авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«Содержание РОССИЯ И ВТО: ПЕРВЫЕ ИТОГИ Автор: В. Оболенский....................................... 2 КРИЗИС В ЕВРОЗОНЕ: ВЫЗОВЫ И ОТВЕТЫ Автор: В. Черкасов, С. Шарова...... 15 "КОСОВСКАЯ ...»

-- [ Страница 6 ] --

Популярность идеи европейской интеграции, по данным социологических опросов, на первый взгляд, снизилась в сравнении с началом прошлого десятилетия, поскольку перспектива вступления в ЕС после очередной волны его расширения стала казаться призрачной, а многие европейские страны постиг жестокий финансовый кризис. Если с 2002 по 2009 г. доля поддерживающих идею евроинтеграции снижалась, а доля тех, кто ее отвергал, росла, то с приходом В. Януковича к власти эта тенденция вновь сменилась на противоположную. И хотя подавляющее большинство украинских граждан во всех регионах страны, кроме Запада, как и раньше, воспринимают Россию положительно (и гораздо лучше, чем россияне - Украину), их взгляды на отношения с ней в связи с постепенной сменой поколений и уходом в прошлое идеологических штампов советских лет теряют эмоциональную окраску. Выбор внешнеполитической ориентации для молодежи становится вопросом сугубо прагматическим. Главный оплот идей евроинтеграции - попрежнему Запад и Центр. Жители Востока и особенно Юга предпочитают интеграцию в ТС, однако и в их регионах около четверти населения полагают европейский курс более выгодным для Украины.

Резюмируя, можно прогнозировать, что руководство Украины будет и впредь как можно дольше затягивать выбор между ТС и ЕС, но время, похоже, работает на дальнейшее укрепление позиций сторонников евроинтеграции.

В. И. Брутер. Сравнение выборов в Верховную Раду по партийным спискам в 2012 и 2002 гг. показывает, что за 10 лет политическая ситуация значительно изменилась, для нее стали характерны большая поляризация и "жесткость конструкции". В 2002 г. в Верховную Раду были избраны шесть партий, и они набрали 75.7% голосов. В 2012 г. пять прошедших в нее партий получили 93.1% голосов.

С учетом изменившейся формулы подсчета жесткость электоральной конструкции (под этим понимается отказ голосовать за партии, явно или вероятно не проходящие в парламент) выросла на 15%. В сегодняшней Украине удельный вес лиц, поддержавших партии, которые прошли в парламент, уже выше, чем в Германии, и не идет ни в какое сравнение с Литвой или Сербской Воеводиной (в них избирательные системы аналогичны украинской). При этом в 2002 г. по партийным спискам (пропорциональной системе) победила оппозиционная "Наша Украина", а в 2012 г. -власть в лице Партии регионов (ПР). Однако при более широком взгляде на электоральную статистику тех лет ситуация предстает не столь однозначной.

На выборах 2002 г. стратегия власти совершенно отличалась от нынешней: тогда она сознательно шла на выборы "несколькими колоннами", среди которых были изначально непроходные партии. После этого власть спокойно сосредоточила свое внимание на мажоритарных округах. Результат получился оптимальным. А, учитывая крайне низкую популярность власти на тот момент (партия власти "За Единую Украину" по партийным спискам выиграла только в Донецкой области), итог выборов 2002 г. вообще был для нее замечательным.

Основываясь на этих и других данных, можно сделать ряд выводов.

1. В 2002 г. Коммунистическая партия Украины (КПУ), "За Единую Украину", Социал демократическая партия Украины и другие не прошедшие в Верховную Раду партии, связанные с властью, реально получили более 50% голосов избирателей. В 2006, 2007 и 2012 гг. эта цифра колеблется в очень узком интервале 45 - 47%, несмотря на то что формула выборов менялась. Одновременно стр. Таблица. Результаты парламентских выборов 2012 и 2002 гг. по партийным спискам, % голосов 2012/ 2012 КПУ ПР ОО2 + "УДАР", КПУ+ Партии НУ, Другие Власть Оппозиц "Свобода" УВ3, ПСПУ5 власти БЮТ, партии РПОЛ СПУ А Б В Д Е Ж И К Л г АР Крым 19.4 53.5 14.4 9.5 40.9 33.0 13.2 3.6 -1.0 1. Винницкая обл. 8.9 17.4 54.8 15.8 14.9 11.7 65.5 1.6 -0.3 -10. Волынская обл. 7.0 13.0 59.1 18.4 7.2 13.4 72.8 1.3 -0.6 -13. Днепропетровская 19.4 36.0 24.0 17.4 38.6 31.3 16.8 3.4 -14.5 7. обл.

Донецкая обл. 18.9 65.5 6.5 6.6 36.2 45.8 7.1 2.1 2.4 -0. Житомирская обл. 12.8 21.8 45.1 17.0 23.5 25.4 40.5 2.6 -14.3 4. Закарпатская обл. 5.0 31.1 37.7 22.1 9.0 29.1 42.9 3.7 -2.0 -5. Запорожская обл. 21.2 41.2 19.2 15.3 41.3 27.5 16.9 4.3 -6.4 2. Ивано- 1.8 5.2 75.0 16.3 2.7 6.4 85.5 0.5 -2.1 -10. Франковская обл.

Киевская обл. 6.1 21.1 48.3 21.5 16.2 20.2 49.0 5.3 -9.2 -0. Кировоградская 13.5 26.4 39.0 18.3 27.1 25.4 36.5 2.5 -12.6 2. обл.

Луганская обл. 25.1 57.5 7.0 7.5 46.2 31.7 10.0 2.8 4.7 -3. Львовская обл. 2.0 4.7 76.2 15.5 3.8 7.8 82.3 0.7 -4.9 -6. Николаевская 19.1 41.0 21.8 15.4 36.8 35.0 15.3 2.9 -11.7 6. обл.

Одесская обл. 18.2 42.3 19.3 16.5 33.1 31.6 20.0 4.6 -4.2 -0. Полтавская обл. 13.5 22.0 39.3 21.6 22.0 15.1 52.1 2.6 -1.6 -12. Ровенская обл. 6.2 16.0 55.4 19.7 6.9 17.1 68.2 1.4 -1.8 -12. Сумская обл. 12.2 21.2 44.1 19.5 22.8 24.2 43.9 1.4 -13.6 0. Тернопольская 1.9 6.5 73.8 15.9 2.2 4.3 88.9 0.5 1.9 -15. обл.

Харьковская обл. 20.8 41.3 19.5 15.5 38.2 35.0 14.1 3.1 -11.1 5. Херсонская обл. 23.3 29.6 27.1 16.8 38.2 23.3 25.0 5.1 -8.6 2. Хмельницкая обл. 8.8 18.8 50.8 18.7 17.4 16.4 52.5 2.3 -6.2 -1. Черкасская обл. 9.3 18.8 48.4 20.3 17.8 13.8 57.7 4.9 -3.5 -9. Черновицкая обл. 5.5 21.0 49.9 20.8 11.5 19.6 56.8 2.6 -4.6 -6. Черниговская обл. 13.2 20.2 37.8 25.2 21.5 19.3 47.8 5.1 -7.4 -10. Киев 7.2 12.8 49.2 28.0 14.0 16.0 46.4 14.5 -10.0 2. Севастополь 29.5 52.4 7.5 7.8 38.8 35.4 9.0 3.3 7.7 -1. Украина в целом 13.2 30.3 37.1 16.6 25.0 24.8 38.9 3.2 -6.3 -1. Источник: www.cvk.gov.ua Изменение доли голосов в 2012 г. против 2002 г., процентные пункты (А+Б - Д - Е=К, В Ж=Л). 2 Объединенная оппозиция. 3 "Украинский Выбор" (Виктор Медведчук). Радикальная партия Олега Ляшко. 5 Прогрессивная социалистическая партия Украины.

начиная с 2007 г. резко сокращается число участвующих в выборах партий.

2. Тактика власти в 2002 г. состояла в максимальном дроблении голосов конкурентов и одновременно в недопущении полного контроля "донецкой" политической группировки над формированием парламентского большинства. Тактика в значительной мере сработала, а дальнейшее развитие событий показало, что только при таких условиях может быть обеспечена гарантирующая победу мобилизация электората юго-восточных регионов страны.

3. Общая потеря голосов у КПУ, Партии регионов и их сателлитов в 2012 г. в сравнении с 2002 г. составила около 9 процентных пунктов (с пересчетом на 100%) и 6.3 п.п. (по данным Центральной избирательной комиссии Украины). В девяти регионах из 27 утрата голосов (с учетом пересчета) превысила 10 п.п., укрепление позиций партий власти (опять же с учетом пересчета) не наблюдалось ни в одном регионе (см. таблицу).

4. При этом оппозиция, включавшая политические партии и объединения "Свобода", "Наша стр. Украина" (НУ), "Блок Юлии Тимошенко" (БЮТ) и Социалистическую партию Украины (СПУ), также потеряла голоса. С учетом пересчета эта потеря составила примерно 4 п.п.

Серьезное сокращение поддержки произошло в семи регионах, ее небольшой устойчивый рост наблюдался во всех южных регионах, кроме Крыма и Одессы.

