и ру кавицы вяжут. В кофтах тепло, в очках пламя отражается, советы дают.

- Помогите, помогите мужику, небольшой он. Стиральную машину через порог ему не ловко тащить. Лейте, лейте в правый угол, там пламя пуще горит. Старуха моя стала ругаться. Себя в сердитость нагнала. Брови нахмурила. Так спешила, вязание свое забрать забыла. Когда еще пожар будет? Баба моя мастерица, за пол пожара пару носков может связать. А как сердитость бабью уменьшить можно? Надо в гости идти. А в той же деревне, где пожар был, свадьба была, у ейной сестренницы. Два дня гос тили, подчевались, на третий домой приехали, а грибы то нас, ожидаючи, решили оставить нас без доходу — скисли. Зря рубаху белую одевал, на сенокос ехал, зря дрова рубил, зря грибы собирал, на телеге вез, и барыши от их продажи подсчитывал. Делов-то всего было, чай попить, не торопясь, перед тем, как на пожар ехать.

- Ну, что веселей тебе стало? Хочешь еще тебе песню спою? Студенты раньше в деревню приезжали, меня научили:

Репа с редькой, хрен с укропом, мы в деревню двинем скопом.

- Нету теперь студентов, не приезжают. И дождёмся ли?

Так беседуя с Трифоном сидели мы вдвоем на высоком берегу. Внизу осенняя Печора крутой волной катила свинцовые воды, дул свежий ветер.

Ветер перемен. Что несёшь ты?

Поднимешь тучи пыли, вздымая водную гладь, перевернешь и потопишь утлые суденышки, вывернешь, сломаешь деревья, сорвёшь крыши, пору шишь человеческое жильё…?

А быть может, наполнишь упругий парус, принесёшь живительную влагу на иссушенную зноем исстрадавшуюся землю.

Как знать?

Безвозвратный лик Отправку его рейса отложили ещё на час. Вокруг суетились люди:

спешили;

радовались, встречая;

печалились, провожая. Он сидел в центре толчеи, отрешённый и безучастный. Он вспоминал. Полуденный зной великолепного солнца объял высокое небо, притихшую реку, упругую листву деревьев, тёплой жёлтой тональностью впитавшиеся в придорож ную пыль песчаные отмели. Трактор — пенсионер именно в этом пекле проявил капризную строптивость, впрочем, простительную по его старче ской немощи, и сломался посередине дороги. Чего ж ещё, кроме такого подвоха, было ждать от изношенного допотопного монстра?

Конечно, тогда он, молодой тракторист Виктор Шувалов, пытаясь спрятать белокурую голову в тень от трактора и выкручивая ключом ка кие-то проржавевшие гайки, сокрушался напрасно. Непредусмотритель ность, точнее, его постоянная и такая неуёмная в семнадцатилетнем воз расте устремлённость к движению, к действиям и поступкам, не остав лявшая времени для предосторожностей, также была повинна в этой вы нужденной остановке.

Жаркая пыль, прилипшая к лицу, смешивалась с потом и машинным маслом. Горячий песок залезал в широкие штанины брюк, за ворот ру башки. Тёплые гаечные ключи скользили во влажных руках. Ток воздуха от нагретого трактора одурманивал парами. Проявлявшееся всё более отчётливо осознание того, что наказание получено по заслугам, давило упорно — занудливой нравоучительностью. Однако чертыханье, досада и ворчание на самого себя вскоре были совершенно неожиданно прерваны.

Мягко, бесшумно, вминая теплую пыль в одну неглубокую бо роздку, подкатили к его торчащим на солнцепёке ногам два сверкающих спицами велосипедных колеса.

Рядом с его дырявы ми, измазанными ма зутом тапочками по явились лёгкие босо ножки. Смахивая с ресниц наплывающие капли пота, он различил узкие щиколотки, стройные при переходе от го лени к чуть полноватым бёдрам, загорелые ноги. Женщина! Никогда в жизни ничьё внезапное появление не пугало его так, как это, всего за не сколько секунд: холодок под сердцем, стремление спрятаться вглубь те ни. Поздно.

- Привет! — хрустально лёгкий укол знакомого голоса смёл слабые со мнения.

Позор, позор. Он узнан. Надежда, его разгорающаяся страстная любовь, приехала в их деревню погостить у бабушки из захолустного — но всё таки городишки — В. Он не мог в неё не влюбиться. Как говорили дру зья-эксперты с его конца деревни — «всё при ней». А теперь он был пой ман, прижат к стенке, сражён! Белые шортики, белая маечка, выразитель но подчёркивающая прелести упругих, наливающихся грудей, блестящие струйки пота в ложбинке между ними - и вот из-под копны светло-рыжих растрёпанных волос появляются её серо-зелёные глаза, искрящиеся сме хом, она смеётся вся, вся, да так, что уже держит себя за плечи — и всё равно рвётся на волю безудержный хохот, просто третий прибой, прони зывающий свежестью: белые зубы, смех, лукавые слёзы!

Недели две назад, в первый день встречи и знакомства, он с большим воодушевлением, очень доверительно и очень много рассказывал ей о своей «хорошести», особенно в будущем, которое, конечно, уже рядом.

Она слушала его с участливой трогательностью, ибо, как всякая талант ливо свершившаяся женщина, догадывалась: накал самовосхваления пре тендует на безоглядно высокую оценку первого впечатления. Он убеждал её в том, что вскоре будет принят в какой-то центр олимпийского резерва.

Он рассказывал ей многое — но только не о своей разбитой колымаге.

Лёгкий трёп совершенно необходим при первом знакомстве.

Потом что-то произошло. Небо, утонувшее в широкой, щедро напол ненной прохладой реке, унесло все страхи и неловкости;

старая, сколо ченная из добротных досок лодка смотрелась вовсе не тяжело весной и медлительной в движении каракатицей, а непотопляемым при любовных перипетиях крейсером, нет, авианосцем, выполнявшим секретную мис сию по созданию сверхпрочных уз взаимопонимания, и, наконец, просто челноком любви.

И пологий остров из белого песка с занявшим его середину ровным, плоским блюдцем озера с тёплой водой — был Золотым берегом Гоа Клеопатры, бери больше — Эдемом — остров подлинной свободы, ис кристое белое чудо под лазурным небом, так роскошно дарившее Одино чество на двоих.

