авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |

«Оглавление ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА И ЕВРОСОЮЗ, И. И. ОРЛИК..................................................................................... 2 ...»

-- [ Страница 12 ] --

Поражение парламентской демократии дало мощный импульс наиболее радикальным противникам Веймарской системы справа и слева: национал-социалистам даже в еще большей мере, чем коммунистам. Гитлер и его партия, начиная с 1930 г., более всех выиграли от разновременности немецкого процесса демократизации. С одной стороны, он мог апеллировать к узаконенному еще со времен Бисмарка притязанию народа на участие в управлении государством в форме всеобщего избирательного права, поскольку в полуавторитарной системе президентских правительств позднего Веймара это право все больше сводилось к фикции. С другой стороны, он использовал широко распространенную неприязнь в отношении западной демократии, якобы "ненемецкой" формы государственного устройства, которую страны-победительницы навязали побежденным немцам в 1918 г., чтобы воспрепятствовать их возрождению.

В культурном плане Германия всегда была частью Запада: принимала участие в ранних стр. средневековых процессах разделения властей, частичного разделения светской и духовной власти, а также власти князей и сословий;

она активно участвовала в великих эмансипационных процессах раннего Нового времени от Реформации до Просвещения.

Однако традиционные элиты Германии остались невосприимчивы к политическим следствиям Просвещения: представления о неотъемлемых правах человека, идеи народного суверенитета и представительной демократии не укоренились здесь до 1918 г.

Когда же они с опозданием утвердились в Германии, это произошло под знаком военной катастрофы, дискредитировавшей эти ценности в глазах многих немцев.

Потребовалось еще более тяжелое поражение - крушение Германского рейха в 1945 г., чтобы начался процесс глубокого изменения взглядов. В западной части Германии, где оккупационные силы дали немцам возможность самостоятельно извлечь урок демократии из гибели Веймара, этот шанс был использован: конституция ФРГ 1949 г. представляет собой ответ на все то, что в конституции 1919 г. невольно внесло свой вклад в крушение первой немецкой демократии.

В Заключении автор пишет, что 30 января 1933 г. стало поворотным моментом мировой истории. С приходом Гитлера к власти закончился не только период существования первой немецкой республики. Германия перестала быть тем, чем она была уже задолго до 1918 г. - правовым и конституционным государством. Ему наследовала система бесправия, разрушительная политика которой с неумолимой внутренней логикой завершилась самоуничтожением. Так как немцам не удалось самим освободиться от господства Гитлера, его гибель означала также конец первого, созданного Бисмарком, национального немецкого государства.

Вопрос о том, можно ли было избежать катастрофы, продолжает занимать не только историков. Некоторые ответы на него уже давно стали политическими мифами (с. 732).

Свою "национальную революцию" Гитлер смог осуществить в 1933 г. только потому, что он обещал удовлетворить как потребность в преемственности, так и нужду в радикальном обновлении. "Третий рейх", приводит автор слова Ф. Майнеке, стал "немецкой катастрофой" (с. 754).

Впоследствии Веймар продолжал служить политической системой координат обоим немецким государствам;

причем и в ФРГ, и в ГДР подчеркивали отсутствие преемственности. Между тем, историческая наука Запада установила, что у первой республики были также и достижения, главным образом в сферах социальной политики, новой жилищной культуры и реформы образования, определив и позитивные линии преемственности. Однако перед лицом краха республики нельзя написать историю успеха, можно дать лишь более взвешенный, но в целом негативный исторический приговор.

До объединения двух немецких государств в 1990 г. время существования первой немецкой республики было единственной фазой немецкой истории, в ходе которой Германия одновременно была и республикой, и национальным государством. "Старая" ФРГ черпала свое самосознание, с тех пор как "восточные договоры" сделали разделение Германии на два государства более терпимым, в значительной мере из чувства того, что она является "постнациональной демократией среди национальных государств". Но для вновь объединенной Германии эта формула К. Д. Брахера, одного из зачинателей исследования Веймарской республики, больше не соответствует действительности.

Объеденная ФРГ снова является демократией и - хотя и не классическим, а интегрированным в Европу и Североатлантический блок - национальным государством.

Тем самым Веймарская республика больше не является лишь предысторией "Третьего рейха" и противоположностью двум своим государствам-преемникам, но выступает как в негативном, так и в позитивном плане предтечей второй общенемецкой демократии. Обе эти главы в ее истории образуют фундамент, на котором продолжает строиться демократия нынешней объединенной Германии (с. 757 - 758).

В целом русское издание фундаментального труда Винклера, ставшего классиком немецкой историографии XX в., хотя и не лишено отдельных недоработок, дает нужное представление о том, почему стали возможным приход Гитлера к власти и преступления нацистского режима. Освещение этих вопросов в ведущейся в стране с 1960-х годов историографической дискуссии находит все новые повороты. Выводы ученых предостерегают нацию от повторения исторических ошибок.

В. П. Любин, доктор исторических наук, профессор Московского государственного лингвистического университета стр. М. Сорока. БРИТАНИЯ, РОССИЯ И ДОРОГА К ПЕРВОЙ МИРОВОЙ Заглавие статьи ВОЙНЕ. Роковое посольство графа Александра Бенкендорфа (1903-16) Автор(ы) М. Ю. Панаева Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 232- Рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 20.7 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи М. Сорока. БРИТАНИЯ, РОССИЯ И ДОРОГА К ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ. Роковое посольство графа Александра Бенкендорфа (1903 16), М. Ю. Панаева M. Soroka. BRITAIN, RUSSIA AND THE ROAD TO THE FIRST WORLD WAR. The Faitful Embassy of Count Aleksandr Benckendorff (1903 - 16). Farnham: ASHGATE, 2011, 312 p.

М. Сорока. БРИТАНИЯ, РОССИЯ И ДОРОГА К ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ.

Роковое посольство графа Александра Бенкендорфа (1903 - 16). Фарнем, 2011, 312 с.

Рецензируемая книга вышла в серии исследований Бирмингемского университета Великобритании по истории Первой мировой войны, издаваемой Джоном Берном. Доктор исторических наук Университета Западной Онтарио (Канада) М. Е. Сорока посвятила исследование послу России в Великобритании накануне и во время Первой мировой войны - Александру Константиновичу Бенкендорфу (1849 - 1916) и через призму анализа жизни и деятельности этого дипломата рассмотрела вопрос о роли России в развязывании Первой мировой войны. Ракурс исследования, определенный автором, потребовал привлечения многочисленных источников и литературы, как опубликованных, так и архивных документов и свидетельств, хранящихся в России и за ее рубежами.

Проблема профессионализма, "лица" "старой" и "новой" дипломатии, видение государственных внешнеполитических задач и выбор средств ее реализации, рассматривается автором с помощью генеалогического метода, системного анализа эволюции МИД, геополитических представлений его руководителей и ведущих дипломатов, сравнения эффективности действий российской и европейской дипломатии (в основном британской и французской).

В качестве непременного и определяющего социальный статус и продвижение по службе А. К. Бенкендорфа фактора автор выделила его близость к первым лицам дома Романовых. С 1770-х годов1 близость ко двору неизменно сопутствовала представителям этого рода. Со временем данный фактор все сильнее работал не только против представителей рода, мешая росту их профессионализма, но и против самой Российской империи, не гарантируя МИД назначение на ответственные, в том числе и дипломатические, посты людей, способных решать государственные задачи.

Сопоставление результатов государственной деятельности А. К. Бенкендорфа с государственными делами наиболее известного его предка и тезки А. Х. Бенкендорфа свидетельствует именно об этой негативной тенденции.

История российской дипломатии XIX в. знала блестящие времена и имела выдающихся представителей в Европе. Ее звездный час определила когорта, известная в литературе как "просвещенная бюрократия", многие представители которой именно в качестве дипломатов получили свой первый государственный опыт в эпоху войн с Наполеоном. На вопросы, являлся ли А. К. Бенкендорф достойным продолжателем дела отечественной просвещенной бюрократии по защите государственных внешнеполитических интересов России и был ли он одним из ее видных представителей, рецензируемая книга дает развернутый ответ.

Для отдельного исследования личность А. К. Бенкендорфа была выбрана автором потому, что в 1903 - 1916 гг. он в качестве российского посла в Лондоне оказался в гуще важнейших международных событий и в окружении влиятельных людей, ответственных за дипломатические решения и их реализацию. Они во многом содействовали перелому сложившейся и характерной для конца XVIII и XIX в. враждебности в отношениях Британии и России, поскольку Британия видела в России основного международного противника, от которого ей следовало охранять свои колониальные владения в Азии и на Дальнем Востоке. Ослабление России к 1907 г. в результате первой революции, переживаемого страной финансового и экономического кризиса, унизительное военное поражение от Японии изменили международную ситуацию, которую не преминула использовать западноевропейская дипломатия. Данные сюжеты подробно освещены в исторической науке и имеют обстоятельную историографию. Новейшие работы рубежа XX-XXI вв., в частности зарубежных авторов, дополняют эту картину. Работа М. Е.