5. Структура голосов по регионам, поданных в 2012 г. за партию "УДАР" (лидер Виталий Кличко), которая выступала в роли третьей силы, практически полностью (за исключением Галичины) повторяет структуру голосов, отданных на президентских выборах в 2010 г. за С. Тигипко. Следует также обратить внимание на то, что рейтинги Тигипко в 2010 г. и Кличко в 2012 г. существенно менялись уже во время избирательной кампании.

6. Это означает, что примерно 20% голосов украинцев в вариантах предвыборных конфигураций "донецкие - недонецкие" и "донецкие - третья сила - национал-демократы" распределяются по-разному. При этом в случае реализации второго варианта потери несут и "донецкие" и национал-демократы. Обычно последние теряют больше, но сейчас Объединенная оппозиция получила новые голоса в южных областях;

в силу этого большая утрата поддержки отмечена у "донецких", несмотря на то что В. Кличко скорее был в оппозиции.

Л. С. Косикова. Экономическая ситуация в Украине и ее социально-политические последствия. Украинская экономика погружается в рецессию. По итогам 2012 г. рост реального ВВП составил всего 0.2%, что можно считать статистической погрешностью, тогда как украинские власти ожидали 3.9% (в 2011 г. ВВП Украины поднялся на 5.2%).

Промышленное производство за 2012 г. упало на 1.8% после повышения на 7.6% годом ранее. Большинство прогнозов международных и украинских экспертов на 2013 г.

находятся в диапазоне от полного отсутствия роста ВВП (такую оценку дает МВФ) - до минимального его увеличения на 1% (оценки ЕБРР и Всемирного банка, с которыми согласуются прогнозы украинского "Кредит-Рейтинга" и компании Dragon Capital)3.

Аналитики министерства экономического развития и торговли Украины, экономических институтов Национальной академии наук Украины также уменьшили прогноз - до 1.2%4.

На этом консервативном фоне выделяются полярные оценки. Крайне пессимистичный вариант дает банк Goldman Sachs, который прогнозирует падение ВВП Украины в 2013 г.

на 1.8%, и, напротив, чрезвычайно оптимистичный вариант оглашают официальные власти Республики Украины (РУ) - 3.4% роста ВВП.

Начало 2013 г. не внушает оптимизма: по информации Госстата РУ, в феврале 2013 г.

промышленное производство в Украине сократилось на 6.0% в годовом выражении.

Признаков стабилизации пока не видно: динамика в промышленности остается отрицательной, а фундаментальные факторы ее изменения (структурная перестройка и модернизация, повышение конкурентоспособности обрабатывающих отраслей) отсутствуют. В сельском хозяйстве ситуация также неблагоприятная: 2012 г. был неурожайным, а некоторое оживление в аграрном секторе, ожидаемое в этом году, не изменит общую динамику.

В условиях вялой экономики в 2012 г. в стране отмечалось падение цен (дефляция). Но тенденция может резко поменяться. Уже во 11 полугодии 2013 г. следует ожидать всплеска инфляции, если правительство, под влиянием требований МВФ, с которым ведутся переговоры о новом стабилизационном кредите в 15 млрд. долл., увеличит тарифы на услуги ЖКХ, цены на газ для населения, и плюс к этому подорожают импортные товары из-за неминуемого обвала курса гривны. Минэкономразвития РУ прогнозирует инфляцию (декабрь к декабрю) на уровне 6%.

Все это в ближайшей перспективе только обострит социальную напряженность в стране.

И сегодня многие украинцы недовольны своим уровнем жизни и политикой правящих кругов. Высокая безработица в ряде регионов и низкие жизненные стандарты ведут к росту потока эмигрантов, число которых уже превысило 6 млн. (каждый седьмой гражданин), из них половина - это молодые люди в возрасте до 35 лет5. Исследования Киевского социологического центра "София" показали, что половина молодых людей 18 29 лет хотели бы уехать за границу учиться и работать, а также остаться на постоянное жительство в основном в США и Европе, реже - в России.

Украина все последние годы живет в долг. Это следствие того, что экономика страны импорто-зависимая, а экспортный потенциал невелик и валютная выручка сильно зависит от мировой конъюнктуры. Страна имеет отрицательное торговое сальдо (свыше 14 млрд.

долл.). Дефицит во См.: http://ubr.ua/finances/macroeconomics-ukraine/mvf-prognoziruet-ukraine-nulevoi-rost-vvp-2220 См.: http://korrespondent.net/business/economics/1541772-v-prognozah-rosta-vvp-ekspertov-mineko nomrazvitiya vocarilsya-pessimizm По данным Международной организации миграции, август 2012. См.: http://www.iom.tj/csm/index.php/MOM стр. внешней торговле не компенсируется притоком портфельных иностранных инвестиций (5.5 - 5.6 млрд. долл. в год) и другими положительными статьями в платежном балансе, в частности - денежными переводами украинских граждан, работающих за границей ("заробитчане" приносят еще около 5 млрд. долл.). При этом необходимо финансировать дефицит госбюджета за счет внешних заимствований и обслуживать взятые ранее кредиты. В 2013 г. кабинет министров и Национальный банк Украины должны вернуть около 9 млрд. долл. внешнего долга. В итоге золотовалютные резервы Нацбанка Украины резко сократились (до 24 млрд. долл.), а это - прямая угроза резкой девальвации гривны.

Без новых внешних заимствований украинская экономика, подсевшая на "кредитную иглу", развиваться не может. И хотя прогнозы относительно суверенного дефолта Украины нам представляются непомерно алармистскими, положение, бесспорно, сложное.

В этой ситуации многие эксперты призывают руководство страны не рассуждать о реформах, а принимать чрезвычайные меры, используя внешний фактор. Положение дел в экономике Украины можно было бы в какой-то мере поправить, если бы страна присоединилась к ТС и Единому экономическому пространству (ЕЭП) России, Белоруссии и Казахстана, тем самым усилив кооперацию на восточном направлении и сгладив ущерб, нанесенный и наносимый экономике страны ее интеграцией в "Европу" и в "цивилизованный мир" в качестве аграрно-сырьевого придатка. Однако голоса авторитетных специалистов, доказавших с цифрами в руках немалую выгоду для Украины от вступления в ТС, потонули в хоре "евроинтеграторов" и националистов, которые проповедуют принцип "подальше от Москвы", даже ценой экономического краха.

Шанс на вступление Украины в названные структуры теоретически исключать нельзя, потому что это было бы выгодно самой Украине, чьи геоэкономические интересы на рынке СНГ весьма существенны. Однако такой сценарий маловероятен, реальные политические условия для его осуществления ни в краткосрочной, ни в среднесрочной перспективе не просматриваются.

Выбору Украины в пользу Единого экономического пространства с Россией препятствует группа факторов неэкономического характера: стратегический курс правящей элиты в пользу европейской интеграции;

внешнеполитические условия развития страны в составе группировки стран "Восточное партнерство" и проводимые переговоры о заключении соглашения об ассоциации ЕС-Украина;

отсутствие явного демонстрационного эффекта от начала функционирования ТС;

предпочтения населения Украины иметь одновременно безвизовый режим и с ЕС и с Россией, и др. Серьезные внутриполитические разногласия в Украине также блокируют ее движение к ТС и ЕЭП. Не самым благоприятным образом выстраиваются и межличностные отношения нынешнего руководства РФ и РУ (дефицит взаимного доверия), разнонаправленные корпоративные интересы бизнес-групп и так называемых групп влияния в России и в Украине. В совокупности эти факторы берут верх над экономическими расчетами.

В этих условиях руководство Украины будет продолжать придерживаться официального курса на евроинтеграцию как главную стратегию развития страны, но одновременно пытаться решать тактические задачи на направлении ТС и Россия. Здесь продолжатся попытки нахождения особого формата взаимодействия Украины со странами ТС и ЕЭП, суть которого - получение преференций в экономическом сотрудничестве без тесного сближения в политической и военно-стратегической сферах.

А. А. Гриценко, М. П. Крылов. Идентичность и политика сквозь призму украинского государственного строительства. Как известно, в начале 90-х годов в Украине был взят курс на построение нации-государства, в основу которого лег принцип: "одно государство - одна нация - один язык". Смена политических лидеров не способствовала изменению установок данного курса. Более того, стратегия строительства нации иногда приобретала жесткую идеократическую форму.

В то же время нет теории, которая доказывала бы универсальность приложения моделей "нациестроительства" в различных этнокультурных условиях. В частности, в случае Украины неясны конкретные последствия реализации принятой стратегии. А связано это с существованием множества регионально контрастных матриц общественного сознания, по-разному воспринимающего внедряемые практики конструирования единой национальной идентичности. Кроме того, не очевидны механизмы трансформации и воспроизводства усваиваемых практик, например в сфере электорального поведения.

Тем не менее ряд авторов, в их числе А. И. Миллер и М. В. Дмитриев, предполагают завершенность "украинского национального проекта" по меньшей мере до начала советской "украинизации". И все же современные политические реалии Украины показывают скорее обратное. Особенно стр. выделяется противостояние русскоговорящего Донбасса и западноориентированной Галичины.

Заметим, что ориентация разных регионов на русский или украинский язык не всегда может выступать причиной однозначного политического выбора. Такого рода схемам противоречит, например, склонность жителей Сумской и Черниговской областей как представителей русифицированной коренной Украины к перманентной поддержке украиноцентричных политических акторов. По-видимому, культурные корреляты электорального поведения необходимо искать в сложившихся региональных идентичностях с учетом национального политического контекста.

