авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«В номере: ББК 84 (82Рос=Рус) 83.3я 5 Е-63 УДК 82 (059) 82 (059) Вернисаж НОВЫЙ ЕНИСЕЙСКИЙ ЛИТЕРАТОР ...»

-- [ Страница 3 ] --

Короче дни, и небеса тускнеют.

Прозрачный лес как будто бы уснул, лишь по вершинам вихри снегом веют.

Земля покрыта белым полотном, и волки с воем рыскают в овраге.

А в доме том горит одно окно, и женский профиль виден на бумаге.

Прошли года, столетья протекли.

Всё было тут: и радости, и горе.

Возьму на память горсточку земли — мой островок в чужом житейском море.

Но возвращаться буду вновь и вновь в заветный край, овеянный мечтою, где вдохновенье, слёзы и любовь пронзают душу звёздной высотою.

96 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Валерий КУЗНЕЦОВ Оренбург Валерий Николаевич Кузнецов родился в 1941 году в Оренбурге. Окончил Киевский топографиче ский техникум, Литинститут им. А. М. Горького.

Работал в полевых партиях, журналистом в об ластной газете «Южный Урал». Поэт, автор и со ставитель нескольких поэтических сборников, очерков литературного краеведения, книги «Я по сетил места…». Член Союза писателей России. На граждён серебряным крестом «За возрождение оренбургского казачества».

ВОТ РОДИНА МОЯ… Вот родина моя.

С. Т. Аксаков В моём краю с утра и до утра Бушуют казахстанские ветра.

Они ревут — что стоит им сорваться!

Они свистят — что может быть сильней!

Они несутся с яростью сарматской По всем просторам пашен и полей!

Гонимые по этой дикой воле, Как зайцы, скачут перекати-поле… Сама стихия ветра здесь живёт, Здесь тучи рыщут конницей Мамая, Столбами смерчи пыльные вздымая,— И так из века в век, из года в год!..

Трещать в мороз, в жару сгорать от зноя, Копить пласты наречий и имён, Служить в веках трубою вытяжною Степных пространств И кочевых племён! — Вот родина моя… ОРЕНБУРГУ Если вдруг встречу беду Или друзей пересуд, Я к реке моей не иду — Ноги сами несут.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Валерий Кузнецов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) За бульваром — красный обрыв, Подо мною в дымке леса.

И стою здесь, душу раскрыв, Ветра слушаю голоса.

Словно время само, Урал Катит воды, простором обняв:

Не вернёт ли, что я потерял?

Может, скажет, где я неправ.

Всю-то жизнь увижу до дна И задумаюсь о судьбе.

Половина света видна, Остальную ищу в себе… А картина с детства проста, И знаком до деревца вид, Но река от моста до моста Будто тайну какую хранит.

Словно здесь запрятан ларец С тою хрупкой иглой-судьбой.

Будет плохо реке — и конец:

Что-то страшное станет со мной.

СТЕПНОМУ КУЗНЕЧИКУ Бедненький кузнечик! позабыт твой гений!

Яков Полонский Я на пороге младенческих грёз Так полюбил твои звонкие речи — Ты мне дыханье отчизны донёс, Маленький брат мой, весёлый кузнечик!

Ты освятил мне скитальчества дни, Мирно стрекочешь, брюшко потирая,— В душу навечно запали они, Долгие песни ковыльного края.

Так оставайся в том вечном строю, Не поддавайся эпохе распада!

Я же тебе, как смогу, подпою — Сердцу родимое только и надо.

98 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Валерий ПОНОМАРЁВ Оренбург Валерий Михайлович Пономарёв родился в 1957 году в деревне Неволино Ишимского района Тюменской области. Служил в армии. Окончил пединститут. Работал в редакциях разных газет.

Ныне — оператор на Оренбургском газоконден сатном месторождении. Пишет стихи и прозу.

В 2003 году журнал «Наш современник» опубли ковал подборку его стихов «Отзовись, память».

НА РЕКЕ ИШИМ Прибрежный шум зелёных камышин И плеск волны, нарушившей молчанье, Вливаются в настрой моей души.

Я рад тебя приветствовать, Ишим!

И говор твой, и бег твой величавый.

Большая полноводная река, Теснимая крутыми берегами,— Такой тебя запомнили века, Когда Орда монгольская текла Твоими бесконечными лугами.

Коварству злому верится с трудом.

Я наблюдаю плавное теченье, В томительные думы погружён.

Ишим, Ишим! Мне чудится твой стон.

Я слышу голос родового мщенья.

Я узнаю его за плеском волн.

Жестокий коршун в поднебесье кружит.

Мне кажется, что это хан Уон С далёких, незапамятных времён Всё о своём погибшем сыне тужит.

— Ишим, Ишим! Сыночек, отзовись! — Он кружится и кружится, угрюмый.

И замолкает щебетанье птиц, Когда летит к добыче камнем вниз Соперник осторожного Кучума.

И не напрасно на воде круги Расходятся всё шире и мощнее.

Уон с Кучумом — кровные враги, И одному из них быть впереди, Другому же нести аркан на шее.

Раздор плетётся с помощью интриг, Где смерть врага — заветная вершина!

Альманах прозы, поэзии, публицистики Валерий Пономарёв Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) И шлёт убийц завистливый старик, И кровожадный взгляд его горит, Когда приносят голову Ишима.

В реке остекленела синева, Застыло на воде недоуменье… Шумит, шумит высокая трава, И катится могучая река, И вечно продолжается движенье.

НЕВОЛИНО Откуда такое названье?

Как тут не поверить словам:

«Да, видно, оно в наказанье От предков досталося нам».

Мне это запомнилось с детства, И как здесь о нём ни пиши, Наследство – оно есть наследство В родной деревенской глуши.

Немало я ездил по свету, Немало названий читал, Но только печальней, чем это, Пожалуй, нигде не встречал.

Кто выдумал это названье?

Какой-нибудь вольный ходок, Принявший земные страданья, Когда вдруг в пути занемог?

А может, он был каторжанин, Рванувший от мира сего.

Но стражники крепко прижали, В ловушку загнали его.

Он канул тогда в неизвестность, Как будто бы проклятый тать, Но эту сибирскую местность Невольничьей стали все звать.

В названье таится опасность, Угроза свободе и смерть… «Что делать? Сменить, что ли, паспорт?

Другое село заиметь?!

Такая досталась мне доля, И как ни склоняй я её, Неволя — она есть Неволя И место рожденья моё!»

100 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Вениамин ПОБЕЖИМОВ Оренбург Вениамин Дмитриевич Побежимов родился в 1945 году в селе Пробуждение Бузулукского райо на Оренбургской области. Окончил Бузулукский гидромелиоративный техникум. Учился во Всесо юзном политехническом институте. Строитель.

С 1960 по 1964 годы был членом литобъединения им. Фурманова. Печатался в местной и всероссий ской периодике, а также в альманахах «Гостиный Двор», «Незабвенный прославленный город», в журнале «Брега Тавриды», в коллективных сбор никах «На розовом коне…», «Колокола души», «Внуки вещего Бояна». Лауре ат областного литературного конкурса им. С. Т. Аксакова (2006), Аксаковской областной литературной премии (2008). Призёр всероссийского конкурса газеты «Комсомольская правда» «Добрая песня» (2005).

ЗИМНИЙ ДОЖДЬ Мне легко после горя, Которое выпил до дна.

Будто снова родился, И мир первозданный — загадка, Будто не было только что в нём И уныло и гадко, Как бывает порой После пробы плохого вина.

И поняв, что ещё ничего Для меня не погасло, Снова в мир распахнув Просветлённые горем глаза, Я отдамся опять Скоростям и лихим, и опасным, И опять позабуду Проверить свои тормоза… *** Закрывает листопад Тихий сад заиндевелый.

Лишь плоды калины спелой В этот день ласкают взгляд.

Я стараюсь отыскать Радость в осени промозглой, Но на стёклах след морозный — Безысходности печать.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Владимир ПЕТРОВ Оренбург Владимир Иванович Петров родился в 1947 году в с. Старояшкино Грачёвского района Орен бургской области. Окончил Московский ин ститут железнодорожного транспорта. Служил в армии. Работал на различных инженерных и руководящих должностях в системе МПС. Поэт, прозаик, член Союза писателей России, лауреат областной Аксаковской премии.

СНЕГИРИНЫЙ СВЕТ *** В детстве я болел не только корью, Потому без умысла и зла Бабка моя первая, Прасковья, Умереть мне в люльке предрекла.

Но другая бабка, Аграфена, Предсказанье первой отклоня, Добротою сердца постепенно У болезни вырвала меня.

Я давно смотрю на мир уверенно, Листья прошлых лет не ворошу, Только чаще к бабке Аграфене На её могилку прихожу.

БАНЬКА Вере Целебным соком бродит чистотел У прокопчённой слеповатой баньки.

Саманную сложила мать без батьки — До службы не срубил он, как хотел.

Призвали раньше — вот и вся вина! — И первожаром вспыхнули поленья Незадолго до твоего рожденья, На третий год, как кончилась война.

Исполнив долг, пришёл отец домой, Как подгадал, в субботний вечер, к баньке.

А ты за мамку пряталась от батьки, На фотку всё: «Вот, дядя, папка мой!»

102 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Владимир Петров Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Всплакнула чуть и всласть смеялась мать, И глаз счастливых с мужа не сводила, Тебя за чистотелом спроводила, Для баньки наломать… …И целовал он жёнушку свою, Порозовевший от портвейна белого:

«Налажу баньку новую, по-белому, Берёзовой дощечкой обобью».

Но закрутился средь колхозных дел И с трактором сроднился до… чахотки.

И вволю, как работы, было водки, Которой залечить болезнь хотел.

И вновь ушёл. Теперь уже совсем.

Теперь и чистотел ему не снится, И банька, что по-чёрному дымится, На левый бок немножечко осев.

СНЕГИРИНЫЙ СВЕТ Зима негаданно-нежданно В пути к селу подстерегла, До ночи путами бурана Опутать всё же не смогла.

С досады окна изб смежила И, погрузив живое в сны, Снега в сугробы уложила, Что стали улицы тесны.

Но снегириным алым светом Спасительно звала изба, Родимее которой нету, С которой вся моя судьба От первого — с рожденья — крика До крика первого души… Калитка незабывно-скрипко Откликнулась в ночной тиши.