Сороки полезна в контексте расширения представле С. Е. Бенкендорф (урожденная Левенштерн) была призвана Екатериной II ко двору в качестве няньки новорожденного великого князя Александра Павловича. В дальнейшем связи Бенкендорфов с венценосными особами еще больше укрепила близость четы Х. И. и А. Ю. Бенкендорф (урожденной Шиллинг фон Канштадт) к Павлу I и императрице Марии Федоровне. О догадке, что супруга императора Павла I и Анна Юлиана Шиллинг фон Канштадт были единокровными сестрами, писали Е. С. Шумигорский и ссылающийся на него Д. И.

Олейников. - Олейников Д. И. Бенкендорф. М., 2009, с. 8.

стр. ний о современной тематической зарубежной историографии.

Смена вектора внешнеполитических отношений с враждебного на "дружественный" или "возобновление" "дружественных" отношений между странами - тема политически актуальная. Не случайно изучение исторического опыта подобных "перезагрузок" в прошлом привлекает внимание современных исследователей. Автор пишет о важности изучения таких периодов истории, когда международные отношения находятся у истоков формирования их новых конфигураций. Отметим, что их "новизну" и продолжительность или серьезность можно определить с большей или меньшей точностью только ретроспективно. Тем не менее перемены зарождаются в кризисные времена. В изучении истоков новых ориентиров во внешней политике исследователям следует придавать особое значение личному фактору, благодаря которому в политике и дипломатии возникают новые идеи, а также проявляется ментальная и волевая способность или неспособность конкретных лиц к их реализации в процессе напряженной геополитической борьбы.

Посольство А. К. Бенкендорфа (1903 - 1916 гг.) автор называет "самым длительным периодом дружественных англо-российских отношений последних двух столетий"2, в течение которого, несмотря на глубокие расхождения между Россией и Британией, дипломатия сыграла существенную роль в их преодолении (с. XI). М. Е. Сорока отмечает, что в зарубежной историографии нет анализа деятельности российской дипломатической миссии в Лондоне. Умолчание о ней контрастирует с многочисленными и подробными описаниями энергичных усилий британских послов в Петербурге, которые, согласно устоявшейся историографической традиции, искусно формировали и осуществляли британско-российскую политику, "нейтрализуя потенциально опасные инициативы безликих и безымянных "русских" или "русского правительства"". Автор неслучайно определила своей задачей дать ответ на вопрос, который "никогда не задавался": "Что же делала все это время (1903 - 1916 гг. - М. Л.) русская дипломатическая миссия в Лондоне?" (с. XI).

Выявленное историографическое упущение М. Е. Сорока объясняет тем, что западные историки фокусировали свое внимание на британской внешней политике, считая "изучение русского языка пустой тратой времени", и, основываясь на зарубежных источниках, отдавали приоритет исследованию дипломатии своих стран. Да и возможности работать в архивах СССР у них не было, поскольку до 1990-х годов материалы Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) для зарубежных историков были практически закрыты.

Автор утверждает, что "в России англорусская конвенция 1907 г. никогда не была популярной, потому что рассматривалась русской стороной как шаг на пути к мировой войне, тест, который Российская империя не пережила", а "позднейшие историки не имели интереса к теме". Следует заметить: и интерес был, и настойчивые шаги предпринимались.

Тезис автора о "выстраивании" советскими историками "своего исторического исследования на марксистско-ленинских теоретических аксиомах об "объективных законах" социального развития", а также утверждение об убежденности советских авторов в том, что "ответ следует искать в изучении "процессов", а не персоналий", как нам представляется, не отражает сложности процессов, происходивших в советской историографии. Более глубокого внимания заслуживают и полученные исследователями результаты.

М. Е. Сорока высказала предположение о том, что если бы Антанта победила Центральные державы до того, как в России разразилась Февральская революция 1917 г., тогда в национальной историографии сложилась бы другая традиция - традиция "рассмотрения русской истории как успеха русской дипломатии и графа Бенкендорфа одного из ее героев" (с. XIII). Расставляя акценты в историографическом обзоре, автор подчеркивает ангажированность советских историков. Видимо поэтому ею оказались неучтенными реальные итоги научного изучения истории внешней политики России позднего советского периода, которые, в свою очередь, явились основанием для современных российских трудов, авторы которых прошли хорошую научную советскую школу.

Рассуждая о том, что "изучение империалистической дипломатии в Советском Союзе долгое время являлось упражнением по развенчанию ее престижа, царских дипломатов клеймили за их успехи, за проведение ими злых, алчных замыслов аристократии. Если они терпели неудачу, их клеймили вновь за несоблюдение национальных интересов России", автор, с одной стороны, показывает негативное влияние школы М. Н. Покровского на советскую историографию, а с другой - подчеркивает его тезис о России как единственном виновнике развязывания Первой мировой войны.

По мнению М. Е. Сороки, "если бы надежды Бенкендорфа на превращение России в политического и экономического союзника Британии (или даже ее сателлита) материализовались в течение XX в., а модернизированная Россия Если не считать 1903 - 1905 гг. подготовки русско-японской войны и ее ведения.

стр. составила бы часть Европейского сообщества, тогда Александра Бенкендорфа величали бы мечтателем" (с. XIII).

Представляет интерес выделение автором в самостоятельную группу источников историографического характера мемуаров российских дипломатов-эмигрантов. Они писали о том, что, несмотря на случайные промахи, российская дипломатия выполняла свой долг, и выступили против обвинений царской России в развязывании Первой мировой войны. Оказавшись "едва слышны в грохоте политической борьбы 1920 - 1930-х годов", они, сформулировав свою позицию в мемуарах, наконец, дождались заслуженного внимания историков.

М. Е. Сорока раскрыла источниковедческую природу и "особые обстоятельства", которые делали графа А. К. Бенкендорфа "невидимым для историков". Он не написал воспоминаний, и его имя не осталось даже в библиотечных каталогах. "Коллекция его семейных бумаг, разделенная двумя континентами, до последнего времени игнорировалась историками обоих континентов", а между тем она представляет особую ценность при рассмотрении трехсторонних англо-франко-российских отношений и влияния этих отношений на иностранных послов в Лондоне. Бенкендорф вел переписку, в том числе частную, с российскими, британскими, французскими, германскими коллегами.

М. Е. Сорока рассматривает широкий пласт как опубликованных, так и архивных материалов разных стран. Большинство архивных документов в монографии вводятся автором в научный оборот впервые.

Изложению миссии А. К. Бенкендорфа в Лондоне предшествуют две главы (из девяти).

Водной из них "Предпосылки, 1830 - 1900" дается характеристика истории российско британских отношений. Рассматривается формирование устойчивых стереотипов восприятия "образа другого" в России и Британии, геополитические интересы держав и главенствующие внешнеполитические концепции, описываются факты соприкосновения интересов соперников. Фактический материал, представленный М. Е. Сорокой, позволяет проанализировать, как часто возникали кризисные состояния в отношениях двух стран, определить соотношение кратковременных и долговременных целей, а также понимание "безопасности" обеими сторонами. Каждый шаг России имел следствием продвижение Британии и наоборот. Наблюдение автора о том, что Британия и Россия после каждого конфликта пытались достичь мирного компромисса во избежание войны, может быть полезно в качестве принципа периодизации российско-британских отношений XIX в.

Еще одно соображение автора может быть полезным для выстраивания периодизации двусторонних отношений и в целом истории международных отношений. Это появление "признаков нового мышления", осознание государственными деятелями в связи с изменением баланса сил в Европе и мире, что в новых обстоятельствах старые правила неприменимы. Успех немецких предпринимателей в получении железнодорожных концессий в Османской империи затрагивал как стратегические, так и коммерческие интересы России и Британии, поскольку немецкий бизнес стал проникать в Персию. К 1900-м годам русские увидели, что англо-российский антагонизм привел к укреплению позиций Германии в Константинополе. Это вновь актуализировало Восточный вопрос, потому что германский контроль над Проливами был в равной мере неприемлем для Британии и России. Еще раньше в 1884 г. британские и российские дипломаты, находившиеся в регионах Азии, где соперничество между двумя странами было наиболее острым, в перспективах развития торговли и кооперации увидели средство урегулирования конфликтных ситуаций, приносивших ощутимые потери для двух стран.

Тем не менее представление о "русской угрозе" и ее роли в международных отношениях оставалось в общественном мнении Британии доминирующим.

Особенностью британского восприятия являлось преувеличение значения общественного мнения, которое разделял и А. К. Бенкендорф, отдавая одновременно очевидное предпочтение мнению английского высшего света. Автор заметила, что в отличие от японцев, которых не приглашали на салонные вечеринки, но которые в это же время являлись британскими союзниками, Бенкендорф, придававший большое значение салонному общению, был интересен западноевропейским дипломатам лишь как канал передачи информации министру иностранных дел России. А. К. Бенкендорф придавал особое значение своим усилиям объяснять британцам от имени России "свое поведение, и чем скорее, тем лучше" (с. 34).

Вторая глава "Старая дипломатия "а ля рюс", 1868 - 1902" важна для понимания личности "русского европейца" А. К. Бенкендорфа, сына генерала Константина Константиновича Бенкендорфа и принцессы Луизы де Круа (1825 - 1890). Оставшись в девять лет без отца, будущий российский посол в Лондоне рос во Франции, где был обращен в католичество своей матерью. Однако в отличие от сестер Натальи и Ольги, вышедших замуж за представителей германской и итальянской знати графа Г. фон Трахенберга (1848 - 1933) и маркиза стр. А. дель Боско, достигнув возраста службы, братья Александр и Павел обосновались в России. Согласно зафиксированной семейной традиции их зарубежное воспитание не противоречило верности престолу и России. М. Е. Сорока обратила внимание на то, что А.