В рамках гранта РГНФ (N 12 - 01 - 18066) было проведено экспедиционное обследование четырех областей Украины - Полтавской, Сумской, Харьковской и Черниговской. Мы рассматривали данный регион (бывшую Малороссию) как модель, демонстрирующую специфическую для Украины дихотомию украинского и русского в естественных процессах самоидентификации, в использовании языка, в исторической памяти. Подобная дихотомия присуща и соответствующим политическим технологиям, направленным на формирование единой национальной идентичности.

Левобережная Украина представляет собой обширную переходную градиентную зону, население которой характеризуется культурной близостью к России, одновременно различаясь по степени естественной амбивалентности отношения к ней. Россия, являясь "значимым другим", воспринимается здесь как позитивно, так и негативно. В то же время населению свойственно двуязычие, по крайней мере на бытовом уровне. При этом мотивация к использованию русского или украинского языка проявляет региональную вариативность. Заметим, что в пределах Левобережной Украины исторически даже фиксируются две версии украинского литературного языка (И. П. Котляревского и Г. С.

Сковороды), которые предполагали разную степень его отличия от русского языка.

Нам удалось определить параметры и маркеры идентичности, учет которых позволил выявить структуру этнокультурного пространства Левобережной Украины и сопредельных регионов России6. Мы полагаем, что в рамках этой структуры в Украине проявляется дифференциация процесса построения украинской нации на низовом уровне.

Причем для жителей Левобережной Украины очевидно наличие в Украине двух центров украинской культуры - в Полтавской области и в Западной Украине.

Логика современного украинского национального проекта диктует идентичности определенную дистанцированность от России и/ или русской культуры. Следовательно, обнаруживаемые в местной идентичности проявления такой дистанцированности должны отражать уровень развития и характер украинофильских настроений и чувств в местных сообществах. Обобщая в этом ключе экспедиционные материалы (опросы и интервью экспертного сообщества городов из числа местных по рождению или убеждению, полевые наблюдения), мы выделили системный ряд градаций для украинских территорий:

- местная идентичность не обнаруживает отличий от России, распространен советский менталитет;

- идентичность подобна России с точки зрения проектов будущего (единство восточных славян, нецелесообразность украинской автокефальной православной церкви и др.) и значимости общего прошлого, однако имеет некоторую специфику, например, связанную с трактовкой малопопулярных в России исторических персонажей;

- идентичность сопряжена с распространением негативных "оборонческих" эмоций по отношению к России;

- идентичность с отдельными случаями появления антирусских (антироссийских) эмоций ("Россия - агрессор");

характерно активное присутствие иного, по сравнению с российской версией, понимания "совместной истории";

жители Слободской Украины иногда воспринимаются негативно как неполноценные украинцы ("прихвостни России", "ренегаты");

- самосознание населения обнаруживает устойчивые антирусские (антироссийские) эмоции ("Россия - враг N 1, империя зла").

Результаты наших исследований иллюстрируют противоречивость формирования идентичности, отсутствие, в известном смысле, жесткой предопределенности конкретных форм проявления в ней украинофильских тенденций. В связи с этим особенно значима роль разнообразных политтехнологий, пытающихся трансформировать идентичности, как правило, в сторону усиления таких тенденций.

Картосхему украинского этнокультурного градиента см., например: Гриценко А. А., Крылов М. П.

Этнокультурный градиент: региональная идентичность и историческая память в соседних районах России и Украины // Культурная и гуманитарная география. 2012. Т. 1. N 2 (http://www.

gumgeo.ru/index.php/gumgeo/article/view/53).

стр. Более подробный анализ материалов показал, что жители областей, сопредельных с РФ (например, Сумской и особенно Харьковской), подвергаются более активному воздействию, связанному с конструированием идентичности (политикой идентичности), если судить по их реакции на навязываемые штампы. В то же время в более "глубинных" территориях, таких как Полтава или Нежин, проявления такой политики минимальны.

Резюмируя сказанное, заметим, что прогнозируемый некоторыми политиками и политологами возможный распад Украины на части вследствие значительной разобщенности региональных политических векторов, вряд ли возможен. Такие прогнозы недооценивают роль общеукраинской идентичности, украинского патриотизма. Можно рассуждать о том, выступает ли этот патриотизм разновидностью местного патриотизма некогда обширной империи (допустим, как формы "малороссиянства", по О.

Субтельному) или же это - патриотизм появившегося на политической карте нового государства. В любом случае его существование цементирует общество и предохраняет Украину от возможной дезинтеграции.

Однако следует понимать, что украинскому патриотизму, имеющему большое значение в контексте строительства нации, свойственно противоречивое сочетание элементов естественного (просвещенного и инстинктивного) и искусственного (наведенного) патриотизма. При этом последний оперирует оценками в черно-белой палитре и задается преимущественно политическим дискурсом через СМИ и учебную литературу.

Украинские политики пытаются играть на струнах естественной (не затронутой политтехнологиями) идентичности. Однако значимость региональных культурных контрастов в Украине, связанных с идентичностью, в долговременной перспективе вряд ли возрастет. Продолжающаяся апелляция к идентичности пока в значительной мере обусловлена отсутствием внятных и понятных населению социально-экономических и политических альтернатив существующему курсу, что, заметим, отчасти напоминает ситуацию в России. Поэтому ориентация на принятую модель строительства нации в Украине (пусть в оболочке "Национального Возрождения", "украинской нации", "Украины - части ЕС") каждый раз предопределяет использование идентичности в политических целях, в том числе связанных с имитацией смены курса. Нам представляется, что сегодня можно говорить об определенной застойности украинской политической системы, которая, к сожалению, не ведет к консолидации гражданского общества в Украине.

А. В. Рябов. Украинская политическая динамика: итоги и перспективы. Украина, как, кстати, и Грузия, во многом являются "модельными" странами для постсоветского пространства, в том смысле, что именно здесь начинает формироваться новая повестка дня, которая потом становится актуальной и для других государств, образовавшихся после распада СССР. Именно в Украине и в Грузии впервые возникают общественные процессы, впоследствии в той или иной мере затрагивающие остальные постсоветские страны или большую их часть.

После парламентских выборов октября 2012 г. Украина, по сравнению с большинством остальных государств постсоветского пространства, снова стала демонстрировать политическую динамику. Несмотря на то что, во многом благодаря использованию тонкостей избирательного законодательства, правящей Партии регионов удалось сохранить контроль над Верховной Радой, выборы показали значительное падение авторитета действующей власти. В стране возникла новая активная оппозиция, которая по мере приближения президентских выборов будет усиливать атаки на режим В. Януковича и постарается выдвинуть "проходного" альтернативного кандидата. Иными словами, налицо признаки того, что в ближайшие два года высокая динамика политической жизни Украины сохранится.

Однако уже сейчас понятно, что в отличие от "оранжевой революции" и периода, предшествовавшего ей, нынешняя динамика обладает существенными особенностями.

Очевидно, что модель постсоветского status quo, предложенная в свое время В.

Януковичем как альтернатива "разрушительному курсу "оранжевых"", исчерпала себя и как инструмент сохранения общественной стабильности (рост недовольства в шахтерских районах Востока Украины это подтверждает), и тем более в качестве фактора развития. У ПР больше нет ни привлекательных идей, ни реалистичных проектов будущего Украины.

Казалось бы, это дает основания предполагать, что ныне вектор развития Украины снова сдвинется в сторону евроатлантизма. На первый взгляд, может так и показаться.

Завершились неудачей попытки России вовлечь Украину в ТС. Европейцы пообещали Киеву заключение Договора об ассоциации с ЕС. Но на самом деле дрейф Украины в сторону Большой Европы объясняется стремлением ее руководства выровнять внешнеполитический курс страны и избежать попадания в одностороннюю стр. зависимость от Москвы. В действительности правящая элиты Украины, как уже отмечалось В. Брутером, боится Евросоюза, поскольку не готова проводить европейские реформы и постепенно демонтировать постсоветский политический порядок.

У оппозиции, однако, тоже нет реалистичных идей, как трансформировать Украину в современное государство. А то, что предлагает националистическая партия "Свобода" архаичную агрессивную идеологию нетерпимости, и вовсе является "выстрелом из прошлого". К тому же все оппозиционные партии Украины связаны с олигархическими группировками и используются ими для того, чтобы ограничить авторитарные притязания президента В. Януковича. По-прежнему нет в сегодняшней Украине и социального актора, который был бы заинтересован в продолжении демократической и рыночной трансформации этой страны и превращении ее в современное динамично развивающееся государство.

Иными словами, динамика, которую мы сегодня наблюдаем и которая будет продолжаться, как минимум, до президентских выборов, является "пустой" динамикой.

Главный вопрос, который, на мой взгляд, в связи с этим возникает: к каким новым "окнам возможностей" она может привести, постепенно раскачивая внутриполитическую ситуацию? И может ли вообще куда-то привести, с учетом того, что ресурс постсоветскости как фактора стабильности уже исчерпан или близок к исчерпанию? Тем более что социально-экономическое положение Украины в ближайшие два года будет, очевидно, ухудшаться. То, как эта страна выйдет из ситуации, при которой одна модель развития дискредитирована, а для движения к другой нет ни акторов, ни ресурсов, станет опытом, важным для понимания тех процессов, которые в обозримой перспективе будут проходить и в других государствах постсоветского пространства.

