авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |

«Оглавление ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА И ЕВРОСОЮЗ, И. И. ОРЛИК..................................................................................... 2 ...»

-- [ Страница 5 ] --

Его научное наследие огромно. Григорий Николаевич был крупнейшим специалистом в области международных отношений в Тихоокеанском регионе, а также по истории США и Второй мировой войны. В списке его научных работ - более 300 названий. Кроме того, была огромная редакторская работа в коллективных трудах: он один из участников создания многотомной "Всемирной истории", 4-х томной "Истории США", "Истории Второй мировой войны" и т.д. Его последний значительный вклад в историческую науку издание трех томов документов советско-германских отношений 1920 - 1941 гг.

Талант историка и редкое трудолюбие Г. Н. Севостьянова были оценены по заслугам - в 1987 г. его избрали в действительные члены Академии наук.

Если же вспомнить о человеческих качествах Григория Николаевича, то они выше всяческих похвал. Помимо удивительного трудолюбия, Григория Николаевича отличала удивительная скромность. Замечу, что за 10 лет совместной работы в Институте истории АН СССР я никогда не слышал от него рассказов о его личном вкладе в Победу;

никогда не видел на его костюме многочисленных наград. Подлинная скромность великого труженика и талантливого ученого была одной из главных черт его характера.

Григорий Николаевич был добрым, отзывчивым человеком, хорошим товарищем. Светлая память о Григории Николаевиче - замечательном ученом и прекрасном человеке навсегда останется в сердцах всех, кто с ним работал и общался.

Н. П. Калмыков, кандидат исторических наук, заместитель главного редактора журнала "Новая и новейшая история" В апреле 2012 г. Г. Н. Севостьянов неожиданно предложил мне стать его заместителем в журнале "Новая и новейшая история". Сначала я решительно отказался, но потом принял его предложение. Слишком сильной оказалась притягательность этого человека, с которым я тесно сотрудничал более 40 лет и в Институте всеобщей истории, и в различных комиссиях, всякого рода научных мероприятиях в стране и за рубежом. Между нами не было никаких размолвок, никаких обид, никакого недовольства, и совсем не по моей "вине". Всему причина сам Григорий Николаевич - олицетворение того типа людей, которые отношением к делу и коллегам, порядочностью, профессиональной и житейской мудростью внушают безотчетное доверие.

Принимая решение о переходе "под крыло" Григория Николаевича, я невольно задумался о журнале и его главном редакторе. Журнал этот давно относится к разряду высококлассных периодических научных изданий. Прежние главные - Александр Андреевич Губер, Алексей Леонтьевич Нарочницкий и Сергей Леонидович Тихвинский люди по характеру и темпераменту совсем разные, но их исключительный профессионализм, знание и понимание истории как науки, безошибочный вкус создали тот фундамент и каркас журнала, который не всякий смог бы защитить от неизбежных разрушений последних десятилетий нашего беспокойного времени. А Григорий Николаевич защитил. Новый главный редактор, а им в 1982 г. стал Григорий Николаевич Севостьянов, не только удержал высокий научный уровень журнала, но и привил ему ряд новых ценных качеств. Перестройка дала историкам возможность вторгнуться в закрытые прежде архивы, и журнал тут же отдал свои страницы многочисленным и обильным публикациям новых источников. Вопреки весьма распространенному мнению о присущем поколе стр. нию Г. Н. Севостьянова консерватизме (ну, как же! Это поколение ведь сформировалось в годы сталинской диктатуры, цензурных и идеологических притеснений!), Г. Н.

Севостьянов без колебаний повернулся лицом к самым острым, злободневным проблемам.

Однако его занимали не скандальные сюжеты, скороспелые "разоблачения", историографическая "клубничка", которой не брезговали иные научные издания, с неизбежностью терявшие свое лицо в глазах профессионалов. Его занимал серьезный разговор историков, вооруженных новейшим знанием, самого разного профиля. При Г. Н.

Севостьянове журнал "Новая и новейшая история" не поблек, не обветшал, не "пожелтел" - он остался ведущим научным изданием по истории. При этом главный редактор сознательно расширял сферу участия журнала в обсуждении важнейших проблем истории, поощрял публикации по имеющим очевидные признаки теоретического осмысления темам всемирной истории, в том числе и связанным с историей Востока и России.