К. Бенкендорф, чья карьера, т.е. большая часть его жизни, прошла вне России, "тем не менее считал себя тамбовским помещиком, а имение Сосновка, которым он владел совместно со своим братом - домом" (с. 14). Брат Павел избрал военное поприще. Он женился на княжне Марии Сергеевне Долгорукой (1847 - 1923), близком друге вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и сыграл в жизни брата важную роль.

Благодаря близости П. К. Бенкендорфа к Николаю II его брат Александр был единственным российским послом, чье имя появилось в дневнике императора в качестве гостя семьи.

Российский посол в Лондоне А. К. Бенкендорф был "родственником австро-германского посла и первым кузеном германского посла", М. Е. Сорока показала, что во время Первой мировой войны А. К. Бенкендорф получал письма не только из Франции, Бельгии и Италии, но также из стран Тройственного союза и отвечал на них. Бенкендорфы продолжали переписку даже после того, как был убит в бою их собственный сын, русский офицер. Представляя "старую" дипломатию и аристократию, А. К. Бенкендорф сознательно отделял личные узы от политических и национальных решений. А последние он принципиально связывал в своем сознании с Антантой.

А. К. Бенкендорф являлся ценным источником информации для британского внешнеполитического ведомства, иногда сообщая его представителям о "русской позиции" еще до того, как получал официальные инструкции от министра иностранных дел России. Так, по секрету от министра он предвосхитил официальные декларации России собственными обещаниями. Вследствие этого он нередко оказывался в неловкой ситуации, особенно в 1903 - 1906 гг. при министре иностранных дел В. Н. Ламсдорфе.

Представление о профессиональной этике у Бенкендорфа было своеобразным.

Описание автором служебных инструкций министра иностранных дел В. Н. Ламсдорфа послу А. К. Бенкендорфу и содержания их переписки создает предпосылки для сравнительно-концептуального сопоставления их геополитических представлений и внешнеполитических позиций. И Ламсдорф, и Бенкендорф оказались в непростой ситуации, после того как влиятельные позиции во внешней политике занял А. М.

Безобразов. Положение усугубил и сам А. К. Бенкендорф, проводивший при формировании состава российского посольства в Лондоне систематическую кадровую селекцию на основании принципа фаворитизма и субъективных приоритетов. Так, был удален из посольства П. С. Боткин, умевший писать, в том числе и по-русски, аналитические политические и экономические доклады. По просьбе А. К. Бенкендорфа из Лондона был отозван амбициозный, но профессионально подготовленный финансовый агент С. С. Татищев, работавший на англо-российское сближение. Наиболее неудачным выбором А. К. Бенкендорфа стал барон Бенно фон Зиберт, прибалтийский помещик, получивший должность второго секретаря посольства. Все свое рвение в 1909 - 1914 гг.

Зиберт употребил на копирование переписки российского МИД с российским посольством в Лондоне для немцев.

Представители "старой", аристократической дипломатии, которых не беспокоило, что их мнение может остаться в меньшинстве, постепенно угасали. Автор отдает безусловное предпочтение "новой" дипломатии, которую ассоциирует с профессионализмом и эффективностью работы конкретного дипломата в системе национального дипломатического представительства. Проведенный автором анализ результатов деятельности А. К. Бенкендорфа показывает, что требуемого временем профессионализма ему не хватало. Его личностные качества - идеализм, амбициозность, нетерпеливость, внушаемость и отсутствие дипломатического такта - неотвратимо делали свое дело. Он стал фигурой, активные усилия которой позволяли западноевропейским профессионалам, превосходившим его в этом отношении, манипулировать им. Его стремление разрушить в глазах британцев образ России - врага Британии и произвести впечатление "честного джентльмена", искреннего и открытого при том, что психологически в нем доминировал аристократизм, обернулось для русской дипломатии внешнеполитическими проигрышами. Не содействовала успеху российской дипломатии и присущая А. К.

Бенкендорфу политическая несдержанность и чрезмерная откровенность. Сам он полагал, что главной целью в течение 10 лет для русской дипломатии было не дать возможности Германии подозревать о наличии трещины в отношениях между Россией и Антантой, поскольку это могло бы ослабить позиции блока.

Последовательное освещение М. Е. Сорокой перипетий британо-российских отношений, в том числе и благодаря личности российского посла в Лондоне А. К. Бенкендорфа, в хронологической последовательности охватывает важнейшие вехи на пути к стр. мировой войне. В монографии представлен интересный материал. Он касается периода русско-японской войны, восстановления англо-российских отношений в 1905 - 1907 гг., прохождения обеими сторонами школы компромисса в 1907 и 1908 гг. и вынужденного отказа от балансирования в 1908 - 1910 гг., а также двусторонних отношений накануне Первой мировой войны в 1910 - 1913 гг. и, наконец, рассмотрения автором проблемы цены альянса в 1914 - 1917 гг.

М. Е. Сорока подчеркивает негативную роль проантантовской политики Бенкендорфа, подтолкнувшей Россию на дорогу, ведущую к Первой мировой войне. Таким образом, вновь прозвучала тема исторической вины России.

М. Ю. Панаева, доктор исторических наук, профессор Московского педагогического государственного университета стр. Ю. Н. Устинова. НАЦИОНАЛ-ЛИБЕРАЛЬНАЯ ПАРТИЯ В Заглавие статьи ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ГЕРМАНИИ: 1871-1878 годы Автор(ы) А. Г. Айрапетов, О. В. Нестерова Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 236- Рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 8.5 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Ю. Н. Устинова. НАЦИОНАЛ-ЛИБЕРАЛЬНАЯ ПАРТИЯ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ГЕРМАНИИ: 1871-1878 годы, А. Г. Айрапетов, О. В. Нестерова Брянск, 2013, 191 с.

В конце XIX и особенно в XX в. много говорилось о закате либерализма. Но либеральные идеи и в XXI в. остаются привлекательными. Это происходит благодаря тому, что либерализм, трансформируясь сообразно меняющимся условиям, сохраняет свою сущность - признание свободы высшей ценностью человека и общества.

В монографии преподавателя Брянского государственного университета им. академика И.

Г. Петровского к.и.н. Ю. Н. Устиновой поставлена и в целом успешно решена проблема изучения формирования либеральной идеологии как таковой на примере генезиса германского либерализма.

Анализ историографии позволил автору четко обозначить цель и задачи исследования.

Обоснованы хронологические рамки объекта изучения, хотя, на наш взгляд, нижней временной границей может считаться и апрель-май 1870 г., когда Национал-либеральная партия (НЛП) фактически стала общегерманской.

Монография опирается на репрезентативный корпус источников. Это документы государственных органов, политических партий, материалы статистики, источники личного происхождения, периодическая печать, публицистика.

В первой главе "Доктринальные положения национал-либеральной партии и попытки проведения их в жизнь" рассмотрены организационная структура партии, ее ключевые программные установки, а также усилия либералов в деле модернизации политической системы Германской империи. Доказано, что НЛП сложилась как партия парламентского типа с главенствующей ролью в партийной жизни ее фракции в рейхстаге. Однако вывод Ю. Н. Устиновой, что "организационно-политическое строительство было приостановлено в угоду новым завоеваниям и победам", противоречит другому выводу автора, что "период 1871 - 1875 гг. стал временем могущества, расцвета партии" (с. 23).

Убедителен тезис Ю. Н. Устиновой, что широкая избирательная платформа и социальная неоднородность электората лишь на время обеспечили партии лидирующие позиции, обусловив в дальнейшем раскол в ее рядах.

Актуальным является принципиальный вопрос о соотношении унитаризма и федерализма в строительстве германского государства. Национал-либералы, тяготея к унитаризму, по видимому, полагали таким способом гарантировать принцип народного суверенитета, всеобщее избирательное право и первенствующую роль нижней палаты парламента рейхстага.

С чем, однако, было связано фактическое игнорирование либералами национальных прав ненемецких народов? Автор видит объяснение в ассимиляторских установках идеологов НЛП, иллюстрируя это анализом "польского" и "эльзас-лотарингского" вопросов. Ю. Н.

Устинова указывает на антисемитизм Г. Трейчке и его сторонников, но не раскрывает эту проблему (с. 28). При изучении антиномии "унитаризм - федерализм" напрашиваются еще два вопроса: как оценивали национал-либералы трехклассную избирательную систему в Пруссии;

какое место в политической системе они отводили институту местного самоуправления?

Основательно исследованы программные положения и практические усилия национал либералов по созданию условий для функционирования общественного мнения, - шире гражданского общества в Германской империи. Автор конкретизирует эту проблему, обращаясь к насущным задачам обеспечения свободы прессы, отмены цензуры и финансово-экономического давления на печать, а также реформы судебной системы (введения стр. института независимых судей и суда присяжных). Соответствующие законопроекты национал-либералов стали предметом острого обсуждения в рейхстаге. В итоге, как считает Ю. Н. Устинова, партии не удалось справиться с поставленными задачами (с. 57).

