авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Г.М. СЕМЯШКИН В.Г. МАРТЫНОВ В.С. МАТЮКОВ БЕЗВОЗВРАТНЫЙ ЛИК Сыктывкар 2011 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Помучился с рифмой ещё немного, потом загорланил. Тишину заснежен ной реки и чернеющую по берегам тайгу огласило «Прощание славянки»

на слова неизвестных авторов:

…Лица дышат румянцем и бодростью, Под ногами не дрогнет земля, Что ж ты, девушка, смотришь сквозь слёзы, Провожая ребят в лагеря?

Припев выводил особенно старательно, правда свистеть так и не научил ся – язык в трубочку не сворачивается:

Не плачь, не грусти, Напрасно слёз не лей, Лишь крепче обними, Когда вернёмся с лагерей.

Вариантов «строевой» много, особенно припева. Перепел все, что знал, но как ни веселился, а стал мёрзнуть. Ноги мокрые, одежда от пота тоже.

Наконец, почувствовал — подмораживает. Теперь дождаться пока дорога подмёрзнет настолько, чтобы держала лошадь, и за какие-нибудь час полтора мы будем на месте. По-братски разделил со Звонком последнюю плюшку. Побегал вокруг упряжки. Часов в пять тронул. В благодарность за плюшку и, почуяв недалёкое жильё, отдохнувший Звонок заспешил на ко нюшню.

Догоню Кима или нет? По дороге у вешек кое-где замечаю лёжки. Бедо лага, пройдёт с километр и ляжет. Так до самой Макарихи.

Макариха, маленькая деревушка с дюжину, засыпанных по самые крыши снегом, рубленых домиков. Они притаились в устье одноимённой речки, посреди болот и притундровой тайги. Зимой, чем ближе подъезжаешь к этому затерянному, тихому, будто сонному человеческому жилью, тем больше кажется, что тайга вот-вот расступится, а дальше - край земли, без дна, ничего нет.

Наконец, мелькнул утренний огонёк жилья, подъехал к конюшне, рас пряг Звонка, жгутом сена протёр вспотевшие бока. Говорят, печорские ло шади не потеют. В сильный мороз — да. Если мороз ниже сорока — по пробуй, вспотей. Приходится каждые полчаса обдирать, намёрзшие вокруг ноздрей сосульки, иначе лошадь может задохнуться. Намёрзнет лёд, заку порит ноздри – зашатается лошадка, упадёт, захрипит и дух вон. Лошадь вроде бы большая, сильная, а нежная. Напоишь холодной водой, дашь овса разгорячённому коню, считай, загубил навсегда. Эти премудрости я усвоил с детства от мамы. Поэтому поить не спешил, посидел возле Звонка, подо ждал, пока остынет.

После трудной дороги люблю сидеть рядом с лошадью, гладить её по шелковистому храпу, вдыхать запах лошадиного пота, поднести к тёплым и влажным губам круто посоленный кусочек хлеба. Наблюдать, как она де ловито хрустит сеном, набираясь сил для новой работы.

Напоил Звонка не досыта, посмотрел, как он долго и жадно с шумом гло тает из ведра воду.

- Хватит пока.

Подошёл конюх. Оказывается, Ким недавно пришёл, остановился у него.

Попросил конюха напоить Звонка через часок, когда высохнет.

Первым делом в магазин! Что можно купить в деревенском магазине по хожем больше на охотничий лабаз? Крупу, печенье, пряники, сушки, соль, сахар, конфеты-подушечки, чай и водку. Бутылки по карманам, кульки в охапку и на квартиру к Николаю Митрофановичу Каневу — отцу бригади ра. Успел как раз к завтраку. И пошло. Натощак от простуды — гранёный стакан, а дальше как в тумане. У Николая Митрофановича было четверо взрослых сыновей, смутно помню, кто-то уходил, кто-то приходил, даже Ким выспался и пришёл, а я всё сидел. Кончилось плохо — на спор сломал у хозяина новые грабли и уснул. Проснулся после обеда. Николай Митро фанович возьми и спроси: «Зачем новые грабли сломал?»

- Стыдно, не помню, простите, ради Бога, если можете.

Добрые люди, простили. Пошёл на скотный двор обрабатывать вшивых телят дустом. Помогал младший сын Николая Митрофановича, Елисей.

Насыпали в марлевый узелок ядовитого порошка и давай пудрить телят, а их около сотни. Поработали на совесть. Только к концу работы начала под катывать тошнота. Подумал, что от дневного перебора. Пришёл на кварти ру, выпил чаю и уснул. Утром узнал, что Елисей отравился по-настоящему.

Всю ночь его рвало. Хорошо додумались - отпоили молоком. На следую щий день с бригадиром Иваном Николаевичем Каневым подсчитали, насколько хватит кормов, перевесили телят, посчитали привес, зарплату.

Негусто, придётся платить за голову, а не за продукцию.

Иван Николаевич, царство ему Небесное, был красавец-мужчина с коп ной каштановых, крупно вьющихся волос, выше среднего роста, чуть кур носый, стройный, с немного раскосыми, зоркими кошачьими глазами и сам гибкий, ловкий, подобранный, как кошка, отличный охотник и рыбак. Они со своей женой Варварой Платоновной народили шестерых детей. Иван Николаевич отлично играл на гармошке и пел. Зимними вечерами его сольные концерты можно было слушать часами. Керосиновая лампа едва освещала тёмные бревенчатые стены избы, большую русскую печь, с кото рой свешивались русые головы многочисленных потомков.

За цветастой ситцевой занавеской жена баюкает в зыбке очередного ре бёнка, а у стены напротив хозяин под собственный аккомпанемент само забвенно исполняет репертуар по заявкам слушателей - от коми-народных песен до замысловатых оперных арий. Наслушался по радиоприёмнику, пока батареи не сели, и налету ухватил музыку и слова. В такие минуты Иван Николаевич больше напоминал майского соловья, который засел в кустах и, забыв обо всём на свете, выводит свои трели.

Дела закончил. Нужно собираться, а то, неровен час, застрянешь здесь на всю распутицу. Ким уехал утром с лесником. Со мной попросился до Кол вы на свадьбу к родственнику местный продавец, Алексей Великанов. До говорились выехать в три часа ночи. Беспокоить стариков не хотел, попро щался, ещё раз извинился и пошёл к Алексею. Выпили, закусили сырой лосятиной, немного покемарили, часа в четыре выехали. Алексей взял лы жи, мелкокалиберку и большую хозяйственную сумку, которую мы с тру дом запихнули под сиденье. Стоял лёгкий морозец, сани катили отлично.

На полдороге к Сынянырду заехали к одноногому рыбаку, по-моему, Тара сову. Он жил один-одинёшенек на месте бывшего лагеря в урочище «Вик тор», в единственном уцелевшем доме.

Алексей полез за сумкой. Тут-то и обнаружилось, что она доверху набита гостинцами и бутылками. Хозяин вскипятил чай, поставил на стол солёную рыбу, Алексей выставил две бутылки, я — пряники и чай. Начало дня не предвещало ничего хорошего. Выпили, перекусили, поехали дальше. Нако нец приехали в Сынянырд. Вся деревня гуляла на свадьбе. У Алексея здесь тоже оказались родственники. Нас встретили, словно долгожданных же ланных гостей. Я мягко сопротивлялся, но дал себя уговорить. Часа два ели, пили, пели и плясали. К тому времени Алёша, по-моему, забыл к кому и на какую свадьбу ехал, а я, к счастью, ещё помнил. С большим трудом удалось вытащить моего товарища из-за стола и где-то к полудню выехать.

Проехали километров двадцать до рыбачьей избушки Юркина, тоже вблизи бывшего лагеря. Алексей потребовал заехать. Заспорили. На крутой высо кий берег к рыбаку вела извилистая протоптанная в глубоком снегу тро пинка. Алексей несколько раз безуспешно пытался подняться к избушке, но всякий раз неизменно скатывался в начальную точку. Вывалявшись в снегу, вернулся и уселся в сани. Поехали дальше. Дорогой он начал расска зывать о своих охотничьих успехах: «Лося с одного выстрела под левую лопатку, белку — в глаз …»

По своей «подлой» привычке я подначил: «Брось врать! Лучше покажи!»

- Во что стрелять?

Начали шарить по карманам. Алексей достал перочинный нож-бабочку с пластмассовой лисой на рукоятке.

Отсчитали шагов двадцать пять по дороге и воткнули нож так, чтобы торчал только кончик рукоятки. Алёша лёг в сани, с упора прицелился и выстрелил.

- Мимо!

Моя очередь. Рукоятка ножа виднелась чёрной точкой на ослепительном снегу. Прицелился, выстрел - в разные стороны брызнула пластмасса. Нож вырвало из снега и выбросило на дорогу. Алексей мгновенно протрезвел, побагровел, побежал смотреть. Взял в руки исковерканную, погнутую «ба бочку». Перевернул другой стороной и воткнул в снег.

Прибежал к саням, снова лёг, прицелился, выстрелил и… снова промах.

Я буквально вытолкнул его из саней. Щёлкнул выстрел - снова брызнула пластмасса. Алексей с сожалением повертел в руках и выбросил то, что совсем недавно было его гордостью.

Скорее всего, это была случайность, но напарник разозлился не на шут ку, отношения испортились. Дорогой чуть не подрались, потом Алексей сник и уснул.

К вечеру резко похолодало, начали мёрзнуть руки. Когда доехали до Колвы мороз давил уже градусов под двадцать с лишним. У конюшни по пробовал разбудить Алексея — не просыпается. Потёр уши, зажал нос — ни гу-гу. Наконец, распряг Звонка и перевернул сани. Только очутившись на снегу весь скрюченный, дрожащий от холода или похмелья Алёша еле еле поднялся. Шаткой походкой он поплёлся к своим родственникам, а я пошёл к Каневым. Всю ночь задыхался, болела грудь, метался, стонал и бредил. Олимпиада Яковлевна дважды или трижды за ночь отпаивала меня клюквенным морсом. Утром встал, как ни в чём не бывало. Что было - не знаю. Эта поездка в Макариху запомнилась надолго.

Позднее Макариху как неперспективную деревню ликвидировали, жите лей переселили в Усть-Усу и Колву.

Алексей Великанов переехал в Усть-Усу, работал в совхозе заведующим складом горючего.

Через много лет, будучи в Усть-Усе в командировке, я встретил его.

- Алёша, помнишь, как мы с тобой ехали?

Он потупил глаза — неприятные воспоминания.

- А ведь ещё немного и ты рядом со мной в санях мог замёрзнуть до смерти.