Забилось благодарно сердце:

Всё ждёт, родимая, не спит, Вот уж на стук мой вышла в сенцы, Вот и в дверях уже стоит… Альманах прозы, поэзии, публицистики Владимир ОДНОРАЛОВ Оренбург Владимир Иванович Одноралов родился в 1946 году в с. Дудукаловка Егорлыкского района Ростовской области. Учился в медицинском училище, служил в Советской Армии. Окончил Уральский государ ственный университет. Автор нескольких книг прозы для детей, лауреат премий журналов «Ко стёр», «Литературная учёба», областной премии «Оренбургская лира», региональной литератур ной премии им. П. И. Рычкова (2009) за книгу «Ка лоши счастья». Член Союза писателей России.

ДЯДЯ ЛЕКА Восстань, пророк!

А. Пушкин 1.

Ах, дядя Лека! Я помню вас, а вы-то живы ли? Сохранились ли во времени и пространстве или упокоились, так и не дождав шись предсказанных вами времён?

В том незабвенном январе главным словом было — мороз.

Мор-ррроз! Так звучало оно по всему Уралу, и особенно скрипуче и звонко — в Свердловске. Здесь по ночам градусник ужимался до минус пятидесяти. Когда в семь утра, зажав носы варежками, бежа ли мы к прокалённым холодом, тускло светившимся трамваям, над городом зияла мглистая, беззвёздная яма. Лишь иглы замерзающей воздушной влаги поблёскивали под фонарями. Всё тёплое и дыша щее окутывалось дымкой, сквозь которую мир виделся неясно.

В Свердловск я приехал сдавать первую в жизни сессию.

В госуниверситет, на модный тогда факультет журналистики. По езд пришёл после обеда, было «всего» минус тридцать восемь, но в новеньком, по блату приобретённом овчинном полушубчике я почти что шагом дошёл до новой, современнейшей тогда гостини цы «Свердловск». А там произошло чудо. Несмотря на обычную в окошке администратора табличку «Мест нет», место для меня легко нашлось — в двухместном номере с деревянными кроватями, пись менным столом и телефоном, с ванной и туалетом, и главное — с тё плым, подогревающимся полом! Ночью, когда номер превратился в студенческий табор, мы вполне оценили это удобство.

И был час, когда я стоял у громадного, покрытого морозной сыпью окна и смотрел на схваченный за горло холодом город, слу шал бьющий под сердце трамвайный лязг и воображал себя собко ром чёрт-те какой газеты. Гостиница правым крылом выходила на улицу, ведущую в центр. Седые от изморози, по-имперски тяжкие дома смотрели на модерновую нашу многоэтажку свысока, хотя и были в четыре-пять этажей. Смотрели мутно. Их окна были за 104 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) тянуты ледяной корочкой, словно катарактой. Но высокие арки, кованые ворота, дубовые с резными гербами двери… Разумное бо гатство зданий говорило: это столица Урала, его престольный град!

Единоличным хозяином номера я пробыл недолго. Вскоре ко мне поселили ещё одного «спецсобкора»-коллегу. Причём не только по факультету — мы даже оказались одногруппниками. Он прибыл поездом из Тюмени, полуживой, ибо ехал в жёстком вагоне, обогре ваемом дыханием пассажиров. Администраторша лишь глянула на синего от холода будущего журналиста и сразу оформила на ночлег.

В номере с тёплым полом коллега быстро отошёл, ожил;

ко нечно, у нас родился план отпраздновать встречу, начало сессии и Новый год, встреченный нами в разных городах.

Мы снарядились в гастроном и в холле гостиницы обнаружи ли ещё двух примороженных сокурсников — Пашку из Башкирии и Таню. У них шансов на вселение не было — свободные койки кончились. Однако администраторша сама предложила в наруше ние всех правил взять их к себе. Мы не знали ещё, что по случаю небывалых морозов сверху разрешены были некоторые послаб ления касательно плавающих и путешествующих.

Мы отдали ребятам ключ от номера, благополучно сходили в гастроном, и вскоре на низком журнальном столике расстелилась скатерть-самобранка — с домашними солёностями и салом, рыб ными пирогами и курниками и магазинным портвейном.

Имела место, как пишут в протоколах, студенческая пирушка.

Кто такие будущие журналисты? Это, я вам скажу, три в одном! Они и поэты, и прозаики, и философы. И совсем не без дарные читались за нашим столом стихи, чудные оглашались за мыслы. И Пашка, корреспондент красноусольской районки, про рвался наконец со своей жаждой петь хохлацкие песни.

Вивци, мии ви-ивци… Вивци, тай ота-ара!

Хто ж вас будэ па-асти, Як мине нэ станэ-э! — отчаянно затянул он, и на страстный его призыв явился из соседнего номера одинокий студент-заочник лесотехнического института. Пришёл попросить горланить потише, но заразился духом компании, внёс в общий котёл бутылку коньяку и шоколад и остался с нами. Пока Паша довёл свои рыдания об осиротевшей отаре до конца, номер был полон, как Ноев ковчег… Успокоились мы лишь к утру. Моё ложе досталось сокурсни це Тане, коллега из Тюмени уступил своё будущему лесничему, остальные уснули сном блаженных на тёплом полу. Скованный стужей город за окном тоже спал. Всё живое прижалось к теплу, лишь бедные деревья стояли недвижно в глубине холода и терпели.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) 2.

На следующий день градуса на три потеплело, и нас из гости ницы выселили. Да мы бы и сами ушли, платить по 2 рубля 50 ко пеек за сутки заочнику по карману лишь в первые два дня сессии.

Все как-то устроились: кто попал в «Урал», кто — в «Цен тральную», где были самые дешёвые койко-места и лифт с цифер блатом и стрелкой вместо кнопок. В этой гостинице даже клопы были! А мне сокурсница Таня предложила поселиться у её даль них родственников. Она сама у них остановилась, а жили эти оди нокие супруги в особняке из семи комнат. Скромного мальчика, согласного после лекций подежурить у отопительного котла в под вале, они согласны были приютить. Я представил, что буду спать возле потрескивающей углями печки на мешках, подобно герою одной прекрасной детской книжки, и согласился.

Особняк располагался в длинном проулке, неподалёку от трамвайной линии, в ряду таких же одноэтажных строений. Такие строились по Уралу перед войной для семей начальников средней руки и передовиков производства. Это были просторные, доброт ные дома с высокими крышами и глубокими подвалами, окружён ные небольшими садиками. Что меня особенно удивило — у моих хозяев во дворе был колодец, устроенный в виде домика, с пре красной водой.

Хозяйка, твердолицая женщина в пунцовом панбархатном халате, представилась Елизаветой Петровной. Спросила о родите лях, отслужил ли армию. Осмотрела внимательно, и по глазам я понял, что смотрины выдержал благополучно: лопоухий молодой человек, похоже, безвреден. Приютить можно.

Явился хозяин. Худощавый, спортивный, в тренировочных штанах с пузырями на коленях и в синей майке. У него была со вершенно лысая дынеобразная голова и цепкие, хотя и усталые как бы, глаза. Он протянул мне сухую руку и буркнул:

— Дядя Лека. Тебя как? Вовка, значит. А меня — дядя Лека.

Угольных мешков для меня не оказалось. Мне предоставили уютную комнату по соседству с дядей Лекой (дом был как бы по делён на мужскую и женскую половины), с окошком в заснежен ный сад. Имелись в ней удобная кровать, письменный стол под старомодной лампой из мрамора и венский стул.

Елизавета Петровна разъяснила, какую посуду я могу брать для себя на кухне — с этим у неё было строго. А отопительные обя занности оказались совсем необременительными. Всего-то и нуж но было, придя после лекций, последить за уже затопленной печью и подбрасывать уголёк в течение двух-трёх часов. В подвале было тепло, электрического света сколько угодно, а скрипучее грязнова тое кресло у жерла топки даже располагало читать сурового Данте или запутанного «Дон-Кихота», которых предстояло «сдавать».

106 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) 3.

Чтобы вовремя попасть на лекции, вставать нужно затемно. За кутать шарфом нос — и марш-марш к трамвайной остановке. Самый тяжкий участок пути — это езда в трамвае, в котором промёрзшие люди стукались друг о друга, как стеклотара в ящике. Трамвай дотя гивает наконец до остановки «Гастроном “Центральный”», и какое же было счастье в туманном кафетерии глотать онемевшим ртом ог ненный какао-напиток. После лекций сокурсники спешили в попут ные магазины погреться, в «Юбилейную» или «Центральную», а нам с Таней предстоял обратный путь. Однажды, когда мы, стиснув зубы, терпели этот трамвайный искус, на переднюю площадку поднялся краснолицый двухметровый красавец в рысьей шапке и распахну том до пупа полушубке. Шея и грудь у него были тоже красными.

Глянув на парализованных морозом пассажиров, он гаркнул:

— Холодно, што ль, так? Греться надо, однако!

И, достав из кармана чекушку, сорвал зубами пробку, крутанул в руке бутылочку и ахнул её одним духом. Все глядели на него, как на диво. Он же хохотнул так, что всех качнуло, и исчез, как видение.

В тот вечер, на Рождество, морозу прибавилось. Я, кажется, кри вился от боли, стаскивая с ног ставшие железными сапоги и задубев ший полушубок. Как сладко было устраиваться перед горящей топкой с чаем, бутербродами и хрестоматией по «зарубежке». Как благода рен я был, что пара вёдер угля, которые мне предстояло сжечь, уже принесены загадочным дядей Лекой. Чем он, собственно, был зага дочен? Во-первых, именем. Не Лёха, не Лёня, а Лека. Во-вторых, как стал этот дынеголовый мужичок в штанах с пузырями на коленях хо зяином блатного, можно сказать, жилища? Мужем величественной, в панбархатном халате, Елизаветы Петровны? В-третьих… Но тут заскрипели ступеньки, и ко мне спустился сам зага дочный дядя Лека.

— Можно к тебе, студент? Как ты? — вопросил он, доставая из свёрнутого газетного кулька четвертинку.— Сёдни ведь Рождество.

Из тёмного угла он добыл два табурета и один из них утвердил даже в качестве стола. Появились откуда-то рюмки и даже вилки с кон сервным ножом. Кочегарка оказалась, что называется, оборудованной.

— А чем закусим? — как бы сам себя спросил он, отмахнулся от моего надкусанного бутерброда и шагнул в тёмный угол под вала. Загремел там замком, я увидел, как растворилась маленькая железная дверь. Дядя Лека шагнул в чёрный проём, который тут же осветился медовым электрическим светом. Миг — и свет по гас, и он, как фокусник, выставил на табуретку три консервных банки. Я их очень запомнил, потому что тогда таких консервов в магазинах уральских городов не было. Это были китайские сви ные сосиски в желе с крючками языка, мандарины дольками в собственном соку и шампиньоны в маринованных овощах.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) — Рождество дак! — повторил он, и мы чокнулись.