На наш взгляд, более адекватным было бы считать, что НЛП выполнила минимум поставленных задач. В любом случае, эта оценка нуждается в обсуждении. Автор полагает, что "виной" всему было "несолидарное" поведение фракции прогрессистов, обрекших национал-либералов на изоляцию в рейхстаге, а также разногласия в рядах либералов. С этим можно согласиться, одновременно добавив, что, вероятно, сказались боязнь репрессий со стороны "железного" канцлера О. фон Бисмарка, изначальная склонность большинства фракции к компромиссам, тактика "малых шагов".

Парламентские дебаты по указанным вопросам отразили уровень политической культуры правящей элиты и всего германского общества. Ведь, как отметила Ю. Н. Устинова, главные положения закона о суде "дозрели" лишь через 20 лет и легли в основу Гражданского кодекса 1896 г.

Особое внимание в монографии уделено проблеме трансформации Германии в парламентскую монархию. Главным препятствием на этом пути был авторитаризм, а надежными инструментами его минимизации должны были стать ограничение полномочий канцлера в пользу парламента и ответственность правительства перед рейхстагом. Как полагает Ю. Н. Устинова, неразрешимой задачей оказалась для национал либералов попытка связать воедино сильное государство и политические свободы граждан. Автор приходит к выводу, что национал-либералам не удалось направить политическую модернизацию страны по запланированной траектории. По ее мнению, объяснить это можно тем, что либералы не всегда были достаточно требовательны, проявляя сговорчивость в контактах с властью.

Во второй главе "Политические вызовы и ситуация внутри партии" исследуется отношение национал-либеральной партии к важнейшим событиям во внутренней политике правительства Бисмарка в 1870-е годы.

Автору удалось показать, как национал-либералы, поддержав бисмарковский "культуркампф", вступили в столкновение со своим кредо - признанием одинаковой для всех людей, в том числе верующих, свободы. Национал-либералы видели в бисмарковском курсе перспективу отделения церкви от государства, введения гражданского брака, но действовали они, изменив своим принципам. Тактика партии оказалась мало результативной. Напрашивается сравнение германского "культуркампфа" с более успешным австрийским опытом, осуществленным в 1860 - 1870-е годы1.

Детальному анализу подвергнута в монографии позиция национал-либеральной фракции в вопросе о военном бюджете Германии. Сопоставив точки зрения Р. Беннигсена, Г.

Трейчке, Э. Ласкера, автор приходит к обоснованному заключению, что национал либералы объективно замедлили процесс парламентаризации Германской империи.

Интерес вызывает экономическая программа немецких либералов. Столкнувшись в период кризиса 1870-х годов с жесткими экономическими императивами и испытав давление представленных в партии деловых кругов, они сумели проявить гибкость и скорректировать свою платформу в сторону протекционизма.

Вместе с тем национал-либералы недооценивали важности государственного регулирования социальных проблем, что было одной из причин их ограниченного влияния в широких слоях населения. Не прибавило им популярности и авторитета одобрение парламентской фракцией НЛП чрезвычайного закона против социалистов г. Автор связывает с этим событием завершение "либеральной эры" и возврат к традиционному для Германии консерватизму.

Монография выиграла бы, если бы автор кратко сравнила позиции национал-либералов не только с платформой прогрессистов, но и других партий.

В целом работа Ю. Н. Устиновой уменьшила число "белых пятен" в исторической науке.

Решена исследовательская проблема, несомненно, важная для углубленной разработки политической истории Нового времени, имеющая существенное значение для обновления и уточнения концепций истории Германии и истории либерализма.

А. Г. Айрапетов, доктор исторических наук, профессор Тамбовского государственного университета О. В. Нестерова, кандидат исторических наук, доцент Мичуринского государственного аграрного университета Нестерова О. В. Австрийские либералы и проблемы модернизации империи Габсбургов в 1860 - 1870-е годы.

Мичуринск, 2007.

стр. Заглавие статьи В. И. Журавлева. ПОНИМАНИЕ РОССИИ В США: ОБРАЗЫ И МИФЫ, 1881- Автор(ы) Е. Ю. Сергеев Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 238- Рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 8.6 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи В. И. Журавлева. ПОНИМАНИЕ РОССИИ В США: ОБРАЗЫ И МИФЫ, 1881-1914, Е. Ю. Сергеев М.: РГГУ, 2012, 1136 с.

Монография является результатом длительных исследований доцента РГГУ д.и.н. В. И.

Журавлевой, которые она проводила в архивохранилищах и крупнейших библиотеках нескольких стран мира. Главное место в этих изысканиях занимало компаративное изучение широкого круга рукописных и опубликованных источников из фондов российских и американских архивов.

Актуальность и новизна исследования не вызывают сомнения. Волнообразный характер развития российско-американских отношений с момента их установления в начале XIX в.

не требует доказательств: достаточно рассмотреть их эволюцию на протяжении только что завершившегося XX в. В то же время мировая историография страдает отсутствием фундаментальных, обобщающих трудов по исследуемой теме. Важно подчеркнуть, что автор вводит в научный оборот новый пласт документов, которые ранее не привлекали внимания исследователей. Речь идет о записках путешественников, публицистических работах, путеводителях, учебниках и материалах периодических изданий, политических карикатурах. В. И. Журавлева предлагает новаторскую методику исследования карикатуры в качестве важнейшего источника по истории международных отношений, выступая, по сути, пионером данного направления изучения зарубежной прессы.

Исследователь работал на стыке различных, хотя и близких друг другу гуманитарных наук: истории, политологии, культурологии, этнопсихологии, и, наконец, имагологии международных отношений - новой исторической дисциплины. Автор применяет методы социальной антропологии и так называемой ментальной географии, ориентирующей исследователя, как подчеркивает В. И. Журавлева, на изучение процесса мифологизации пространства и времени (с. 18). Такой мультидисциплинарный инструментарий позволяет проанализировать сложную динамику формирования систем образов и представлений жителей США на фоне событий в России, которые помогали американцам как молодой, формирующейся нации преодолеть "комплекс эмигрантов" в стремлении обрести новую идентичность, принципиально отличную от тех моделей, которые предлагала Европа.

В. И. Журавлева стремится, как это сформулировано во введении, определить факторы, оказавшие влияние на конституирование образа России на официальном и общественном уровнях американского восприятия, а также "проанализировать репертуары смыслов" различных дискурсов в США, "заданных текстом о России" (с. 38).

Хронологические рамки и структура монографии, включающей три основные части, снабженные выводами, а также пространный эпилог, являются обоснованными и отвечают логике исторического нарратива, предложенного В. И. Журавлевой. При этом следует подчеркнуть, что выход автора в эпилоге за хронологические рамки исследования (1914 г.) наряду с проведением параллелей между рубежом XIX-XX и XX-XXI вв. вполне оправдан, поскольку дает возможность читателю осмыслить противоречивую динамику российско-американских отношений в длительной исторической перспективе.

В первой части исследования (с. 53 - 406), автор уделяет основное внимание "открытию" России американцами на протяжении двух последних десятилетий XIX в. Опираясь на богатый событийный ряд, В. И. Журавлева убедительно показывает формирование дихотомического ("романтического" и/или "демонического") видения внешней и внутренней политики России. В центре внимания исследователя находятся три основных вопроса двусторонних отношений 1880 - 1890-х гг.: "еврейский" - о политике ограничения прав и свобод евреев в России, "экстрадиционный" - о взаимной выдаче криминальных элементов и "котиковый" - об охране популяции уникальных морских млекопитающих в северной части Тихого океана. Заметное место в рассматриваемых главах занимают еще два сюжета: колоссальное воздействие русской культуры на восприятие американцами России и многочисленные проекты совместного освоения Сибири и Дальнего Востока.

Вторая часть труда В. И. Журавлевой (с. 407 - 786) посвящена всестороннему анализу наиболее конфликтных эпизодов российско-американских отношений, связанных с трагическими последствиями Кишиневского и других еврейских погромов, а также поражением Российской империи в войне с Японией. Автор освещает различные стороны трансфера образа России, сформировавшегося ранее в американском общественном дискурсе, на официальный уровень. Не случайно в ходе первой русской революции этот процесс нашел отражение не только в публикациях газет или выступлениях представителей различных общественных организаций, но и в риторике государственных деятелей США, обращавшихся стр. к американской аудитории по вопросам внешней политики.

Третий раздел монографии (с. 787 - 1011) призван раскрыть взаимодействие двух магистральных тенденций в развитии понимания реалий жизни России за океаном. Здесь В. И. Журавлева подробно останавливается на реакции американского общества, вызванной политикой царского правительства в Персии и на Дальнем Востоке, подчеркивая роль иностранной, особенно британской, прессы, через призму которой граждане заокеанской республики нередко вынуждены были рассматривать те или иные внешнеполитические шаги Санкт-Петербурга. Большой интерес в связи с последствиями революционных событий 1905 - 1907 гг. и перспективами реформирования автократического режима представляет исследование автором контактов между российскими либералами, визиты которых в США приобрели систематический характер накануне Первой мировой войны, и представителями американского политического истеблишмента, а также видными деятелями культуры и церкви. Высокой оценки заслуживает описание В. И. Журавлевой процесса становления академической русистики в США.

Начало Первой мировой войны, как верно показано в работе, привело к сближению России и США, "медовый месяц" отношений которых, пришедшийся на 1917 г., был вызван необходимостью объединить усилия перед лицом общего врага - германо австрийского имперского милитаризма. Но большевистская революция привела к длительному перерыву в развитии русско-американского диалога.