Побывав в Усть-Усе в очередной раз, я узнал, что Варвара Платоновна Канева недавно умерла, а Иван Николаевич Канев давно упокоился на сельском кладбище. Мог бы ещё пожить, да случилась беда - желчекамен ная болезнь. Опоздал на хирургический стол. Был бы в Усть-Усе хирург, мой давний усть-усинский товарищ Виктор Осипович Коновалов, может быть, до сих пор распевал бы свои песни макарихский соловей. Нет уже и Алексея Великанова.

ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ НАУКА Всё в этой жизни не просто В Усть-Усе родилась дочка. С полгода росла ничего. Потом не было дня, чтобы не болела. Когда врачи поставили вопрос ребром о необходимости переезда в местность с более мягким климатом, то мы не нашли ничего лучшего, чем откочевать в Сыктывкар на сельскохозяйственную опытную станцию. Директор опытной станции Гавриил Иванович Гагиев сразу по ставил мне условие: 80% времени уделять производству и только 20% — науке. По-своему он был прав. Но сидеть одновременно на двух стульях как-то у меня не получилось: либо то, либо другое. Приходилось рано утром добираться на работу за 15 км, возвращаться домой поздно вечером, а ночью развешивать корма для телят экспериментальных групп, которые содержались недалеко от нашего дома в старой конюшне. С помощью пи щеводного зонда и шприца Жанэ брать желудочный сок. Образцы консер вировать. А на анализы времени не оставалось. Так в борьбе с постоянным недосыпанием, желанием прикорнуть, где придётся, я проработал два с лишним года и, о Господи, пути твои неисповедимы, на тридцать первом году жизни попросился на работу в лабораторию физиологии Института биологии Коми филиала АН СССР.

Физиологию в институте нам преподавали отменно. Кафедрой заведовал и блистательно читал лекции учёный с мировым именем академик Алексей Владимирович Квасницкий.

Об Алексее Владимировиче в институте ходили легенды. В разгар лы сенковщины он пересаживал оплодотворённые яйцеклетки от чёрных кро ликов белым-альбиносам (и наоборот). Этот эксперимент наглядно демон стрировал, что суррогатные матери не оказывали влияния на цвет меха у потомства. Такой эксперимент опровергал основополагающий тезис лы сенковской агробиологии — метод ментора, и был чреват для Квасницкого большими неприятностями, вплоть до увольнения и уголовного преследо вания.

Во время лекции Алексей Владимирович умел тяжёлый или скучный ма териал разнообразить анекдотами или забавными изречениями. После оче редной разрядки спрашивал: «Ну, Вы хоть помните, о чём я до этого рас сказывал?» И вкратце повторял основной материал. Так демократично и ненавязчиво академик внедрял в наше сознание свои идеи. Некоторые его иллюстрации к умению излагать свои мысли сохранились в моей памяти.

Кому-то они могут показаться вульгарными, но для будущих зоотехников в самый раз. Например, Алексей Владимирович цитировал заявление некой гражданки, извещавшей ЖЭК о том, что у неё из половой щели лезут кры сы и мыши…, или цитировал отчёт корреспондента районной газеты с со вещания передовиков сельского хозяйства: «…как только доярка сошла с трибуны, бригадир тут же залез на неё…», или приводил вопрос любитель ницы русской словесности: «…Как правильно написать? Опись дела или опись дел?» На что следовал ответ знатока русского языка: «Смотря, о ком идёт речь! Если о женщине, то первое. А о мужчине — второе».

Возможно, именно благодаря Алексею Владимировичу Квасницкому, вопреки здравому смыслу, я решил попробовать себя в неизвестной мне науке — генетике, которую нам в институте не преподавали. Тогда она только выходила из подполья и кроме примечания мелким шрифтом в кур се «Разведения сельскохозяйственных животных» о том, что генетика «буржуазная лженаука и т.д.», нам ничего не преподали.

Удивительно, меня приняли младшим научным сотрудником в группу генетики к ученику академика Петра Фомича Рокицкого Павлу Николаеви чу Шубину.

Даёшь генетику!

Эх, знать бы, где упасть — так и соломки б подстелил!

С первых шагов в сложнейшей из наук я не захотел идти торной дорогой, которая быстро привела бы к защите кандидатской диссертации, а взял за образец работы мирового уровня. Эти в известной мере авантюрные притя зания особенно усилились после прочтения книги Нобелевского лауреата Джеймса Уотсона «Двойная спираль». С большим юмором и самоиронией Уотсон писал, как два авантюриста, он и «неудачник» со стажем Френсис Крик, не захотели «превращаться в академических мумий» и, не имея ни экспериментальной базы, ни достаточного опыта, решили заняться главной проблемой генетики, ни много ни мало, раскрыть генетический код. Самое парадоксальное заключалось в том, что это им удалось.

Мой руководитель был человеком умным, опытным и трезвым. Он неод нократно предостерегал: «Валерий, сделай небольшую, чистую, квалифи кационную работу. Пока от тебя не требуются мировые открытия. Накопи знания, опыт, защити кандидатскую, встань твёрдо на ноги. Потом делай, что захочешь».

С точки зрения нормальной логики он был прав. Только вопрос заклю чался в другом: а был ли я нормальным человеком?

Описание групп скота по частотам генов, констатация каких-то внутри- и межпородных, чаще всего, случайных отличий, поиски зависимостей меж ду признаками, выбранными случайно, а не на основе какой-то биологиче ской или хотя бы логической связи, казались мне занятиями примитивны ми. Поэтому месяцами изо дня в день я пытался освоить американские ме тодики. Однако на самодельном оборудовании и носителе результаты по лучались хуже некуда, не исключено также, что при публикации методик американцы опустили или скрыли какие-то существенные нюансы, кото рые мне не удавалось понять. С маниакальным упорством, сутками не вы ходя из лаборатории, я ставил эксперимент за экспериментом. На раз — получится, три-четыре раза — не получится, фореграммы летели в мусор ницу. А накопление данных и дальнейший генетический анализ требовали исследования сотен, если не тысяч, образцов.

Чем дальше углублялся в работу, тем становилось «страшнее». Скорее по наитию, чем по знанию, меня заинтересовала сложнейшая, к тому времени почти не изученная проблема — оценка сцепления и картирование генов на хромосомах. Такие исследования проводились с помощью анализа насле дования генов в семьях - нескольких поколениях родителей и потомков.

К сожалению, коровы мало похожи на излюбленный объект классиче ской генетики — плодовую муху дрозофилу, которую можно разводить в пробирках, содержать в шкафах, выращивать в термостатах, за считанные месяцы получать столько поколений и ставить столько экспериментов, сколько тебе нужно. Я имел дело с коровами. Они приносят по одному те лёнку, и то не каждый год. Их нужно долго растить пока дождёшься потомства. Потом несколько лет ожидать, когда оно вырастет. Кормить, поить, доить, убирать навоз… и терпеливо ждать и накапливать, накапли вать материал.

Руководитель определил мне тему исследований: генетическое разнооб разие белков молока. Здесь скрывалась другая проблема - быки не доятся.

Поэтому о генах отцов можно догадываться, только сравнив белки молока у дочерей и их матерей. Но при таких сравнениях необходимо быть уве ренным в правильности родословных животных, в том, что именно эта ко рова — дочь данных родителей, а не соседей. Сомневаться в этом были веские причины. Иллюзий на счёт качества учёта в наших колхозах и сов хозах у меня не было. Не было и возможности быстро и дёшево проверить происхождение и установить гены у отца, ответственные за белки молока у его дочерей.

Американцы, с которыми я негласно соревновался, были на редкость со образительными ребятами. С помощью женских гормонов они вызывали лактацию у шестимесячных бычков, устанавливали их генотип, потом пре кращали гормональную стимуляцию лактации и бычки снова становились обычными бычками. Однако в родном отечестве необходимых препаратов не было. Поэтому я лихорадочно искал «асимметричный» ответ «империа листам». Изменил методику сбора материала и всерьёз задумался над веро ятностным методом анализа родословных. Недостаток приборов, реакти вов, методические и технические трудности преодолевал остервенелым трудом и изворотливостью, на которую способны разве только люди, за гнанные в безвыходные ситуации.

Кто гнал меня?!

Заканчивался аспирантский срок.

После работы в лаборатории дома я до двух-трёх часов ночи стучал на машинке. Спать практически не мог. В дремотном сознании постоянно во рочались какие-то варианты обработки данных. По моему запросу пришла статья большого коллектива американских и канадских учёных, которые выполнили обширное комплексное исследование сцепления генов, контро лирующих белки крови и молока у крупного рогатого скота. Попытался перевести на русский методику и наткнулся на непонятный термин. Пере рыл всю доступную литературу, словари, в Сыктывкаре проконсультиро вался у лучших преподавателей и переводчиков английского языка. «Lod Scor…», — никто не мог объяснить мне, что означает этот термин. Было такое ощущение, что схожу с ума.

Однако, так или иначе, к августу месяцу (аспирантский срок заканчивал ся в конце октября) вариант диссертации был почти готов. Осталось напи сать заключение и оформить список литературы. По тем временам — это, пожалуй, была далеко не худшая работа по биохимической генетике круп ного рогатого скота, которую, безусловно, можно было представить к за щите. Но тогда я так не думал. Мне казалось, что в работе недостаточно научной новизны.

Фрагментами неоконченной рукописи многие годы мы растапливаем печь на даче. Иногда натыкаюсь на них, прежде чем бросить в печь, пере читываю и нахожу, что отдельные куски можно публиковать хоть сейчас, а тогда я даже не показал их своему руководителю.

В наши дни исследования в данной области стали одними из приоритет ных. Разработаны совершенно новые производительные методы и техноло гии анализа полиморфизма ДНК. Координируются, кооперируются и объ единяются усилия десятков лабораторий разных стран. Ведутся интенсив ные исследования и получены ошеломляющие теоретические и практиче ские результаты. Наконец, картирован геном человека, разработаны совер шенно новые методы селекции. Увы, Россия не в числе лидеров.

Любая наука сложна сама по себе, а генетика в особенности. Генетиче ское исследование предполагает, кроме хорошей теоретической и практи ческой профессиональной подготовки по узкой специальности, обширные знания в биохимии, иммунологии, физиологии, высшей математике, матстатистике и теории вероятности, владение иностранными языками, методиками планирования и постановки экспериментов, оснащение лабо раторий современным оборудованием, приборами, реактивами и т.д., и пр.

Что было у меня?

Почти ничего, кроме огромного желания внести в науку что-то новое и трудиться не жалея ни сил, ни времени!