Второй важный вопрос, который снова встает на повестку дня в процессе нынешней динамики, - о развитии проекта украинской государственности. В современных условиях очевидно, что отсутствие эффективного государства в Украине негативно влияет на политику этой страны. В годы президентства В. Ющенко "оранжевые" пытались реализовать этноцентричный, этнодемократический, "постколониальный" проект украинской государственности, основанный на идее национального освобождения от "векового иностранного владычества". Но из этого ничего не вышло, поскольку большинство населения Украины, за исключением нескольких западных областей, не чувствует себя народом, освободившимся от "российского колониализма". Многие критики этого проекта указывали, что на самом деле украинцы и в Российской империи, и в Советском Союзе фактически играли роль второй имперской нации, наряду с русскими, строившими имперское здание.

У Януковича, похоже, был другой проект национальной государственности, который понимался как система отлаженных государственных институтов с эффективной бюрократией. Но и он не состоялся. Нового проекта в национальной политике пока не предложено. Проект партии "Свобода" не в счет, поскольку он по определению маргинален и не может рассчитывать на поддержку значительной части населения. Зато некоторые украинские аналитики, обращая внимание на то, что В. Янукович, в отличие от Л. Кучмы, так и не стал президентом всей Украины, отмечают: это обстоятельство, а именно региональный характер нынешней правящей элиты, затрудняет возникновение такого проекта. А это означает, что высокий уровень политической неопределенности в Украине в ближайшие годы сохранится.

И, наконец, об эволюции политической системы Украины. По моему мнению, попытка выстроить в этой стране авторитарный, "семейный" политический режим не увенчается успехом, поскольку слишком сильны факторы, обусловливающие плюралистические начала украинской политики (сильные региональные различия, отсутствие мощного самостоятельного Центра, наличие влиятельных олигархических группировок, создавших вокруг себя тройную систему защиты). Скорее всего, Украина снова будет дрейфовать в направлении олигархического плюрализма, хотя и эта форма организации политической власти едва ли окажется способной предложить решение нарастающих социально экономических проблем.

Ключевые слова: Украина, внутриполитические процессы, политическая система, социально-экономическая ситуация, идентичность, российско-украинская интеграция, Европейский союз.

Материал подготовил Г. ИРИШИН (vvlh@politstudies.ru) стр. Заглавие статьи ВАЖНЫЙ УЗЕЛ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ Автор(ы) А. УМНОВ Мировая экономика и международные отношения, № 9, Сентябрь Источник 2013, C. 103- ВОКРУГ КНИГ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 56.4 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи ВАЖНЫЙ УЗЕЛ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ Автор: А. УМНОВ Центральная Азия сегодня: вызовы и угрозы. Под общей редакцией доктора политических наук, профессора К. Л. СЫРОЕЖКИНА. Алматы, КИСИ при Президенте РК, 2011, 456 с.

Вот уже два десятилетия как Центральная Азия, охватывающая Казахстан, Туркменистан, Кыргызстан, Узбекистан, Таджикистан, выступает самостоятельным субъектом международных отношений. Какое место в них займет и уже занимает эта, как еще недавно казалось, неотъемлемая часть Советского Союза? Каковы внутренние противоречия региона, и как они переплетаются с проблемами международной безопасности? В чем состоят стратегия и тактика в Центральной Азии США, Евросоюза, России, Китая? Какое место в системе региональной безопасности занимают Иран и Афганистан? На все эти вопросы и пытаются ответить авторы данной монографии непосредственные свидетели исследуемых явлений и процессов. Среди них известные специалисты - главный научный сотрудник Казахстанского института стратегических исследований (КИСИ) при Президенте РК, доктор философских наук А. Г. Косиченко;

главный научный сотрудник КИСИ, доктор политических наук С. К. Кушкумбаев;

главный научный сотрудник КИСИ, доктор политических наук М. Т. Лаумулин;

главный научный сотрудник КИСИ, доктор политических наук К. Л. Сыроежкин.

Общества Центральной Азии, как обоснованно утверждается в монографии, коренным образом отличаются от обществ России, Запада и Китая. "Особенностью политических процессов в современном Кыргызстане является регенерация роли и влияния родоплеменных и регионально-клановых групп, обусловленная стремительной архаизацией политической системы страны. Как показали события последних лет, ресурсы клановых групп (властные, финансовые, родоплеменные, земляческие и т.д.) и борьба за них являются определяющими факторами мотивации деятельности большинства политических фигур современного Кыргызстана. В условиях, когда формальные институты и правила становятся малоэффективными, их замещает клановая структура" (с.

20 - 21).

"Политические партии Кыргызстана, - читаем в монографии, - опираются преимущественно на сторонников, состоящих из одной или нескольких клановых групп.

Многие руководители этих квазипартий, их филиалов на местах - клановые лидеры различного уровня" (с. 21). "Существующие по названию социал-демократическая и коммунистическая партии не должны вводить в заблуждение, так как их лидеры действуют не на идеологической основе, а в типичной для страны кланово-политической системе координат" (с. 22). "Важную роль в таджикской политике, - говорится в монографии о другой центральноазиатской республике, - продолжают играть различные регионально-политические кланы..." (с. 59). "Существующие в стране регионализм и клановость, явившиеся одной из основных причин гражданской войны, - политическая реальность и современного таджикского общества" (с. 61). "С советских времен в республике, - читаем в рецензируемой книге о Туркменистане, - сложилась негласная система баланса элитных групп, представленных в высших эшелонах власти. Существует несколько кланово-территориальных групп в стране..." (с. 83).

То же самое - хотя, вероятно, и в меньшей степени - видимо, можно сказать обо всех центральноазиатских государствах. "Ведущаяся в государствах Центральной Азии борьба между властью и оппозицией, - подчеркивает российский эксперт Д. Б. Малышева, - это лишь видимый постороннему глазу процесс. В действительности же здесь, в отличие от привычного западной цивилизации партийно-политического фактора, намного сильнее воздействуют на политику региональные, клановые, земляческие, родовые объединения, существующие неформально, в отличие от партийно-политических"1. Правда, как отмечается в рецензируемом труде, в Узбекистане "межклановые... противоречия но Малышева Д. Б. Центральноазиатский узел мировой политики. М., ИМЭМО РАН, 2010. С. стр. сят в основном элитный характер и практически не ретранслируются в общество" (с. 125).

Однако тот факт, что межклановые противоречия находятся как бы в замороженном состоянии, не опровергает их существования вообще. Причем дело здесь не в простом возрождении архаики после распада СССР, а в прямом следствии ленинско-сталинской политики.

Советская национальная политика (если не считать насильственных переселений народов, "списанных" за счет личного произвола Сталина) весьма позитивно оценивалась даже многими противниками коммунистов. Действительно, каждая этническая группа формально - в зависимости от уровня своего социально-экономического развития, географического положения, численности и т.п. - получала различный статус:

национальной группы, народности или нации. Нация имела право на собственную государственность в ранге союзной республики, национальная группа и народность - на автономию в границах такой республики. Одновременно с ликвидацией почти поголовной неграмотности, быстрым ростом промышленности, сельского хозяйства и национальных кадров специалистов на бывших окраинах Российской империи, такая политика и впрямь казалась чуть ли не идеальным решением вопроса. Особенно прогрессивной она выглядела в Центральной Азии. Действительно, разве опыт Европы не продемонстрировал историческую обреченность империй (будь то Австро-Венгерская или Османская), включавших в себя различные народы, но отказывавших им в собственной государственности? Разве тот же опыт не показал, что даже объединенные одной религией, но говорящие на разных языках этнические общности, как правило, активно стремятся к созданию национального государства? И разве большевики, внедряя государственное строительство на светской основе в глубоко отсталом регионе, где государственность традиционно санкционировалась исламом, не были объективно носителями прогресса?

Подобные внешне логичные соображения глубоко ошибочны, так как становление государственности в Европе резко отличалось от опыта Востока. Как известно, основой государственности могут служить как разложение общин, так и различные формы их взаимозависимости. Первый путь возобладал в Европе, второй - на Ближнем и Среднем Востоке. Языковая общность, будучи столь важной для государственности в христианской Европе, не имела такого значения на мусульманском Востоке. Более того, здесь она нередко препятствовала государственному объединению, ведь каждый традиционный коллектив стремился в рамках союза с другими традиционными коллективами сохранить свою внутреннюю структуру. В этих условиях более приемлемым политическим партнером для него нередко выступали иноязычные или даже иноверческие силы, поскольку объективная опасность их вмешательства в его внутренние дела представлялась меньшей.

Захватив Центральную Азию, царская Россия в целом сохранила санкционированную исламом традиционную структуру общества. Коммунисты, желая уничтожить в этом регионе местные полиэтнические структуры как потенциальную основу если не самостоятельности, то, по крайней мере, автономии от Центра, создали новую систему взаимоотношений формально государственных, а на деле - административных образований на базе отдельных этнических групп: казахов, узбеков, таджиков, туркменов, киргизов. Территории, обладавшие прежде социально-политическим единством, разделили новые границы. Естественно, эти образования санкционировал не ислам, отражавший традиции местного общества, а марксистско-ленинская идеология, в целом ему глубоко чуждая.