— Значит, газеты сочинять учишься? — спросил он, проже вав ватного вкуса сосиску.

— Да уже работаю в редакции, на полную ставку взяли! — скромно похвастался я.

— Ну… это база. А как насчёт надстройки? Имеется над стройка? — и он уставил на меня круглые, выпуклые, на агатовые пуговицы похожие глаза.

— Какая надстройка? А-а! Понял. Вообще я стихи пишу! — отважился я на искренность.

— Так. Значит, стихи,— жёстко подчеркнул дядя Лека.— Лермонтова читал?

— Да! Конечно!

— Помнишь, у него про революцию? «Настанет год. России чёрный год…»

— В общем, да… ну, не наизусть. Но помню.

— Во-от! Стихи писать — это предсказательством занимать ся. Ты, Вовка, не гляди, что я такой… Я очень башковитый. Доч ка вот Лермонтова наизусть бубнила, а я своим умом докумекал:

он предсказатель. Толковых людей можно на два разряда разде лить — на предсказателей и на делателей. А я,— дядя Лека гор до приподнял дынеобразную голову,— я и тот, и другой. Потому меня так и назвали… — Вот я всё хотел спросить, что это за имя у вас?

— По-отом! — погрозил пальцем дядя Лека, и мы выпили ещё по одной.

— Читай! — приказал он.

И я прочёл ему одно унылое стихотворение про осень, в ко тором какой-то загадочный сторож косил цветы в осеннем парке.

Помолчав и прищурившись, дядя Лека сказал:

— Что-то есть. Коса эта… цветочки повяли… Нет, пиши, пиши.

Надо тебе писать. А назвали меня… Дядя Лека задумался и путано, но довольно понятно расска зал, что дед его был купец. После революции понял, чья сила взяла верх, и всё своё добро сразу передал Советской власти и стал рабо тать красным директором на собственной мельнице. А старшему сыну — отцу дядя Леки — голову продолбил: «Ступай, дурак, в пар тию! Учись на комиссара». Тот послушал его во всём. И даже сверх того: жену нашёл — ну комиссаршу готовую. И назвали они сына «Ле-вок», что означает «Ленин в Октябре». И поскольку объяснять каждому неясное это «Левок» обременительно, стал он дядей Лекой.

— Ну а Ленин в октябре — ты ещё в школе про это учил — и понаделал много, и попредсказывал. Понимаешь, с одной сторо ны, родители надо мной поиздевались с этим имечком, а с дру гой — в точку попали.

108 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Дядя Лека затуманился, как бывает с русским человеком, когда захочет он повторить иссякнувшую чекушку, и вторая бу тылочка откуда-то явилась.

«Мы младзи, мы младзи, водка нас не вишкодзи!» — вспом нил я Пашкину песенку и махнул рукой на «зарубежку».

— Ну а чего же вы, дядя Ле-вок, понаделали и попредсказы вали? — спросил я, ощутив желание быть принципиальным и тре бовательным.

— Ка-ак! Как чего? А это? — махнул он рукой, обнимая жестом свой особняк.— А моя Лиза — это же брильянт. И — в оп-п-рав-ве!

Эх, Вовка, Вовка… У меня машина во дворе не стоит. Но я хоть завтра две «Волги» куплю. Я же… пойми. Я партии снаряжал. На Север.

— Партия у нас одна,— заупрямился я.

— Одна… И я в ней один такой! — зло заявил дядя Лека.— Я геологические, геодезические и геофизические партии сна ряжал. Палатки, спальники, спецодежда, топоры, ножи, лопаты, консервы, концентраты, компасы, карты, сапоги, портянки — всё через эти руки текло. Понял? Но-о! — он снова погрозил паль цем.— Ни одна экспедиция у меня не погибла. Ни одного ЧП!

Учётная карточка как снег чиста! Я — башковитый.

— Ну а предсказали-то чего? — не отстал я.

— Хм. Сказать? Вот ты думаешь, эта с...я власть долго ещё про стоит? (Я протрезвел даже, с таким накалом то ли ненависти, то ли предчувствия беды он это сказал.) Не-эт. Она прогнила, Вовка! Не та ким, как я, а тем, кто повыше, обрыдло уже под одеялами икру жрать.

Они открыто хотят, как дедуля мой покойный до революции. Всё-о эт-то,— он ещё раз махнул рукой, обнимая уже и Свердловск, и всю страну,— скоро рухнет. Всё, Вовка, морозом скреплено. А придёт тепло — и потечёт всё, как замёрзший навоз! Айда! Покажу! — ре шительно встал он и повёл меня к маленькой грязно-белой дверце.

Мы шагнули с ним в просторное, отгороженное от топки под вальное помещение. Зажёгся свет — и я обомлел. Всё пространство доверху (а подвал был не меньше двух с половиной метров высотой) было уставлено ящиками с консервами и бутылками. Здесь была ту шёнка всех сортов и различных мясокомбинатов. Ветчина, колбасный фарш, салями в металлической упаковке, ананасы, помидоры, огур чики, перцы, оливки. Стояли мешки с сахаром и громадные банки со сгущённым молоком, упакованная в железные бочки мука и зачех лённые в хаки спальные мешки и палатки. А уж что было в бутылках!..

— Здесь лет на десять с лишним,— гордо гаркнул мой «ску пой рыцарь».— Эт-то,— он ткнул пальцем вверх,— эт-то скоро начнётся. И как начнётся, таких, как я, «левоков», может, к фо нарям потащат. Во всяком случае, попрут со всех работ и должно стей. А я — и пожалуйста! Я — готов! Если даже меня сцапают да посадят, Лизаньке моей будет чем жить,— и он всхлипнул.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Владимир Одноралов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Этого ему не нужно было делать, ибо на всхлип она и явилась.

Она выросла вдруг у двери — с каменным лицом и в пунцовом панбархатном халате.

— Владимир! Всё уже натоплено, идите в свою комнату,— звонко приказала она. Я прошмыгнул мимо и услышал вслед: — Я вас не пить с ним наняла!

Ага! Меня наняли! Я поднялся к себе и стал собирать вещи.

В подвале между тем разворачивалась гроза. Вот она развернулась и пришла на кухню, и отдельные громовые раскаты стали слышны.

— Ты соображаешь, чего делаешь? Он же завтра машину подго нит, пока мы на работе, и… — криком кричала Елизавета Петровна.

У меня запылали уши — это ведь обо мне шла речь! Закон чилась гроза тем, что жалобно чего-то бубнивший дядя Лека, он же «Ленин в Октябре», заперся у себя, а разъярённая Лизанька ломилась к нему, почему-то крича: «Убива-ают!!!»

Спасибо разумнице Тане. Она уговорила меня дождаться утра, ибо по ночам трамваи не ходят, а мороз всё ещё владычествовал.

4.

Я удачно поселился в гостинице «Юбилейной», которая по воз можности всегда привечала студентов. В последние дни сессии по теплело, и сдачу экзаменов и зачётов мы отмечали уже прогулками по городу. Однажды мы шли горбатой улицей, на которой стоит уни кальный дом — деревянный, в стиле модерн, с громадными окнами в форме сердца. Мы прошли его, полюбовавшись, вышли к собору, бывшему тогда музеем, а за ним — одноэтажное здание с необычной и за душу берущей вывеской: «Всесоюзная полярная экспедиция».

Над тяжёлой дверью был, по-видимому, герб этой организации — глобус и геодезические инструменты. Вот, видимо, здесь сидят боро датые дядьки в грубых свитерах, с трубками в зубах, придумывают далёкие экспедиции на Север, а дядя Лека их снабжает, приворовы вая и наполняя тайный свой подвал. На случай крушения. Чего? Все го! «Но какое может быть крушение?» — думал я тогда.

Это были семидесятые годы. Крепко стояло, опираясь на мощ ные колонны, здание университета. Смело протягивал хищную ручку навстречу студентам большеголовый Свердлов. Мощно дымил труба ми могучий «Уралмаш». Лекции по марксизму-ленинизму — в устах профессоров звучали уверенно и бодро. Мы были пригреты прекрас ным уральским городом. Ну что тут могло рухнуть? Ах, дядя Лека… *** А вот нынче оказывается, что он был прав. Зря, конечно, забивал продуктами подвал. Скорее всего, большая часть консервов так и не была съедена. Да и вообще, вполне возможно, что дядю Левока накры ли ещё в советские времена. Крушение-то он предсказал рановато.

110 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Владимир ШАДРИН Орск Владимир Александрович Шадрин родился в 1959 году в Орске, в посёлке Елшанка. Окончил среднюю школу, служил в армии, затем работал на различных предприятиях, сменив множество профессий — каменщика, штукатура, кровель щика, монтёра. Печатался в областной перио дике, в еженедельнике «Литературная Россия», участвовал в коллективных сборниках «Радуга в камне», «Отечества родного седые ковыли».

Автор двух поэтических книг: «Поздний гость»

(2005) и «Костёр» (2008).

СЧАСТЛИВАЯ СМУТА Снова время раскрылось, как книга, Отворяя страницы беды От монголо-татарского ига До немецко-фашистской орды.

Это время, простуженно воя, Протянуло страну сквозь века, Сквозь свинцовую поступь конвоя, Сквозь щербатые зубы зэка.

Протащило, с победами вместе, По могильной своей городьбе Да сложило жестокие песни О счастливой и страшной судьбе.

И пошли беглецов вереницы, Недовольные этой судьбой, Чтоб ругаться уже за границей:

«Ну и чёрт бы, хромая, с тобой!»

Только образ страны неотступен, Хоть клянутся: «Назад — ни ногой!»

«Кто там властвует: Ленин иль Путин?

Или, может быть, тот и другой?..»

Только тайное рвётся наружу Ностальгической нотой тупой, Раздирает гармонику-душу, Как юродивый перед толпой.

И мелькают события, лица...

«Что, Россия, ты счастлива?» — но К ней, счастливой, нам вольно стремиться, А в несчастьях любить суждено.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Георгий САТАЛКИН Оренбург Георгий Николаевич Саталкин родился в 1938 году в селе Малая Горка Минской обла сти, в семье военнослужащего. Окончил фило логический факультет Оренбургского государ ственного педагогического института. Служил в армии, работал лесорубом в Туве, матросом на Каспии, учителем, фермером, корреспондентом на областном радио. Участник Всесоюзного со вещания молодых писателей (1985), на котором за книгу «Скачки в праздничный день» был при нят в Союз писателей СССР. Печатался в журналах «Москва», «Октябрь», «Роман-газета», в коллективных сборниках. Автор книг «Родной угол», «Блудный сын», «Падение» (последняя подготовлена к печати). Ответ ственный секретарь Оренбургского отделения Союза писателей РСФСР в конце 80-х годов, инициатор строительства областного Дома литераторов и создания общины «Оренбургское казачье войско» (1990). Лауреат пре мии имени Валериана Правдухина альманаха «Гостиный Двор» (2009).