Немудрено, что, пытаясь за три года аспирантуры наскоком решить сложнейшие научные и технические задачи, я надломился духовно и надо рвался физически, на многие месяцы потерял трудоспособность. Пришлось расстаться с институтом и перейти на работу в Коми Госплемобъединение.

Безусловно, причина моей неудачи кроется в особенностях характера и психики. Но есть и некоторые внешние обстоятельства – я не представлял себе, что такое диссертация по генетике. Посмотреть бы хоть какой-нибудь образец.

В начале третьего года аспирантуры попросил у руководителя разреше ния поработать в диссертационном зале Государственной Центральной библиотеки им. Ленина. Не знаю, чем руководствовался «шеф», но отказал.

Это, на мой взгляд, в отношении меня была самая крупная его педагогиче ская ошибка. Чего он опасался? Плагиата или, напротив, снижения требо ваний к качеству работы? И к тому и другому у меня природный иммуни тет.

Уволившись из института биологии, я запасся письмом в библиотеку им.

Ленина за подписью начальника Коми Госплемобъединения Валентина Васильевича Белова и в одну из служебных командировок в Москву без всяких помех поработал в читальном зале. Заказал диссертации по интере сующей меня проблематике. Тогда их было немного. Моему разочарова нию не было предела. По сельскохозяйственным животным я с удивлением обнаружил произведения примитивные, похожие на студенческие курсо вые работы, на которых гордо красовались: ФИО, тема… и: «диссертация на соискание учёной степени кандидата … наук…»

Заказал несколько диссертаций по генетике человека и наткнулся на дис сертацию Воронова, изучавшего аномальные гемоглобины и наследствен ную восприимчивость человека к тропической лихорадке. Увлёкся, читал и не мог оторваться. Работа захватила меня словно талантливо написанный детектив. Мне нравилось всё: язык, структура, оформление, а, главное, ло гика и эрудиция автора. С хорошей завистью подумалось: «Вот бы мне так!»

В жизни многое зависит от того, каков твой идеал, с кем сотрудничаешь, общаешься и дружишь.

Жадность фраера сгубила После года работы в племобъединении в какой-то момент стала понятна логика решения задачи. Я построил игровую модель популяции. Манипу лируя цветными рейтерами, проиграл различные ситуации, понял меха низмы и эффекты взаимодействия «внебрачных зачатий» и рекомбинации генов в «формальных» семьях. Можно было возвращаться в науку. Дирек тор Института биологии Ия Васильевна Забоева предоставила такую воз можность. Через год я вернулся на то же место, в тот же кабинет и даже за тот же стол, откуда ушёл. Вскоре с помощью геолога-математика Юрия Ткачёва и математика Владимира Кузнецова задачу решили алгебраически.

Я подготовил публикацию в журнал «Генетика», поставил в соавторы их и математика Сашу Урнышева, с которым больше года, не понимая друг дру га, мы безуспешно спорили у доски. Понёс рукопись на согласование с со авторами. Юрий Ткачёв и Владимир Кузнецов не сочли свой вклад весо мым и вымарали свои фамилии. Статья вышла за двумя подписями. И всё таки что-то посасывало под ложечкой — всё ли правильно в деталях? Ре шил проконсультироваться с бывшим заведующим отделом математики.

Тот взялся за проверку основательно. Пришлось вводить его в курс дела, объяснять вначале смысл, потом суть задачи, закономерности наследова ния, систему разведения скота, источники и механизм возникновения раз ного рода ошибок в родословных, возможные их последствия, влияние на результаты семейного анализа сцепления генов и т.д., и пр. Честно говоря, я не раз пожалел о том, что начал «проверку». К тому времени у лаборато рии тема сменилась и работа, которой мы занимались, не имела к ней ника кого отношения.

Научный руководитель жёстко потребовал представить окончательный вариант диссертации, а мне нужно было ходить в отдел математики как на вторую работу. Мой соратник потребовал экспериментальные данные для проверки методики. Пришлось просить у Шубина разрешение на их вынос из лаборатории и пошло-поехало… Начали строить пространство элемен тарных событий, которое вылилось в 100 таблиц по 100 клеток, в каждой из которых рассчитывали теоретические вероятности гамет различных клас сов и т.д. Без хорошего математического образования мои сельскохозяй ственные мозги с трудом переваривали информацию. Всё-таки примерно через год появилось вероятностно-статистическое обоснование оценки тес ноты сцепления генов в семьях с «внебрачными зачатиями», путаницей детей в роддоме и т.д. Однако принципиально нового в нём ничего не бы ло, более того, в окончательном варианте разработанный алгоритм имел больше ограничений, чем ранее предложенный, но зато всё было обставле но красивыми математическими выкладками, от одного вида которых у меня голова шла кругом. Дело в том, что в предложенную ранее методику был заложен принцип решения задачи с двумя неизвестными, то есть до пускалось отсутствие сведений одновременно о частоте ошибок и вероят ности рекомбинации между генами. Новый алгоритм требовал ввода в рас чёты фиксированной вероятности ошибок. Я попытался обратить внимание напарника на эту сторону вопроса. Он не понял, а я устал находиться меж ду двумя жерновами.

На одном из съездов Всесоюзного общества генетиков и селекционеров им. Н.И. Вавилова я договорился с заведующим сектором радиационной генетики института ядерной физики Ильёй Артемьевичем Захаровым об апробации методики. В Ленинград поехал мой напарник и через неделю две привёз рецензию, в которой, в частности, говорилось, что впервые в мире разработана методика оценки рекомбинации генов у бисексуальных видов животных и т.д., и пр. Для руководства института такой поворот ока зался приятной неожиданностью и вызвал большой ажиотаж. Наверное, к этому «достижению» в какой-то мере приложил руку и я. Но мне не сужде но было даже увидеть рецензию в оригинале и вкусить от «пирога славы», как будто к этой работе я уже не имел никакого отношения. В докладе на годичном собрании института биологии мой недавний соратник употреб лял такие выражения: «Я сделал, я показал, моя методика и т.д.» А его идейный вдохновитель, разработчик логики решения задачи, носитель ин формации об устройстве биологической модели, источник эксперимен тальных данных сидел в зале на заднем ряду забытый и потерянный.

Таким образом, приоритет ушёл не только к другому человеку, но в дру гую лабораторию. Это ещё более обострило и без того напряжённые отно шения с моим непосредственным руководителем. К счастью, по данной проблематике у меня было опубликовано несколько самостоятельных ра бот. И на этот раз я пошёл до конца. В 1984 году защитил диссертацию по специальности «генетика животных». На защиту приехал Илья Артемьевич Захаров. С волнением я ожидал, какую оценку работе даст этот, в моих гла зах, небожитель, классический генетик, непререкаемый для меня судья и авторитет. Он поднялся на кафедру и пролил целебный бальзам на моё ис терзанное сердце.

Примерно через год под руководством Ильи Артемьевича Захарова защи тился напарник. По возрасту мы были почти ровесниками. Работая со мной, за два года он подготовил и успешно защитил в Ленинградском университете диссертацию по специальности генетика. В его отличных умственных спо собностях не приходится сомневаться. Но простить ему бестактность я так и не смог. Отношения испортились, альянс распался. Впоследствии он попы тался продолжить работу, занимался математическим моделированием, но, не будучи генератором идей, а лишь владея математическим аппаратом, по сути, он остался хорошим техническим оформителем биологической идеи.

Моя голова, напротив, была полна захватывающих планов и идей, которые требовали математического обеспечения, а знаний не хватало, сил, к сожале нию, не осталось.

Прошло более тридцати лет. Я частенько полёживаю в больнице. Слышал, и бывший мой партнёр тяжело болен.

Жаль! Будь в своё время мы мудрее и чуть добрее, наверное, сделали бы гораздо больше и пожили бы дольше.

Не зря гордыня считается одним из смертных грехов. Она, зависть и жад ность, словно ржавчина, разъедают душу и разрушают человека и человече ские отношения. Не будь этих пороков, мир был бы совсем иным.

КРАСОТА ПЕРВОЗДАННАЯ.

(экспедиция в Саяны, 1976 г.) Растрёпанные мысли Долгое время наша лаборатория проводила генетико-биохимические ис следования северного оленя. Эта тематика мне нравилась не только своей научной стороной, но и длительными выездами за биологическим материа лом в самые отдалённые уголки нашей страны, начиная от Кольского полу острова, Сибири до Чукотки, Камчатки и островов Ледовитого океана. Та кие экспедиции всегда связаны с риском, предъявляют высокие требования к экспедиционной экипировке полевого отряда и полевой выучке сотруд ников, выезжающих в экспедицию. От этого, не в малой степени, зависит не только успешное выполнение программы полевых исследований, но и сохранение здоровья и жизни членов отряда. Кроме сугубо профессиональ ных качеств любая «мелочь», например, не соответствие одежды сезону и природно-климатическим условиям в районе проведения экспедиционных работ, отсутствие запасной одежды или небрежная упаковка предметов жизнеобеспечения: спичек, продуктов питания, отсутствие неприкосновен ного запаса продовольствия, медикаментов, инструментов и материалов для ремонта снаряжения и т.д., могут иметь самые печальные последствия.

При подготовке к экспедиции не надейтесь на «русский авось», а подходи те к делу основательно.

По технике безопасности в поле на маршрут запрещается выходить в одиночку. Однако забраться группой (даже в составе двух человек) куда нибудь в глухие районы гораздо дороже и сложнее, чем одному.

Первая одиночная длительная экспедиция выпала мне в Тофала рию (Иркутская область). Цель экспедиции - взять биологические образцы (кровь, печень, эмбрионы) у самого крупного в мире лесного северного оленя.

Прочитанная в юности книга «Серебряные рельсы» Владимира Чивилихина дала представление о рельефе, растительности, реках… и о трагической судьбе группы Памятник изыскателям изыскателей дороги Абакан- на берегу Казыра Тайшет под руководством Алек- ( из книги В. Чивилихина сандра Михайловича Кошурнико- «Серебрянные рельсы», 1984.) ва. После гибели двух своих това рищей бывалому полевику Кошурникову не хватило сил пройти до спаси тельной погранзаставы всего 35 км, но каких…?

Теперь мне предстояло побы вать в тех местах и в какой-то мере проверить себя в деле.

Правда, задачи погибшей экспедиции Кошурникова по сложности не шли ни в какое сравнение с моими, тем не ме нее, как знать, что и как там сложится.