Та лёгкость, с которой они сговорились переплыть на остров, взбудо ражила его. Хотя во взаимоотношениях с женщинами у него тогда ещё не случалось ничего серьезного, зародившееся вдруг ощущение того, что между ними произойдёт что-то такое же лазурное и искристое, волновало сладостной потаённостью, кружило голову.

Осторожно переступая босыми ногами через борт, она, качнувшись, коснулась его плеча бедром. Прикосновение это теплой волной отозва лось в его теле. Он робко прикоснулся к её ногам — её горячие руки опу стились ему на шею, и она вдруг каким-то безмерно дружеским поцелуем наградила его лоб. Легонько оттолкнувшись от него, прошла к корме, уселась на заднюю скамейку, улыбнулась и участливо спросила:

- Интересно, на что рассчитываешь, сердечный?

Видя его смятение, успокоила:

- Мы оба с тобой авантюристы, а ты к тому же ещё и прогульщик, греби веселее к острову, пока я не передумала.

Преодолевая сильное течение широкими гребками вёсел, он почти без устали перегнал лодку через широкое русло реки, оставив сомнения на том берегу. Да здравствует свобода от бесплодной стерильности ханже ской морали, от утлого окружения бытовых вещей, от условностей, кото рым нет места в такой яркой солнечности!

Триста метров до озера по песчаной низине бежали наперегонки.

Раскалённое солнце, белый остров, небесно-необъятная синь высоты и голубое озеро с тёплой водой — всё принадлежало им. Его первая жен щина, восторженная бескрайность, жемчужина северной реки оставили светлую полоску радости на всю его долгую жизнь.

Поздняя вечерняя прохлада напомнила им о том, что пора собираться домой. Стало ещё холоднее, когда они обнаружили, что лодки и остав шейся в ней одежды на песчаной отмели нет. То ли в спешке он забыл выбросить якорь, то ли он оказался лёгким — и сволокло его в воду под напором речного течения. Темнел песок, негромко переговариваясь меж ду собой, таились одинокие волны. Ночь они провели на берегу, тесно обнявшись друг с другом. Они были вдвоём. «Наказание» странным обра зом лишь сблизило их. Обнимая её, он пытался шептать ей на ухо какие то слова утешения, но она уверяла, что жалеть не о чем, ведь было так хорошо. И произнесла странную фразу: «Нам было позволено».

В первых сумерках промчались мимо их острова две моторные лодки, но останавливать их было неловко. Часам к пяти утра, когда ночные тени растворились в безмолвном рассвете, выскочила из боковой протоки лод ка, прошла, минуя их, вдоль противоположного берега. По типу и окраске лодки, по звуку мотора, а более всего — благодаря знанию здешних при вычек Виктор определил, что в такую рань в этих местах может мотаться только бригадир — мужик вездесущий и пронырливый, сообразно долж ности, разговорчивый и на язык острый.

Выбирать не приходилось. Бригадир лихо подрулил, спросил насмеш ливо:

- Ты чего тут в таком виде? Из тучи выпал, что ли? Дождя-то вроде не было.

Узнав, в чём дело, хохотнул коротко внутрь своей широкой груди, мотнул коротко стриженой головой, выдал Виктору одежду с себя:

- Иди, одевай свою лебедь, островитянин.

Видя его смущение, приободрил:

- Сильно не переживай, теперь то уж чё, песня теперь уж спета.

- Осталось только куплет половчей допеть, — поясняя к тому, чтобы в деревне поменьше светиться.

Разгоняя утреннюю тишину и сонных чаек на песчаных отмелях, мча лась мимо кудрявых кустов ивняка бойкая моторная лодка. А в ней ком пания — бригадир у руля с хмурым лицом в костюме на голое тело;

Надежда в клетчатой рубашке, натянутой до колен;

с тенью безразличия в усталых глазах, поникший и растерянный Витька, со всем почти отчаяв шийся, в одних широких семейных трусах. Лодка, резвясь, прыгала по мелким волнам.

Надо отдать должное бригадиру: на эту тему он много не говорил, но кличка «островитянин» сохранилась за Виктором в деревне надолго. Лю бовь его, Надежда, была спешно выслана обратно в город В. Их следую щая встреча произошла лишь через добрых полтора десятка лет. Она бы ла почти случайна. Позади было много разных радостей — армия, спец процедура для проветривания мозгов, институт — для наполнения тех же мозгов чем-то отвлечённым от реальной жизни, работа в «почтовом ящи ке» и две спецкомандировки в одну восточную страну.

Для ориентации во времени можно заметить, что к тому времени в стране дружной чередой прошли митинги, разъединения, очереди.

Ушлые коты от политики, охрипшие от пространных дебатов, перешли к снятию сливок: уставший от необходимости выживать народ, прибли женный к относительной материальной сытости, им не мешал.

В первый благополучный год Виктор случайно узнал из разговора с од ним давним знакомым, что Надежда проживает совсем неподалёку, в со седнем городе. Их давняя встреча жила в нём пленом тёплых чувств и воспоминаний. Он стал искать её - светлую полоску радости. С женой было уютно и удобно, работа и служебный рост просматривались на не сколько лет вперёд. Возраст приближался к той черте, за которой следует вести более добродетельный образ жизни. Скука.

И вдруг — Надежда. Маленькая надежда на живительные перемены.

Ожидания его были оправданы: в ней он нашёл тот же давний отклик, ту же удивительную раскованность. Изменилась она только внешне: из худощавой девчонки превратилась в Женщину, на роскошные линии фи гуры которой нельзя было смотреть без тихого трепета.

Чуть скуластее стало лицо, в разрезе глаз проявилась едва заметная азиатская раскосость. Забытое ожидание радостной тревоги вернулось к нему.

Два года вместили их встречи, его частые командировки в её город и один совместно проведённый отпуск на юге в одном небольшом черно морском городке. Там-то и испытал он испуг, с которого началось их неожиданное отчуждение — от зарождения смутного предчувствия раз луки до полного осознания неизбежности расставания, которое пришло перед посадкой на самолёт.

А испуг?

Был обычный вечер, парк и фонари, наподобие арбатских. Они шли по безлюдной аллейке вдвоём, о чём-то разговаривали, шутили, он держал её за руку тесно, локоть в локоть. Вдруг на подходе к очередному фонарю, в момент выхода из сумеречной тени на рассеянный свет он взглянул ей в лицо. Она о чём-то оживлено говорила, но почувствовала его беспокой ство.

- Ты чего так странно на меня посмотрел? — спросила она его.