А ПАРТОРГА ВСЁ НЕТ… Раскат голосов в огромном гулком фойе поднимался к тяжё лым золото-хрустальным люстрам, висящим в белой бездне по толка. И туда, в млечное сияние, на зыбких волнах рассыпчатого смеха, возбуждённых возгласов, изумлённых приветствий, скачу щих каких-то разговоров,— в высь эту торжественно-празднич ную возносилась всем своим замирающим сердцем Вера Сивоже лезова.

Первый раз в жизни своей она, самая что ни есть обыкновен ная доярка, попала на такое великолепное собрание — областной слёт передовиков сельского хозяйства. Сон, начавшийся с год при мерно назад, с приездом в колхоз нового парторга, Андрея Васи льевича, который вытащил её из отстающих, забитых, затуркан ных всей её беспросветной жизнью, в передовые, в партию Верку Сивожелезову вовлёкший,— сон этот невозможно-сладостный продолжался: она — в числе лучших, со знаменитыми на всю об ласть в одной, как она для самой себя определила, компании.

Словечко это влетело в сознание её неизвестно откуда. Вера одиноко стояла в сторонке, улыбаясь и уже не замечая одереве невшей своей улыбки. Парторг Андрей Васильевич куда-то убе жал, оставив свою подопечную стоять у стены с сумкой, похожей на хозяйственную, в одной руке, а в другой, крупной, красной, на труженной,— комок сыроватого платочка, которым она время от времени вытирала выступающую на лбу и под глазами влагу.

Несколько раз Андрей Васильевич мелькал в мешанине ко стюмов с блещущими наградами на лацканах пиджаков, женских 112 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Георгий Саталкин Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) нарядных платьев, среди вспыхивающих звёздно причёсок и све жих молодцеватых стрижек. Она вся вскидывалась, подавалась к нему, приподнимала руку с зажатым в тугом кулаке платочком, но парторг её не замечал, был занят, говорил с кем-то, с кем-то из дали здоровался или выжидал момент, чтобы лично засвидетель ствовать и поприветствовать какую-нибудь персону.

Вера несколько уже освоилась в этих гулких раскатах, в этом слитно шатающемся, точно огромный пчелиный рой, гуде голосов.

Вон сколько дел у колхозного парторга, думала она, вон сколько лю дей, знаменитых и важных, он знает и здоровается за руку с ними.

А то, что Андрей Васильевич внимание на неё не обращает… Что ж!

Ей не привыкать, ей хватит и того, что она в этом парадном фойе находится, что дышит торжественным воздухом вместе со всеми.

Нет, гордость её не переполняла. Наоборот, здесь, среди та ких людей, среди героев и орденоносцев, она чувствовала себя совсем маленьким, случайным и даже не нужным никому челове ком. Это ощущение ещё не обросло словами, было оно туманным, далёким и появилось после того, как к ней подскочил бойкий кор респондент какой-то газеты, беспечно стал задавать ей вопросы:

кто она, откуда, кем и где трудится. И после того, как сказала она, что три тысячи литров молока от каждой фуражной коровы ещё не надоила, ещё только обязуется цифры этой достичь, корре спондент сразу же потух, безразлично вскричал: «Ага!» — и стал наводить на неё фотоаппарат, и щёлкнул, и Вера хотела ему ска зать, что крышечку с глаза на аппарате товарищ забыл снять, но вместо этого она, усиленно вытягивая шею, освободила одно ухо от лёгкого платка, прикрывавшего светлые её волосы, стала выис кивать в клубящейся толпе парторга своего, Андрея Васильевича, чтобы сказать ему, как смешно снимали её на фотку. Неловко ей было отчего-то на паренька смотреть, и тот растворился, бесслед но исчез куда-то. А парторга всё не было!

И праздник в душе её стал угасать. Незаметно так, потихонеч ку сияние его волшебное взялось тускнеть. Ни к селу ни к городу Вера вспомнила, как она один раз лежала в областной больнице, и выписали её весной, в апреле, и пошла она, бледная, на слабых ещё ногах, не на автовокзал, а на берег Урала, на Беловку: полово дьем ей вздумалось полюбоваться.

И увидела с высоты городского бульвара широченную во дную гладь, затопленные деревья в роще на противоположном берегу и плывущие, лезущие друг на друга то зеленовато-серые, то грязно-белые с желтизной, то с чернильными пятнами таяния льдины. Картина вольного, могучего половодья взволновала её.

Ничего подобного она, выросшая в степной деревне у тоненькой речушки, в жизни своей не видела, и она глубоко, до сердечной судороги, вздохнула, перевела дыхание: очень боялась в больнице Альманах прозы, поэзии, публицистики Георгий Саталкин Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) умереть, а муж её, Мишка, тракторист и пьяница, часто валявший ся прямо на пороге, чтобы мешать ей входить в избу и выходить из неё в хлопотах по хозяйству, не приедет… нет, не приедет он, чтобы забрать её мёртвое тело и по-людски похоронить на родном погосте. И вот теперь здесь, над зеркально блистающим полово дьем, страх, затаившийся в ней, отступил… А парторг всё не шёл!

И так же несуразно, точно льдины на разлившейся реке, полезло на неё другое вспомнившееся событие, с которого, соб ственно, и началось её восхождение в этот великолепный зал, в это праздничное её одиночество: стоит у стенки с сумкой в опу щенной руке, в толстом жакете и серой юбке, с забытой улыбкой на неброском сероглазом лице.

Ещё до Нового года морозы с лютыми ветрами отступили, с юга навалились тучи, дохнуло теплом, полили дожди, и вмиг до роги стали мраморно-серыми с жёлтыми и беловатыми кочками, с прозрачной водицей в выбоинах.

Ходить было нельзя, ездить опасно, но Мишке Сивожелезову всё нипочём было, лихо носился на своём «Белорусе» и долиха чился: перевернулся на косогоре, крепко помял ногу и бок, сидел дома, орал на Веру, весь красный, чёрной щетиной поросший,— требовал самогонки, которая задиристей и дешевле водки была.

И чтобы не слышать этот мат, чтобы утолить кипящую злобу в муже, она покупала первач по два рубля за бутылку, и Мишка валялся у порога, раскинув руки и ноги, и нёс всякую околесицу, и она вынуждена была переступать через злодея, которому иногда удавалось схватить её за юбку. Злясь и ругаясь, она вырывалась из его чугунных пальцев, но иногда и этого ей сделать не удавалось, и она стаскивала с себя халат или юбку, и Мишка, наслаждаясь дуроломной своей победой, растягивал рот в бессмысленной ух мылке и что-то буровил с невнятными выкриками матерщины.

Новый парторг появился в колхозе осенью — прежний спил ся окончательно и был оставлен в хозяйстве ветеринаром, точ нее — ветфельдшером: образования на должность главного спе циалиста по этой части у него не хватило. Вера видела новичка пару раз издали. У неё в группе было чуть не тридцать коров, и она, медлительная по природе своей, к тому же забросившая саму себя из-за семейных тяжёлых неурядиц, из-за стыда и позора, какими покрывал её голову муженёк, ни на что на обращала внимания.

Старый ли, новый парторг — ей-то что? Ей глаза от беспрерыв ной работы отлучить невозможно, ей детей, Кольку и Наташечку, поднимать надо, от отца, гада такого, ограждать. Ребятам уроки негде делать: папанька родненький не давал им задачки решать и упражнения выписывать.

114 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Георгий Саталкин Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Мраморный гололёд натворил дел. То где-то машины столкну лись, то автобус рейсовый в кювет стащило, то кто-то поскользнул ся, упал, расшибся, руку поломал. За событиями невесёлыми этими незаметно подкрался Новый год. В самый последний момент вспом нили о нём на Каменской молочно-товарной ферме. Парторг Ан дрей Васильевич зачастил к дояркам — итоги подбивать, выявлять победителей в социалистическом соревновании. И выяснилось:

хуже Сивожелезовой Верки показателей в бригаде нет, и парторг, вежливо, но с подоплёкой едкой критикуя в последних рядах пле тущуюся доярку, как-то так весело прищуривал на неё один глаз, а другой закрывал зачем-то. Ну, упала сердцем она, с опущенной головой слушая парторга: теперь он с меня не слезет.

И точно, прицепился репьём. Домой к Сивожелезовым, когда Вера на обеденной дойке была, заявился, говорил о чём-то с Ми хаилом. Тот встретил её угрюмый, бледный, точно после болезни, сам про посещение Андрея Васильевича ничего не сказал — со седи ей сообщили. А с Верой парторг беседовал не о надоях — о детях её. Сказал, что в школе с учителями разговаривал. Ребятиш ки у неё способные, и поведение примерное. Особенно Колька:

у него, дескать, большое будущее может получиться, к точным предметам у него талант прорезается.

В то первое январское утро Вера шла на работу, тяжело, без ысходно размышляя, как ей жить дальше. Рухнула надежда, за теплившаяся было после вмешательства парторга в семейные её дела: муж опять был пьян, опять скандалил, она почти не спала, и Наташка пугалась, ревела и в слезах уснула наконец;

а Колька шёпотом ей сказал: вырасту — убью отца, и Вера в страхе, ужасе схватила сына за руку: что ты, что ты, сынок! Разве можно так го ворить? Отец же он всё-таки, отец! Но жить так больше, чувство вала она, сил у неё не осталось. Разводиться? Дом на него записан.

Самой уехать? Куда? А дети? У старшего талант, оказывается… В сыром оттепельном воздухе запахло чем-то свежим, креп ким — так пахнет стираное бельё с мороза. Вдруг утомлённого лица её робко, нежно коснулась крупная снежинка, потом дру гая опустилась на ресницы её. Редкий, медлительный, кружевной снегопад сопровождал Веру до самой фермы. Перед калиткой в воротах она постояла, сняла рукавичку и выставила ладонь, давая пернатым снежинкам опуститься на желтовато-серые её мозоли.

За этим девчоночьим занятием и застал её парторг Андрей Васильевич.