Какими видятся главные черты этого выдающегося американиста и международника уже в качестве главного редактора научного журнала? Прежде всего Г. Н. Севостьянова отличало завидное качество, порожденное опытом (недаром он много лет возглавлял "Американский ежегодник", превратившийся в авторитетную трибуну нашей американистики) и интуицией, которая в конечном счете неявным образом проистекает из того же опыта. Внимательно познакомившись с текстом статьи, он давал ей общую оценку, далеко не всегда очевидную для других. Случалось, поддерживал работу, технически далеко не совершенную, но с интересным материалом, неожиданным и смелым поворотом мысли. И если автор оказывался расположенным к улучшению текста, то его совместная работа с редактором (а высокий класс редакторов журнала хорошо известен тем, кто имел с ними дело) приносила ожидаемый успех. И напротив, бойко и гладко написанная статья нередко вызывала у главного редактора недоумение: для чего она написана, что дает читателю, какой интерес пробуждает в нем?

Еще одно качество Григория Николаевича пошло на пользу журналу: его в высшей степени уважительное отношение к автору, которое он внушал и тем, кто работал с ним в журнале. Он был равно приветлив со всеми - и с признанными мэтрами, и с аспирантами, робко ступившими на многотрудный путь профессионального историка. Я не встречал в своей жизни человека, который так внимательно слушал бы другого, вникая в чужую мысль. Он походил на большую мудрую птицу, пристально разглядывающую заинтересовавший ее предмет. Никаких эмоций, наконец, широкая светлая улыбка - не волнуйся, автор, все будет хорошо. Или напротив: губы поджаты, голова чуть наклонена набок - значит, не понравилось, разговор закончен, приходи в другой раз и приноси что нибудь получше. И никогда и ни в какой форме - резких, начальственных нот в голосе, попрания слабого, бряцания своими академическими званиями. Я сам, часто общаясь с Григорием Николаевичем прежде как член редколлегии, а в последний год - как его заместитель, никогда не думал о его высоком и неоспоримом академическом статусе. Он всегда вел разговор на равных, серьезно и уважительно. Скромность его была удивительной, какой-то совсем несовременной.

Как главный редактор, Г. Н. Севостьянов постоянно думал о сбалансированности тематики журнала, сам искал авторов и побуждал к этому членов редколлегии и редакторов: то нужно дать статью по новой истории, то по Латинской Америке, то по состоянию и перспективам преподавания истории в средней и высшей школе и т.д. Даже в условиях образования существенных лакун в исследовании многих важных проблем истории, определенного снижения среднего научного уровня (при том, что появлялись и отдельные первоклассные работы, сравнимые с лучшими творениями отечественной и мировой историографии), стирания в массовом сознании различий между профессиональным исследованием и поделкой псевдоисториков, Г. Н. Севостьянов старался работать на перспективу в поисках тем статей и авторов.

Г. Н. Севостьянов был требовательным, но внимательным и добрым руководителем. Не выносил склок и интриг. В редакции дружно работали, строго соблюдая корпоративную этику, люди не только разных темпераментов, но и мировоззрений. Неслучайно стр. при нем костяк специалистов, работавших в журнале, оставался стабильным, несмотря на смехотворно маленькую зарплату и абсолютно несовременные условия труда.

Я не хочу сказать, что Григорий Николаевич был во всем безукоризненным, этаким "ангелом во плоти". С ним тоже иной раз бывало не просто. Академик был весьма последовательным не только в своей правоте, но и в заблуждениях. Случалось кардинально расходиться с ним в оценках той или иной статьи. После нескольких "раундов" переговоров казалось, главный поддается, но только казалось - в решающий момент он принимал решение, которое давно созрело в его сознании. По моим наблюдениям, главный всех слушал, но принимал решения исключительно самостоятельно. Кто-то считал Григория Николаевича излишне осторожным, но и это не совсем так или даже совсем не так. Скорее это была не осторожность, а взвешенность в анализе ситуации и принятии решений. Кто сомневается в моих словах, пусть полистает подшивки журнала, он найдет там немало острых статей на самые разные темы, но у них всегда есть одно качество - они хорошо аргументированы и опираются на надежные источники.