Тофалария лежит в Юго Восточном Саяне, малонасе лённой горной стране с перепа дом высот от 300 до 2500 – Последняя страница дневника м над уровнем моря. Внутри Александра Кошурникова района нет дорог и телефонной (из книги В. Чивилихина связи. Из разных источников «Серебрянные рельсы», 1984.).

узнал, что центральные Саяны населяют коренные жители горной тайги, потомственные охотники тофы, горные тувинцы и окинские буряты. В трёх населённых пунктах — Верх них Гутарах, Нерхе и Алыгджере — проживает около 700 человек. При мерно пятьсот считают себя тофами.

Административный Центр Тофаларии — самый большой посёлок Алыгджер — расположен в верховьях реки Уды при впадении в неё мало водного, но бурного Кара-Буреня. В Алыгджере есть клуб, библиотека, школа-восьмилетка, сад-ясли, отделение Тофаларского коопзверпромхоза, сельсовет, участковая больница, фактория, магазин и даже кочегарка на дровах.

Основные занятия населения: охота, сбор кедровых орехов и подсочный промысел. В горах единственный транспорт для промысловика — верховой северный олень. В зимней тайге прокормить лошадь практически невоз можно, а олень способен выжить и производить работу на скудных кормах, которые добывает сам из-под снега. В горах для северного оленя климатические условия и кормовая база разно образнее, чем на рав нине, поэтому значи тельно меньше протя жённость сезонных пе реходов. За счёт верти кальной миграции и смены горных склонов разной экспозиции жи Район экспедиции в Тофаларию вотные обитают на сравнительно небольшой территории. Северный олень более экономичен, быстрее, чем лошадь или крупный рогатый скот, восстанавливает упитан ность и легче переносит бескормицу. В Тофаларии оленей разводят как транспортных животных;

мясо, шкуры, молоко — побочные виды продук ции. С началом охотничьего сезона за штатными охотниками обычно за крепляют по два оленя: один под седло, другой вьючный. За промысловый сезон охотники могут несколько раз сменить уставших и отощавших оле ней на свежих. Промысловые животные, как правило, меньше остерегаются человека, который передвигается верхом на олене. Пользуясь этим, иногда не слезая с оленя, охотники бьют дичь и зверя «с подъезда». Олень-пастухи организуют воспроизводство, охрану и нагул стада. Весной и летом от се верного оленя получают жирное молоко и сбивают масло, поздней осенью или ранней зимой излишек поголовья забивают на мясо. Именно к забою северных оленей я должен был попасть в Тофаларию.

Из Сыктывкара маршрут лежал по железной дороге через Москву до Ир кутска, где я должен был получить письменное согласие Иркутского обл исполкома на посещение закрытой для туристов и праздношатающихся экстремалов местности локального проживания тофаларов — одной из са мых малочисленных народностей, населяющих Сибирь. Затем надлежало прибыть в районный центр г. Нижнеудинск, в райисполкоме оформить пропуск и разрешение на проведение работ. Потом в управлении Тофалар ского коопзверпромхоза согласовать детали: уяснить ориентировочную дислокацию и численность оленьих стад, сроки проведения забоя оленей, возможности взятия образцов и т.д. Только после выполнения всех фор мальностей, оформления справок и пропусков, я мог рассчитывать на за конных основаниях приобрести билет (если повезёт) на пассажирско почтовый рейс Нижнеудинск — Нерха-Алыгджер-Нерха-Нижнеудинск, который выполнял АН-2 два раза в месяц.

Человек, не испытавший всех путевых перипетий и прохождения бюро кратических процедур (особенно, если их проходишь впервые в незнако мом месте), не поймёт, сколько сгорает нервов и расходуется душевных сил в приёмных и кабинетах различных начальников, у билетных касс и окошек гостиничных администраторов, в переговорах с проводниками, при найме транспорта и помещений и т.д., и пр. Нужно учесть ещё, что поздняя осень и зима не самые подходящие сезоны года для путешествий в одиноч ку по тундре или горам Восточной Сибири. Ты едешь на два-три месяца в незнакомое место к чёрту на кулички, к незнакомым людям и можешь рас считывать только на собственные силы. Но всё это мелочи по сравнению с той тревогой, которая охватывает тебя за выполнение программы экспеди ции по сбору материала, когда, наконец, ты на «точке», потом, когда добы тый с таким трудом материал нужно сохранить при транспортировке. Ведь кровь, эмбрионы, образцы внутренних органов приходится везти не один день, выстаивать долгие часы, чтобы приобрести, закомпостировать или зарегистрировать билеты в пунктах пересадок, иногда из-за нелётной пого ды по нескольку дней ожидать вылета. Образцы консервируются холодом и имеют неприятное свойство в тепле оттаивать и быстро портиться даже при нулевой температуре. Об этой стороне экспедиционных страданий я бы мог рассказывать часами и написать целую повесть.

Недолгие сборы На первый взгляд, укладка рюкзака дело вроде бы нехитрое, но для пе шего похода очень серьёзное. За этой важной работой меня застали наши старинные друзья — супруги Энгельс и Валентина Канева, которые прие хали в Сыктывкар из Яреги. Энгельс был заядлым охотником и рыбаком. В Усть-Усе, где мы вместе работали, у него было заправское «промысловое»

хозяйство: пара охотничьих собак, ружьё и «мелкашка», снегоход «Буран», лодка — алюминька с подвесным мотором «Вихрь». Круглый год он снаб жал семью свежей дичью, рыбой и мясом. По его рассказам, за зимний се зон иногда добывал по 3-4 оленя, не брезговал и сохатым. Невысокий, ско рый в решениях, неунывающий балагур, глядя на мои сборы, отпускал в мой адрес колкие шуточки. После третьей или четвёртой рюмки египетской настойки «Абу Симбел», со слов моего давнего товарища Володи Марты нова, прозванной в народе «Бабушка Сима», Энгельс бесцеремонно отстра нил меня от рюкзака. Быстро набросал в него без всякой системы все мои экспедиционные пожитки, утрамбовал, с трудом застегнул рюкзак и с по бедоносным видом произнёс: «Если б я так собирался на охоту, то вряд ли дело дошло бы до выезда».

С помощью Энгельса я надел рюкзак, который весил 45-50 кг, и прошёл ся из угла в угол по комнате. В поясницу и позвоночник давило что-то острое и твёрдое. Верхняя часть рюкзака отвисала, низ упирался в крестец, рюкзак буквально разламывал меня пополам. Пришлось наклониться впе рёд и принять позу первобытного человека. Лямки впились в плечи и под мышки. От напряжения зашумело в голове. Да уж, с таким рюкзачком да леко не уйдёшь.

Кое-как освободился от рюкзака и предложил проверить укладку своему легкомысленному другу. Слегка хмельной Энгельс с трудом поставил рюк зак на стул, присел и надел лямки, но, сколько не пытался встать, без моей помощи так и не смог. Его насмешливое настроение улетучилось, и он предоставил мне возможность самостоятельно перекладывать рюкзак, а сам под саркастические реплики жены занялся более приятным делом на кухне.

Позднее некоторые туристические навыки я перенял, наблюдая за масте ром спорта по спортивному туризму и альпинизму Альгисом Юцявичусом (об этом уникальном, бескорыстном человеке, патриоте спорта будет от дельный рассказ). От Альгиса я узнал, что пустой рюкзак для укладки нуж но располагать «лёжа», а не «стоя». Самые тяжёлые вещи помещать как можно ниже и ближе к спине, под спину укладывать ровную и упругую вещь, например, полипропиленовый теплоизолирующий коврик, который служит как бы каркасом рюкзаку и держит форму и т.д. Такая укладка смещает центр тяжести вниз, значительно снижает нагрузку на мышцы спины и позвоночник, помогает на ходу удерживать равновесие и предо храняет спину от наминок.

Что ж, в основном всё готово. Нужно определяться со сроком выезда.

Опаздывать я не люблю и не понимаю людей, которые заскакивают в вагон на ходу поезда. По мере возможности стараюсь иметь хоть какой-то запас времени, чтобы осмотреться на новом месте и решить непредвиденные проблемы.

Устанавливаю выезд на первые числа октября месяца, то есть с запасом времени на дорогу, оформление документов, езду между Иркутском и Нижнеудинском, ожидания почтового рейса, на который могу не попасть с первого захода. Покупаю билеты до Иркутска.

Последние числа сентября. «Бабьего лета» не было. Каждый день плачет холодное серое небо печальными серыми холодными слезами. Под окном мокрая, грустная берёза с желто-зелёной обвислой листвой. В небе мечут ся, кричат, сбиваются в стаю вороны. Стою на крыльце, взираю на эту невесёлую картину, на душе муторно и грустно. Лето прошло!

От дома до вокзала (1,5 км) провожает жена. Идем пешком по скользким мосткам. Я под рюкзаком, жена несёт «авоську» с провизией на дорогу.

Тягостные минуты расставания в ожидании отправления поезда. Обычные напутствия. Наконец поезд тронулся. На перроне мелькнула мокрая от до ждя, озябшая фигура жены. Всю жизнь она только и делала, что провожала, ждала и встречала меня из экспедиций и командировок. Проплыло здание вокзала… На два-три месяца дом остался позади.

Дорога (Сыктывкар-Иркутск-Нижнеудинск-Алыгджер) Не без приключений на шестые сутки в плацкартном вагоне добрался до Иркутска. С самой Москвы вагон забит до отказа. Едут отпускники, при зывники и демобилизованные, строители БАМа пенсионеры, возвращаются студенты с сельхозработ. Такое впечатление, что вся страна в едином по рыве куда-то тронулась. Молодёжь, особенно дембеля и строители отрыва лись по полной программе: пьянка, громкие разговоры, мат, приставание к женщинам, карты, выяснение отношений, звон пустых бутылок, курево, хождение по вагону, хлопанье дверей… Всё пропитано табачным дымом и винными парами.

Иркутск — один из старейших сибирских городов с богатой историей.

Основан в 1661 году как Иркутский острог. Но осматривать достопримеча тельности некогда. Бегаю по кабинетам облисполкома и управления охот ничье-промыслового хозяйства. Поездом добираюсь до Нижнеудинска.