- Да, нет, ничего, тебе показалось, — ответил он, испытывая сильное замешательство. В тот момент он действительно ничего не понял, только испытал необычный испуг — странный, как будто он ожидал его раньше.

В этом испуге была неизбежность смертельной угрозы, схожая с той, что испытывает человек, уставший бороться за свою жизнь со стихией — в бескрайней шири океана, в безбрежной пустыне или же в насквозь про мороженном пространстве тундры.

Рассеянный свет фонаря внезапно показал ему другую женщину — со всем не ту, с которой он был знаком прежде. Может, это была игра тени и света? Но он, взглянув на её лицо в тот момент, вдруг явственно видел, что рядом с ним идёт не просто красивая, а одна из красивейших женщин.

Его накрыла волна смятения от созерцания красоты, яви, сбывшейся меч ты, живущей в подсознании века, — вот чего он испугался. Откуда про явились эти черты лица, кто была та женщина-славянка, жившая в беско нечно далёком времени? Да, славянка, потому что преображенное лицо Надежды было лишено привычного для него азиатского налёта.

Он вдруг понял причину своего испуга: это было лицо той женщины, которую он неосознанно любил и ждал всю жизнь, и в своём ожидании был предан ей безоглядно. С той минуты сомнения и душевные терзания беспрестанно преследовали его. Встречи с Надеждой, по-прежнему ис кренние и светлые, уже не приносили ему успокоения. Он постоянно ис кал в ней ту женщину, чей прекрасный лик, однажды проступив, канул в тайну времени был утерян безвозвратно.

Смеркалось. Он оглянулся при входе на трап самолёта. В наступающей темноте проступало панно на стене аэровокзала — фигура женщины с поднятым в руке кубком, с великолепной фигурой и просветленным, по чти божественным ликом. Это было её, той таинственной женщины, при ветствие жизни. Она поднимала кубок за радость последней встречи.

Самолёт уже разгонялся по взлётной полосе. Под крылом приветливо мелькали синие и красные огоньки. За стеклом иллюминатора медленно исчезали светящиеся кварталы уютного города, наваливалась мрачной космической темнотой зимней ночи. Ему захотелось, чтобы самолёт, поднявшись в небо, уже никогда не приземлился. Это была дорога в ни куда. Обычно радостное чувство возвращения к домашнему очагу, к дру зьям, работе изменило ему. Мир без Неё был пуст.

Эликсир бессмертия Жизнь продолжается, а значит, впереди будет ещё много радости, оши бок, огорчений, новых впечатлений. И все они будут быстро переходить в архив прошлых переживаний — так же, как расположились в нём наши с тобой совместные мечты, нечто похожее на нежный благоухающий и уже срезанный цветок. Впрочем, обитали они в одной голове, в другой рацио нально просчитывались варианты возможных исходов.

Прошлое трудно поддается осуждению, и другое оказалось преходя щим, почти ложным. Увы, чаша жизни наполнена безвозвратностью.

Илья Пригожин и Изабелла Стингерс подарили миру новую истину, ис тину своего откровения. Холодный свет их теории освещает и сумерки нашего прошлого. Отрезок времени, в котором нам было суждено быть вместе, оказался всего лишь точкой бифуркации, всего лишь точкой пе реходного периода, маленькой роковой отметиной, в которой зародились две несовместимые траектории будущей нашей раздельной жизни. И она победила нас. Два-три ошибочных шага были сделаны нами по своей во ле, утешимся хотя бы этим. И всё-таки в оставшихся воспоминаниях миг соприкосновения двух жизней более сладок, чем горек.

Тень опыта прошлого, осознание того, что дано было многое, многое для созидания. Видимо, предназначено медленно, шаг за шагом, соизме ряя крепнущие силы сопротивлением необжитого пространства, достиг нуть вершины своего Эвереста.

Сумерки мироздания. Ветер абсолютного одиночества, ветер, принося щий и уносящий, единственное движение. Слияние собственного «я» с космической Вечностью. Ожидаемые встречи и переживания.

Не сбылось, не свершилось. Предназначенное судьбой изменило, почти предало слабое тело, желающее близких земных утешений, а не осу ществления призрачной баллады о созидании Духа.

Монахи-схимники, угнетающие свою физическую природу, считают, что тело, земная плоть, мешает развитию духовного. Наполненная пусто той келья похожа на неоткрытую тайну. В её одиночестве ощущается присутствие Космоса. Свобода от себя самого ради встречи с вселенной.

Реализация высшего предназначения. «Я» как маленькая частица сотво рения Вечности. Но нужна ли целому внешняя копия себя самого? В стремлении бедного монаха уйти от земного, его вставание на цыпочки перед внеземным больше похоже на нежелание видеть подсказку. Тщетно не сотворящее. Космический разум нуждается не в близкой копии, его бессмертие заключается в мозаике миллиардных возрождений духа на почвы плоти. Сеятель духа, точно так же, как и сеятель зерна, знает, что его растение нуждается в благодатной почве. Из полумёртвой плоти рож даются чахлые создания. Но, видимо, не менее опасна и другая край ность. Для нас она стала исполнением судьбы.

Конечно, ты помнишь поход на Тиман? День нашей последней встречи был солнечным. Нагрелись камни на вершине сопки. Ниже стоял при тихший лес, от подножья он растекался к горизонту зелеными волнами.

Возможно, и в самом деле когда-то здесь плескалось море. Вверху свер кало ослепительное солнце, вблизи же вокруг нас однотонно белели кам ни. И только тень от огромного валуна спасала нас от жары. Вдоль склона к берегу речки, где стояла наша лодка, шла еле заметная тропинка, отня тая на время людьми у зверей. Это была последняя тропинка, по которой мы шли вместе.

Воздух был свеж, и, уткнувшись в плечо лицом, я чувствовал терпкий запах пота от твоего нагретого на солнце тела. Теперь при воспоминаниях он является для меня второй половинкой твоего имени. Встреча была не многословной. Перед разлукой слова имеют ту же цену, что и вода в пу стыне. Их бережёшь, но они с каждой фразой уменьшаются, истекают.

Терпкий привкус расставания. Мы не можем быть вместе. Жизнь — проза, в ней нужен трезвый расчёт. Лучше сейчас посту питься иллюзиями и жить благополучно, нежели по том, сожалея, дарить друг другу упрёки. Рассуждения тогда казались логичными.

Теперь у каждого из нас своя семья и благополучная, во всяком случае, матери ально обеспеченная жизнь.