Отмечая многочисленные неоспоримые достоинства труда В. И. Журавлевой, позволим высказать ряд замечаний, носящих по преимуществу частный характер.

Одно из них касается утверждения автора об исключительно дружественном характере российско-американских отношений во второй половине XIX в. (с. 50). Полагаем, что в данном случае, если говорить не об элитах, а о широких массах, следует констатировать скорее чувство безразличия к России, распространенное среди американского народа, который географически, а главное - идейно был неизмеримо далек от империи Романовых. Другое замечание связано с известным фактом посредничества президента Т.

Рузвельта на мирных переговорах между русскими и японскими дипломатами в Портсмуте (с. 568 - 617). В изложении В. И. Журавлевой, которая повторяет оценки американских и российских авторов, японцы фактически пошли на уступки России, отказавшись под давлением американцев от получения контрибуции (с. 576, 579, 609). В действительности, однако, как свидетельствуют источники, российские выплаты Японии были замаскированы в Портсмутском договоре обязательством Санкт-Петербурга компенсировать затраты Токио на содержание в плену солдат и офицеров царской армии и флота.

Говоря о "скрытых пружинах" формирования образа России в США, следует упомянуть в качестве заслуживающего внимания источника донесения русских военных и военно морских атташе, аккредитованных в Вашингтоне, которые систематически и аккуратно фиксировали колебания общественного мнения Америки в позитивную или негативную для царского правительства сторону. К сожалению, этот массив документов остался вне поля зрения автора книги.

Обширное монографическое исследование В. И. Журавлевой, без сомнения, займет достойное место среди трудов отечественных американистов.

Е. Ю. Сергеев, доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра "XX век:

социально-политические и экономические проблемы" ИВИ РАН стр. В. С. Печерин. APOLOGIA PRO VITA MEA. ЖИЗНЬ И Заглавие статьи ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО КАТОЛИКА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ Автор(ы) Н. И. Цимбаев Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 239- Рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 19.8 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи В. С. Печерин. APOLOGIA PRO VITA MEA. ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО КАТОЛИКА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ, Н. И. Цимбаев СПб.: Нестор-История, 2011, 863 с.

Издание, подготовленное к.и.н. С. Л. Черновым - явление незаурядное, заслуживающее самого пристального внимания. Для составителя оно стало итогом четвертьвековой работы по выявлению, систематизации, научному анализу и комментированию разбросанного в разных архивах Москвы и Петербурга эпистолярного наследия русского католика Владимира Сергеевича Печерина (1807 - 1885). Промежуточным этапом этой работы были изданные С. Л. Черновым в 1989 г. печеринские "Замогильные записки", которые структурой и объемом заметно отличались от издания, когда-то подготовленного М. О. Гершензоном.

стр. "Замогильные записки", впервые вышедшие в 1932 г., сделали имя Печерина известным, в интеллигентском сознании он стал едва ли не символом противостояния николаевскому деспотизму, да и не только николаевскому. Одновременно в нем видели, как на том настаивал А. И. Герцен, жертву деспотизма.

Рецензируемая книга - принципиально новый памятник истории общественных настроений XIX в., где как бы растворились "Замогильные записки", разрозненные части которых, без всякой системы, прилагались автором к отдельным письмам. Составитель собрал всю переписку Печерина с его родителями, с близким родственником С. Ф.

Поярковым и с друзьями молодости, литератором А. В. Никитенко и славянофилом предпринимателем Ф. В. Чижовым. Многосторонняя переписка расположена в хронологической последовательности и охватывает период с 1851 по 1878 г. Мемуарные отрывки, которые собственно и доставили Печерину посмертную известность, составив канонический текст "Замогильных записок", в данном издании стали органической частью печеринской переписки.

Стремление С. Л. Чернова рассматривать эпистолярно-мемуарное наследие Печерина в контексте всей его корреспонденции, предопределило новизну и ценность книги, в которую помимо собственно писем Печерина вошли ответные письма его корреспондентов, что значительно увеличило объем публикации, но сделало ее поистине бесценной. Печеринский монолог прежних изданий сменился диалогом. Нельзя не согласиться с выводом составителя, что это был "доверительный разговор, в ходе которого участники задавали друг другу вопросы и сообща искали на них ответы, обменивались мнениями по самым разным поводам, рассказывали подробности своей жизни, вспоминали прошедшее, обсуждали настоящее, спорили о будущем" (с. 33).

Переписка тщательно, даже щегольски откомментирована и, надо признать, что нередко комментарии более интересны, чем комментируемые тексты.

Осуществление идеи опубликовать многостороннюю переписку "во всей ее полноте" потребовало от составителя упорных и кропотливых архивных разысканий, но дело того стоило. Идея была реализована на высоком научном уровне. С. Л. Чернов дал образец и, если угодно, урок работы с источником, блестяще подтвердив восходящее ко времени Л.

Ранке и СМ. Соловьева утверждение, что история пишется в архивах. Именно архивные исследования позволили исследователю сделать принципиальный вывод: "Образ В. С.

Печерина, созданный учеными и публицистами на основе весьма ограниченного круга источников, преимущественно мемуарных отрывков, не соответствует реальному прототипу, ему без достаточных оснований приписаны те черты и качества, коими он не обладал, придано то значение, которого не имел, то место, которого не занимал, иначе, он представлен тем, кем, в сущности, никогда не был" (с. 31).

Составитель менее всего стремился к новациям, к смелым интерпретациям давно известных материалов, что, к сожалению, довольно распространенный, если не сказать ходульный прием, в современных исторических работах, авторы которых порой не имеют элементарных навыков работы с источником. Для С. Л. Чернова правильно понятый и откомментированный источник имеет ценность много большую, нежели неубедительные и необязательные рассуждения, исполненные общих мест. Применительно к печеринской теме недавний образчик подобного подхода можно найти в прискорбно слабой книге Н.

М. Первухиной-Камышниковой "В. С. Печерин: эмигрант на все времена" (М., 2006), где автор считает уместным рассуждать, всуе вспоминая своего героя, об истоках диссидентства и его особой роли в истории русской общественности.

Если отрешиться от публицистически хлесткого названия упомянутой выше книги, то неизбежен вопрос, кем же в действительности был В. С. Печерин? Безвестный провинциальный юноша, учившийся в Петербурге, менее года преподававший в Московском университете, бежавший из России, которую люто ненавидел, и, после недолгих исканий и скорбных приключений, ставший католическим священником. В отлично написанном предисловии С. Л. Чернов убедительно развенчивает идущее от А. И.

Герцена и М. О. Гершензона восприятие Печерина как "героического бунтаря, желавшего переделать мир и осчастливить человечество, сознательно посвятившего себя этой цели и погибшего в неравной борьбе". С. Л. Чернов со знанием дела исключительно строго судит Печерина, для него он "не героико-романтический, а трагический персонаж русской истории, несостоявшийся, потерявшийся и потому мятущийся человек, так и не сумевший найти себя, свое призвание, свою дорогу в жизни, свой дом, счастье, фортуну" (с. 30).

Печерин, благодаря свойствам своей натуры, неизбежно становился чуждым любому социуму, будь то николаевская Россия, среда европейских революционеров и апостолов коммунизма или церковная конгрегация. Вывод, с которым нельзя не согласиться.

С. Л. Чернов склонен считать Печерина "лишним человеком" и ставит его в один ряд с литературными прообразами от Онегина до Обломова. Развивая эту тему, можно добавить, стр. что Печерин, прожив реальную жизнь "лишнего человека", был начисто лишен и онегинской "прямой чести", и обломовской "хрустальной" чистоты. Если подыскивать близкие ему литературные прототипы, то более всего подходит тургеневский Базаров, Базаров без воли, без твердых убеждений, без дела. Печерин - безвольный и слабый нигилист, бесплодный отрицатель, пусть и чужда ему базаровская страсть к разрушению.

Не ведая современной русской литературы, Печерин, что характерно, охотно читал заграничное нигилистическое лавристское издание "Вперед" и находил в нем "хорошие статьи" (с. 499). Поразительно, как несостоявшийся московский профессор-филолог знал и понимал русскую словесность. Прочитав спустя почти сорок лет после выхода в свет (!) лермонтовского "Героя нашего времени", он судил примитивнее, чем замшелые критики журнала "Маяк" николаевского времени: "Это бледное подражание Онегину или, лучше сказать, пошлые приключения пошлого армейского офицера, хвастунишки и забияки, без малейшего развития характеров" (с. 523). Московским студентам, которых бросил Печерин, повезло!

Печерин не скрывал своих нигилистических симпатий и, рассуждая об этимологии слова "нигилист", признавался: "Какое-то таинственное непобедимое влечение тянет меня к нигилистам, и особенно, к нигилисткам: тут я вижу необыкновенную силу ума и характера" (с. 280). Писано это было в 1871 г., когда еще не прозвучал выстрел В. И.

Засулич. Пять лет спустя в письме к Чижову он, смиренный католический священник, с упоением развивал ту же тему: "Сгораю желанием познакомиться с молодою, т.е. с ультрамолодой Россией, со всеми этими нигилистами и нигилистками, студентками медицины, послушать их толков. Вообрази себе, как приятно было бы сидеть в гостиной и любезничать с той милой девицей, которая на днях выстрелила в кн. Горчакова в Берне.