Все мы, кто хорошо знал академика Г. Н. Севостьянова, испытываем чувство сродни тому, что охватывает нас, когда мы теряем близкого друга. Его смягчит время, а мы еще долго будем ощущать живое присутствие Мастера, открывая написанную им книгу или вспоминая его глубокие и здравые суждения. Даже столкнувшись с несправедливостью, или случись нам самим поступить дурно, мы, наверное, скажем: "А вот Севостьянов так бы не сделал". Его уроки Ученого и Человека не пройдут даром.

стр. БЕРЛИНСКИЙ КРИЗИС 1948-1949 годов В ДОКУМЕНТАХ Заглавие статьи СБОРНИКА "СССР И ГЕРМАНСКИЙ ВОПРОС" Автор(ы) А. М. ФИЛИТОВ Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 90- Историография и источниковедение Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 52.0 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи БЕРЛИНСКИЙ КРИЗИС 1948-1949 годов В ДОКУМЕНТАХ СБОРНИКА "СССР И ГЕРМАНСКИЙ ВОПРОС", А. М. ФИЛИТОВ В 2012 г. завершился большой международный проект - издание документов из российских архивов о советской политике в германском вопросе в период от начала Великой Отечественной войны до образования двух германских государств. Реализация проекта заняла почти два десятилетия, причем если первые три тома выходили с достаточно равномерными и не слишком длительными интервалами в три - четыре года1, то для подготовки заключительного, четвертого тома потребовалось почти 10 лет 2. Более того: с точки зрения одного из его разработчиков - автора этих строк, для того, чтобы считать этот проект завершенным, требуется некое "послесловие" к его последнему тому.

Таковое и предлагается в данном эссе.

Понятно, что ни одно научное издание не решает всех проблем, которые в нем затрагиваются (а некоторые и вовсе не затрагивает), однако после выхода его в свет задача высказать по этому поводу свои соображения входит скорее в задачу его рецензентов, а никак не того, или тех, кто это издание готовил. Если уж кто-то из них хотел таким образом высказаться, то почему было этого не сделать в самом тексте сборника, который содержит не только документальную, но и интерпретационную компоненты?

Чтобы ответить на этот законный вопрос, следует прежде всего остановиться на истории данного проекта. После издания первых трех томов формат его существенно изменился.

До этого он базировался на тесном личном сотрудничестве сотрудника Историко документального департамента (ИДД) МИД РФ Г. П. Кынина (долгое время бывшего одним из руководителей департамента) и немецкого исследователя из Потсдамского центра изучения современной истории И. Лауфера. Ухудшение здоровья российского участника проекта сделало его продолжение на этой основе практически неосуществимым, хотя, заметим, Г. П. Кынин вплоть до последних дней жизни (он скончался в апреле 2012 г.) активно интересовался работой над своим детищем и оказывал его участникам ценную помощь своими советами и замечаниями.

Изменение формата было вызвано и еще одной причиной. В рецензии на первые два тома проекта, которую автор этих строк опубликовал в 2001 г., высказывалось пожелание расширить круг участников проекта, дабы достичь большей сбалансирован Филитов Алексей Митрофанович - доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

СССР и германский вопрос. 1941 - 1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации. Т. I:

22 июня 1941 г. - 8 мая 1945 г. Сост. Г. П. Кынин и Й. Лауфер. М., 1996;

Т. II: 9 мая 1945 г. - 3 октября 1946 г. М., 2000;

Т. III: 6 октября 1946 г. - 15 июня 1948 г. М., 2003.

СССР и германский вопрос. 1941 - 1949: Документы из российских архивов. - Т. IV. 18 июня 1948 г. - 5 ноября 1949 г. М., 2012. Немецкое издание: Die UdSSR und die deutsche Frage 1941 - 1949: Dokumente aus russischen Archiven. Bearb. von Jochen P. Laufer unter Mitarbeit von Kathrin Konig und Reinhard Preup. Hg. von Jochen P. Laufer.

Bd. 4: 18. Juni 1948 bis 5. November 1949. Berlin, 2012.