Серый, грязный районный городок Нижнеудинск старше Иркутска на це лых тринадцать лет. Место пожизненной ссылки декабристов на слюдяные рудники. С продуктами питания плохо, как и везде. В магазинах, кроме кильки в томатном соусе, свекольника в стеклянных банках, яблочного пюре, соли, сахара и серого хлеба, ничего нет. Спасибо и на том. С голоду не умру и бюджет целее будет. Начинаю хождение по инстанциям. Почто вый рейс был два дня назад, значит, при наличии лётной погоды до вылета остаётся почти две недели. Решаю заводить связи. Иду в отдел пропаганды Нижнеудинского райкома партии, представляюсь в качестве лектора обще ства «Знание». Цикл лекций: «Генетика на службе человечеству» принима ется на ура. Я подвизаюсь читать бесплатно. Только прошу выдать справку о количестве прочитанных лекций для представления в администрацию института. На том и поладили. Уже на следующий вечер за мной заезжает УАЗик и везёт в Дом отдыха железнодорожников. Слушатели принимают с восторгом, особенно судебную медицину, экспертизу родословных, эколо гическую генетику. Вместе с отдыхающими мы с энтузиазмом разбираем закономерности наследования групп крови, влияние загрязнения среды на наследственность и т.д. Меня, как «светилу мировой науки», кормят и уво зят в гостиницу. И так каждый вечер. Я здорово выручил завотделом про паганды и расширил лекционную тематику. Ближе к вылету в Алыгджер намекаю ему, что не худо бы и там просветить местное население о дости жениях генетики, но для этого мне обязательно нужно туда попасть. Во прос был решён оперативно, авиабилет до Алыгджера, приобретённый по броне райкома партии, доставили в гостиницу. Вот так скромный, залётный младший научный сотрудник без степени превратился в протеже могуще ственных партийных органов.

Последнюю ночь перед вылетом спал плохо. Поднялся рано. Сдал номер и ещё затемно с первым автобусом прибыл в аэропорт. Взвесил багаж. До платил за лишний груз. Зарегистрировался. В самолёте свободных мест не было, у кабины пилотов громоздились ящики. Судя по маркировкам, везли медикаменты и какое-то больничное оборудование. Хвостовую часть пило ты попросили не занимать, тяжёлые вещи, по мере возможности, разме стить в центре самолёта. Второй пилот прошёл, проверил: все ли пристег нулись ремнями? Я сидел на последнем сиденье рядом со своим огромным рюкзаком напротив двери. Второй дошёл до меня. Глядя на мой лётный шлем, унты, зелёные штормовые брюки, подмигнул и спросил: «Десанти роваться придётся, хвост к земле тянет».

В ответ подмигиваю.

- Парашют дома оставил. Но если Родина потребует — готов рискнуть.

- Нет, лучше пойдём в кабину, сядешь между нами, а то кормильцу тяже ло.

Мы убрали сидение, поставили на его место рюкзак. Прошли в кабину, пристегнули между сиденьями командира и второго пилота ремень, и я уселся третьим. Командир пошуровал педалями, дал газу до отказа. Мотор взревел, машина затряслась всем своим телом. Пилот отпустил тормоз, и «Аннушка» что было мочи понеслась по грунтовой взлётной полосе навстречу недалёким горам. После короткого резвого разбега оторвалась от земли и круто полезла вверх. Внизу мелькнули игрушечные дома райцен тра, железная дорога, серебро реки. Пилот заложил вираж и взял курс в сердце Саян, к истокам Казыра и Уды. Навстречу нам медленно наплывали, снежные вершины, покрытые лесом горы, изрезанные ручьями и реками склоны. Между каменными громадами в глубоком каньоне петляла и би лась о скалы Уда. Высотомер отсчитывал метры: 800, 1000, 1200…, а горы — вот они, совсем близко под фюзеляжем. Обычно высота полёта АН-2 до километра. А здесь пилот всё набирал и набирал высоту. Наконец, видимо, исчерпав возможности техники, повёл машину между хребтами в обход вершин. В горах, как в аэродинамической трубе, гуляли воздушные потоки.

Они, то подбрасывали наш самолётик, то он проваливался в глубокую яму.

В такт ему, то тебя с силой вдавливало в сиденье, то вдруг ты проваливался в пустоту. Несколько раз машину кренило и она, словно с горки по наклон ной, соскальзывала вбок. В салоне потребовали пакеты. Я таращил глаза и, словно филин, крутил головой, пытаясь ничего не пропустить и всё запом нить. Перед крохотной деревушкой Нерхой машина нырнула в каньон Уды.

За иллюминатором поплыли крутые красно-жёлтые скалы. В отдельных местах самолёт настолько близко подходил к отвесным стенкам, что, каза лось: вот-вот порыв ветра бросит его на гранитные надолбы.

Память услужливо подсказывала строки Владимира Чивилихина. Он пи сал, что Казыр берёт своё начало в диких горах невиданной красоты. Чтобы выйти к истокам Казыра от знаменитых красноярских Столбов, нужно за бирать к центру Саян. Причудливые голые скалы вскоре переходят в леси стые округлые «шеломы», глубоко и густо изрезанные притоками краси вейшей сибирской реки Маны. И вот уже издали видны сизые гольцы, на крутых склонах снег ослепительной белизны. Не суйся туда зимой — про падешь ни за понюшку табака. Да и летом эти места можно пройти лишь звериными тропами. Горные кабарожьи тропы приведут к Фигуристым и Агульским белкам, в гигантские мраморные башни и цирки, каких нигде больше не увидишь. Сюда, к этому намертво запутанному каменному узлу, тянется с запада островерхий хребет Крыжина, с востока — Хон-да Джуглымский, а с юга — неприступный дремучий Ергак-Таргак-Тайга.

Сталкиваются, сплетаются, пересекаются мощные горные цепи, выбрасы вая за облака гору Пирамиду, пик Грандиозный, Поднебесный голец, Ку лак-белок. Кажется, нет конца буйству скал, отвесных стенок, глубоких и темных, как преисподняя, провалов, диких утесов самых причудливых форм. Истоки Уды лежат в том же горном массиве, только на северо восточных склонах.

Реки Казыр и Уда рожда ются в самом центре сплете ния горных кряжей. Они начинают свой стремитель ный бег по разные стороны Удинского хребта, неподалё ку от пика Грандиозный вы сотой 2922 м. Жизнь этим рекам дают горы — снег, лед и солнце, и они наследуют от заоблачных высот чистоту, холод и неукротимый нрав, низвергаются вниз по гра нитным скалам. В некоторых местах бьются в объятиях гранитных ущелий, зажатые между отвесных стен, или прорезают перевалы длин ными, извилистыми коридо Саянская черневая тайга (1976 г.) рами, иногда десятки кило метров прыгая по ступенчатым каменным лбам. На них есть пороги, кото рые тянутся по нескольку километров. В солнечные дни стоят над ними неумолчный шум и цветистые радуги. Не везде перебредёшь их, не везде переплывешь. Упругий, холодный поток собьёт с ног, подхватит как щеп ку, закрутит, понесёт, скуёт судорогой тело, швырнёт на рыжие замшелые, ослизлые валуны и выплюнет где-нибудь на отмели твоё изуродованное безжизненное тело.

Зимой реки мелеют. На плёсах их сковывает лёд. В лютые морозы на от мелях они промерзают до дна, и тогда не вместившийся, не замёрзший ещё, переохлаждённый горный поток разливается поверх льда, сковывается мо розом, образуя огромные ледяные плотины, которые растопит солнце толь ко к концу лета.

Вдоль рек — непролазная тайга. В долинах рек — белоствольные камен ные берёзы, у самых белков — лиственница, ниже на склонах — пушистые кедры, в горных распадках — ели, дикая горная жимолость и смородина, в сырых низинах — пахучие пихты. В кедровнике светло, легко и привольно, в пихтовом лесу — сумрачно и душно. До земли свисает с веток седой мох, внизу гниют остатки отживших и павших лесных гигантов. По берегам рек встречаются черные гари и лес, погубленный сибирским шелкопрядом и монашенкой. Под напором ветра мёртвые деревья падают, образуют не проходимый бурелом. На этом кладбище не живет ни зверь, ни птица.

Только дятел долбит и долбит сухие стволы.

На подлёте к Алыгджеру самолёт круто спикировал и через мгновение покатился по прибрежному галечнику Уды. Второй пилот проворно от стегнул ремень, словно озорник неожиданно выбил из-под меня стул, я едва не опрокинулся на спину. Он извиняющимся тоном проговорил:

- Нужно спешить, разгрузиться. В горах день короткий и погода пере менчива. В темноте — не полетишь. А нам ещё две посадки.

Прилетевшие и улетающие дружно принялись за разгрузку.

Минут через пятнадцать запустили мотор и машина, обдав провожающих песком и снежной пылью, растворилась в голубизне, словно никогда её здесь и не было.

Проводник Михаил Болхоев Взваливаю рюкзак на плечи, иду искать Сельсовет, потом контору. Рас сказываю местному начальству о целях экспедиции. Не жалею красок, жи вописую важность работы. Увлекаюсь как глухарь на току. Если меня по слушать, то не сегодня-завтра нам светит открытие мирового масштаба и, как минимум, Государственная премия. Не для себя стараюсь — прости меня, Господи! Разговор заканчивается тем, что мне советуют найти брига дира оленеводов Михаила Болхоева, который получил деньги за сданную пушнину, пропил их и теперь бегает по посёлку — ищет, где опохмелиться.

Селюсь в комнатке, где проживает кочегар. Утром иду на наряд. Михаила там нет. Начинаю поиски. Иду по следу Болхоева. Магазин, местный бра годел, медпункт и т.д. Везде Миша был, просил опохмелиться. Наконец, в сгущающихся сумерках в каком-то бараке настигаю его, но он уже ника кой. Переговоры отменяются. Следующий день начинается и заканчивается также. На третий день ранним утром я перехватываю трясущегося, помято го и несчастного Мишу у его дома. Предлагаю выгодные для него условия.

Если мы выезжаем, я нанимаю его на время экспедиции на полставки рабо чего. По дороге в стадо опохмеляю, в стаде отпаиваю чифирём. Главное для меня - увести Мишу из посёлка, а там — на всё воля Божья. Бедные олени, после более чем недельной голодной выдержки, лежат на привязи, уткнув морды в снег. Круто солю кусочек хлеба и по очереди насильно засовываю в рот одному и второму. По-моему, у них нет сил даже сопро тивляться. Апатично, поскрипывая зубами, они вначале нехотя, потом всё более энергично начинают жевать.


Миша тоже, сидя на жердине, понуро ждёт своей очереди. Я достаю фляжку и эмалированную кружку. Наливаю граммов пятьдесят неразбав ленного спирта. Миша жадно в один глоток опоражнивает посуду. Протя гиваю хлеб. Но он берёт пригоршню истоптанного грязного снега и бросает в рот. Минут через пятнадцать жизнь возвращается к нему. Он выносит вьючные сумы, и мы начинаем упаковывать моё имущество. Многочислен ные Мишины потомки высыпают на улицу. Краем глаза замечаю, как у самого маленького, босого и грязного двухлетнего пацана при виде банки сгущенки жадно загораются голодные глаза. Открываю банку и отдаю с остатками буханки. Вся ватага, галдя и толкая друг друга, мигом скрывает ся в комнате.