Нет в ней лишь взлёта, дви жения к вечности. Принцип возвышающихся потребно стей оказался ограничен ным. Умиротворенная плоть породила усреднённое смирение духа. Наш лучший выбор оказался худшим. Сумерки мироздания имеют иной кри терий оценки, чем домашний свет наших уютных квартир. Теперь непо корённые вершины ждут других.

А может быть, всё было немного сложнее и в случившемся доля нашей вины не столь велика? Иногда мне кажется, что дух, питающий космиче ский разум, по сути своей является эликсиром бессмертия.

МАРТЫНОВ ВЛАДИМИР ГРИГО РЬЕВИЧ. Родился в с. Лозым Сык тывдинского района Республики Ко ми. Выпускник Выльгортской средней школы Сыктывдинского района РК.

Окончил биологический факультет Горьковского (ныне Нижегородский) Государственного университета.

Специализируется в области ихтио логии и экологии водных экосистем.

Автор около 100 научных работ, в т.

ч. двух монографий. Лауреат Госу дарственной премии Правительства РК в области научных исследований.

Доктор биологических наук.

Прыжок с шестом Был конец сентября. Ночами изрядно подмораживало, и снег, накануне присыпавший стылую землю, днем уже не таял. Хрупкое кружево забере гов начало стягивать потемневшие речные плесы. Наш отряд базировался на реке Щугор в устье Малого Патока. Рано утром мы вышли на деревян ной лодке в маршрут вверх по Щугору. На мелком, но бурном пороге, ки лометрах в двух от избы, где мы базировались, винт лодочного мотора за дел дно, и предохранительная шпонка не выдержала удара. Взревел двига тель, разом освободившись от нагрузки, и я поспешил его заглушить. Лод ка потеряла управление. Встречным потоком в считанные секунды ее раз вернуло поперек течения и повлекло вниз на вспененные буруны у валунов, плоские вершины кото рых выступали над по верхностью воды. Когда я закончил возню с мото ром и поднял голову, то высоко над собой на фоне серого осеннего неба увидел своего приятеля.


Он парил в воздухе, креп ко ухватившись за вер шину шеста. На его круг лом молодом лице засты ло сосредоточенное вы ражение. Рыжие усы и раскатанные бродни, напоминавшие ботфорты, делали его похожим на мушкетера из популярного фильма. Через мгновение прыгун с шестом ле жал на каменистом дне студеной реки метрах в четырех от лодки, и только лицо, на котором отразилось удивление, выступало над поверхностью во ды. Когда мой приятель поднялся на ноги, то вода едва достигала колен.

Оказывается, он решил остановить опасное движение лодки, уперев шест в дно по центру борта. Под напором реки шест сработал как катапульта. Хо рошо, что команда вовремя справилась с нештатной ситуацией, и лодка не подмяла под себя человека.

С честью, выйдя из одного затруднительного положения, мы тут же по пали в другое. Двигатель не заводился. Одежда на сотруднике стала покры ваться коркой льда, на глазах превращаясь в панцирь. Вскоре он начал по просту замерзать. Пришлось толкаться шестами к берегу.

- Беги к избе, — сказал я пострадавшему, протягивая связку ключей, — затопи печь, медицинская аптечка в зеленом ящике.

Мотор удалось запустить только минут через двадцать после того, как за поворотом реки стихли громыхание обледеневшей телогрейки и тяжелый топот резиновых сапог по каменистому берегу.

Над крышей избы вился синий дымок. Мой приятель, раскрасневшийся и по пояс обнаженный, сидел за столом в жарко натопленном помещении.

Глаза его возбужденно блестели, на щеках проступил яркий румянец. На столе перед ним были разбросаны медикаменты. Сырая одежда сохла над раскаленной буржуйкой.

- Ну что ж, — сказал я, — маршрут на сегодня придется отложить: зай мемся профилактикой простудных заболеваний.

Втроем мы сидели за маленьким импровизированным столом, обсуждали случившееся, делились опытом.

- Вот скажи мне, — обратился Саныч к принявшему крещение в ледяной купели, — как правильно разместить груз на лодке при подъеме и спуске по горной реке?

После недолгих размышлений мой приятель ответил:

- Думаю, что при подъеме надо загрузить нос, а при спуске — корму.

- Правильно, а почему не наоборот?

- Да потому, что при подъеме течение будет приподнимать нос лодки и топить корму, а при спуске этого не произойдет и можно пригрузить корму.

- Так, да не совсем так, — задумчиво молвил Саныч, заправляя в мунд штук, искусно вырезанный из березового капа, овальную сигарету марки «Астра». Это делается для того, чтобы тяжело груженная лодка не перевер нулась на пороге при наезде на валун. Вот смотри, мы поднимаемся вверх.

Саныч взял со стола охотничий нож и, наклонив закругленным лезвием книзу, опустил на лежавший на столе огурец.

- Сели на валун носовой частью, и центр тяжести лодки остается внизу по течению. А теперь спускаемся вниз.

Саныч приподнял лезвие вверх и опять опустил нож рукояткой на огу рец.

- Нос лодки минует препятствие, и мы сидим на валуне кормой. Опять центр тяжести лодки находится по отношению к валуну внизу по течению.

Смекаешь? В таком положении лодка не развернётся поперек течения и не опрокинется. Достаточно одному человеку переместиться в корму или нос, и мы на свободе. Если загрузить лодку наоборот, то при наезде на валун ее центр тяжести окажется вверху по течению. С порогами шутки плохи: лод ку тут же развернет поперек и опрокинет. И мы, дорогой, поплыли, но уже на собственном животе. И так после каждой встречи с валуном. Тут ника ких лекарств не хватит для профилактики простудных заболеваний!

Саныч любовно провел рукой по аптечке.

- Запомни главное правило: при движении по порогу лодка в любой си туации должна быть сориентирована вдоль по течению. Не пытайся обойти препятствие крутым маневром. Лучше сидеть на валуне, но в лодке, чем за валуном, но в воде! И еще. Никогда на мелком перекате не сходи в воду перед плывущей по течению лодкой и не пытайся при ее протаскивании ухватиться за «подветренный», пусть очень удобный борт. Не дай Бог, спо ткнешься или нога угодит в каменную ловушку. Из-под тяжелой лодки на мелком месте тебя никто не сможет вытащить. Ну, а если доведется сплавляться по горной реке на резино вой лодке, то всегда садись поверх упакованного гру за. Тогда никогда не зацепишься за груз и сможешь выплыть на поверхность, если лодка перевернется, — закончил свою лекцию Саныч.