стр. ности и объективности в отборе и анализе документов3. Это замечание было учтено: с российской стороны к подготовке заключительного четвертого тома был привлечен Институт всеобщей истории РАН, а рецензенту первых томов издания пришлось взять на себя роль соисполнителя в отношении четвертого. Можно по-разному трактовать это решение - либо как воплощение принципа "критика должна быть конструктивной", либо как подтверждение старой истины "инициатива всегда наказуема". В личном плане подключение к проекту на столь поздней, по сути завершающей стадии, разумеется, вызвало некоторые трудности, и более того - работа над заключительным томом, в центре которого были документы, относящиеся к одному из самых сложных и спорных эпизодов "холодной войны" - берлинскому кризису 1948 - 1949 г., существенно осложнилась, поскольку столкнулись два весьма различных подхода.

Для немецкого участника все было просто: поскольку тогдашним руководителем советской внешней политики был И. В. Сталин, то и политика целиком и полностью воплощала в себе сталинизм и с ним все мыслимые пороки - агрессивность, экспансионизм, нежелание идти на какие-либо компромиссы. Для его российского коллеги все было значительно сложнее: Сталин и сталинизм заслуживали и заслуживают самой отрицательной характеристики, но входит ли в эту характеристику с необходимостью стремление к внешней агрессии и экспансии? С точки зрения здравого смысла, не должно ли было осознание советским руководством слабостей своей системы скорее диктовать осторожность и стремление избежать военной конфронтации, особенно такой, которая могла вылиться в полномасштабную мировую войну?

Понятно, что при столь различных подходах существенно осложнился процесс отбора документов для публикации4 и оказалось вовсе невозможным написать ни общую вступительную статью, ни общий комментарий. Кстати, и в первых трех томах имелись различия в российском и немецком вариантах издания - правда, никак не оговоренные. В данном случае было принято, по рекомендации руководителей Совместной комиссии историков России и Германии, академика А. О. Чубарьяна и профессора Х. Мёллера, по видимому, самое корректное решение - сохраняя принцип идентичности документального состава сборника (всего там представлен 181 документ), предоставить российскому и немецкому участникам проекта полную свободу изложить свои оценки и интерпретации в двух отдельных самостоятельных вступительных статьях, а также - в комментариях, где они имели возможность привести в выдержках те источники, включение которых в сборник вызвало возражение другой стороны.

Обе вступительных статьи опубликованы в обоих изданиях полностью в переводе на соответствующий язык (отличается лишь порядок их воспроизведения: в российском издании первым помещен российский текст, в немецком - немецкий). В отношении комментариев этот принцип не применялся (российское издание содержит примечаний, немецкое - 411);

параллельное их воспроизведение в российском и немецком изданиях безмерно увеличило бы объем сборника, да к тому же означало бы по большей части дублирование, поскольку подавляющее число примечаний носило характер фактологических справок, которые не отличались друг от друга по содержанию в российском и немецком вариантах. Однако в некоторых случаях отличия имелись - и существенные. Они стали одной из причин того, почему в титуле немецкого издания отсутствует фамилия российского соисполнителя: он просто не счел возможность взять на себя ответственность за некоторые элементы немецкого комментария, с ним не согласованные и вызывающие возражения. То же чувство ответственности диктует ныне потребность высказаться по поводу различия трактовок как в комментариях, так и во вступительных статьях.

Новая и новейшая история, 2001, N 4, с. 143.

С российской стороны было, например, предложено опубликовать в полном виде записи переговоров министра иностранных дел В. М. Молотова с представителями западных держав по урегулированию берлинского кризиса, которые проходили в августе 1948 г. Немецкий участник проекта наложил свое "вето": по его мнению, эти переговоры представляли собой "театр", т.е. были нацелены не на достижение соглашения, а лишь на обвинения в адрес партнера.