Седлаем и вьючим оленей. Из кармана рюкзака достаю краюшку и ещё раз даю им по кусочку хлеба.

Миша небольшого роста, худой, кареглазый, смуглый, лицо округлое, слегка скуластое. Разрез глаз далёк от монголоидного, ближе к тюркскому.

Весит не более пятидесяти килограммов. Как раз как мой рюкзак. Одет — в ватную фуфайку, брюки из шинельного сукна, кожаные мягкие сапоги — ичиги. На голове шапка-ушанка. Подводит своего оленя к изгороди, стано вится на нижнюю жердь, опираясь на остол, садится в седло. Я беру повод вьючного. Шуба и унты навьючены на оленя: оставить жалко и брать бес полезно. На мне шерстяной свитер с высоким воротом, спортивные брюки с начёсом, поверх — брезентовый штормовой костюм. На ногах шерстяные носки, обычные утеплённые ботинки со шнуровкой, на голове лётный шлем. К штанинам штормовых брюк пришил лямки, завёл их под каблуки ботинок, чтоб не набивался снег. В кармане — компас, спички, перочин ный нож с лезвием до 8 см. Выезжаем из посёлка по березняку в пойме притока Уды Кара-Буреня. Едем против течения. Миша впереди. После вчерашней и позавчерашней беготни всё мне сегодня нравится. Бело ствольные берёзки с какой-то необыкновенной раскраской коры кажутся белее, чем дома в Коми республике. Узор и величина тёмных пятен на бе лом поле тоже иные. Погода прекрасная. Лёгкий морозец, ясное небо, без ветренно. Да, в лесу у земли ветра почти не ощущаешь. Где-то вверху он раскачивает и шумит ветвями деревьев. Под ногами похрустывает укрытая тонким слоем снега обкатанная водой галька. Идти легко. Скорость верхо вого оленя не намного больше скорости пешехода. А наши, отощавшие за недельную голодную выдержку, уже на втором — третьем километре, словно собаки, повесили языки. Система охлаждения у оленей такая же, как у собак — не потеют. Гружёному оленю легче идти по ровной местно сти и в гору. Тяжелее всего спускаться с грузом под гору. Миша берёт вправо по едва приметной тропе. Мы покидаем приветливую долину, под нимаемся на берег. После небольшой террасы начинается подъём. Сходим с тропы в лес. Миша выбирает место, где из-под снега пробивается зелень.

Останавливается у пенька, опираясь на остол и пень, слезает с оленя. До стаёт длинный, сплетённый из ремня, аркан, привязывает один конец к по воду, обматывает молодую ель, за другой конец привязывает моего оленя.

Я снимаю с него вьюки. Михаил садится на валёжину, вытирает вспотев ший лоб и скорбно смотрит на меня. Этот взгляд запойного человека мне хорошо знаком. Достаю флягу и кружку. Наливаю пятьдесят. Миша молча, жадно пьёт и закусывает снегом. Олени копытят и пощипывают редкую зелень. Отламываю два кусочка хлеба, перебирая ремень, подхожу к оле ню, протягиваю хлеб на ладони. Умное животное аккуратно берёт его с руки влажными тёплыми губами. Угощаю второго. Сворачиваю самокрут ку из махорки. В экспедиции всегда курю махорку Ярославской фабрики.

Предлагаю Мише. Тот тоже сворачивает. Курим. Так в молчании сидим, отдыхаем около часа. Опять ловлю мученический взгляд. Снова достаю флягу. Потом вьючим оленя и трогаемся. До оленьстада два дневных пере хода с ночёвкой. Это значит — по равнине километров шестьдесят, по го рам - все восемьдесят. Прикидываю, насколько хватит спирта. Нужно пройти точку возврата, выводить из запоя постепенно, малыми дозами.

Ругаю себя за то, что не разбавил спирт до 70-ти градусов. У меня остался литр с небольшим. Не хватит на двое суток. Едем на юго-запад поперёк горных гряд. Подъём — спуск, немного по распадку, снова подъем — спуск. Тропа идёт по седловинам, заросшим сплошным кедром. Кое-где обходим поваленные деревья. Ручьи проходим по наледям — нерукотвор ным гигантским каткам застывшего волнами льда. Кое-где приходится пе ребираться по разлитой на льду каше из воды и снега. Незаметно поменя лись местами. Иду головным. Миша плетётся сзади. Без закуски он явно захмелел и всё чаще требует выпить. Так дело не пойдёт. Стараюсь запом нить дорогу. На проводника не обращаю внимания. Преодолеваю довольно крутой подъём. Оборачиваюсь, догоняет Мишин олень с седлом под брю хом. Из-под горы слышны крики о помощи. Привязываю оленей. Снимаю вьюки. Спускаюсь к Михаилу. Он, видимо, как свалился с оленя, так и ле жит на снегу. Начинаются переговоры. Моя позиция ужесточается. Если так дело пойдёт дальше, то я отказываюсь от его услуг. Возвращаюсь в Алыгджер. Нанимаю проводником штатного охотника, мы уходим в стадо и вместе с двумя пастухами (они на месте) собираем, а если нужно, отстре ливаем оленей. Болхоев, не ожидал такого поворота. Медленно поднимает ся и плетётся за мной в гору. Выбираю место для костра. Втыкаю металли ческий штырь для котелка (вместо котелка лёгкая двухлитровая жестяная консервная банка с ручкой из проволоки). Развожу огонь. Набиваю котелок снегом. Постепенно добавляю снега, пока котелок не наполняется водой до краёв. Открываю банку тушёнки, одним боком ставлю в костёр. Вода заки пает. Тушёнка разогрелась. Завариваю чай.

Миша сидит безучастный. В кружку наливаю крепкий чай, бросаю два куска пилёного сахара, из фляжки добавляю две крышки спирта. Протяги ваю «проводнику» кусок хлеба с тушёнкой. Миша берёт, нехотя откусыва ет, жуёт, с усилием глотает. Подаю кружку. Здесь дело пошло быстрее.

Обжигаясь, он с жадностью пьёт пунш. Наливаю вторую и делаю вид, что добавляю спирта. Вторая кружка идёт за милую душу. Тёмные глаза Миха ила оживают, на смуглых щеках появляется румянец. В остывший чёрный, пенящийся чай щедро бросаю пригоршню сахара. Доливаю чаем флягу со спиртом. Трапеза закончена. Вьючим. Едем дальше. За переход останавли ваемся ещё раза четыре. Но я хитёр! Набиваю кружку снегом и только по сле этого добавляю разбавленного чаем спирта. Простые сахара усиливают всасывание алкоголя и резко повышают его концентрацию в крови, поэто му человек хмелеет от значительно меньших доз спиртного.

Уже в густой темноте мы подъезжаем к охотничьей избушке. Отводим оленей пастись. Заносим в избушку седло вьюки. Растапливаю печь. Готов лю нехитрый ужин. Сушим сбрую и обувь. На ночь даю Мише вожделен ную стопку. Укладываемся. Михаил не спит. Я прикидываюсь спящим, чутко вслушиваясь в шорохи. Как знать, вдруг Михаил начнёт «гонять чер тей». Топор-то я положил под голову, но ведь и полена хватит. Миша всю ночь бродит по избушке. Несколько раз зачем-то проверяет наличие в лам пе солярки. Может выпить хочет? Начало пятого. Встаю, выхожу прове рить оленей. Ночь ясная, морозная, новолуние. Олени после тяжёлой доро ги покопытили и легли. Тихо. Рублю дрова. Зажигаю лампу. Растапливаю печь. В седьмом уходим. Мороз крепчает. Особенно холодно на голых, ка менистых гребнях. Чувствуется, что забираемся всё выше и выше. Судя по растительности, мы находимся уже на границе леса и горной тундры, в царстве оленьих мхов и кустарников. В штормовке не жарко. Накидываю на голову и затягиваю капюшон. Помогает мало, но всё-таки прикрывает шею. Одно хорошо — идти легко. Темп значительно выше вчерашнего.

Характеры притёрлись. По-моему Болхоев начинает выходить из запоя.

Ещё два-три дня, «маятник» остановится и он будет в рабочей кондиции.

В голове ворочаются мысли. Кто меня гонит в стадо? Сидел бы в Алыгджере и ждал, когда вернутся охотники с промысла, соберут и приго нят оленей. А если не соберут? Хоть малый, но опыт подсказывает, что после гона, особенно когда не хватает корма и беспокоят звери, олени раз биваются на малые группы, иногда по четыре-пять голов — и тогда их не собрать. Чем глубже зима и хуже погода, тем труднее удержать стадо. Чем чаще стадо пастухи направляют на не стравленные пастбища, тем больше шансов избежать потери. Традиции лесного оленеводства мне не знакомы.

Однако предполагаю, что пастухи не особо утруждают себя излишней за ботой о сохранности поголовья. Основной доход им приносит пушнина.

Эти места богаты белкой, колонком, горностаем, соболем, рысью, росома хой, выдрой. Вся тайга поделена на участки, закреплённые за штатными и сезонными охотниками. Оленеводы находятся в выгодном положении.

Прикрываясь поисками оленей, они нередко ходят по охотничьим участкам независимо от их закрепления и промышляют пушнину. Моя задача минимум состоит в том, чтобы взять кровь от сотни голов. У ездовых охот ники брать кровь не дадут или заломят непосильную цену. Рисковать нель зя. Нужно использовать любой шанс.

Спустились в долину. Тропа пошла между кедрами-великанами. Непода леку мелькнул огонёк жилья, в морозном воздухе потянуло дымком. Под ходим к избушке. Навстречу выкатывается свора лаек. Восточносибирские лайки, смелые и коварные, окружают нас со всех сторон. Миша что-то кри чит им на своём языке. Собаки смолкают и нехотя расступаются. Из из бушки выходят пастухи. Помогают расседлать оленей. Отводят их в лощи ну к недалёкому ручью. В избушке жарко натоплено. На столе горит керо синовая лампа, поёт радиоприёмник «Спидола», по стенам топчаны из не обструганных плах. На стене тульская курковая одностволка. Мне отводят топчан напротив печки у дверей. Пьем чай. Раскатываю спальник и ложусь поверх мешка, засыпаю, словно проваливаюсь в пропасть. Просыпаюсь, в оконце заглядывает позднее зимнее утро. Мужики ещё спят. Даже Миша спит и причмокивает. Наверное, снится очередная стопка. Беру полотенце, мыло, кружку, иду к ручью. Собаки настороженно следят за мной, но не трогают. Ручей журчит посреди свежевыпавшего снега. Его дно выстлано разноцветными круглыми камешками. Черпаю и пью обжигающую горную воду, одну, вторую кружку — не могу напиться. Намыливаю руки, лицо.