Быстро наступали осенние сумерки. Саныч достал парафиновую свечу, зажег ее и укрепил на столе.

- Да, — сказал мой приятель, внимательно изучая инструкцию по приме нению медикаментов из аптечки, — опыт — великое дело, опыт не пропь ешь!

Хищник в лагере Он лежал в высокой траве на берегу реки, широкий изгиб которой скаты вался между лесистыми берегами куда-то за горизонт. Вот уже который день зверь постоянно испытывал чувство голода. Он привык приходить сюда, где в кустах рядом с говорливым ручьем его ждало угощение — па хучие кухонные остатки человека. Но сейчас все было иначе. Люди пере стали делиться с ним едой. Поначалу он остерегался подходить близко к лагерю. В его сознании еще хранилась память об уроках, преподанных в раннем детстве матерью. Почуяв человека, она всегда подавала сигнал тре воги, а если сын не спешил выполнить приказ, то получал здоровенную затрещину заботливой материнской лапы. Так в нем постепенно культиви ровался страх перед неизведанным, страх перед более могущественным хищником. Шло время. Из маленького медвежонка он превратился в мате рого зверя. Жизненный опыт говорил, что в местах, где побывал человек, всегда можно чем-то поживиться. Обычно он проверял покинутые стоянки человека. Но сейчас прошло много времени, и люди не спе шили уступать ему свою терри торию. Терпению и осторожно сти зверя наступил конец.

Однажды ночью он осмелил ся подойти к остывающему ко стру. Обоняние не подвело его:

под кучей хвороста он обнару жил погреб с едой. С консерви рованным сладким молоком и томатной пастой он расправил ся быстро. Но тут с громким лаем появилось назойливое чет вероногое. Пришлось ретиро ваться, прихватив с собой трех литровую банку со сливочным маслом. Он разбил ее о ствол дерева в кедраче и, не обращая внимания на порезанную лапу, тщательно вылизал осколки стекла. После этого случая он стал появляться на виду у людей средь бела дня. Первой поднимала тревогу собака, а люди в спешке собирали прови зию.и скрывались в избе. Он понял, что его боятся и что еда находится внутри избы. Чувство страха перед неизведанным окончательно исчезло и уступило место ощущению полного превосходства над слабыми и трусли выми двуногими.

Смеркалось. Зверь переправился через ручей и в сопровождении тявка ющей собачонки направился по тропинке к избе с вполне определенной целью — утолить голод. Выстрелы прогремели, когда незваный гость был в считанных метрах от ступеней крыльца.

Языки пламени лизали закопченную поверхность эмалированного ведра.

Сотрудники отряда в полном составе расположились вокруг костра. Спать никому не хотелось. Каждый по-своему переживал нежданную встречу с хозяином тайги.

- Может, хватит? — нетерпеливо спросил студент.

- Рановато, пусть еще поварится, — ответил Саныч, помешивая деревян ной лопаткой содержимое ведра. — Медведь — он опасен не только живой.

Он тебя и после смерти достанет. Если, конечно, заражен трихинеллезом.

Попробуешь непроваренное мясо и отправишься вслед за закуской.

- Сколько же нужно ждать? — удивилась лаборантка.

- Два раза воду доливали.

- Не менее двух часов — Саныч прикрыл ведро крышкой.

- Так знающие люди говорят, — Валера Юшков. А Юшков зря не скажет.

- Это тот, который директор Института геологии? — спросил студент.

- Директор Института геологии — Юшкин, а Юшков — зоолог. Он каж дого паразита в лицо знает.

- Правильно, береженого и Бог бережет, — вступил в разговор маститый ученый.

- При заражении трихинеллезом смертность среди людей высока. А вы жившие, как правило, становятся инвалидами.

- Что же это за напасть такая? — спросила, поежившись, лаборантка.

- Паразит достаточно просто развивается. Личинка живёт в мускулатуре животных, в меню которых присутствует животная пища. Заразишься, если съешь такое мясо. В кишечнике личинка активизируется и в течение не скольких дней достигает взрослой стадии. Оплодотворенные самки голов ным концом прикрепляются к кишечнику, а задним дырявят его стенку и откладывают живых личинок прямо в лимфу и кровь. С потоком крови ли чинки достигают мускулатуры хозяина и инкапсулируются в мышцах.

Взрослые глисты в кишечнике хозяина обычно живут около 1.52 месяцев, а личинки в мышцах сохра няются, например, у чело века до 25 лет. Пагубное влияние на организм оказы вают продукты жизнедея тельности паразитов, вызы вающие сильную аллергию и отеки.

Вокруг костра ненадолго воцарилось всеобщее мол чание, которое было пре рвано Санычем.

- Ну что ж, кажется, пора.

Хорошо упрело, в самый раз! — сказал он, пробуя ароматный кусок жарко го. Народ с мисками потянулся к ведру.

- Что-то ты мало положил, — обратился Саныч к студенту.

- Не бойся, за два с половиной часа в крутом кипятке вряд ли кто выжи вет. Или ты собираешься стать вегетарианцем?


- Спасибо, мне что-то не хочется, — ответил тот, извлекая из ведра не большую ноздреватую кость, которая с успехом заменяла покойному мед ведю маралий корень.

- Что это? — спросил маститый ученый, водружая очки на нос.

- Сувенир, — скромно произнес студент, краснея.

- Так это! — в изумлении воскликнул маститый ученый, роняя очки в траву. Компания с ложками у рта застыла вокруг костра.

Но недаром про зоологов ходят слухи, что те едят все, что шевелится, и пьют все, что горит. После недолгого замешательства каждый счел долж ным высказать свое мнение о поступке студента, и трапеза была продолже на. Тризна по медведю закончилась далеко за полночь. А ведь все могло быть совсем иначе, не окажись в отряде оружия.

Новичок приехал “Прощальный поцелуй уходящего лета…” — слова известного шляге ра начинали звучать всякий раз, когда взгляд падал на голубое небо в ба рашках кучевых облаков, отражающихся в синей глади реки, на разно цветье осенней тайги, освещенной по-летнему теплым солнцем. Ранним утром Саныч, запустив видавший виды “Вихрь”, умчал сотрудников отряда вниз по реке, чтобы вечером вернуться с новой сменой. Я остался в лагере один. За разборкой биологических образцов день пролетел незаметно.