Вероятно, она постоянно носит револьвер за своим девичьим поясом. Каковы русские дамы! Настоящие спартанки! Признаюсь, тут есть богатые материалы для революции" (с.

506). Комментировать здесь нечего, разве что восхитивший Печерина пустой слух о покушении на некоего князя Горчакова, за которым легко угадывается тогдашний российский министр иностранных дел.

Любопытно, что в зрелые годы Печерин как бы унаследовал базаровское преклонение перед естественными науками. Он делал примитивные химические опыты и рассуждал:

"Мы скоро всю метафизику пошлем к черту! Истинная суть вещей находится в - химии.

Дальше идти нельзя. Все прочее - бред!" (с. 215). Это даже не упрощенный позитивизм, это беспримесная базаровщина.

Личные качества Печерина, по наблюдению С. Л. Чернова, не вызывают уважения: у него нет ни силы воли, ни характера, его мысли "весьма поверхностны, неглубоки", он не готов к повседневной работе. "В то же время он откровенно циничен: исполняет обеты и обряды той церкви, о которой сам столь резко отзывается;

не порывает с нею лишь потому, что у него нет иного источника дохода. И свою беспринципность даже не считает нужным скрывать. Ничего героического, подвижнического в нем нет. Перед нами одинокая, отчаявшаяся, внутренне опустошенная и страдающая личность, не вызывающая к себе, однако, ни малейшей жалости. Он сам выставляет себя в столь неприглядном виде, от чего похвалы, расточаемые в его адрес, вызывают в лучшем случае недоумение" (с. 32).

Совершенно верно.

Внимательно перечитав переписку Печерина, могу добавить к наблюдениям составителя, что это был пустой, завистливый, самолюбивый и до крайности обидчивый человек. Его "уклончивость", отмеченная Чижовым (с. 347), часто заставляла его отклоняться от истины и в малой степени может быть объяснена избранным им путем монаха и католического священника. В конечном счете следует, с двумя оговорками, принять вывод С. Л. Чернова, согласно которому Печерин был "никем" (с. 31).

Первое уточнение: Печерин легко и интересно писал, что для обывателя редкость. Второе:

именно своей никчемностью он и интересен для исследователя.

Неизбежно возникает вопрос: в чем интерес переписки человека, который был "никем"?

Достаточны ли для привлечения читательского внимания к книге высокие профессиональные качества составителя?

Отвечая на первый вопрос, следует заметить, что сам Печерин судил о себе необычайно лестно, совершенно не так, как его современный биограф. Рассуждая о том, что его записки "принимают высокий эстетический характер" и непременно будут изданы лет через пятьдесят, в 1922 г. (маленькая погрешность в десять лет!), он писал: "Какой-нибудь русский юноша 20-го столетия (а оно ведь очень недалеко) с любопытством, а может быть и с сердечным участием прочтет историю этой жизни, вечно идеальной, отрешенной от всякой земной корысти, вечно донкихотствующей, и может быть это чтение воспламенит в нем желание совершить какую-нибудь великодушную глупость". Он полагал, что народное воображение преувеличит и разукрасит его жизнь, "превратит в легенду, в сказку: чего же лучше? Гораздо стр. приятнее быть героем в сказке, чем в истории" (с. 364). Положим, что в рассуждениях Печерина был резон, однако стоило ли издавать его переписку для того, чтобы, как пишет составитель, "покончить с многочисленными мифами о нем" (с. 34)? Разумеется, нет.

Интерес печеринского эпистолярного наследия в ином - и на это, в ряду других наблюдений, обратил внимание сам С. Л. Чернов - в его "ординарности, обыденности, типичности" (с. 31). Будучи "никем", человеком толпы, не выступая из общего ряда, Печерин тем и интересен! Его письма - ценное свидетельство заурядных общественных настроений, в них отразилась своего рода повседневность, банальность европейской общественной мысли середины XIX в.

Печерин обладал неистребимым, почти женским, по мнению Чижова, любопытством. Он признавал: "Я беспрестанно жаждал нового учения, новой системы, новой веры" (с. 310).

Ему надоедала однообразная жизнь, и он искал "новых ощущений, новых приключений" (с. 316). Так было не только в те годы, когда он бежал из России, нищенствовал во Франции и Бельгии и перебывал "республиканцем школы Ламенне, коммунистом, сенсимонистом, миссионером-проповедником" (с. 75). Так было и много позднее, когда он осел в Дублине и из небесталанного проповедника, который собирал "бездну народа", ожидаемо рассказывая о преследовании католиков в России (с. 355), превратился в неоригинального хулителя католицизма, католической церкви и римского папы. Он якобы слышал "предсмертный бред католицизма" (с. 339), что было неудивительно для постоянного читателя английских газет, и предрекал: "Вместо Папы у нас будет Далай Лама, вместо Рима мы будем ходить на богомолье в Тибет" (с. 503). Ирония органически чужда Печерину, он просто отдает дань антикатолическим настроениям английского и, шире, европейского общества того времени, когда ограничивалась светская власть папы и вызывали изумление решения I Ватиканского собора 1870 г. по догмату о папской непогрешимости в делах веры и морали.

Не стоит и говорить, что, за 10 лет до этого, в 1859 - 1860 гг., когда шло объединение Италии, и Гарибальди объявил о походе на папское государство, католический неофит Печерин восторженно приветствовал создание ирландской католической бригады добровольцев: "Теперь мы посылаем к Папе наше драгоценнейшее имущество - кровь сынов Ирландии". Этот "великодушный порыв" он сравнивал с крестовыми походами (с.

52). Тогда он высоко ставил папу, что не было, однако, ни его задушевным убеждением, ни тем более верой.

Бесславная неудача ирландских добровольцев его не огорчила.

Печерин воспринимает и передает своим корреспондентам господствующие общественные настроения, почти всегда выдавая их за свои. Собственно говоря, так и было, он искренен в своей банальности. Постоянно возражая на чижовские упреки в том, что не знает России (а он ее действительно не знал, да и не хотел знать), Печерин, провожая в Россию своих английских знакомых, судит как заурядный западноевропейский обыватель: "Они думают даже побывать в Крыму и на Кавказе, но я очень боюсь, чтоб их там где-нибудь не ограбили или не зарезали" (с. 503). Для 1876 г., когда писались эти строки, картина маловероятная, просто дурная.

Но что до того ненавистнику России Печерину! Он и в европейских реалиях ориентируется своеобразно. Долгие годы живя в Ирландии и внешне став для ирландцев католиков вполне своим, Печерин в переписке не скрывает своей англомании, истоки которой иррациональны. В отличие от своих современников, А. С. Хомякова и М. Н.

Каткова, грезивших, каждый на свой лад, о перестройке отечественных общественных установлений на английский манер, он равнодушен к этой важнейшей стороне российского англофильства.

Социальные вопросы он сводит к национальным. Он убежден, что "ирландское племя не способно ни к какому серьезному политическому развитию" (с. 107). Движение фениев для него "буря в стакане воды": "Конституционному правительству трудно сладить с этой бестолковою Ирландиею, тем больше, что главные заговорщики - епископы и священники. Вот их бы надо прибрать в руки" (с. 215 - 216). Прямой, хоть и безадресный, донос?

Порой в суждениях католического священника звучит англиканская оголтелость: "Вы не можете себе вообразить, до какой степени здешний народ все еще живет в средних веках.

Все, что называется цивилизациею - ум, талант, капитал, промышленность, торговля, законный порядок судопроизводства - все это чисто английское;

отнимите Англию, и Ирландия через полгода превратится в непроходимую пустыню, населенную дикими, вечно между собой враждующими племенами" (с. 286).

Перечислять темы, которые затронул Печерин в своих тривиальных рассуждениях, нет необходимости. Их много. Здесь и Восточный вопрос, в раздувании которого он, вторя английской печати, облыжно обвиняет Россию, и ожидание крушения романского мира и раздела Франции, и восхищение силой германского племени, и антисемитизм, который именно тогда искал себе идейного обоснования. По стр. вторю: перед нами первоклассный источник по истории повседневных, усредненных общественных настроений и ожиданий европейского обывателя. Источник, несомненно, заслуживающий читательского и исследовательского внимания.

Напрашивается вопрос: в какой степени печеринские отзывы адекватны представлениям среднего европейца, представителя той самой эгалитарной толпы, появление которой предсказывал и боялся философ К. Н. Леонтьев? Уверен, что вполне адекватны, хотя сам автор судил иначе.

Поясню: размышляя о судьбе своих записок - именно записок, не писем - видя в них "некоторого рода духовное завещание" и свою "защиту перед Россиею", Печерин подчеркивал: "Они представляют явление самостоятельного русского развития, я говорю русского, потому что подобное развитие невозможно было бы ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии, где все как-то замкнуто в одной рутинной колее" (с. 273 - 274).

Но так ли это? Действительно ли Печерин - заблудившийся в хитросплетениях европейской повседневности некий русский искатель правды, своего рода славянофил без славянофильства? Нет, конечно. В годы, когда им были написаны опубликованные С. Л.

Черновым письма и записки, он ничего общего с "самостоятельным русским развитием" не имел.