«Так вот ты какая,— сказал тогда он,— вот ты, значит, что, Сивожелезова».— «А что я?» — удивилась в смущении она. Он ей ничего не ответил, отворил калитку и, пропустив Веру, сам шагнул в настой коровьего тепла, навоза и тонкой, ничем не перебивае мой горечи полыни.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Георгий Саталкин Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Ферма была старая, сложенная из местного плитняка ещё, наверное, в довоенную пору, крытая изначально соломой. В по следние, правда, успешные годы чёрную, кое-где в прозелени мха солому заменили шифером, подправили ворота, кормушки, поил ки автоматические сделали, но проход между двумя рядами коров остался узким, едва сани с силосом или соломой пробивались по нему. Коровы, выгибая шеи, тянули к доярке осклизлые морды, усиленно унюхивали парторга, протяжно, тихонько мычали, точ но внимания к себе просили.

Слабенькие, пыльные, расположенные далековато друг от друга лампочки на потолке тлели волосками своими и в промежу точном полумраке коровьи глаза иной раз стеклились белым зер кальным серебром, точно очки или пенсне на мордах их на секун дочку появлялись. Вера видела эти беловатые перемежающиеся стёкла на лицах актёров, игравших врачей или учёных в старых, довоенных ещё фильмах.

Парторг всё набивался к Вере на разговор, всё смотрел на неё, щурил один глаз с прицелом, но та заслонялась чересчур по спешными делами, которых всегда полно на утренней дойке, а сама всё скрытно, с каким-то радостным ощущением улыбалась, вспоминая, как Андрей Васильевич накрыл её за девчоночьим за нятием: снежинки в ладонь баба ловила. Вроде бы пустяк, тьфу, мимолётная глупость, но ей и эта щепотка была отчего-то мила, ласково холодила сердце.

Но вот понеслись отовсюду сильные женские голоса, хрипло ватый, равнодушно-грубый мужской — доярки наконец появи лись, скотник дядя Ваня Полушкин силос на санях привёз. Доярки привычно ругали плохое освещение, ругали председателя — лам почек ему жалко, бригадиру тоже доставалось. С ехидной певу честью здоровались с парторгом, когда сталкивались в полумраке с ним, поздравляли его с Новым годом, а он их весело в ответ. Но вот загремели подойники, коровы усиленно задышали, защёлка ли копытами — корма по кормушкам стали раскладывать. Вместо соломы нынче («В честь Нового года»,— хрипловато смеялся дядя Ваня Полушкин) силосом начальство распорядилось угостить.

И чуть кисловатый ржаной дух влажного кукурузного крошева заклубился по коровнику.

Звонко ударили в вёдра первые спицы молока. Сплошной шум жевания, хапанья коровами корма, прерывистое журчание молочных струй в вёдра с молоком, ласковые, тихие голоса угова ривающих постоять корову смирно или вдруг чей-то раздражён но-грубый окрик заполнили всё едва освещённое пространство фермы.

Как и прежде бывало, доярки, не сговариваясь, принесли с собой кто что мог: огурцы, перцы, капусту солёную, хлеба, сала, 116 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Георгий Саталкин Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) картошки тушёной с мясом, ну и самогонки бутылки две-три.

А тут помеха — новый парторг как снег на голову свалился: как он ещё посмотрит на пьянку прямо на рабочем месте? А куда комис сара денешь? Не скажешь ведь: уходите, товарищ парторг, мы тут Новый год встречать станем.

Но оказалось, Андрей Васильевич сам бутылку водки принёс, и закуска у него с собой в газетке была завёрнута! И какой воз буждённый, радостный гам поднялся, когда он дояркам предло жил отметить Новый год, как все бросились сооружать стол, при тащили старую калитку, положили её на какие-то чурбаки, под рассеянным конусом лампочного света споро разместили по это му столу снедь, расставили бутылки, заткнутые то газетной проб кой, то тряпичной. Свою водку парторг велел разлить дояркам, а себе налил синевой отдающего самогона и сказал — ему, а как же!

кому же ещё другому слово первое было б дадено?! — он сказал:

«Милые, за вас! Верю, нет среди вас плохих!» И в тишине полней шей, в словно бы оглушённо замершем на секундочку коровнике выпил один и продолжал стоять, и тут вдруг взорвалось: закрича ли бабы диковинно, кто-то огурец поднёс парторгу, кто-то сала с хлебом на закуску, кто-то напропалую как бы захохотал, а Верка Сивожелезова вдруг уткнула лицо в тугие свои красные кулаки и никак не хотела отрываться от них, но ей плакать не дали, закри чали на неё с усиленной и даже торжественной какой-то строго стью и заставили её выпить водку, и водка так хорошо пошла, что Верка засмеялась, не вытирая слёз, и посмотрела на парторга так доверчиво, так нежно, что за столом смутились и опять закричали на неё, но теперь вместе с разбитным каким-то смехом.

Старый, тусклый коровник встречал Новый год. Коровьи жу ющие морды — осклизлые ноздри, выпуклые фиолетовые глаза, рога — вот они, за спиною, шумно вдыхают густые, непривычные запахи застолья, а внизу, между коровьих ног, под праздничным столом деловито шныряют крупные серые крысы с голыми белё сыми хвостами. Они всегда были в коровнике, но почему-то имен но в то утро Вера обратила на них внимание. Почему именно в эту нежданно выпавшую, трепетную минутку счастья они ей броси лись в глаза?..

Прозвенел уже первый звонок, тёмно-пёстрыми воронками стали вливаться люди в распахнутые настежь двери, ведущие в зал, рассаживаться по местам, нужно было и ей идти, но она всё ждала, ей почему-то нужно было дождаться парторга именно там, где он оставил её одну. Вот уже последние участники слёта рыс цой подбегали к дверям, и только Сивожелезова, сжимая комочек платка в кулаке, одиноко стояла у стены. А парторга всё не было.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Илья КИРИЛЛОВ Оренбург Илья Николаевич Кириллов родился в 1981 году в Оренбурге. Окончил филологический факультет Оренбургского педагогического университета.

Впервые выступил в печати со стихами в газете «Вечерний Оренбург» (1998). Публиковался в мест ной периодике, альманахе «Гостиный Двор», жур нале «Москва», коллективных сборниках «Орен бургская заря», «Здравствуй — это я!», антологии «Внуки вещего Бояна». Лауреат Всероссийской Пушкинской премии «Капитанская дочка» (1999).

КНЯЗЬ ГЛЕБ Не ходи, брат, отец твой умер, а брат твой убит… «Сказание о Борисе и Глебе»

…У того оврага ветер травы косит, сух простор бесхозный, и бездомен путь.

Здесь никто не встретит, ни о чём не спросит, только стрепет крикнет и не даст уснуть.

Что им сердце, что им пламенный осколок, у престола мира недозрелый плод!

Каково вам слушать ночи напролёт ветер от Смядыни?..

Тёмен лог и долог.

Чуть мерцают звёзды сквозь туманный полог.

Сладко ль спится, княже, меж гнилых колод?..

…И рассвет по-лисьи проступает в небе.

— Горе мне, Борисе!

— Горе, горе, Глебе!

К Муромской заставе поспешает вестник.

— Горе, Ярославе!

«Горе, горе, крестник!

Направляясь к месту, натяни поводья:

днесь твои убийцы режут сыр и хлеб, и необозримый, точно половодье, зной в степи осенней вырос и окреп.

Задержись, помедли на речном пороге:

днесь крамола рыщет, из родимых мест пламень погребальный в раскалённом роге, как дурное семя, разнося окрест.

Сгинь же, затеряйся в гибельных просторах.

Клевер да гречиха твой укроют путь.

Стрепетиных крыльев неотвязный шорох мне ночами, брат мой, не даёт уснуть».

118 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Михаил КИЛЬДЯШОВ Оренбург Михаил Кильдяшов родился в 1986 году в Ко строме. С 1991 года живёт в Оренбурге. Окон чил филологический факультет Оренбургского государственного педагогического универси тета, ныне — аспирант кафедры современного русского языка ОГПУ. Печатался в «Литера турной газете», журнале «Москва», антологии «Русская поэзия. XXI век», газете «Вечерний Оренбург», альманахе «Гостиный Двор», кол лективных сборниках. Член литературного объединения им. В. И. Даля. Автор поэтического сборника «Ковчег». Ла уреат Всероссийской литературной Пушкинской премии «Капитанская дочка» во второй номинации (2006), региональной литературной премии им. П. И. Рычкова в номинации «Дебют» (2008).

СНЕГ В ХРАМЕ Ничего нет страшнее, когда снег в храме идёт.

Андрей Тарковский Стоит жилище, словно крепость, Но только в нём спасенья нет:

Какая тяжкая нелепость — Ходы врагу назвал сосед.

И люди мечутся, как мыши, К дверям бросаются гурьбой, Горят соломенные крыши, Но там не будет нас с тобой.

Неодолимая осада.

Я не зову тебя в бега, Мы не предатели, не надо.

Здесь только ты мне дорога.

А где спастись, мы знаем сами, И где всегда найти ночлег.

Нам никогда не страшно в храме, Пусть даже там кружится снег.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Николай ВОЛЖЕНЦЕВ пос. Переволоцкий Николай Александрович Волженцев родился в 1946 году в селе Черноречье Оренбургской об ласти. После окончания Оренбургского меди цинского института работал врачом в Перево лоцком районе. Член Союза писателей России.

ДАЛЁКИЕ ДНИ Рассказы тёти Ени* Жар занимали Раньше как было? Война. Спичек в недостатке. Печь протопишь кизяком, кусочки в золу затолкаешь, засыпешь, чтобы и наутро жар остался — растопить чтоб можно было.

Если кончился жар, у соседей занимали. Выходишь из дома, смотришь: у кого из трубы дым идёт? Бежишь к со седям, просишь жару.

Женщины на бронепоезде Умер у меня сынишка маленький. Муж на фронте.

И меня взяли на войну.

Нас, женщин, тридцать человек на бронепоезд пригна ли. А с бронепоезда тридцать мужиков вместе с командиром Шульгой в штрафной батальон отправили. Что же случилось?

Доктор наш нам рассказал. Наблудили оне, напрокази ли. До цистерн какех-то добрались, напились. За это и уго дили в штрафбат — на фронт, на передовую.


Фронтовой сон На фронте сон приснился мне. Иду я будто со своим ре бёнком на руках. Иду… вижу — немецки самолёты! Стали бом бить. Бомбы рвутся, а нас не задеват. Подхожу я к командиру бронепоезда (он в землянке) и говорю: «Нас немец окружил!»

Он спокойно отвечает: «Знаю, спасайтесь, кто как может».

А в землянке с ним его ППЖ — полевая жена. Родная-то его жена с детьми в Москве жила. А эту он на фронте нашёл.