стр. Есть и еще одно соображение в пользу несколько необычного дополнения к сборнику после его завершения. Как уже говорилось, оба соисполнителя написали отдельные самостоятельные научные введения к сборнику. Однако это не означало отсутствия контакта между ними в процессе этой авторской работы. Обе стороны, как правило, своевременно ставили друг друга в известность о своих основных тезисах и аргументах, включая и те изменения в них, которые они намеревались внести. Это существенно облегчало научный диалог и, думается, облегчит восприятие обоих текстов читателем: он без труда увидит, в чем авторы сходятся и в чем расходятся, а это даст ему возможность сделать собственный непредвзятый вывод о том, кто и где ближе к истине. Первоначально предпринимались попытки создать общий текст - даже учитывая различие в подходах и оценках. Конечно, для этого требовалась известная гибкость и умение находить компромиссы. Не получилось. Обычно в этих случаях каждый возлагает вину на другого.

Приведу один пример такой неудачной попытки найти общий знаменатель и предоставлю читателю вынести свое суждение. Речь шла об одном из эпизодов "холодной войны", разыгравшемся в послевоенном Берлине, - конфликте, вызванном расколом в берлинской профсоюзной организации и созданием так называемой "Независимой профсоюзной оппозиции", руководство которой заняло активную антикоммунистическую и антисоветскую позицию. По мнению немецкого автора, в кругах Советской военной администрации Германии (СВАГ) и Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) ошибались, посчитав этот раскол результатом деятельности американских оккупационных властей. С моей точки зрения, отрицать "руку Вашингтона" в данном случае достаточно затруднительно, особенно учитывая фигуру главного зачинщика раскола - правого социал-демократа Шарновского, чья "слишком большая зависимость от западных союзников" признавалась даже его коллегами - профсоюзниками, что отмечалось на "круглом столе", посвященном событиям июня 1953 г. в ГДР5. Тем не менее, развертывать дискуссию по столь деликатной и слабо обеспеченной первоисточниками теме представлялось малопродуктивным, а потому немецкому коллеге было предложено просто ограничиться упоминанием о данной советско-восточногерманской оценке, оставляя за рамками вопрос, была ли она верна или нет. Поначалу, такой подход вроде бы нашел понимание, но затем Лауфер вернулся к первоначальной формулировке, которая вошла в его вступительную статью на немецком языке и в русскую публикацию6.

К сожалению, этот образец "конкурентного сотрудничества" не был выдержан до конца. В самый последний вариант своего научного введения немецкий автор внес несколько новых положений. Отреагировать на них уже просто не было технической возможности иначе не удалось бы выпустить сборники в установленный срок. Желание и, думается, необходимость такой реакции стали еще одним, не последним по важности, побудительным мотивом для данного "послесловия".

О каких новшествах немецкого коллеги идет речь? В очередной раз процитировав пожелание председателя СЕПГ В. Пика "союзников удалить из Берлина" и ответ Сталина "Давайте общими усилиями попробуем, может быть, выгоним"7, Лауфер вставил следующий комментарий: "В России все еще находятся ведущие историки, которые считают, что данные слова Сталина вряд ли были связаны с конкретным планом выдавливания западных держав из Берлина и приписывают данное намерение исключительно СЕПГ. Такая интерпретация противоречит представленным М. М.

Наринским документам, которые однозначно свидетельствуют, что сразу после безрезультатного окончания Лондонской сессии СМИД появились согласованные с московским центром планы СВАГ, которые предусматривали "выкуривание западных держав из Берлина"8.

Новое здесь не столько в противопоставлении двух образцов интерпретации сталинских целеустановок, сколько в попытке противопоставить друг другу взгляды различных Германия, июнь 1953 года: уроки прошлого для будущего. - Доклады Института Европы, 2003, N 121, с. 54.

Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd 4, S. XXX;

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 60.

СССР и германский вопрос, т. III, с. 623.

Die UdSSR und die deutsche Frage, Band 4, S. XLIX.

стр. российских историков. Вообще говоря, вовсе не обязательно, чтобы в их среде господствовало единомыслие, но в данном случае вряд ли можно говорить о принципиальных разногласиях между М. М. Наринским, которому принадлежит первое основанное на архивных первоисточниках исследование истории берлинского кризиса 1948 - 1949 гг.9, и одним из его коллег в лице автора этих строк (видимо, его, по каким-то соображениям, Лауфер аттестует на роль "ведущего историка", хотя, что это значит, остается только гадать). В самом деле, в моем вступлении выражается принципиальное согласие с точкой зрения М. М. Наринского о том, что цель советской политики в ходе берлинского кризиса состояла в том, чтобы "включить весь Берлин в финансово экономическую систему советской зоны"10. Подчеркнем: именно "в финансово экономическую", отнюдь не в политическую!