Правда, со своим персонажем отчасти согласен С. Л. Чернов. Объясняя печеринское "бегство от реальной действительности" (добавлю, и от России), он видит в этом стереотип поведения, которое квалифицирует как "страх жизни": "Основу этого стереотипа составляет конфликт между европеизированной (хотя бы отчасти) личностью и архаичным социумом, сохранившим приверженность традиционной системе ценностей, ориентированным на воспроизводство исторически сложившихся форм и норм жизни и отрицавшим любые новации, противоречившие обычаю. В отличие от стран Западной Европы, где личность как свободный субъект сознательной волевой деятельности давно уже сформировалась, в России индивид по-прежнему был подчинен социуму, растворен в нем, полностью отождествлен со своей социальной ролью. Приобщение к западноевропейскому культурному наследию и в том числе к социальным идеалам являлось необходимым условием для процесса трансформации индивида в свободную и ответственную личность" (с. 12).


С последним утверждением согласиться просто невозможно. Да и в целом данное высказывание, будучи солидарным с печеринским размышлением об особенном русском развитии, несовместимо с печеринской же западноевропейской "рутинной колеей". Одно противоречит другому. Несомненно, что данный вопрос нуждается в дальнейшем конкретно-историческом исследовании, в основе которого должен лежать универсальный принцип европеизма, равным образом обращенный и на Россию, и на Англию. Особенно если вспомнить, до какой степени был до недавнего времени архаичен социум на итальянском юге, в швейцарских горных кантонах или во французской провинции.

Каков итоговый вывод? Поиск "свободной и ответственной личности" (С. Л. Чернов) в пределах данного издания неизбежно заставляет внимательно перечитывать письма не Печерина, но его корреспондентов. Редкие письма С. Ф. Пояркова, малоизвестного провинциального судебного деятеля эпохи Великих реформ, утверждавшего правосознание в российской глуши. Письма Ф. В. Чижова, масштабная деятельность которого - строительство железных дорог, издание газет, учреждение акционерных компаний, комплексное освоение русского Севера - была сознательным, волевым, идейным служением России, в будущее которой, в отличие от Печерина, он свято верил.

Н. И. Цимбаев, доктор исторических наук, профессор исторического факультета Московского государственного университета стр. А. М. Банти. ВЫСОКОЧТИМАЯ МАТЕРЬ НАША. ИТАЛЬЯНСКАЯ Заглавие статьи НАЦИЯ ОТ РИСОРДЖИМЕНТО ДО ФАШИЗМА Автор(ы) В. К. Коломиец Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 244- Рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 14.9 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи А. М. Банти. ВЫСОКОЧТИМАЯ МАТЕРЬ НАША. ИТАЛЬЯНСКАЯ НАЦИЯ ОТ РИСОРДЖИМЕНТО ДО ФАШИЗМА, В. К. Коломиец А. М. Banti. SUBLIME MADRE NOSTRA. LA NAZIONE ITALIANA DAL RISORGIMENTO AL FASCISMO. Bari: Gius. Laterza & Figli, 2011, X, 216 p.

А. М. Банти. ВЫСОКОЧТИМАЯ МАТЕРЬ НАША. ИТАЛЬЯНСКАЯ НАЦИЯ ОТ РИСОРДЖИМЕНТО ДО ФАШИЗМА. Бари, 2011, X, 216 с.

Альберто Марио Банти, профессор Пизанского университета, известен как автор исследований по истории Рисорджименто - периода национально-освободительного движения, в ходе которого в последней трети XIX в. на Апеннинах возникло единое государство. Рецензируемая книга была удостоена премии Джузеппе Имбуччи за исторические исследования. В ней ученый рассматривает понятие "нация" - один из ключевых терминов, определивших диалектику острой политической борьбы на протяжении двух самых ярких периодов в истории Италии - Рисорджименто и фашизма.

Слово "нация" имело хождение в языках, диалектах и наречиях, на которых изъяснялись жители итальянских земель, задолго до нового времени. Автор обращает внимание на этот малоизвестный факт истории итальянской языковой культуры, относящийся к эпохе средневековья. Он отмечает, что нацией в ту пору могли именоваться общности самого разного типа: корпоративные, профессиональные, сословные и т.п. Во время Великой французской революции понятие "нация", как и производные от него - "национальный вопрос", "национальный характер", "национальная идея" - обрели новую жизнь и в политике, и в историописании.

Нацией стали обозначать коллективный субъект, которому было суждено заместить в качестве политического суверена монарха, дотоле почитавшегося единственным и неоспоримым воплощением суверенности. Революционный пример Франции оказался весьма заразительным: опыт освоения этого понятия был воспринят за ее пределами и не в одной только Италии, повсюду питая идеи вольнодумства, противостоявшего режимам монархической олигархии.

Однако не одним этим заимствованием, как справедливо отмечает А. М. Банти, предопределялась великая историческая судьба новой общности. Военная экспансия революционной, а затем наполеоновской Франции дала мощный стимул национальному дискурсу еще и в странах-жертвах агрессии, став убедительным идеологическим обоснованием различных форм сопротивления иноземному гнету - от художественного творчества до повстанческих движений.

Понятие "нация", подчеркивает автор, было изначально обречено на существование в связке с другим, ставшим ему родственным и чуть ли не синонимичным, - понятием "Родины". И нация, и Родина - оба слова, расхожие и употребительные, присутствовали в повседневном обиходе общественной жизни, прочно войдя в языковую традицию еще в средние века. Первичным и исконным, в Италии благополучно дожившим до наших дней, числилось, разумеется, понятие "малой" родины - той территориальной единицы, с которой человек был связан самим фактом своего рождения. В то время как "большая" родина порождала иную цепь ассоциаций - с политической системой, с государственными институтами, вменявшими индивиду долг и обязанность верноподданнической преданности и лояльности по отношению к власти.

Бесспорно, понятие нации обладало мощным эвристическим потенциалом - источником политического творчества как элитарных, так и массовых слоев общества, притом что, как признает автор, общность, получившая это обозначение, с самого начала обнаруживала признаки искусственности. Действительно, разнородность, даже разношерстность и разномастность ее составляющих, различие и конфликтность интересов - социальных, групповых, этнических, территориальных, таили в себе все риски сильнейших центробежных тенденций.

В Италии эта центробежность заявляла о себе властно и категорично: ведь составляющие ее национальной общности имели между собой, как нигде, мало чего общего. Язык, первичный цементирующий фактор и признак национального единства, был уделом меньшинства, поскольку даже по завершении Рисорджименто в новосозданной стране по итальянски говорило скромное меньшинство ее жителей - по разным оценкам, приводимым А. М. Банти, от 2,5 до 9,5%. Средством языковой коммуникации большинства населения итальянских земель служили диалекты, сильно различавшиеся между собой как в лексическом, так и в синтаксическом отношениях, а они, как известно, оставались в широком употреблении даже в новейшее время.

Дебют национал-патриотической идеи на территории будущей единой Италии осложнялся еще и сильным сопротивлением со стороны правящих элит больших и малых государственных образований, враждебное предубеждение которых любым планам радикального переустройства общества выражалось, во всяком слу стр. чае, поначалу, с предельной ясностью. Между тем, все эти сдерживающие моменты скоро утратили свою былую значимость, оказавшись не в силах противостоять форсированному распространению настроений национал-патриотизма. Об этом историческом обстоятельстве, на котором делала акцент еще грамшианская историография Рисорджименто, А. М. Банти упоминает особо.

Убедительное тому объяснение, предлагаемое автором, кроется в обращении проповедников новой идеи по преимуществу не к разуму, а к чувствам людей, составивших их благодарную аудиторию. То был самый верный путь к массам, поскольку сословное членение общества веками воспроизводило чудовищные формы социального неравенства, которое обрекало низы на маргинальное существование, блокировало им доступ к самым элементарным культурным ценностям. Многие поколения, в особенности сельского населения, были неграмотны и совершенно чужды рациональному образу мысли.

В пропаганде национал-патриотизма демократы эпохи Рисорджименто могли действовать в точном расчете на область иррационального и подсознательного - именно в этих глубинах народной души они имели шанс найти хоть какой-то отклик на свое слово.

Добавим к этому, что такой интуитивно найденный способ диалога с массами стал предвосхищением открытий в области прикладных политических разработок более позднего времени, начиная с рубежа XIX-XX вв. В частности, они концептуализировались в теории толпы, оригинальный вклад в которую внесли итальянские политические мыслители Ш. Сигеле, Г. Ферреро, Э. Чиккотти. А в новейшее время на их основе выстраивались политические технологии первого поколения, активно эксплуатировавшие все ту же область иррационального и подсознательного.

Автор умалчивает об одном историческом обстоятельстве, которое предопределило быстрый успех национал-патриотических идей, нашедших живой отклик в различных классах пока что национально разъединенного итальянского общества. Семена проповеди национального единства упали на благодатную почву и глубоко проросли в ней, поскольку Италия к тому времени пережила несколько волн чужеземных завоеваний, каждая из которых оборачивалась сильнейшей травмой для чувства национального достоинства, всякий раз ущемленного и попранного. Завоеватель, посягавший на итальянские земли, имел обыкновение формировать, тиражировать и "экспортировать" во внешний мир уничижительный образ итальянца. Тот, жертва очередного иностранного вторжения, по насаждавшемуся превратному убеждению, был вынужден привычно и безропотно терпеть чужеземный гнет. Он был якобы заведомо не способен создать не то что бы собственную государственность, но даже и какие-то элементарные формы общественной самоорганизации. Напомним, что этот комплекс чуть ли не расового превосходства над итальянцами не так уж редко разделяли и русские путешественники, совершавшие свои паломничества в Прекрасную страну в первой половине XIX в., а то и много позже1.