Наш бронепоезд зенитный. Стояли мы на станции Верхний Баскунчак Сталинградской области. Рядом зернохранили ще. Там она работала. Познакомились они здесь. Мы думали, с ней крутит, чтоб развлечься, а он её с собой взял.

*Еня (тётя Еня) — Елена Петровна Колесникова, урождённая Мирошнико ва, 1916 г.р., коренная уральская казачка, жительница села Илек.

120 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Николай Волженцев Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Снится, значит, мне: оба они в землянке. Заходят двое немцев с автоматами. Я с ребёнком выхожу. Эта ППЖ тоже вышла из землянки. Стоим снаружи. Выходят эти два немца и давай командира нашего там, в землянке, живьём закапывать. Она выгибацца, вся изгибацца, причитат: «Что я делать без него буду?» В слезах вся. Я ей говорю: «Пре дупреждали мы тебя. О чём ты думала? Зачем ты с ним по ехала, связалась? Ведь у него жена есть, дети…»

Такой сон… А наутро за эту ППЖ в штрафную роту его определили. Больше мы его не видели. Вот и сон. Живьём пропал. Закопали только не немцы, а свои.

Три похоронки Сколько людей за войну полегло! Сколько женщин вдовами осталось! Многие потеряли на фронте и мужей, и сыновей. В Илеке, Кардаилове таких — со счёту собьёшься.

Тётка моя, Вера, четыре похоронки получила: погибли три сына и муж.

Но случалось и так. На человека похоронка приходила, а он оказывался жив. В бою-то как? Кто с поля боя вернул ся — жив, кого нет — значит, убитый. Так с братом моим Николаем получилось. Ранили его в бою, санитары подо брали, отправили в лазарет. В части сочли его убитым.

Идёт почтальон по селу, направляется к нашему дому.

В руках у него письмо. Спрашивает мою мать:

— Есть у вас родственник — Мирошников?

— Есть,— отвечает она.— Но у нас полсела Мирошни ковых.

— Николай Петрович,— уточняет почтальон.

Мать за голову схватилась:

— Похоронка! Сын убит!

Горе, горе, рыданья и плач в доме!

А на следующий день письмо от него. Жив он! Лечит ся в Свердловске, в госпитале. Радуемся мы. Вдруг через день ещё одно письмо приходит. От его друга. Вместе в бой шли. Писал, что не вернулся Николай из боя, погиб. Вслед за этим письмом ещё одна похоронка. Мать в слезах. По казываю ей письмо от Николая, успокаиваю: жив, мол, он, лечится в госпитале, ошибка с похоронками!

Через месяц он на побывку пришёл. Потом опять на фронт. Живым вернулся.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Ольга РУЗАВИНА Саратовка Соль-Илецкого района Ольга Павловна Рузавина родилась в пос. Шумако во. В 1952 году вышла замуж за Василия Арсенье вича Рузавина, участника Великой Отечественной войны, у них родилось четверо детей: Валентина, Иван, Анна, Александр. Во второй половине 50-х го дов семья переехала сначала в Акбулакский район, а затем в село Саратовка Соль-Илецкого района.

Работала дояркой, свинаркой, была председате лем сельского совета, депутатом областного совета двух созывов, перед пенсией возглавляла СТФ. За перо взялась в начале 90-х годов.

ЖАТВА Я проживаю долгую жизнь, мне 77 лет. Но почему-то ни чего остросюжетного не вспоминается о жизни в мирное вре мя. А вот события военных лет крепко врезались в память.

В первый год войны многие женщины ещё рожали де тей, зачав их в покое и счастье. Но мужчины ушли воевать, и весь труд в колхозе остался на баб и стариков.

В колхозном уставе было записано: «Каждый трудо способный колхозник в год должен отработать в колхо зе 220 трудовых дней, а женщины с грудными детьми — 115 трудовых дней». Ну что делать? Надо работать. Местные мастера мастерили для младенцев тележки: два деревянных колеса, ось, одна оглобля, в конце которой сверлилась дыр ка, в которую вдевали из верёвки петлю, на неё привязыва ли палочку, чтобы держать и везти тачку. На ось и оглоблю пристраивали коробку из липовой коры, на верху изголо вья прикручивали в виде дуги, тоже из лубка, кибиточку.

Накрывали холщовым покрывалом от мух и комаров, шили из холста наволочку, набивали сеном матрасик — вот тебе и карета! По-нашему это называлось — крандазки.

Клали туда ребёнка, нажёвывали хлеб с кусочком саха ра (если таковой имелся в семье), выплёвывали на марлеч ку, крепко завязывали в узел и эту соску давали ребёнку.

Ещё в эти крандазки рядом с дитём мамки клали пол краюхи (хлеб в первый год войны у колхозников был, очень урожайный выдался год), глиняный кувшинчик с молоком (как у Некрасова: «жбан этот, заткнутый грязной тряпи цею»), пелёнки из старого холщового белья и шли по поле вой дороге на работу.

122 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Ольга Рузавина Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) С весны вручную сажали подсолнух, затем сгребали сено с прокосов, дальше жали серпами хлеб, вязали снопы.

Работы хватало, ведь всё делали вручную.

И вот в разгар уборочной страды (лето выдалось жар кое, сухое) у двух Екатерин — Иваковой и Михайловой — да Борисовой Анны заболели грудные дети. Женщины вы нуждены были остаться с ними дома. Лекарств в сельских медпунктах никаких не было, даже марганцовку давали раз ведённую водой. Лечили больных, кто как мог. От поноса давали кипячёную воду с древесной золой, от температуры делали примочки из тряпочек, моченных в холодной воде, которые прикладывали на лобик больного и часто меняли.

Ладно хоть дома держать дитятю в холодке, а не на жаре в поле.

В разгар полевых работ на посевную или уборочную страду из райцентра в колхозы направлялись уполномочен ные — контролировать, чтобы работа шла по плану и хоро шо. В наш колхоз «Красный партизан» был прислан высо кий, круглолицый, с розовыми щеками, глазами навыкате здоровяк. Был он с очень крутым нравом, и никто не пони мал, почему такой здоровый мужчина Богданчиков (имени и отчества не помню) был не на войне.

Вот он приказал этих женщин, которые остались дома с больными чадами, привести в правление колхоза. Пришли они туда со своими крандазками.

Богданчиков сидит за столом председателя, вынима ет из кобуры наган, кладёт на стол. Одна из Катерин на пугалась, побледнела, вся дрожит. А Анна Борисова не из робкого десятка, толкнула в плечо Екатерину и говорит по своему, по-мордовски:

— Не бойся, стрелять не будет.

Тут Богданчиков взъярился:

— Чего по-своему бормочешь? Говори по-русски.

— Не умею по-русски.

— Ага, по-русски говорить не научилась, а рожать нау чилась. Кто вас заставляет рожать летом? Рожали бы зимой и нянчились бы со своими кутятами, щенятами, зимой всё равно делать в колхозе нечего.

После этого долгое время женщины не рожали, но не потому, что Богданчиков не велел, а потому, что не от кого было рожать, мужчины воевали и погибали.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Павел РЫКОВ Оренбург Павел Георгиевич Рыков родился в Москве в 1945 году. Учился в школе № 2 Оренбурга, ра ботал на заводе «Гидропресс», затем окончил Московский государственный институт куль туры. В Оренбурге — с 1975 года. Работал ре жиссёром на областном радио и телевидении.

С 1988 года — председатель государственной те лерадиокомпании «Оренбург», декан факульте та журналистики Оренбургского государствен ного университета. Поэт, прозаик, драматург.

Член Союза писателей России. Постоянный ав тор альманаха «Гостиный Двор».

МАРТОВСКИЙ ХЛЕБ 1954 ГОДА Хлеб желанный, Пеклеванный, Белый, ласковый, живой, С хрусткой корочкой румяной.

Дух хмелящий, долгожданный Властвует над мостовой.

Там, за бурым за забором, Под кирпичною трубой, Хлеб печётся. Боже мой!

Дышит жаром свод печной — Хлебзавод ласкает взоры:

Хлеб пекут, а хлеба нет.

Чем кормить отца в обед?

Но уже скрипят ворота, И полуторка, урча, С пыла, с жара, с горяча Хлеб вывозит! Ух ты! Что ты!

Ахти! Эх ты! Не догнать!

Надо б очередь занять!

А в глубинах хлебной лавки За закрытыми дверьми Продавщицы Зинка с Клавкой Хлебом дышат, чёрт возьми!

Кружат, кружат у поддонов И вкушают хлебный дух!

Им прилавок — вместо трона, В самый раз для двух подруг.

124 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Павел Рыков Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Им ли там не веселиться?

Им ли там ли не царить?

Зинка с Клавкой — две царицы.

Груди — ввек не обхватить.

Их подсобник Коля-Миша, Разгрузив машину, ждёт.

А покамест хлебом дышит.

Что ему? Он там под крышей, Он дверей не отопрёт.

А пред дверью!.. Эвон сколько Ртов, зубов собралось враз… Чей-то крикнет:

— Зинка, Колька!

Заморозили вы нас!

Открывайте сей же час!

Но бестрепетны хозяйки, Перламутров светлый взгляд:

— Пусть потерпят голодайки!

Невтерпёж им… Постоят.

Ропот стих, и стало тише.

— Ждали дольше… ну так что ж!

Слышно в лавке: Коля-Миша Точит, точит хлебный нож.

Вжик да вжик, да вжик за вжиком.

Что сказать: мастеровой!

Нож шарнирный лязгнет с шиком, Хлеб отмерит весовой, Пеклеванный, золотой.

Отрезаем без обмана — На руки по килограмму!

Значит, так тому и надо.

Не попрёшь же на рожон.

Пеклеванный хлеб — услада, Пропечён со всех сторон.

И стоит народ покорно, Не судача, не бранясь.

А обочь, косясь, как ворон, В сапогах ступает Власть:

Альманах прозы, поэзии, публицистики Павел Рыков Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Участковый — грозный Греков — Не допустит до греха.

Жизнь не так-то уж плоха Для простого человека, Когда поровну для всех.

Недовес — вот это грех!

— Николай Михалыч! Что ж?

Ты когда доточишь нож?


Ты когда его доточишь?

Ты когда брусок додрочишь? — Это молвят мужики, Мужики-фронтовики.

А у самых у дверей Полбезногий Еремей.

У него в кармане шило И контузия ума:

— Зинка, Клавка! Мне тюрьма Нипочём! Похуже было.

Слышали: Миус-река?

Открывайте! Эй, кобылы!

Не томи фронтовика!