Оставалось обработать с дюжину мальков, замерших в ожидании своей участи на дне эмалированного ведра с водой. Пестренькие вальковатые рыбки длиной со спичечный коробок ничем не походили на крупных се ребристых лососей, ежегодно заходящих из моря в Печору и поднимаю щихся по ней на многие сотни километров с тем, чтобы дать жизнь таким вот малькам. Непрошеное чув ство жалости шевельнулось в груди. Однако наука тре бует жертв — успокоил я потревоженную совесть и положил одного из обез движенных мальков на сто лик бинокуляра. Надо было успеть до заката солнца завершить обработку мате риала. Поэтому, заслышав приближающийся шум мотора, я не стал тратить время на встречу прибывшей смены и оторвался от окуляров микроскопа лишь тогда, когда услышал за спиной шум открываемой двери и молодой девичий голос.

- Где тут у вас туалет?

- Да тут рядом, за избой по тропинке, — ответил я, мельком взглянув на вновь прибывшую, и снова погрузился в работу.

Только часа через три был обследован последний малек. Распрямив за текшую спину и испытывая чувство выполненного долга, я отправился к костру. Огромный красный диск солнца уже коснулся краем кромки леса на противоположном берегу реки. Длинные тени легли на каменистый бе рег и поверхность воды. Солнце на глазах проваливалось за горизонт. В его прощальных лучах на берегу широкой речной излучины я заметил темную точку. Похоже медведь вышел к реке, на ночь глядя.

Приглядевшись внимательней, я обнаружил, что точка имеет вертикаль ные очертания и медленно движется в сторону лагеря. Человек. Любопыт но, кто же это может быть? Ведь до ближайшего населенного пункта не менее шестидесяти километров. Скорее всего, у кого-то отказал мотор, и потерпевший идет за помощью. Пока я колол дрова, разводил костер и ста вил на огонь чайник с водой, солнце скрылось за горизонтом. По очерта нию фигуры и походке я опознал в путнике женщину. Любопытство мое возросло. Закипел чайник. С кружкой горячего чая в руке я присел на чурку и стал наблюдать за загадочным пришельцем. Наконец, с изумлением в приближающейся женщине я узнал нашу новенькую лаборантку. На ней был легкий шерстяной свитер коричневого цвета, темно-синие джинсовые брюки и короткие резиновые сапоги. На бледном лице выделялись большие круглые глаза. Рука с кружкой дрогнула, и горячий чай выплеснулся мне на колени.

- Ты где была? — вырвалось у меня.

- Туалет искала… — ответила та дрогнувшим голосом.

- Какой туалет в такой дали? Вам должно быть известно, что согласно инструкции...

- Но я же сказала, куда иду, и Вы сами послали меня по тропинке… Мне ничего не оставалось, как молча развести руками. Действительно, заведение, в которое пешком ходят даже цари, было сооружено на склоне долины ручья из подручных материалов и сокрыто от постороннего взгляда стенкой из елочек. Уезжая, Саныч заменил подсохшую и ставшую про зрачной ширму свежими деревцами, сделавшими общественное место ор ганичной частью пейзажа. Немудрено было городскому человеку пройти мимо него в нескольких метрах и ничего не заметить. В сгущающихся су мерках я молча наблюдал за лаборанткой, пившей горячий чай из эмалиро ванной кружки и думал, что та все-таки родилась под счастливой звездой и что ее можно поздравить со вторым рождением. Тайга не прощает прома хов. Хорошо, что сотрудница не потеряла в экстремальной ситуации при сутствия духа, смогла сориентироваться и выйти к избе. Когда я оторвался от одолевавших меня мыслей, было совсем темно. У ног догорал костер, руки согревали кружку с недопитым холодным чаем. Выплеснув его остат ки на малиновые угли костра, подернутые сизым пеплом, я поднялся с чур ки, на которой сидел, и подумал, что сегодня повезло не только лаборантке, но и начальнику отряда, а по большому счету и администрации Института.

Поздним вечером, когда сотрудники отряда рассредоточились по своим спальным мешкам, я достал чистый лист бумаги, карандаш, ластик и по ближе придвинул керосиновую лампу. Постепенно из-под карандаша на листе бумаги стали проступать очертания нашего лагеря. На западе его ограничивала широкая река, на берегу которой появились обозначения ло дочной стоянки и костра, снабженные соответствующими надписями. С севера лагерь обрамляла извилистая лента ручья, на котором уютно уме стилось обозначение баньки по-черному. Оторвав карандаш от бумаги, я машинально почесал его тупым концом между лопаток. “Ну вот, кому до чего, а вшивому до бани”, — невольно подумал я и продолжил художе ственные изыскания. Восточная граница лагеря пришлась на крутой склон расширяющейся долины ручья, на которой располагался злополучный туа лет. На его месте я нарисовал две стилизованные елочки и, подумав, вывел жирную аббревиатуру “М и Ж”. Удовлетворенно вздохнув, я замкнул тер риторию лагеря, проведя его южную границу по опушке, образовавшейся при строительстве избы на месте срубленных деревьев. Невдалеке от жир ной аббревиатуры я нарисовал избу и соединил извилистым пунктиром тропинки с обозначением костра. Карта лагеря была готова. Вспомнив из речение из Инструкции (лучше поздно, чем никогда), под рисунком вывел надпись: “Покидать территорию лагеря без ведома начальника отряда ЗА ПРЕЩАЕТСЯ”.

Закрепляя продукт своего творчества кнопками на стене, я мысленно пошутил: осталось только устроить субботник, чтобы врыть пограничные столбы.

- И натянуть колючую проволоку, — почудился за спиной голос студента. Но тот спал в своем спальнике сном изрядно поработавшего че ловека и не ведал, что начальник отряда заботливо думает о нем.

Я надел тапочки, сделанные Санычем из старых резиновых сапог, и, ста раясь не шуметь, вышел на улицу. На черном небе мерцали, переливаясь, мириады звезд. Млечный Путь ребром галактической монеты пересекал небосвод, с которого одна за другой сорвались две звезды и упали совсем рядом, где-то за кронами ближайших деревьев. В памяти всплыли сказоч ные образы Бажова: Хозяйка Медной горы, Серебряное Копытце. Так и подмывало выйти по тропинке на открытый берег реки и собственными глазами увидеть в пожухлой траве синие россыпи расколовшихся звезд.