На этих чувствительных струнах итальянской души играли проповедники национал патриотической идеи, искусно варьируя свою аргументацию, уснащенную метафорическими образами и сравнениями, риторическими фигурами большой силы убедительности. Нация, как показал А. М. Банти, уподобляется в этих проповедях общности, внутренне связанной тесными узами кровного, семейного родства, она синонимична понятию семьи, а последняя в свою очередь образует первичную основу национального единства. Нация овеяна ореолом сакральности, борьба за осуществление национал-патриотической идеи предполагает самоотвержение, жертвенную преданность великому делу, мученический подвиг. Национал-патриотический дискурс, парарелигиозный по своей форме, находился, таким образом, в явном родстве с христианской идей, близкой и понятной каждому итальянцу.

Разнообразие этих, говоря современным языком, "политтехнологических" приемов пропаганды национал-патриотизма, обстоятельно рассмотрено автором на разном материале - публицистике, литературно-художественных произведениях, письмах, изобразительных источниках - нередко хорошо известных, но сейчас словно бы прочитанных заново. Их национал-патриотическое слово и по своей эффектной риторической форме подачи, и по самой сути было рассчитано, как следует из повествования А. М. Банти, на носителей архаичной политической культуры, обладавших более чем скудным опытом общественной практики. Это слово имело своим адресатом массовую аудиторию, менталитет которой отличался крайней инфантильностью, которую то же проповедническое слово активно насаждало и культивировало. Оно не иссякло и с завершением объединительного процесса, с созданием той либеральной государственности, которая декларативно возглашала идею политической модернизации, а на деле отдавала все Kolomiez V. Il Bel Paese visto da lontano... Imma-gini politiche dell'Italia in Russia da fine Ottocento ai giorni nostri.

Manduria - Bari - Roma, 2007, p. 65.

стр. той же архаикой патернализма, рассчитанной на безропотную покорность своих граждан, на их легковерие, внушаемость и непротивление социальному гнету.

Национал-патриотизм плавно перетекал в новую общественную реальность теперь уже единой Италии. Подспорьем для его продвижения в массы, отмечал автор, служили такие новые средства коммуникации, как изобретенный к тому времени кинематограф или самый настоящий план "монументальной пропаганды" - повсеместное водружение статуй национальных героев, должных служить повседневным напоминанием об их доблестях.

Национал-патриотизм описал к тому времени причудливую параболу, представ в личине национализма, выплеснувшегося в годы Первой мировой войны в движение интервентизма. Национал-патриотическая идея превращалась в еще более мощное средство массовой политической мобилизации. Например, ее именем можно было вывести на улицы толпы интервентистов, как то случилось в мае 1915 г., которые буквально вырвали у правительства согласие на вступление Италии в войну на стороне Антанты, победив "сопротивление многих руководителей Итальянской социалистической партии, уже не имевших ни влияния, ни поддержки Социалистического интернационала, чтобы эффективно противостоять войне" (с. 93).

Заметим, что эта сторона дела несколько скрадывалась в нашей отечественной историографии истории Италии, которая, отдавая приоритет изучению левой политической субкультуры, делала правомерный акцент на антимилитаристском потенциале итальянского общества2. Автор же вполне обоснованно настаивает на этих преемственных связях между национал-патриотическими ценностями, порожденными Рисорджименто, и их последующими версиями, получившими хождение в период либерального государства.

Национал-патриотизм был обречен к тождеству с военной составляющей, одним из оснований итальянского национального государства, что было необходимым признаком европейской великодержавной государственности, нацеленной на сохранение внутриполитического статус-кво, на вооруженное противостояние с соседями и на колониальные захваты. Пропаганда национал-патриотических идей взывала уже не столько к чувству, сколько к разуму и воле масс, к человеческой субъективности, создавая у людей стойкую иллюзию относительно собственных возможностей осуществления правильного и самостоятельного политического выбора. Наглядный тому пример, приводимый А. М. Банти, уже упоминавшиеся "солнечные майские дни" 1915 г., когда интервентисты совершили фактический государственный переворот. Добавим к этому, что по тем же путчистским рецептам и "лекалам" был импровизаторски сорганизован и фашистский поход на Рим осенью 1922 г., который поначалу многие не воспринимали всерьез.

В обоих случаях сильной мотивацией к путчистским действиям - прообразу "бархатных" и "цветных" революций нашего времени - выступало все то же национальное чувство, как и во времена Рисорджименто, ущемленное и попранное. В первом - то было несостоявшееся великодержавие Италии, мираж которого вновь обрел свою притягательность в годы войны. Во втором - разочарование итогами победы, "увечной", по меткому определению, за которую, по убеждению многих вчерашних фронтовиков, общество воздало им чисто формальным признанием, а то и полным равнодушием.

Все эти моменты преемственности идей национал-патриотизма автор ставит во главу угла своей концепции, особо подчеркивая общность их содержания, риторических форм, средств коммуникации, продвигавших их в общественное сознание. Разумеется, сущностные характеристики национал-патриотического кредо не оставались полностью неизменными, дополняясь, как, например, во времена Муссолини, идеями расовой исключительности над другими народами, прежде всего колониальных стран. В таком авторском подходе видится дань политической науке с ее склонностью к сведению политики к политической технологии, то есть к формализации политического процесса, порой излишней и чрезмерной, нередко таящей в себе риски отчуждения от исторической реальности. Притом что автор не избежал этих факторов риска, его исследование со всей бесспорностью может быть отнесено к числу наиболее оригинальных явлений в современной историографии истории Италии.

В. К. Коломиец, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института социологии РАН См.: Яхимович З. П. Итало-турецкая война 1911 - 1912 гг. М., 1967;

ее же. Рабочий класс Италии против империализма и милитаризма. Конец XIX - начало XX в. М, 1986;

ее же. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в XIX-XX вв. - Национальная идея: страны, народы, социумы. М., 2007, с. 95 - 115.

стр. Заглавие статьи МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ В ВАРШАВЕ Автор(ы) О. В. Павленко, Б. Л. Хавкин Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 247- Научная жизнь Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 5.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ В ВАРШАВЕ, О. В. Павленко, Б. Л.

Хавкин 16 - 18 мая 2013 г. в Варшаве состоялась международная научная конференция "Экономические аспекты распада Советского Союза и стран Восточного блока". Она была организована Европейским сообществом памяти и солидарности, Институтом польской истории Польской академии наук (ПАН), Университетом кардинала Стефана Вышинского (Варшава), Институтом Людвига Больцмана по изучению последствий войн (Австрия и ФРГ), Фондом университета Хильдесхайма (ФРГ), Центром Дэвиса российских и европейских исследований при Гарвардском университете (США) при поддержке германской правительственной комиссии по культуре и медиа и польского министерства культуры и национального наследия, Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) 1.

На открытии конференции выступили: директор Института Людвига Больцмана по изучению последствий войн Ш. Карнер, проректор Университета кардинала Вышинского Ц. Мик, директор Института польской истории ПАН В. Кригсайзен, представитель Европейского сообщества памяти и солидарности Я. Ридель, посол Австрии в Польше Г.

Краус.

Дальнейшая работа конференции продолжилась в секциях.

На секции "Специфика советской экономической системы" под председательством профессора Гарвардского университета М. Крамера (США) с докладом "Характеристика советской экономической модели" выступил профессор Гуверовского института войны, революции и мира П. Грегори (США).

На секции, посвященной кризису и распаду Советского Союза, ее работой руководил П.

Грегори и профессор Университета кардинала Вышинского З. Левицки, с докладами выступили: Б. Л. Хавкин (РГГУ) "Они предрекли распад СССР - А. А. Амальрик, А. Д.

Сахаров, М. С. Горбачев, А. И. Солженицын";

Б. Мушал (Университет кардинала Вышинского) "Роль энергоресурсов в советской экономике после 1945 г.";

Ш. Карнер "Плановая экономика СССР. 1985 - 1991 гг.";

А. Замойский (Университет кардинала Вышинского) "Цена антиалкогольной кампании в СССР и Чернобыль";

М. М.

Прозуменщиков (РГАНИ) "Экономические советники М. С. Горбачева и их проекты реформ";

П. Коваль (Институт политических исследований ПАН) "Олигархическая система в странах Восточного блока". Обсуждавшиеся вопросы прокомментировала О. В.

Павленко (РГГУ).

Председателями на секции "Экономический кризис и общество стран Восточного блока в 1980-е годы" были О. В. Павленко и П. Руггненталер (Институт Людвига Больцмана по изучению последствий войн). В ходе ее работы были заслушаны доклады: А. Дудека (Ягилонский университет, Краков) "Польский кризис - коллапс экономики и попытки реформ";

Б. Ольховского (Европейское сообщество памяти и солидарности) "Экономика ГДР: планы и реальность";

О. Тома (Чешская академия наук, Прага) "Экономическая ситуация в Чехословакии в конце 1980-х годов";



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.