В годы советской власти на всей территории СССР возникла кастоподобная система, где судьба отдельного человека жестко определялась его принадлежностью к социальной, этнической или региональной группе. Центральная Азия - один из тех районов Советского Союза, где насаждение "социалистической" кастовости происходило, пожалуй, наиболее последовательно и имело самые глубокие последствия. Этому способствовали местные кастовые традиции, активное использование имперскими стратегами клановых противоречий для укрепления своей власти, нежелание коренного населения идти в сферу промышленного производства, нарушая свой традиционный образ жизни. Естественно, индустриализация региона волей-неволей осуществлялась главным образом руками переселенцев из России, которые в целом не смешивались с коренным населением.

Хотя подобные процессы имели место и в других районах СССР, в Центральной Азии они привели к гораздо большей разнородности общества, поскольку здесь речь шла о сосуществовании двух плохо стыкующихся друг с другом различных цивилизаций Европы (в ее специфически советском варианте) и Ближнего и Среднего Востока. Причем "подчиненную" цивилизацию лишили ее важнейших стабилизирующих механизмов стр. полиэтнической структуры государственности и роли ислама как регулятора общественной жизни. Первая цивилизация, укрепившись среди городского, преимущественно некоренного населения, была теснейшим образом связана с имперским государством. Вторая, примирившись с верховенством первой, продолжала пользоваться большим влиянием среди коренного, главным образом сельского населения.

Долгое время казалось, что коммунистам удалось найти удачную, если не оптимальную, форму сосуществования цивилизаций, возможность трансформации одной в другую. Но за радужным фасадом назревали серьезные противоречия и конфликты. Дряхлела империя. Обострялись отношения между быстрорастущим коренным населением и переселенцами. Первый симптом неблагополучия - стихийно начавшийся отъезд русских.

Но он отнюдь не сопровождался ростом сепаратизма. Усиление напряженности среди расколотых на кастоподобные группы коренных жителей не разрушало, а укрепляло кастовость. Приобрести любые блага можно было, лишь опираясь на содействие своего клана. Это, в свою очередь, усиливало потребность в такой верховной власти, которая, во первых, стоя над кланами, могла выступать своеобразным арбитром, а во-вторых, проводила бы такую политику, которая, ослабляя противоречия внутри коренного населения (в частности, путем орошения новых земель), одновременно не подрывала бы его традиционную структуру. Откровенная архаичность и неэффективность имперской пирамиды, явно не способной ответить на вызов новой постиндустриальной эпохи, закономерно вызвали ее развал. Неудивительно, что он начался именно в Центре, где сходились нити управления огромным государственным организмом.

Приход к власти в России антикоммунистических, антиимперских сил и последовавший быстрый распад СССР стал поистине шоком для Центральной Азии. Важнейшая проблема, вставшая перед местными правящими группами и местными обществами, вопрос о коммунистическом наследии. Конечно, ни одна бывшая советская республика не может совсем от него освободиться. Это и современные государственные границы, иногда сомнительные с исторической точки зрения, но пересмотр которых чреват серьезнейшими потрясениями;

это и влияние коммунистов среди населения, особенно старших поколений, с чем нельзя не считаться. Но в Центральной Азии проблема коммунистического наследия гораздо глубже, так как здесь это не только государственные границы, ностальгические воспоминания о "великом прошлом", болезненная реакция на социальные издержки реформ, но и сама основа государственности. Попытки местного традиционализма единолично взять на себя такую роль приведут не к демократизации, а к хаосу. "За годы советской власти, - отмечает Д. Б.

Малышева, - исламские традиции в Центральной Азии были либо подорваны, либо они подверглись такой серьезной трансформации, что об исламе как факторе некоей национальной идентичности говорить не приходиться. Значительно большую роль, чем религия, играют здесь пережившие советскую власть (учитывая, что и сама советская система строилась по иерархическому принципу) субэтнические, клановые, патрон клиентельные отношения"2. "Исламская парадигма, - продолжает эксперт, - не легла здесь в основу политической трансформации, хотя ислам и рассматривается практически повсеместно в Центральной Азии как важнейшая компонента культурно цивилизационной традиции. Приоритет же был отдан развитию относительно светской и современной культуры"3.

Если в России, Балтии, Украине, Белоруссии, с точки зрения внутреннего развития, главная задача посткоммунистической трансформации состояла в том, чтобы преодолеть коммунистическое наследие в экономических и социальных структурах, то в центральноазиатских республиках - чтобы обеспечить его дальнейшее сосуществование и взаимодействие с местным традиционализмом. Особая сложность задачи в том, что этот компромисс сегодня может опираться, главным образом, лишь на устойчивое соотношение и взаимное согласие внутренних сил, а не на имперский Центр, как в советском прошлом. В наиболее чистом виде это представлено в Туркменистане, где "возник определенный симбиоз, основанный на смешении ряда советских принципов и элементов восточных деспотий" (с. 81).

Особое место в книге занимает анализ религиозной ситуации в Центральной Азии. И это неудивительно. Ведь, как верно отмечается в монографии, значение религии возрастает во всех странах региона. Причем "она выступает достаточно целостным феноменом и выполняет целый ряд функций:

- консолидация этнического самосознания;

- воспитание духовных ценностей у человека и общества;

Там же. С. 8.

Там же. С. 9.

стр. - формирование чувства причастности своей религиозной общине, религиозному и мировому сообществу;

- отправление посредством религиозных норм социальных функций;

- формирование идеалов социальной справедливости и чувства долга перед религиозной общиной и обществом в целом;

- осознанное отношение к государству, обязанностям перед ним и обязанностям государства перед человеком" (с. 130) Отмечая в целом позитивную роль религии, авторы подчеркивают, что ее некоторые функции внутренне противоречивы. Так, консолидация религиозной общности нередко не только не консолидирует общество, но, напротив, приводит к его разобщенности. В то же время присущие религии идеалы социальной справедливости в случае их нарушения приводят к протесту против несправедливости в обществе и государстве. "В этом, отмечается в книге, - состоит глубинная причина оппозиционности ряда религиозных общин государству..." Догматика иудаизма, христианства и ислама содержит требования как, подчинения данным Богом властям, так, при определенных условиях, и противодействия им (с. 131).

Поскольку Центральная Азия - регион распространения главным образом ислама, на вопросе о том, что позволяет этой религии выступать знаменем социального протеста, в книге следовало бы остановиться подробнее. Как известно, ислам возник в VII в. н. э. в аравийском городе Мекка. Основоположник новой религии Мухаммед одновременно с проповедью единобожия и равенства всех людей перед Богом осуждал богачей, ростовщиков, неправедно нажитое богатство. Знаменательно, что среди его первых приверженцев были не только свободные люди, но даже рабы. В 622 г. в результате противодействия мекканской аристократии Мухаммед был вынужден покинуть Мекку и переселиться в близлежащий город Медину, где он выступил в качестве главы формирующегося государства. Естественно, характер его проповедей изменился. Эта тенденция еще более усилилась, когда под руководством Мухаммеда Мекка и Медина объединились и начали борьбу за объединение всего Аравийского полуострова. Тем не менее, когда уже после смерти Мухаммеда его проповеди были записаны и составили Коран, мединские суры (главы), укрепляющие государственность, продолжали соседствовать с мекканскими, критикующими ее. Впоследствии в исламе, вышедшем за пределы Аравийского полуострова и превратившемся в мировую религию, сочетание этих двух тенденций продолжало расширяться и укрепляться. Поэтому и до сих пор ислам может как санкционировать государственную политику, так и выступать ее критиком и противником. Естественно, государство всегда стремилось и стремится "приручить" ислам, сделать его простым придатком своего политического курса. Но удавалось и удается это далеко не всегда и не везде.

"Религиозность населения региона, - справедливо подчеркивается в рецензируемой монографии, - высока, особенно в сравнении со странами Европы, США, вообще западного мира. Секуляризм (падение веры во всех сферах общественной и государственной жизни), господствующий в последних, совершенно не укоренен в регионе. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что его религиозность несколько преувеличена, число сомневающихся, неверующих и атеистов выше, чем принято полагать" (с. 131 - 132). В книге перечисляются несколько трендов, характерных для ислама в Центральной Азии.

Так, хотя в результате укоренения ислама во многих сферах общественной и личной жизни населения происходит заметная исламизация местного общества, одновременно устойчиво сохраняется светский характер всех государств региона. "При достаточно широком разбросе мнения населения стран Центральной Азии относительно перспектив влияния ислама на государственное устройство стран региона, - отмечается в книге, большинство выступает за светский тип государства" (с. 133). Свою роль в этом играет и уменьшение влияния на местный ислам из-за границы. И это при том, что "процессы радикализации ислама в регионе нарастают лавинообразно'" (с. 143).

Тому, как отмечается в монографии, "имеется несколько причин:

- распространенная бедность и неравномерное распределение богатства;

- некачественное образование, здравоохранение и другие признаки неэффективности работы госструктур;

- борьба за власть между кланами и группами;

- отсутствие уважения прав человека, закона и других непременных условий демократии;

- практическое отсутствие возможности у населения влиять на принимаемые властями решения;

стр. - успех пропаганды радикального ислама зарубежными проповедниками в течение многих лет;

- внешнее геополитическое влияние, рассматривающее радикальный ислам в качестве формы воздействия на регион" (там же).