В кедраче за спиной громко заухал филин. От неожиданности я вздрог нул. Из темноты стали проступать очертания деревьев, и небо в обрамле нии их остроконечных вершин из черного стало темно-синим. Яркие круп ные звезды придвинулись ближе и застыли над самой крышей избы. Тем нота наполнилась шорохами. В лицо пахнуло прохладным воздухом. Ноч ная птица бесшумно пролетела над самой головой. Тут и там на поверхно сти покрытого инеем мха и кустиках черничника вспыхивали и гасли зеле ные огоньки. Красавица Ночь холодно и бесстрастно смотрела на малень кого Человека многочисленными глазами лесных жителей. На мгновенье я представил себе молоденькую лаборантку в ночных дебрях остывающей приуральской тайги, одну, без теплой одежды, без огня и еды. Мне стало не по себе. Зябко передернув плечами, я осадил разыгравшееся воображение и поспешил в избу.

Спал я без сновидений и проснулся, как будто и не ложился вовсе. Косые лучи утреннего солнца пробивались сквозь пожелтевшую листву березы и неправильным четырехугольником ложились на пол и бревенчатую стену избы. Карта висела на месте. Я обернулся: спальник лаборантки был пуст.

- Ну вот, началось в колхозе утро! — подумал я, натягивая сапоги.

За окном послышалось знакомое мурлыканье, шаги в коридоре, и в избу вошел Саныч.

- Где новенькая? — с тревогой спросил я.

- Да вот встала ни свет ни заря и завтрак у костра готовит, — ответил Са ныч, присаживаясь на топчан.

Я с облегчением вздохнул. В руке Саныча дымился неизменный мунд штук с сигаретой, в глазах плескались кусочки ясного осеннего неба. Он улыбнулся.

- А что, пожалуй, получится из нее путная старуха!

Костёр на снегу Зима в предгорьях Урала наступает стремительно. Совсем недавно в желтых осенних цветах копошились шмели, порхали коричневые таежные бабочки, в воздухе барражировали одиночные стрекозы. Но вот глубокий вздох Арктики посеребрил травы, покрыл хрупким стеклом льда синие лу жи. Праздничным калейдоскопом промелькнуло бабье лето. Холодный ветер устлал землю ковром опавшей листвы. Серые осенние дожди омыли оголенные тела деревьев. И за одну ночь молодая зима укутала все белым саваном.

За окнами избы моросил дождь. Изредка порывы ветра приносили снеж ные заряды, и тогда ненадолго наступали плотные сумерки. Но выпавший снег тут же таял под дождем, и ничто не нарушало унылый пейзаж. Межсе зонье. Именно в это время заканчивается нерест печорской семги. Немым свидетельством отгоревшей любви на мелких перекатах горных рек оста ются нерестовые бугры, в галечниковом грунте которых зарождается новая жизнь. Самка лосося, закапывая икру, рыхлит грунт, и отмытая от налета ила и водорослей галька светлым пятном выделяется на темном фоне дна.

С близкого расстояния своеобразный рыбий инкубатор хорошо виден с лодки. По количеству бугров можно оценить численность родителей и на основании этого предсказать, сколько рыб в будущем подойдет к устью Печоры, сколько из них можно изъять промыслом, а сколько пропустить на нерестилища для продолжения рода.

Вот уже, который день мы с приятелем в поисках нерестовых бугров бо роздили на деревянной лодке широкую гладь реки. Бльшая часть работы была выполнена. Оставалось обследовать десятикилометровый участок выше стационара. Расстояние по береговой линии небольшое, но нам пред стояло частыми галсами буквально проутюжить каждый перекат, что мно гократно увеличивало протяженность маршрута, в который предстояло выйти утром.

Мы встали чуть свет, позавтракали и спустились к лодке. Вечерний дождь ночью перешел в снег и тонким слоем сахарной ваты покрыл ветви деревьев и берег реки. Было тихо. Но небо на северо-западе нависало над нами тяжелым свинцовым покрывалом, предвещая непогоду. Темная по верхность реки была чистой. Я измерил температуру воды.

- Сколько? — спросил приятель.

- Ноль целых две десятых, — ответил я, вглядевшись в шкалу водного термометра.

- Если ночью подморозит, то к следующему утру пойдет шуга.

- При такой низкой температуре воды — непременно.

- Тогда сегодня у нас последний шанс завершить работу.

- Скорей всего так. Запускай мотор!

Отчалив от берега, приятель сразу же направил лодку галсами вверх по течению: ближайший семужье-нерестовый перекат располагался напротив избы. На нас были резиновые сапоги-бродни, двойные брюки, ватные тело грейки, меховые летные шлемы и тонкие перчатки. Если и дальше будет так же тихо, как сейчас, — подумал я, — то замерзнуть не успеем. Но уже через час поднялся ветер, и начал падать редкий снег.

На плесовых участках мы шли по прямой на полном ходу. За это время я успевал отметить на крупномасштабной карте расположение нерестовых бугров на только что обследованном перекате, сделать зарисовки. Несколь ко раз мы бросали якорь рядом с буграми, измеряли их длину и ширину, глубину и скорость течения над ними, брали скребком пробы грунта.

Тем временем ветер крепчал. Облака над нашими головами сгустились и еще больше потемнели. Снег усилился, переходя временами в снегопад.

Видимость ухудшилась настолько, что на перекатах мы были вынуждены снизить скорость и увеличить частоту галсов. Мы двигались вверх по реке со скоростью черепахи, на долю которой выпало идти в магазин. Несмотря на то, что в процессе работы я делал определенные телодвижения — дви гался от центра к носу лодки и обратно, взбирался для лучшего обзора, опираясь на шест, на нос лодки, регистрировал результаты наблюдений — я изрядно замерз. Что было говорить о моем приятеле, который все время неподвижно сидел за румпелем мотора. Снегопад перешел в снежный за ряд. Возникло желание махнуть на все рукой и развернуть лодку вниз по течению к теплой избе.

- Замерз? — перекричал я шум мотора.

- Как собака!

- До последнего переката осталось два километра. Выдержишь?

Приятель молча кивнул.

Только ближе к вечеру лодка над последним перекатом причалила к вы сокому берегу реки, покрытому молодым сосняком, выросшим на месте старого пожарища. Среди живых деревьев было много тонкомерного сухо стоя, и я рассчитывал быстро развести костер.