Жаль портить воду своими обмылками. Отхожу от ручья и умываюсь сне гом. Оглядываюсь вокруг — красота и свобода. Бывают же в жизни крат кие мгновенья счастья.

Возвращаюсь в избушку. Хозяева встали. Того, который повыше — зо вут Иваном, другого — Николаем. Лица смуглые. По-русски говорят хо рошо. Не знаю почему, но в нашей тундре и в Сибири любят слова «одна ко, шибко, олешки».

- Оннако олешки устали шибко, ехали долго.

Николай возится с печкой. Выставляю на стол сухое молоко, сливки, сгущёнку, свинину, крупу, сахар, галеты — всё, чем богат. На всякий слу чай оставляю заначку. Миша выглядит гораздо лучше. Я бы ему налил, но тогда нужно всем. А всем нельзя. Уверен, каждый из них страдает алкого лизмом. Лучше не испытывать судьбу. Приглашаю Мишу на улицу ориен тировать меня на местности. Объясняю ситуацию. Три дня он приходит в себя, не выходит из избушки, спит, отъедается и отпивается крепким чаем.

Охотник-сезонник Николай Галимов На четвёртый день Иван с Николаем привели шесть ездовых оленей. Я тяжелее любого из тофов. Под седло мне нужен сильный и выносливый олень. Лишнего седла нет. Хочу идти искать оленей пешком. Пастухи сове туются и оставляют на хозяйстве: заготавливать дрова, варить еду. В моём распоряжении топор, одностволка двадцатого калибра и штук двадцать снаряженных мелкой дробью патронов, на привязи чёрная маленькая лаеч ка — Пальма. Она вот-вот должна ощениться. Мордочка у Пальмы точно как у соболя. Округлые небольшие стоячие ушки, тёмные любопытные бусинки глаз на широкой мордочке с коротким носом. Тофы собак почти не кормят. Весь суточный рацион состоит из одной кружки обойной муки, разбавленной водой. Остальное лайки добывают, мышкуя в лесу, или полу чая в качестве поощрения сбой от добытого оленя или зверя, обглоданные кости со стола.

Оленеводы растворяются в лесу. Беру топор, иду заготавливать дрова.

Выбираю средних размеров дерево без хвои. Стучу обухом по стволу.

Начинаю рубить. Топор звенит и отскакивает. Топорище сушит руки.

Словно дятел, тюкаю и тюкаю по дереву. Отдыхаю и снова. Упираюсь в ствол и, наконец, со скрипом валю его на землю. Обрубаю сучья. Неожи данно тяжёлое бревно еле-еле взваливаю на плечо и только тут соображаю, что срубил не сухостой — лиственницу. Выхожу на тропинку и направля юсь к избушке. Иду медленно, изнывая под тяжестью ноши. Скорее интуи тивно, чем слухом, обнаруживаю постороннее присутствие. Медленно по ворачиваюсь вместе с бревном. Ба, шагах в тридцати на тропе волк. Длин ная скуластая морда, раскосые глаза, острые треугольники ушей, серый с рыжиной по спине окрас. Остановился, пристально смотрит на меня. При глядываюсь. Да это же крупная лайка. А как похожа. Из-за поворота между деревьев выплывает человеческая фигура. Человек идёт лёгкой бесшумной походкой, словно летит по воздуху. Под ногами не скрипнет снег, не хрустнет ветка. Стою, поджидаю. Он здоровается и, не говоря лишних слов, подставляет плечо под комель, вдвоём мы легко одолеваем оставший ся путь. Знакомимся. Николай Галимов — летом колхозный пасечник из Тулуна, зимой — охотник-сезонник, идёт в Алыгджер сдать пушнину и навестить деда. Украдкой разглядываю его. Невысокий, широкоплечий, голубоглазый, русая борода и усы с рыжиной азиатского покроя, одет в ватную фуфайку, подпоясанную солдатским ремнём, суконные брюки, на ногах широконосые синие резиновые сапоги. К низким голенищам сапог пришиты брезентовые раструбы до самого паха. Раструбы спереди подвя заны к брючному ремню. За спиной небольшой рюкзак, из которого выгля дывает зачехлённый ствол разобранного ружья. Николай идет упругой, лёгкой, неслышной походкой, слегка касаясь пяткой земли, словно крадёт ся на цыпочках.

Пою гостя чаем. Он выкладывает из мешка оттаивать замороженные тушки белок, несколько рыжих колонков и соболя. Пилим и колем дрова.

Разговорились. Николай — законченный романтик и поэт. У него под ру кой всегда блокнот и карандаш. Любопытство разбирает меня, что же он пишет. Долго уговариваю прочесть что-нибудь. Наконец он сдаётся и, ту шуясь, сбивчиво начинает читать. Стихи несовершенны, это очевидно, но самобытны, в них столько чувства, столько простой, неподдельной, ис кренней любви к тайге, что кажется, льются они прямо из Колиной светлой души. Сижу, боюсь пошевелиться. Таёжная избушка, чёрные, закопчённые стены, грязный, замусоренный пол и… поэт. Встречаются, однако, люди.

Рассказываю, как принял его собаку за волка. Советую одеть ошейник с приметной яркой биркой. Иначе, неровен час, перепутают и застрелят. Ни колай соглашается. Говорит, что сука молодая, для неё это первый охотни чий сезон. Недосмотрел, повязалась. Теперь щенится на ходу. Смелая, сильная, идёт на любого зверя — от медведя и росомахи до белки. Неделю назад гоняла крупного изюбря, пока к вечеру не поставила на «отстой»

(уступ скалы с единственным выходом). Всю ночь лаяла, держала, пока я не подошёл. Бить не стал — одному не унести мясо.

- Беда, нет бинокля. Слышу, лает, а выбрать короткий и скрытый подход без оптики не могу.

Не стал давать обещания, но твёрдо решил по возвращению в Сыктывкар купить и выслать ему полевой бинокль, у нас в продаже они были. Загово рили об одежде. Поинтересовался, не мёрзнут ли ноги в резиновых сапо гах?

Николай объяснил, что из его личного опыта, это лучшая охотничья обувь. Он берёт широконосые литые сапоги на три размера больше с таким расчётом, чтобы можно было одеть толстый шерстяной или меховой носок и поверх намотать портянку из шинельного сукна. Голенища дотачивает тонким брезентом, можно детской клеёнкой. Только на морозе клеёнка шумит. Такая обувь довольно лёгкая, прочная, не скользкая, в ней можно перебрести ручей и идти по глубокому снегу, по камням, не наминая ног, как в мягких ичигах, портянки и носки легко высушить у костра и сменить.

В общем, если бы я встретил Николая до поездки, то никогда бы не взял тяжёлые и громоздкие, абсолютно не пригодные для ходьбы в горах унты.

В темноте возвращаются оленеводы. Оленей не нашли. Выпал свежий снег.

Засыпал старые следы. У меня истоплена печь. Готов суп с изюбрятиной и манкой на манер коми шида. Напёк горку оладьев на сухом молоке. Пока работники едят, завариваю свежий чай. Николай выкладывает остатки сво их съестных припасов. Вермишель, крупу. Садится снимать шкурки с отта явших тушек. Иван берёт только что снятую, вывернутую беличью шкурку, пристально разглядывает, не находит на шкурке отверстия от пули или дроби. Берёт колонка. Вертит в руках. Снова шкурка целая. Спрашивает, как добыл — капканом? Коля загадочно улыбается в ответ. У него тульская курковка, самая обыкновенная одностволка двадцатого калибра. Мне тоже любопытно. Тофы изучают тушки.

На следующий день затемно покормил и напоил Николая, попрощались, и он налегке, также бесшумно, как пришёл, вместе с собакой растворился между деревьев.

Второй раз мы встретились с Николаем в Алыгджере, после моего воз вращения из стада. Пригласил он меня к деду в баню. Это было как нельзя кстати. За полтора месяца, что ни говори, я изрядно пропотел, прокоптился и оброс ракушками. В тёмном и холодном предбаннике, подпрыгивая и приплясывая, мы быстро разделись и нырнули в парилку. В бане, как на страшном суде — все равны и ничего не скроешь. Николай предстал, в чём мама родила. В молодости я занимался тяжёлой атлетикой и видел немало мускулистых, красивых мужских торсов. Помню фотографии американско го штангиста Винчи, общепризнанного любимца женщин и победителя конкурса по красоте фигуры. Но, ни те, кого видел, ни Винчи не шли ни в какое сравнение с Николаем Галимовым. Богатырская грудь, широкие пле чи, осиная талия и узкий таз, стройные мускулистые ноги. Под тонкой чи стой кожей бугрятся и перекатываются узлы мускулатуры.

- Коля, ты каким видом спорта занимался?

Николай пожал плечами.

- Никаким.

Он плеснул шайку горячей воды на раскалённые камни, надел рукавицу, взял берёзовый веник и полез на полок. Парился виртуозно, долго и истово.

Потом слез с полка, плеснул в лицо холодной воды, вылетел на улицу и бухнулся в ближний сугроб. Я поддал пару, последовал его примеру. И так, меняя друг друга, мы парились и валялись в снегу. А на дворе стоял лёгкий двадцатиградусный морозец. Мне приходилось после бани обливаться ле дяной водой, купаться во время ледохода, но ощущения от этого не идут ни в какое сравнение с купанием в снегу. В первые мгновенья барахтаешься в сугробе, не чувствуя холода. Потом, словно облитый настоем мяты, влета ешь в парилку и не чувствуешь жара.

Я не выдержал первый. Посидел в предбаннике, потом на нижней полке.

А Николай сменил веник и всё хлестал и хлестал себя.

Разомлевшие, пили у деда брагу из горной смородины (чапыжки), ели мёрзлую изюбрятину, пельмени, пили чай с сотовым мёдом. Николай до стал какую-то металлическую трубку, вставил её в ружейный ствол. Это оказался нарезной вкладыш под мелкокалиберный патрон. Вот и объясне ние, почему на беличьих шкурках нет пулевых отверстий. Но, думаю, бить белку «в глаз» из ружья с вкладышем не под силу и чемпионам олимпий ских игр. Интересно, сколько Галимовых бродит по необъятным просторам Сибири?