"В Центральной Азии, - констатируется в монографии, - имеет место рост религиозно мотивированного экстремизма и терроризма" (с. 159). Это, по справедливому мнению авторов, - "одна из самых значительных угроз стабильности" региона (с. 160). В то же время следует учитывать, что уровень исламистской угрозы для различных стран Центральной Азии различен. Так, актуальная для Узбекистана и Таджикистана, она отнюдь не столь остро стоит в Кыргызстане, Казахстане и Туркменистане. При этом "отношение населения Центральной Азии к экстремистам и террористам на религиозной почве неоднозначное: наряду с неприятием этих форм, существует и поддержка" (с. 161).


Говоря о противодействии экстремизму, в монографии критикуется доминирование силовых методов, эффективность которых ограничена. "Необходимо, - говорится в книге, - развивать превентивные формы противодействия религиозно-мотивированному экстремизму и терроризму" (с. 162). Ввиду того, "что политическое "поле" в ряде государств Центральноазиатского региона очищено от сколько-нибудь влиятельной светской оппозиции, ее место стараются занять несистемные религиозные организации и движения. Они становятся основной альтернативой власти, и им, как это случалось уже на Ближнем Востоке, демократизация и свободные выборы в теории могут открыть возможности не только для легализации, но и для прихода во власть. Поэтому политическая логика подталкивает правящие господствующие группы Центральноазиатского региона к принятию рецепта, сориентированного не столько на демократизацию, сколько на стабильность, на сильную власть, на сохранение действующего режима, которому дается карт-бланш в вопросе противостояния оппозиции, особенно если последняя прибегает к вооруженным методам борьбы.

Ускоренно внедряемая же без учета местной специфики демократическая модель неспособна справиться с реальными вызовами все еще полуфеодального устройства государств Центрально-азиатского региона, что чревато хаосом и хронической нестабильностью"4.

"Властным структурам региона, - как верно подчеркивается в рецензируемой книге, необходимо осознать, что представители исламских радикальных течении - это чаще всего их сограждане. Наряду с формами жесткой борьбы с ними, нередко физического уничтожения, следовало бы попытаться вернуть их в правовое русло, интегрировать в общество. Для этого надо проводить профилактическую работу, вести дискуссии в области веры, вероисповедальной практики, не бояться острых обсуждений наиболее актуальных проблем развития государств региона" (с. 161).

Справедливой критике в монографии подвергнуты официальные лидеры мусульманской общины Центральной Азии, которые "устранились от дискуссий с радикалами, от каждодневных проповедей, содержащих ясную и обоснованную критику идей радикализма" (там же). "Необходимо осознавать, - отмечается в книге, - что у экстремистов и террористов нет положительной программы, кроме сомнительной для современного мира идеи халифата. Они относительно сильны в критике, но конструктивной программы действий у них нет. Эту ситуацию надо использовать в идейном противостоянии исламо-мотивированному экстремизму и терроризму.

И конечно, надо решать политические, социальные, экономические проблемы, имеющиеся в регионе. Именно их нерешенность дает аргументы радикалам" (с. 163). В то же время, хотя опасность апеллирующего к исламу экстремизма в Центральной Азии, безусловно, существует, она нередко преувеличивается с тем, чтобы усилить самодовлеющий режим всеохватывающего полицейского контроля. Именно так, по мнению авторов монографии, происходит в Узбекистане, который подает себя как региональный форпост "противодействия исламскому экстремизму и терроризму....

Ввиду неоднозначности ряда происходящих в стране событий наряду с действительными терактами нельзя исключать, что различные акции неповиновения и протеста, криминальные случаи нередко используются властями республики для демонизации образа религиозного экстремизма" (с. 106 - 107).

И это при том, что факторы внутренней нестабильности в Узбекистане весьма серьезны.

Среди них в монографии отмечаются следующие:

во-первых, аграрное перенаселение, безработица и бедность;

во-вторых, коррупция и растущая дистанция между правящей бюрократией и обществом, как следствие - снижающаяся эффективность действующего режима в управлении социально-экономическими процессами в стране;

Там же. С. 10.

стр. в-третьих, сверхпрезидентскии режим и порождаемый им авторитаризм в политике оставляют высокими риски внутриэлитных столкновений, а неопределенность в вопросе преемственности может серьезно пошатнуть существующий баланс политических сил;

в-четвертых, практика внешнего изоляционизма и культивируемый на основе этого миф об особом пути развития;

в-пятых, подмена понятия "национальная безопасность" понятием "безопасность режима" и высокая степень личностного фактора во внешней политике;

в-шестых, наличие хоть и небольших, но радикальных и вооруженных оппозиционных групп, включенных в международную сеть и в случае дальнейших непродуктивных мер властей способных существенно расширить свою социальную базу за счет населения Узбекистана.

"Проявления недовольства и протесты, - резюмируют авторы, - вполне вероятны, но они, скорее всего, будут носить локальный характер и не станут серьезным вызовом для режима в среднесрочной перспективе" (с. 126 - 127).

Как верно подчеркивается з монографии, "специфика постсоветской трансформации существенным образом отличается от описанных в учебниках западной политологии классических моделей" (с. 438). При оценке того или иного политического режима "не должно вводить в заблуждение простое наличие полного институционального "демократического набора". Необходимо учитывать то, что представляют собой эти институты, то есть их качественный состав: что они могут в реальности, как они формируются, как осуществляется их деятельность и, самое главное, в каком направлении" (с. 437). "Формальная "инаугурация" демократии, то есть провозглашение демократических институтов и процедур "электоральной демократии", - повторяет монография выводы российского исследователя А. Ю. Мельвиля, - отнюдь не предопределяет общий исход трансформационных процессов. Формальные электоральные процедуры зачастую представляют собой не ключевой момент "электоральной демократии" как промежуточной фазы на пути к демократической консолидации, о чем так любят говорить оптимисты "глобальной демократизации", но совершенно иной политический феномен, а именно трансформацию одной разновидности недемократического режима в другую, нередко завершающуюся консолидацией "новой автократии"" (с. 437 - 438). В книге предлагается целый комплекс мер по политической модернизации центральноазиатских обществ. При этом справедливо отмечается, что подогнать "происходящие в Центральной Азии трансформации под единый линейный вектор - от распада тех или иных разновидностей авторитаризма к постепенному выстраиванию консолидированной демократии либерального типа - вряд ли возможно" (с.

440). В то же время "есть общие закономерности, которые игнорировать невозможно", и главная из них - наличие гражданского общества (с. 440 - 441).

Все эти проблемы рассматриваются в монографии на фоне, во-первых, анализа внутриполитического положения во всех центральноазиатских республиках (за исключением Казахстана), а во-вторых, сквозь призму взаимоотношений этих стран (на этот раз, включая Казахстан) с США, Евросоюзом, Россией, Китаем, Афганистаном, Ираном. Станет ли Центральная Азия в XXI веке объектом новой "большой игры" между Россией, Западом (главным образом США) и Китаем? В поддержку этого тезиса в монографии приводятся следующие аргументы: "геополитический вакуум не терпит пустоты" и неизбежность международной борьбы за природные (главным образом, углеводородные) ресурсы региона и пути их транспортировки. Сам К. Л. Сыроежкин, констатируя о том, что "сегодня все это, и даже с некоторым избытком, мы наблюдаем в реальности" (с. 10), явно присоединяется к этой точке зрения. "То, что "большая игра" между геополитическими центрами силы за влияние в Центральноазиатском регионе идет, - пишет он, - вряд ли можно оспаривать" (с. 430). Причем идет, по его мнению, с переменным успехом. Верх одерживают то Запад (главным образом США), то Россия.

Китай, по словам ученого, долго держал паузу, не вступая в прямую конфронтацию с США и "поддерживая у России иллюзию о том, что в регионе роль "первой скрипки" отведена ей". "Однако, - читаем, - сегодня его присутствие, а главное - возросшее влияние (пока экономическое) в регионе стало вполне очевидным, и, по-видимому, недалек тот день, когда о нем мы будем говорить как об одном из основных (если не основном) участников "большой игры"" (там же).

"При этом, - пишет Сыроежкин, - не вызывает сомнений, что Пекин будет делать то, что отвечает его интересам, а они на определенном этапе могут вступать в противоречие с интересами и стратегией не только Запада, но и России" (с. 432). "Самое тревожное в этой ситуации, - считает ученый, - что наблюдаемое усиление конкуренции между стр. Россией и Китаем за доступ к энергоресурсам региона способно в перспективе привести к российско-китайскому конфликту" (с. 435). "Сегодня, -продолжает он, - когда тактическая цель России и Китая в Центральной Азии просматривается довольно четко и оба государства нуждаются во взаимной поддержке, все понятно и вполне логично. Однако сложно сказать, как будут складываться российско-китайские отношения, когда позиции КНР в Центральной Азии станут сильнее (а такая тенденция сегодня наблюдается довольно отчетливо) или когда, гипотетически, США покинут Центральную Азию и необходимость в партнерстве с Россией для Китая будет не столь актуальной" (там же).