Из-за двери:

— Щас, касатик!

Только взденем мы халатик Да крахмаленый колпак.

Всё культурно как-никак.

Но настал черёд, и слышно, Как с двери снимают крюк.

Чтобы вдруг чего не вышло, Чтобы не случилось вдруг Толкотни какой и давки, У дверей заветной лавки Первым — милиционер Греков. Людям дать пример.

Чтобы каждый паразит Знал, что власть не спит, а бдит.

Бдит за Розкой-спекулянтшей, Что успела первой встать, Взяв с собой сестру и мать, 126 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Павел Рыков Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Дочку, сына-передурка И соседа-алкаша, Чтобы хлеб, всем гвалтом взявши, Тут же и перепродать За углом, на переулке… Люди ринулись, спеша В магазин. Стоят, не дышат, А от полок хлебом пышет… Вот резак подъемлет Зинка:

Раз! И — ровно половинка.

Режет точно, без запинки, Зорко смотрит на весы.

А над полками, над хлебом — Китель, звёздочка, усы.

Это сам товарищ Сталин.

Умер он и взят на небо.

Там небесные красы, Там сияющие дали.

И, вполне возможно, там Коммунизм уже построен.

Значит, повезёт и нам:

Каждый будет удостоен Вдоволь, сколько пожелалось, Сколько вытерпит живот, Хлеба взять. Держись, народ!

Потерпеть осталось малость… В августе в степи далёкой, В поднебесной ширине, По равнинам и увалам Встанет хлеб. И небывалый Хлеб Господь пошлёт стране, Изнемогшей на войне.

Хлеба — не окинешь оком Во степях на целине.

Скоро, скоро, очень скоро Запоют в степях моторы.

Тронет парень рычаги:

— Будут хлеб да пироги!

Альманах прозы, поэзии, публицистики Сергей ФРОЛОВ Гай Сергей Васильевич Фролов родился в 1936 году в селе Несмеяновке Куйбышевской (ныне Самар ской) области. Окончил строительный техникум, работал по комсомольской путёвке на стройках области. Прозаик, член Союза писателей России, лауреат областной премии им. С. Т. Аксакова (1991), автор книг «Земля детей твоих», «Не поле перейти». Публиковался в альманахе «Каменный пояс», журналах «Урал», «Москва», областных сборниках прозы и поэзии.

СВЕТ ЖИЗНИ Юрию Орябинскому — Чё ты писатель-то?! Чё ты писатель-то?! Пишешь — горе писатель!.. — моя восьмидесятидвухлетняя мать, ужатая годами чуть ли не до половины своего былого роста, усохшая так, что с каждой нашей новой встречей у меня сердце падает куда-то в без дну от страха за её жизнь, сейчас стоит посреди нашей избы, где вековые, много повидавшие стены впитали и наши детские голо са, и гневливо-немощно отчитывает меня.

А я сижу за кухонным столом, озадаченно откинувшись к стене (передо мной — ни листа бумаги, ни ручки), пытаясь понять неожиданно резкие обвинения её. Лицо матери, похожее на смор щенное печёное яблоко,— само выражение скорби. Скорбь и в её до тяжкой устали наглядевшихся на белый свет глазах. Только удивительны в ней, немощной, как бы подступившей к краю жиз ни, ясный ум, здравая логика и энергия в речи. А в голосе прямо таки кричит само сердце.

— Пишете не знай чё! Бумагу вам не жалко изводить. Ты вот глянь! — она слегка подняла перед собой иструдившиеся, уродливые грабельки некогда необычайно ловких, ухватистых в любом деле рук (всякая работа раньше горела в её руках огнём — дружным, заворажи вающим), и мне на них сейчас, выставленных к моим глазам, смотреть в такой близи... лучше зажмуриться.— Ты напиши, сколь они за вами гамна вытаскали (это она имеет в виду выпестованных ею нас — семе рых братьев-лоботрясов да трёх первенцев сестёр, умерших в детстве в разном возрасте), сколь баз колхозных вычистили, зерна в кованых чиляках в веялки перекидали, навильников... на воза, а с них — в стога.

Да опять со стогов — на воза;

на базы эти с голодной, зарёванной ско тиной привезёшь — опять кидаешь... Там,— она качнула грабельками своими за окна,— фронт, кровь и смерть... Не знаешь, чё завтра почта льон принесёт тебе. Тут,— показала вниз, под ноги,— работа до хрипа, 128 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Сергей Фролов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) до удушья! А поля незасеянные заросли бурьяном — страх, как в лесу, берёт. На коровах много не напашешь. У каких и молоко из вымени в борозду бежало... Она чем только не сдобрена, земля-то эта. Его, хлеб то, бывало, ешь — чуешь всё, что в нём!..

Мне обидны слова матери, но больше сейчас я тревожусь за её состояние, когда и без того Бог знает в чём жизнь держится.

— А почему молоко бежало? — спрашиваю, улучив момент, пока мать запнулась от волнения и гнева. Спрашиваю лишь затем, чтобы своим хоть малым участием умерить её непонятно чем вы званное раздражение.

И что с ней вдруг? Ведь я не такой уж частый её гость. При езжаю в два, иногда в три года раз. Удивительнее всего, что в письмах-каракулях в мои дали, когда их читаю, прямо-таки на яву слышу её слёзный речитатив, причитания: «...и на кого же вы меня покинули — одна тут в хороминах кукую... И двор пустой, и страшно-то мне без вас... И все ваши карточки на стенах пере гляжу, со всеми переговорю. Только вы на них губы сжали, только молчите и молчите... И когда я вас только дождусь, глаза мои скоро уже скроются совсем...» А сейчас такие нежданно горькие слова обрушила на меня, прямо ошарашила. Ведь всё ходила по избе, топталась, что-то своё посильное делала. Но в разговоре неохотно участвовала, отвечала односложно, повернувшись, якобы занятая работой, спиной ко мне. И это затаённое, непонятное её недоволь ство скопилось в ней, понял я, не сразу. Уж и к себе примеривал:

чем-то не угодил на сей раз? Может, по приезде слово хвастливое, пустое за рюмкой сказал. Или она чутьём поняла (что ещё непо правимей) мою истинную суть: как жидка моя жизнь, легка и не серьёзна в сравнении с её, и вообще... может, совсем никчёмна.

Но как бы там ни было, я чем-то далёким-далёким, даже не пойму чем, воспринимаю её всю, вместе с досадными упрёками, как саму правоту.

— Почему молоко-то бежало? — переспросила она с чуть поте плевшей интонацией, и заметно было, как в её существе, принадле жащем как бы не этой, реальной, а иной, почти потусторонней жиз ни, под замызганной в домашних хлопотах, выцветшей, невзрачной фуфайчонкой колыхнулась едва уловимая волна благорасположе ния. Она тут же каким-то уж очень своим, простодушно-домашним жестом, тоже говорившим о перемене настроения, смирении гор дыни в ней, почесала голову под наглухо повязанным платком. В ка рих, глубоко запавших глазах её блеснул свет собственноприобре тённой, доморощенной мудрости и тактичной снисходительности ко мне, неразумному, коему надо объяснять простые, на поверхно сти, истины.— Да как же? Вот давай хоть тебя, хоть любого кого в Альманах прозы, поэзии, публицистики Сергей Фролов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) цабан запряжём да под кнутом — целик пластать... Тут не только...

Хоть что побежит. Они, коровы-то, изуродованы были. Уж не коро вы совсем. Все больные. Вымя-то и не держало.

Я не обиделся на уподобление меня тягловой животине.

А мать стала ещё расположенней в речи, как бы уже горечно-на певной, почти без недавнего надрыва.

— Однова дед Хромой с нами был, теперь-то уж давно покой ник... Ты его знал. Он ещё с той войны на деревяшке пришёл. Совсем никудышный был, измученный. Походи-ка по пашне на культяшке.

Коровы наши совсем стали. «Всё, девки, не идут. Распрягать будем.

Сколь мучить». Тут, откуда ни возьмись, полномочный на тарантасе.

Ряшка шире колеса, на выездном колхозном жеребце. «Почему, рас туды вашу?..» — «Не идут...» — дед ему. «Пахать!» — «Не идут, ми лок!» — «Под суд угодишь!» Дед побелел, как стена, весь затрясся.

«Нюни распустили!.. Понимаешь...» — выхватил кнут у деда и — к коровам. Мы бегом за налыги. Он как начал хлестать, как начал хле стать — только свист стоит! Коровы тужатся, животы, как лягушки, раздувают, головами мотают, то и гляди оторвут. Тут же мараются, хвостами крутят — все бока и спины себе изгадили. Вонища от них...

И ревут благим матом — страх Господний! Всё же прошли сажени три. «Вот так надо! — полномочный деду.— Мне чтоб до сих вспахали!

Не будет — под суд!» И уехал. Мы опять — за цабаны, за налыги. Дед от одной упряжки к другой на культе бегает, хлещет, как полномоч ный велел. Десятка саженей не прошли — попадали наши коровы в бороздах. Головы на пашню уронили, хрипят... Сейчас конец им бу дет! А слёзы у них по мордам, по шерсти — полосами чёрными. Мы со страху не знаем, чё и делать, руки-ноги у нас отнялись. Уж и не пом ним, где чья корова... А тут дед Хромой: оглянулись — он к башне си лосной идёт. Неподалёчку она стояла, брошенная, никому там делать нечего. Да вроде не сам идёт, а кто-то тянет его. И без шапки, где уж он её потерял — Бог его знает. А кнут-то длинный за ним следом волочит ся... Этот кнут-то, да что без шапки... Нас тут и надоумило: «Ох, бабы, ведь он недоброе удумал». Мы гурьбой — туда, коров побросали. Они ведь тоже в ярме удушиться могли. Пусть, Бог с ними, с коровами, деда надо спасать... — мать всплеснула руками, обрывая речь, как бы не имея больше сил терзать свою душу.— Ох, да всё не перескажешь!

Чё тольки не было. И всё глушью поросло. И мы никому не нужны ста ли,— она помолчала горестно, но вдруг встрепенулась, оживлённая иными воспоминаниями.— А окопы? Под Ростовом. Вон в какую да лищу нас загнали. Всю зиму рыли. На постое стояли в селе, а окопы — за семь вёрст. Выходили темью, чтоб ко времени успеть, ворочались поздно ночью. Днём-то мы эту дорогу и не видали. Хоть пурга, зги не видать, хоть мороз трескучий — попробуй не прийти...