Промысловая и горная практика Оленеводы снова поехали искать оленей. Взял ружьё, отвязал Пальму, дал ей кусочек хлеба. Другой положил в карман про запас. Прикармливать собаку начал с самого первого дня, и она почитала меня лучше, чем хозяи на. Снег неглубокий, идти легко. Брюхатая Пальма бежит впереди. Отошли от избушки совсем недалеко. Собака подала голос. Подошёл. С кедра на соседнее дерево метнулась белка. Пальма перешла, подняла голову и тявк нула. Я неспешно подходил. Белка пошла по верхушкам деревьев. Собака за ней. Снова подала голос. Белка спустилась на нижние ветви и начала «цвиркать» на собаку. Так они бранились, пока я не подошёл. Белка с ниж них веток быстро вскарабкалась наверх. Выстрел — зверёк упал к ногам.

Собака даже не обратила внимания, пошла вперёд и снова подала голос.

Следующую белку она загнала на отдельно стоящую лиственницу. Снова выстрел — и очередной трофей. Но не все белки уходили по верхушкам.

Были и такие, что затаивались на дереве. Я стучал прикладом по стволу, стрелял по месту, где шевельнётся хвоя. Случалось, что белка не реагиро вала на стук и шум, тогда я пробовал выгнать её выстрелом. Одна, особен но упорная, затаилась и никак не обнаруживала себя. Собака лаяла, осуж дающе поглядывала на меня, а я ходил вокруг дерева и не видел зверька. В конце концов, скинул штормовку, разулся и полез на кедр. Пальма обалде ла от такого представления. Её морда выражала недоумение и растерян ность одновременно. Уже половина кедра, уже чувствую, как дерево раска чивается под ветром, а белке хоть бы хны. Ну не лезть же до самой макуш ки. Спустился, обулся, собака сидит, не уходит. Пришлось дать хлебца и отозвать в сторону.

Рыжие белки (огнёвки) вели себя более легкомысленно и становились лёгкой добычей. А серые, байкальские были, намного хитрее. Они непо движно растягивались где-нибудь на крупном суку недалеко от вер шины и сливались с тёмной корой.

Только зоркий, намётанный глаз профессионального охотника мог различить их на дереве. Тем не менее, часа за четыре мы с Паль мой добыли четырнадцать штук.

Одна беда: некоторым попадало не по одной, а по горсти дроби. С двадцатым калибром не на белку ходить. Вернулись к избушке. Ре шил: если сегодня не найдут оле ней, завтра иду с пастухами. По возвращении пастухов говорю о своём решении. Обсуждаем, где они уже смотрели и куда идти.

Тофы говорят, что пешком лучше всего взять к Удинскому хребту.

Там для верхового оленя мест ность труднодоступная. Горы бо лее высокие и крутые, много осы пей, с острыми камнями, опасны А соболь где?! (Саяны, 1976 г.) ми для верхового оленя;

лес в основном лиственничный, много ягеля. Идти нужно строго на юго-запад. Если найду оленей, то следует спустить их ближе к избушке. Начинаю собираться. Тофы с собой ничего не берут. Зав тракают — уезжают, приезжают — ужинают. Но это тофы.

Я складываю в котелок в полиэтиленовом пакете четыре ржаных сухаря, пачку чая, горсть сахара, плитку шоколада, небольшой кулёк сухих сливок, кусок сала. В дальнем переходе лучше сала нет продукта. Лёгкое, компакт ное, не портится, высококалорийное. В меру солёное с чесноком его можно есть без хлеба, не опасаясь жажды. А уж, если съесть кусочек сала и запить сладким чаем, то энергии хватит на целый день на морозе. Сладкий чай быстро восстановит силы, а сало будет медленно отдавать калории. Коте лок кладу в чехол из-под спальника. Ещё дома приладил к нему лямки из длинного пояса от кимоно. Получился лёгкий солдатский вещмешок вре мён Великой Отечественной. На широкий ремень надеваю ледоруб в чехле.

Проверяю карманы штормовки. Два коробка спичек и таблетки сухого спирта по отдельности, туго укупориваю в двойные полиэтиленовые ме шочки. Раскладываю в разные нагрудные карманы. Нож, компас, часы, блокнот, карандаш. Прошу у Николая разрешения взять ружьё, три патро на, снаряжённые пулями, и три - крупной дробью. Прошлый раз всю добы тую белку я отдал ему, чем немало удивил. Он легко соглашается. Догова риваемся: если не выйду к вечеру следующего дня, значит;

либо заблудил ся, либо нашёл оленей. В том и другом случае один или два пастуха на оле нях по следам найдут меня, если, конечно, не будет сильного снегопада. В лесу потерять следы трудно, а вот на перевалах не оставишь ни метки, ни следов. Всё бы ничего, но одежда никуда не годится. Идти в зимнюю гор ную тайгу в штормовке и городских ботинках затея, по меньшей мере, лег комысленная. Тем не менее, собираюсь. Укладываю в мешок запасные шерстяные носки, нижние, тёплые брюки. Всё в водонепроницаемой упа ковке. Выстрогал посох. Кажется, ничего не забыл.

Утром завтракаем и расходимся. Беру направление по компасу, хотя день ясный, солнечный. По кедровой долине идти легко. Небольшой подъём.

Снега немного. Бурелома почти нет. Так иду около часа, пока не встречаю первое препятствие — овраг с каменистой осыпью. Поднимаюсь вдоль оврага, ищу удобный переход. Перехожу. Стараюсь выдерживать направ ление на юго-запад. Вместе с высотой меняется лес. Приходится обходить бурелом, глубокие промоины и крутые овраги, поросшие кустарником, наледи, по которым можно идти только в альпинистской обуви с шипами.

Чувствую, как меняется высота. Кажется, за прошедшую неделю акклима тизировался. Однако на подъёме иногда перед глазами летают «мухи», натужно шумит кровь в висках. Высота небольшая, а чувствую каждый удар сердца. Стараюсь идти не по седловинам, а карабкаюсь на господ ствующие вершины или хотя бы на их склоны, с которых хорошо просмат ривается местность. Обхожу отвесные стенки и выходы скал. Свежевыпа вший снег лёг на многолетний, спрессованный и смёрзшийся, замаскировал рельеф. Ноги скользят и теряют опору. Одно неверное движение и ска тишься по склону. Прежде чем наступить, носком или ребром ботинка ста раюсь сделать выбоину в фирновом снегу или зацепиться за камень, иногда хватаюсь руками за редкие кустики или вмёрзшие камни и так на четве реньках прохожу опасные участки. Посох помогает мало. 15-20 метров подъёма — короткая остановка, чтобы перевести дух и осмотреться, снова — 15-20 метров. Холод, камень и лёд. Но с гольцов хорошо просматрива ется местность, удобно намечать маршрут. Только идти по гольцам тяжело, нужна соответствующая обувь и снаряжение. Хорошо ещё, что нет трещин.

Так преодолел перевал и в конец обессилел. На склоне делаю остановку.

Отламываю кусочек шоколада. Заедаю снегом. Пройденный путь зарисо вываю в блокноте, предварительно сориентировав его по странам света.

Отмечаю время прохождения отдельных отрезков. Да, карта не помешала бы, а так иду вслепую, ни тебе названий, ни высот. Бинокль тоже не поме шал бы. Сам виноват. Нужно было не лениться оформить карту района. Да и лёгонький театральный бинокль с двукратным увеличением дома есть, не оттянул бы плеч, и белку можно было бы на дереве высмотреть, не позо риться перед Пальмой.

В долине перехожу по камням не замёрзший горный ручей. Впереди но вое восхождение.

Кедр отступил и сменился лиственницей. Лиственница — дерево вынос ливое. Растёт от Монголии до Чукотки. Растёт и в низинах, и на границе леса с горной тундрой, так же как кедр пускает корни по верху. Но если вечно зелёный кедр, с длинной шелковистой хвоёй может не устоять под напором ветра, то лиственница более устойчива, у неё хвоя мягкая, корот кая, на зиму она её вовсе сбрасывает, и ветру не за что зацепиться. Смоли стая древесина лиственницы не гниёт, по плотности превосходит кедр и не уступает дубу. Нет лучше дерева для костра. Даже сырая, она легко загора ется и горит жарким огнём без искр. И всё же, как ни хороша лиственница, идти по высокогорному лиственничному лесу всё равно тяжело из-за буре лома. То и дело приходится обходить нагромождения из поваленных дере вьев. Хотя в лиственничном лесу, как и предупреждали тофы, пошли оле ньи пастбища, но следов оленей пока нет.

Чем выше поднимаюсь, тем сложнее идти. Неприятности доставляют камни, слабо держащиеся в монолите. Нужно быть очень осторожным в поисках опоры. Поднимаюсь вдоль крутого, каменистого обрыва, видимо, пробитого горным ручьём. Дорогу преграждают почти отвесные скалы.

Спуститься назад или попробовать обойти? Закрадывается предательская мыслишка: не бросить ли эту авантюру и не вернуться ли в избушку?

Начинаю обходить. Справа и без того крутой склон переходит в отвесную стенку. Проход между скалой и обрывом становится всё уже. С дрожью в коленях, прижимаясь всем телом к отвесной стене, двигаюсь боком. Рука ми цепляюсь за каждый выступ. Глубина обрыва постепенно уменьшается.

Интересно, куда иду? Возможно в тупик. Так прохожу несколько метров, которые кажутся километрами.

Прошло почти сорок лет. Пишу эти строки и снова вспоминаю преда тельскую слабость, отвратительное чувство страха. Знал бы кто-нибудь, что творилось у меня в душе. Один, без выучки и страховки, любая случай ность: поскользнулся, малейшее неверное движение и меня никто и нико гда бы не нашёл. Зачем, ради чего?! Что это? Глупость или детская при вычка?

В войну, мне было года четыре. Зимними вечерами я сидел один в темно те в нашей маленькой холодной каморке. Мать ещё не пришла с работы. В тёмном углу мне мерещился немецкий солдат с автоматом. Съёжившись в комок от страха и решительности, я вставал и шёл в темноту, проверить кто там такой.

Высота — не моя стихия.

На речке мы прыгали с деревьев в воду. Было три «прыгалки». Первая — метра два высотой, вторая — метров пять-шесть и третья — метров девять десять. Я легко прыгнул с первой. Вторую высоту взял со второй или тре тьей попытки. Полез на третью. Долго стоял на суку, не решаясь прыгнуть.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.