"Проблема в том, - подчеркивает исследователь, - что российские и западные интересы в регионе разнонаправлены. Более того, стремление Москвы играть более значимую роль на мировой арене, да и на постсоветском пространстве, ее западными "союзниками" не приветствуется. В качестве сильного и самостоятельного политического игрока видеть ее никто не желает, и Запад старается сделать все, чтобы не допустить восстановления ее влияния в традиционных районах доминирования: на Кавказе, в Центральной Азии и в целом в СНГ" (с. 431).


Последнее утверждение вызывает определенные сомнения. Ведь понятно, что влияние России в бывших советских республиках, ныне суверенных государствах, при самых благоприятных для нее условиях, никогда не будет таким, как во времена СССР. При этом следует учитывать, что нынешнее положение в мире все же существенно отличается от времен советско-американской конфронтации, и современная борьба международных сил за влияние в Центральной Азии, во-первых, свободна от былого накала, а во-вторых неизбежно сопряжена с широким международным сотрудничеством в интересах стабильности в регионе. Как справедливо отмечает К. Л. Сыроежкин, "на Западе не могут не понимать, что, с одной стороны, ряд региональных проблем без активного участия России просто не решаем. А с другой, - при всей своей воинственной риторике, вмешиваться в конфликты на постсоветском пространстве ни США, ни НАТО не готовы" (там же).

"Собственно Центральноазиатский регион, - констатирует Д. Б. Малышева, - не представляет для США особой ценности. Основные поставки энергоресурсов идут в это государство из других регионов - Латинской Америки, Ближнего Востока, Персидского залива. Запасы же нефти и газа ЦАР (Центрально-Азиатский регион. - А. У.), являющегося частью более широкого пространства - Каспийского региона, еще в 1990-е годы оценивались американскими экспертами как весьма скромные, и они рассматривались скорее как резерв, нежели как весомый экспортный ресурс. Им, однако, США намерены распорядиться в будущем, предварительно максимально закрепившись в регионе. Для этого-то и понадобилось прокладывать или же проектировать ряд экономически невыгодных сегодня, но политически мотивированных маршрутов прокачки нефти и газа (наиболее очевидный пример - дорогостоящий основной экспортный нефтепровод Баку-Тбилиси-Джейхан, который не окупает сделанных затрат, потому что его никак не удается полностью заполнить).

И все же гораздо большее значение для Вашингтона ЦАР имеет как стратегический плацдарм, который позволяет контролировать Афганистан, все еще сохраняющий потенциальную угрозу региональной и международной безопасности"5. "Состояние и перспективы региональной безопасности в Центральной Азии, - подчеркивает известный российский эксперт Г. И. Чуфрин, - представляют для России особую значимость как в связи с непосредственной географической близостью стран этого региона к российским границам, так и в связи с ее обширными политическими, экономическими и гуманитарными интересами в этих странах"6. Центральная Азия не имеет - и, видимо, долгое время не будет иметь - должным образом обустроенных границ с Россией.

Поэтому стабильность в этом регионе, безусловно, - ее жизненно важный интерес.

Существенным элементом региональной стабильности в постсоветских условиях выступает суверенизация централь-ноазиатских государств во внешней и внутренней политике. Помочь им в достижении этого объективно призваны различные формы современной интеграции России с указанными странами, как в экономической, так и в военной сферах. Коренное отличие такой интеграции от интеграции советского образца в том, что целью последней было лишение центральноазиатских государств возможностей стоять на собственных ногах. Поэтому любые попытки, предпринимаемые нередко на Западе, да и не только там, уподобить нынешние проекты интеграции объединениям советского типа непродуктивны. Так, отмечается в монографии, "в Узбекистане убеждены, что во всех интеграционных инициативах РФ речь Там же. С. 74.

Чуфрин Г. И. Региональная безопасность Центральной Азии - вызовы и ответы / Север-Юг-Россия 2010.

Ежегодник. Отв. ред. В. Г. Хорос. М., ИМЭМО РАН, 2011. С. 98.

стр. идет о создании нового мини-СССР" (с. 252). "В Ташкенте считают, что Россия и Центральная Азия должны независимо друг от друга решать проблемы своей национальной безопасности. Российская Федерация должна способствовать укреплению независимых государств, расположенных по ее периметру, а не прикреплять их к своей территории" (с. 253).

Особенно это касается механизмов таких международных организаций, как Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) и тем более Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). ОДКБ, в которую сегодня наряду с Россией входят Казахстан, Таджикистан и Кыргызстан, добилась несомненных позитивных сдвигов в разработке новых форм и методов противодействия внешним угрозам их национальной безопасности.

Это борьба с международным терроризмом, наркобизнесом, незаконными поставками оружия, нелегальной миграцией и торговлей людьми, а также другими видами трансграничной преступности. "В этих целях в 2001 г. был начат процесс формирования Коллективных сил быстрого развертывания (КСБР) Центральноазиатского региона.

Численность КСБР постепенно расширялась и была доведена до десяти батальонов (5 - от России, по 2 - от Казахстана и Таджикистана, 1 - от Кыргызстана). На вооружении КСБР имелось более трех сотен танков и БМП. Им была придана также российская военно воздушная база, открытая в октябре 2003 г. в Канте (Кыргызстан) и призванная усилить авиационный компонент КСБР. Стали регулярно проводиться совместные маневры, расширяться их масштабы"7.

ШОС, в которую на правах полноправных членов входят Россия, Китай, Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Кыргызстан, в отличие от ОДКБ, - не военный блок, а представляет собой нечто среднее между военным блоком и совещанием по вопросам безопасности. Главные задачи этой организации - укрепление стабильности и безопасности на территории ее членов, борьба с международным терроризмом, наркоторговлей и сепаратизмом, развитие экономического сотрудничества, научного и культурного взаимодействия. Поскольку одностороннее влияние России и Китая в Центральной Азии нередко вызывает определенные опасения, их общее присутствие в ШОС, равноправными членами которой выступают сами центральноазиатские государства, правила, согласно которым все вопросы решаются на базе консенсуса, создают наиболее эффективный механизм взаимодействия.

Естественно, что суверенизация Центральной Азии не может и не будет идти только по пути укрепления связей с Россией. Отсюда понятна заинтересованность государств региона в развитии отношений с США, Евросоюзом и Китаем. "Весьма важным направлением в сфере региональной безопасности, - пишет Г. И. Чуфрин, - является формирование альтернативной модели безопасности, базирующейся на развитии военно политических связей постсоветских стран с Соединенными Штатами и их союзниками по НАТО. Существенной особенностью этой модели является то, что ее становление объяснялось и оправдывалось в значительной степени тем, что США и их союзники, осуществляя антитеррористическую кампанию в соседнем Афганистане, в успешном исходе которой заинтересованы постсоветские страны Центральной Азии, настаивали на том, что нуждаются в их содействии. Как следствие, к настоящему времени США и их союзники получили права транзита военных и невоенных грузов через территорию Центральной Азии и создали несколько военных баз в странах региона, в том числе в Киргизии и Узбекистане. Ведутся переговоры об открытии военных тренировочных центров США в Таджикистане и Киргизии. Кроме того, США и страны НАТО активно развивают с центральноазиатскими государствами военно-техническое сотрудничество, а также продолжают оказание им помощи в становлении национальных вооруженных сил в рамках таких натовских программ, как "Партнерство ради мира" или программы обучения местного военного персонала по стандартам НАТО"8.

"Иными словами, - резюмирует эксперт, - создаются определенные предпосылки для закрепления и последующего расширения военного присутствия США/НАТО в Центральной Азии вне зависимости от того, когда и как завершится их миссия в Афганистане. Ибо стратегические цели США в этом районе азиатского континента выходят далеко за пределы Афганистана и определяются их стратегическим противостоянием с Китаем, закреплением своих позиций в Южной Азии, конфронтацией с Ираном"9. Конечно, США могут рассматривать и порой рассматривают свою политику в Центральной Азии как своеобразное "перетягивание каната" с Россией. Однако объективный подтекст этого процесса совершенно иной.

Чуфрин Г. И. Цит. соч. С. 102.

Там же. С. 104.

Там же.

стр. Это верно подметил 3. Бжезинский, предложивший положить в основу европейской безопасности партнерство между НАТО и ОДКБ. Как отмечается в рецензируемой монографии, "развитие сотрудничества между двумя организациями, на чем уже давно настаивает Россия, позволило бы... снять опасения Москвы. В соглашении, составляющем нормативную базу взаимодействия, могло бы быть закреплено право третьих стран войти в один из этих блоков или даже в оба по собственному желанию. По мнению политолога (Бжезинского. - А. У.), такая реконфигурация снимет легитимные опасения России в отношении НАТО. Более того, она позволит не только добиться большей стабильности в Европейском регионе, но и выйти за его рамки, формируя основу для институционализации безопасности во всей Евразии" (с. 170). "Однако, несмотря на авторитет Бжезинского, вряд ли американская внешнеполитическая элита готова на столь радикальные шаги" (там же). Симптоматично, что между Россией и Китаем подобное сотрудничество в Центральной Азии уже существует.