130 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Сергей Фролов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург)...Мне было пять лет, и я помню, как мать уезжала «на окопы». (Их забирали по разнарядке, данной «сверху» на село,— баб и остаток не строевых пожилых мужиков, освобождённых от фронта полукалек.) Уезжала она ранним утром. Но за окном было совсем темно, ещё длилась бесконечная зимняя ночь. Стол в горнице нашего дома сто ял у простенка между двумя окнами, выходившими на улицу села. На нём горела керосиновая «коптилка» (так называли у нас самодельные светильнички из пузырька с ватным, в трубке, фитилём) и, скорее, не освещала, а как бы специально к этому случаю делала горницу ещё бо лее мрачной, темнеющей жуткими тенями в дальних углах.

Мать, одетая по-дорожному — в тёплую кофту с душегрейкой поверху, в валенках с не оттаявшим снегом на них,— сидела у курча во заиндевелого окна, в которое ломилась тревожная, насторожен ная ночь, и кормила грудью младшего брата Виктора, не отрывая от него прощального взгляда. Бабка, понурившись, притулилась у гол ландки перед пустой, уныло покачивающейся люлькой, подвешен ной на вделанное в матицу кольцо. На затенённой кровати лежали комом на ходу брошенные матерью пальто и шаль, ещё пахнущие в тепле избы дворовым, застенным холодом: до этого она вместе со всеми отъезжающими снаряжалась на общем дворе в дорогу и вот, улучив несколько минут, забежала покормить Виктора... Тут сна ружи резко стукнули в переплёт окна — видно, кнутовищем,— и вместе со стуком было кем-то на морозе выкрикнуто: «Эй! Айда!»

Мать вздрогнула, высвободившийся сосок окропил молоком лицо продолжающего сладко причмокивать губёнками Виктора...

—...Копали длинно, народищу нас туда понагнали... — продол жала увлечённая рассказом мать, не догадываясь о том, что я какое то мгновение побывал памятью в детстве, проводив её, тогда совсем молодую и такую далёкую от нынешней, ещё раз «на окопы».— Туда глянешь — лента из людей на край земли уходит, и в другую сторо ну — так же. Степь, холод. Только пар из окопов от наших ртов, да ломы — звяк! звяк! Раз ударишь — ложку земли отколупнёшь. Руки леденеют от железа. А погреться... На каждую версту стояли будки до щаные. Там — бочка с водой, заледенелая, вся в сосульках, буржуйка кое-как дымила... По пять человек пускали — попить, согреться. Когда дойдёт до тебя очередь, а когда и обойдёшься. Придём на постой — одёжа на нас, валенки, рукавицы — громыхают. Тольки и в избе, по стое нашем, тоже всё выстыло. Давай дрова добывать, топить. Хоть просушиться... А кормёжка — никакая. Думали, сгинем там, домой не вернёмся. И вся жизнь, считай, такая. Прокатились на нас, дураках.

И посейчас не слезают. Пенсия-то — одна издевательства. За трудо дни всю жизнь работали, а на них ничего не давали — заработка-то у меня и не оказалось. Чё ж, катайтесь, тольки не знай, куда после за Альманах прозы, поэзии, публицистики Сергей Фролов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) дницей сядете,— вдруг как бы в заключительные слова свои прибави ла она на прежний лад возвратной горечи и гневливости.

Я ничем не мог помочь ей в восстановлении справедливости и потому, тревожась за её повторное расстройство, заторопился с новым отвлекающим участием:

— А кто-то вами руководил — на окопах? Ведь сколько на роду было?

— А как же — военные там были. Окопы-то не простые рыли.

Под орудия, под доты, рвы против танков. Шутишь, что ли? Одни чё бы мы там накопали?!.. — опять с вразумлением наставила она и опять помягчела, словно что-то доброе, давно хранимое замер цало в её памяти. Голос опять завыпевал: — А как же — военные...

Все в белых таких полушубках, гро-озные... У нас литинант был.

В наших годах. Молодой. От нас не отходил.

— Надзирал? Подгонял, что ли?

— Нет, он хо-ороший был. Нестрогий,— этот неведомый мне «литинант», вернее, материно воспоминание о нём буквально пре образило её: в далёких, как в пропасть запавших глазах вновь объ явился многозначительный, необъяснимый блеск, просветлело, сколько можно, скукоженное до кулачка личико, а голос совсем за пел: — Жа-алостливый такой. Бывал, оглянется (кругом строгость же была) и говорит: «Девчата, как вы мучаетесь. Мои, может, тоже так же... Будь моя воля, я бы вас всех по домам отпустил. Не обижай тесь, я ведь только вам начальник, а надо мной начальников — не счесть». Молчаливый, серьёзный. Всё, бывал, чё-то думает. Иль дол бишь, долбишь по одному месту: тюк-дзинь, тюк-дзинь! Обернёшь ся, а он глядит на тебя, а глаза-то болящие такие, и тут же отвернётся.

А кто из сил выбьется, он, бывал, опять быстро так, озиркой, глянет по сторонам, лом-то отберёт и давай кромсать мерзлоту. Да ловко у него, хорошо получалось. Помогал: ведь ежели норму не сделаем, на завтра несделанное-то опять прибавят. Нет, нам с ним хорошо было.

Уезжать стали — мы все искричались по нему. Крестим: да сохрани тебя Господь и Матерь Божья милосердная... А были и строгие — не сусветные. Те всё больше за кобуру хватались, командывали да от читывали. Как я тебя нынче... — посмотрела на меня выжидающе, испытуя: не очень ли обидела? — Как я тебя отчихвостила-то... — она мелко и добро-добро, всепрощающе смеётся, тельце её под фуфай кой содрогается от внутреннего грудного клокота, в заслезившихся от смеха глазах запрятанно, как бы настороже, таится свет ума и всё той же доморощенной мудрости и доброты.

Мне страшно представить, что когда-то он угаснет. С ним угаснет и жизнь в нашей старой избе. Тут же подумал и обо всём селе... Нет, пусто, неуютно без этого света на земле.

132 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Сергей Фролов Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) А пока я гляжу на мать и говорю самому себе: «Вот так «ли тинант» — добрый человек! Спасибо тебе, «литинант». Вряд ли ты уцелел в той губительной, страшной бойне. Такие, меченные свыше знаком добра, душевной отзывчивостью, как правило, не выживали там. Всё, что тебе дано,— навсегда остаться в «простец ких», как у нас в селе говорят, сердцах».

После обеда мы срубаем кочаны капусты в саду за опустевши ми, без скотины, сараями, стаскиваем их на погребицу. Я ещё окапы ваю под зиму кусты смородины, заодно прореживаю их. Прошёлся ножовкой по больным и лишним сучкам яблонь. Мать тут же копо шится, собирает по голому убранному огороду реденько торчащие случайные былинки, сухую траву. У меня мелькает мысль: вот эти неугомонные руки, бессильно теребящие корешки, и делают подво рье живым, не дают окончательно подступиться лихому запустению.

— Ну, что нам ещё, хозяйка, надо сделать? — шутливо, подба дривающе спрашиваю я, перетаскав сучья к дровянику и порубив их на топку.

— Всё мы с тобой поделали на нынче,— разгибается удовлет ворённая итогами дня мать.— Теперь отдыхай. Отдыхай с Богом.

Мне отрадно слышать её «мы с тобой» и «на нынче». Значит, и в самом деле считает себя работницей, и есть ещё у неё интерес жить, если предусмотрено дело и на завтра.

Ухожу в поля — самое лучшее место, где хорошо думается.

Возвращаюсь в село с другой стороны по взгорку. Предвечерне на земле. Просторно гуляет ветер. Осенние, почти уже предзимние тучи заволокли небо, в их прореженные промежья проглядывает по рой печальным заоблачным светом солнце. Но не само солнце. Клочья света, проникшие сквозь прорехи гонимых ветром облаков, мечутся по мрачно-серым полям подле меня и вдали, перескакивают через село, на мгновение ярко озаряют унылые строения колхозных ферм.

Село, из конца в конец видное с взгорка, лежит, как сиротли вое убогое захолустье, двумя кривыми улицами вдоль протяжён ного извилистого пруда.

Невольно останавливаюсь, как перед преткновением, перед этим захудалым видом внизу. Тут невозможно не сострадать. И вдруг начинает казаться (да и телесно ощущаешь), как чуждый, жестокий мир за спиной, откуда я, собственно, приехал недавно, да и спере ди — в обхват — теснит, удушает это селеньице с моей маленькой матерью посреди его. Вон она склонилась у катушка, занята, по обыкновению, какими-то до смешного незначительными, мелкими, но для неё необходимыми делами. Может, посыпает корм в корытце своим пяти, вместе с петухом, курочкам. Одна-одинёшенька на пу стынном подворье, с «литинантом» в памятливом сердце.

Альманах прозы, поэзии, публицистики Татьяна БЕЛОЗЁРОВА Орск Татьяна Александровна Белозёрова родилась в Оренбурге, окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Ра ботала корреспондентом в областных газетах, на орском телевидении. Поэтесса, член Союза писателей России. Публиковалась в местной пе риодике, альманахах «Гостиный Двор», «Орь», сборниках «И с песней молодость вернётся», «Радуга в камне», «Красный угол», «Они при летят!» и др. Живёт в Орске, руководит школой «Репортёр» при газете «Орская хроника».

БЕШКУНАК Звени, Домбаровка, струной Домбры, покрытой жёлтым лаком.

Дом — бар! Дом — есть! И молодой Гуляет месяц по степным оврагам.

О чём поёт двухструнная душа?

Как бешкунак сады морозит в мае И катит в степи смертоносный шар, Где путника коварно поджидает.

А выдался такой отличный день, Цвела черёмуха. Плюс восемнадцать.

И почки выбросила орская сирень, И мы в дорогу стали собираться.

Отогревая мёрзлые бока, Дышала степь прохладою и влагой, Над нею быстро плыли облака Великолепной белою бумагой.

Топтали степь и скиф, и савромат, Ичиги лёгкие киргиз-кайсацкой знати.

Она опять, как тыщи лет назад, Цветастое примеривала платье.

Я бросилась ломать весенние цветы:

Как у тюльпанов стебельки упруги!

Стонало поле, сделавшись пустым;

Цветочным соком вымазала руки.

В крови зелёной с ног до головы.

Цветы калечить было мне не жалко.

Сливаясь с яркой зеленью травы, Я превращалась медленно в русалку.

134 «Новый Енисейский литератор» № 3/2011 (26) Татьяна Белозёрова Альманах «Гостиный Двор» (Оренбург) Очаровал казахский сказ меня:

За горизонтом — синей акварелью — Есть чёрные тюльпаны, что манят Людей, блуждающих в апреле.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.