- Поднимайся на берег, — сказал я приятелю, — вали с корнем мелкий сушняк и складывай в кучу. Мой приятель молча повиновался и с трудом стал вскарабкиваться на крутой берег. Пока я привязал лодку, нашарил под стланями топор, вынес на берег канистру с бензином, прошло несколько минут. От долгого пребывания на холоде члены онемели, и я также неук люже, переставляя перед собой канистру, стал взбираться по следам прия теля вверх. На берегу было подозрительно тихо. Ни треска сучьев, ни шума падающего на землю сухостоя.

Следы на снегу привели меня к толстому дереву, в свое время уцелевше му при лесном пожаре. У основания ствола, свернувшись в клубок, сидел мой приятель. Его голова покоилась на руках, плотно сомкнутых на груди и лежащих на коленях. Глаза были закрыты. Снег падал на его плечи и не таял.

- Подъем! — закричал я и стал трясти присевшего отдохнуть человека.

Но ни встряска, ни шлепки по щекам, ни растирание ушей и носа не могли пробудить его от глубокого сна. Наконец до меня дошло, что вернуть прия теля к жизни может только живительное тепло. Нужно было как можно скорее развести большой костер.

Сушняк был под рукой и легко падал на заснеженную землю под натиском моего тела. Труднее было разрубить тонкие стволы. Топор то и дело выва ливался из окоченевших рук. Вскоре неподалеку от моего приятеля вырос достаточно большой ворох сушняка. Я открыл горловину канистры и обильно полил отсыревшую с поверхности древесину топливной смесью.

Пальцы не смыкались на ладони, и я не смог удержать коробок и спичку.

Пришлось зажать в кулаке полкоробка спичек и, чиркнув ими о зажатый в зубах коробок, бросить зашипевшую серу в кучу сушняка. Бензин с маслом взметнулся вверх высоким дымным столбом пламени. Я подтащил прияте ля к самому костру и стал поворачивать к огню то одним, то другим боком.

От его сырой одежды тут же пошел обильный пар. Но только через некото рое время мой приятель открыл глаза.

- Где я? — спросил он, обводя взглядом заснеженную тайгу.

- Ты же уснул в лесу, пока я возился у лодки, и чуть не замерз!

- Ничего не помню, — сказал приятель.

Видимо, верно говорят, что смерть от холода легкая. Уснул — и вся не долга. Но от осознания этого легче не стало. Пока на костре закипал чай ник, пока мой приятель делал бутерброды с рыбой, я мысленно клял себя за то, что посчитал излишним из-за нескольких дней работы на воде в межсе зонье возиться с громоздкой зимней одеждой.

Обратный путь к избе занял у нас немногим более получаса. Пока мы об калывали обледеневшую лодку и вытаскивали ее лебедкой на зимнюю сто янку, протопилась баня. И только в ее раскаленном нутре, пропитанном терпким запахом распаренных березовых и пихтовых листьев, нам удалось согреться по-настоящему.

Ночью на небе высыпали звезды. Подморозило. К утру поверхность ре ки, насколько хватал глаз, была забита подвижной массой шуги. Отдельные льдинки под натиском соседей вставали на ребро, но тут же с шорохом ло жились на стылую поверхность реки. Зима уверенно вступала в свои права.

Год спустя в такое же время, в том же составе и с той же миссией мы бо роздили на деревянной лодке широкую гладь реки. На этот раз на нас было белье из верблюжьей шерсти, валенки с калошами, меховые штаны, шер стяные свитера, полушубки из овчины, меховые шлемы и меховые рукави цы. Грациозности такая экипировка нам не придавала, но зато надежно за щищала от холода. В полдень мы причалили к запорошенному снегом бе регу.

- Не замерз? — спросил я приятеля.

- Да разве в таком обмундировании это возможно? Вот перекусим, попь ем чайку и засветло будем в лагере. Баньку истопим, попаримся.

Поздним вечером, разомлевшие после бани, мы сидели за ужином. За стеной чуть слышно стучал двигатель генератора, избу заливал яркий элек трический свет. Мой приятель разлил по кружкам крепкий чай, сунул за щеку кусочек рафинада, шумно отхлебнул только что кипевшую жидкость и, слегка раскатывая букву «р», с чувством произнес:

- Хорошо, однако!

Лосиная погода Мои двоюродные братья взяли лицензию на лося. В 1980-е годы эти лес ные коровы еще в изобилии водились в окрестностях Сыктывкара. Благо даря охране со стороны служб охотничьего хозяйства и занятости населе ния производительным трудом.

Охота на лося — дело серьезное. Лицензия выдавалась на бригаду в со ставе не менее трех человек. Заявки принимались задолго до открытия зимнего охотничьего сезона.

Как-то ранней весной мне позвонил брат.

- Мы тут с Толиком решили оформить заявку на лицензию. Будешь тре тьим?

- Ты же знаешь, Коля, что крупнее рябчика зверя я не признаю. Какая от меня будет польза?

- Будет, — успокоил меня брат - Главное, продиктуй мне номер твоего охотничьего билета и номер ру жья и можешь спокойно заниматься своими рябчиками.

- Хорошо, уговорил.

Я порылся в ящике письменного стола в поисках моих охотничьих доку ментов и продиктовал брату их реквизиты.

К разговору об охоте на лося мы вернулись после новогодних праздни ков. Зима была на излете. Правда, февраль в наших краях это далеко не конец зимы. К упряжке из «трех белых коней» нужно пристегнуть, по крайней мере, еще двух — ноябрь и март. Однако в завывании участив шихся вьюг, в постепенном отступлении бесконечных зимних ночей, в особенном запахе «уставшего снега» уже грезилось дыхание весны.

Шла вторая половина недели. За окном моего служебного кабинета мела метель. Уткнувшись с карандашом в руке в лист бумаги, я в который раз обкатывал фразу, призванную донести до коллег смысл проведенных мной исследований. Я был уже близок к цели, когда зазвонил телефон. Отбросив в сторону карандаш, я потянулся к трубке.

- Привет! Все грызешь гранит науки? — зазвучал у моего уха жизнера достный голос брата.

- Да вот… — чертыхнулся я.

- Ну, ты, я вижу, уже созрел для охоты на лося! — радостно отреагировал брат.

- Какого лося? — опешил я.

- Как какого? Ты же у нас записан в лицензии. Забыл?

- Да, да, да… — стал припоминать я.

- Так вот, есть предложение провести ближайшие выходные, так сказать, на лоне природы. Поохотиться, культурно отдохнуть, получить заряд бод рости. Мы тут с Толиком все выходные напролет из леса не вылезаем. Все счастье охотничье пытаем.

- Ну и как успехи? — поинтересовался я.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.