Национальным интересам России, подчеркивает Г. И. Чуфрин, "отвечает развитие тесных добрососедских отношений с Китаем, в том числе углубление сотрудничества с ним по вопросам региональной безопасности как на двусторонней основе, так и в рамках их совместного участия в ШОС. Китай в свою очередь также демонстрирует заинтересованность в поддержании масштабных и конструктивных связей с Россией на длительную перспективу. И хотя отношения между Россией и Китаем не носят характер коалиции, направленной против третьих стран, их углубление и совершенствование становятся все более значимым фактором региональной и мировой политики"10. В то же время, как подчеркивается в рецензируемой монографии, "участие внерегиональных сил в разрешении конфликта не гарантирует его мирное разрешение.

Отсюда следует простой вывод - проблемы региональной безопасности должны решаться самими региональными государствами, причем только в кооперации. Правда, для этого нужно отбросить амбиции и признать, что мы есть на самом деле, что мы можем сделать вместе и врозь, к чему может привести никому не нужное противостояние. Возможно, тогда придет понимание, что главным источником угроз (в том числе и региональных) является "разруха в головах" некоторых политиков, что смысл понятия "коллективная безопасность" заключается именно в том, что действовать необходимо сообща, в чем-то уступая друг другу и беря от каждого то, что он может дать" (с. 434).

Особое место в отношениях центральноазиатских государств с внешним миром занимают отношения с Ираном и Афганистаном. Если в первом исламисты стоят у власти, то во втором, сдерживаемые международным воинским контингентом во главе с американцами, они - влиятельная вооруженная оппозиция. Скончавшийся в конце 80-х годов XX в.

Хомейни, как явствует из его "Завещания", считал советско-американскую конфронтацию долговременной тенденцией мирового развития. Стремительное исчезновение казавшегося монолитным Советского Союза, превращение США в единственную сверхдержаву, появление на месте бывшего советского юга новых государств заставили преемников Хомейни серьезно скорректировать свою внешнюю политику, причем иногда в весьма неожиданных направлениях. Так, вместо ожидаемых призывов покончить с наследием атеистической сверхдержавы (проведенными коммунистами государственными границами, военным присутствием Москвы) и поддержки борьбы местных мусульман против "неверных", Иран занял противоположную позицию. В вопросе о судьбе компактно населенной армянами части постсоветского Азербайджана (Карабаха) он по существу оказался (хотя и не безоговорочно) на стороне христианской Армении. В Таджикистане иранцы не стали поддерживать исламскую оппозицию против "прокоммунистического" режима, а пытались их примирить. Одновременно Тегеран недвусмысленно проявил себя не меньшим, если не большим, сторонником военного присутствия России на бывшем советском юге (Южном Кавказе и в Центральной Азии), чем сама Москва.

Наиболее простое объяснение "непоследовательности" Ирана - конъюнктурный поиск любых противовесов оставшейся единственной сверхдержаве - США. Но такого объяснения явно недостаточно. Военное присутствие России на Южном Кавказе и в Центральной Азии сегодня, после антикоммунистического, антиимперского переворота в Москве и распада СССР, не представляет угрозы ни для Вашингтона, ни для его союзников. Еще меньшей опорой антиамериканизма представляются Ереван и тем более Душанбе.

Правда, определенный резон в добрососедских отношениях с бывшим советским югом, с точки зрения иранского противостояния с Соединенными Штатами, действительно существует. Экономическая блокада, которой Вашингтон пытается Там же. С. 101.

стр. подвергнуть Тегеран, безусловно, увеличивает заинтересованность Ирана в союзниках и партнерах на севере. Но если такое объяснение еще можно принять в отношении Туркменистана, соединившего свою железнодорожную сеть с иранской, то в отношении Армении и Таджикистана - нет. Ведь на Южном Кавказе примыкающий к Каспийскому морю и граничащий с Россией Азербайджан, с точки зрения торгово-экономических связей, безусловно, более ценен, чем не имеющая выхода к морю и не граничащая с Россией Армения. Что же касается Таджикистана, то он, не имея общей границы ни с Ираном, ни с Россией, вообще находится на обочине путей, идущих через Центральную Азию. Поэтому основную пружину политики Ирана на бывшем советском юге целесообразно искать не в антиамериканизме или торгово-экономических интересах, а в чем-то ином.

Как известно, после ухода в прошлое и СССР, и советско-американской конфронтации Тегеран, прежде маневрировавший между двумя сверхдержавами, оказался перед лицом принципиально новых вызовов. Главный из них - серьезные (реальные или потенциальные) этнические сдвиги вокруг Ирана, которые могут поставить под вопрос его государственное единство. Прежде всего это касается северных границ, где вместо единого тоталитарного государства с преобладанием славянского населения появились три государства -Азербайджан, Армения, Туркменистан. Более того, в их непосредственном "тылу" оказались и другие республики бывшего советского юга:

Грузия, Узбекистан, Таджикистан, Киргизия, Казахстан. Раньше единственным суверенным тюркским государством выступала Турция, своим откровенно светским устройством и союзом с США противостоящая Ирану. Теперь же тюркских государств стало шесть: Турция, Азербайджан, Туркменистан, Узбекистан, Киргизия, Казахстан.

Таким образом, на севере и северо-западе Ирана возникла почти сплошная "тюркская дуга", которую разрывает лишь небольшой участок ирано-армянской границы. Конечно, еще одним просветом можно считать Каспийское море, до недавнего времени совместное владение прибрежных государств - Ирана, Азербайджана, Туркменистана, Казахстана и России. Но набирающая силу тенденция раздела Каспия между ними фактически замыкает "тюркскую дугу" и здесь. Все это не может не тревожить Иран, тем более что после распада СССР заложенный при создании тюркских советских республик механизм "этнической ориентации" в южном направлении может заработать уже самостоятельно.

Это ярко проявилось в постсоветском Азербайджане, лидеры которого, переименовав азербайджанский язык в тюркский, открыто заявили о принадлежности своей страны к тюркскому миру.

Конечно, пантюркизм, понимаемый как объединение всех тюрков в одном государстве, утопия. Но как координация позиций по каким-то вопросам (скажем, Карабаху или иранскому Азербайджану) - он возможен. Этого не могут не понимать лидеры Ирана.

Естественно, в армяно-азербайджанском противостоянии они фактически поддерживают армянскую сторону, этническая ориентация которой направлена не против Ирана, а против постсоветского Азербайджана.

В своем противостоянии пантюркизму Тегеран пытается опереться на паниранизм и панисламизм. Как известно, народы, связанные с персами (ведущей этнической группой) Ирана общностью или близостью языка, живут и в других государствах Ближнего и Среднего Востока, Центральной Азии. Это курды Турции и Ирака, таджики Таджикистана и Афганистана, пуштуны Афганистана и Пакистана. На фоне роста этнической нестабильности по всему периметру своих границ Тегеран, естественно, наблюдает за происходящим в "Большом Иране" с особым интересом. Ведь культурная близость этих народов может как укрепить, так и подорвать внешнеполитические позиции иранского государства. Так, иракские курды, благодаря американскому вмешательству в Ираке, сегодня пользуются широкой автономией. Связывая свои надежды с США, они, конечно, не могут служить базой иранского влияния. Не в состоянии играть такую роль и турецкие курды. Ведя вооруженную борьбу с американской союзницей - Анкарой, они сохраняют приверженность левым светским идеям, откровенно враждебным государственному устройству Ирана. Кроме того, использовать "курдскую карту" Тегерану всегда мешали собственные курды, которые в борьбе против властей также прибегали к помощи внешних сил.

Пуштуны же вообще никогда не отличались симпатиями к Тегерану. Более того, составляя значительную часть населения Пакистана и играя ведущую роль в Афганистане, они всегда решительно отвергали претензии Тегерана на "культурную гегемонию".

Поэтому единственной естественной зоной влияния Ирана после распада Советского Союза стали районы расселения таджиков в Центральной Азии и Афганистане.

Таджикистан, еще недавно неотъемлемая часть советской Центральной Азии, превратился в суверенное государство. В Афганистане после много стр. летней борьбы с коммунистами, массовой миграции местных пуштунов в Пакистан и свержения американцами власти в основе пуштунского движения "Талибан" таджики вышли на первый план. Все это не могло не радовать Тегеран. Но радость сопровождалась немалыми опасениями. Межклановая война в Таджикистане, вытеснившая часть местного населения в соседний Афганистан, подрывала государственное единство обеих стран.

"Воссоединение" таджиков по обе стороны афгано-таджикской границы могло привести к такому соотношению между противоборствующими кланами в Таджикистане, а также таджиками и пуштунами в Афганистане, которого обе страны не выдержали бы. Волны от возможной дезинтеграции Таджикистана через распад Афганистана и последующий "взрыв" афгано-пакистанской границы "воссоединением" пуштунов Афганистана и Пакистана дестабилизировали бы весь восточный фланг Ирана. Более того, распад Таджикистана нанес бы прямой удар по интересам Тегерана, во-первых, самим фактом исчезновения независимого государства таджиков, а во-вторых - возможным сохранением его, но уже под тюркским контролем. Оказавшись перед лицом дезинтеграции Таджикистана, граничащий с ним и частично населенный также таджиками Узбекистан, скорее всего, был бы вынужден ввести в страну свои войска. Причем как успех, так и неудача действий Ташкента (и как вероятное следствие - дестабилизация самого Узбекистана) явно не в интересах Ирана.

На первый взгляд, нейтрализации всех подобных угроз Тегеран мог добиться, опираясь на панисламизм, призывающий к политическому объединению мусульман всех стран.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.