Заметим, что даже при Сталине далеко не всегда в политической практике руководствовались догматами идеологии и прекрасно осознавали относительную независимость друг от друга экономических и политических факторов. Характерен в этом отношении пример ситуации в послевоенной восточной Австрии, которая являлась советской зоной оккупации. Эта территория была полностью включена в финансово экономическую систему западного мира (там действовал даже "план Маршалла"), однако это никак не сказалось на правах и прерогативах советской оккупационной власти.

Соответственно, вполне в пределах мыслимого было бы сохранение полномочий западных оккупационных властей в Берлине в условиях, когда он экономически оставался бы интегрированным с советской зоной. При этом и в политическом отношении его статус мог отличаться как от "восточного", так и от "западного" образца (между прочим, до самого момента объединения Германии статус Западного Берлина отличался от статуса ФРГ - при идентичности экономических структур и близости политических). В применении к более недавней истории можно вспомнить лозунг Дэн Сяопина "одно государство - две системы", на основе которого был урегулирован статус Гонконга. И Сталину, судя по записям его бесед с представителями трех западных держав в Москве 2 и 23 августа 1948 г., политический реализм был вовсе не чужд.

Имеется ли в источниках и в интерпретации М. М. Наринского что-либо подтверждающее тезис о наличии того, что Лауфер называет "конкретным планом выдавливания союзников из Берлина"? Да, в различных документах СВАГ имеются упоминания о "плане", предусматривавшем "контрольно-ограничительные мероприятия" на коммуникациях между западными зонами и западными секторами Берлина, о том, что эти мероприятия "нанесли серьезный удар по престижу американцев и англичан в Германии"11. Да, в этих документах встречается выражение о "выкуривании" их из Берлина. Да, М. М. Наринский высказывает предположение, что советское руководство "имело в виду попытаться включить весь Берлин в советскую зону оккупации и, возможно, (подчеркнуто нами. - А.

Ф.) вытеснить союзников из Берлина". При этом он опирается на приведенное выше высказывание Сталина в беседе с руководителями СЕПГ 26 марта 1946 г. По поводу этого высказывания имеются и другие толкования12, однако в качестве гипотезы трактовку М.

М. Наринского в отношении первоначального "плана" (хотя и далекого от конкретности) можно принять. Однако оставался ли он неизменным и определял ли он политику в период берлинского кризиса? Это более чем сомнительно. Уже 12 апреля 1948 г.

политический советник СВАГ (1946 - 1949 гг.) и Советской контрольной комиссии в ГДР (1949 - 1953 гг.) В. С. Семенов, докладывая о том, что "американцы и французы намерены перевести из Берлина на Запад основные свои учрежде См.: Наринский М. М. Берлинский кризис 1948 - 1949 гг. Новые документы из российских архивов. - Новая и новейшая история, 1995, N 1, с. 16 - 29.

СССР и германский вопрос. Т. IV, с. 17. См. также: Наринский М. М. Берлинский кризис 1948 - 1949 гг. Вестник МГИМО (Университета), 2011, N 1 (16), с. 166, 171.

Наринский М. М. Берлинский кризис 1948 - 1949 гг. - Вестник МГИМО (Университета), с. 165 - 166.

См.: Филиппов А. М. Германия в советском внешнеполитическом планировании. М., 2009, с. 130.

стр. ния", замечает: "Это не служит указанием на то, что выкуривание западных держав из Берлина облегчится. Наоборот, они будут упорно цепляться за Берлин и по-видимому развязывают себе руки для сопротивления нашему нажиму"13. В таком контексте слово "выкуривание" скорее говорит о признании крайней трудности осуществления такого плана. Еще более четко подобный вывод напрашивался из информации, завизированной руководителем 3-го Европейского отдела МИД СССР А. А. Смирновым 15 июня 1948 г. в самый канун берлинского кризиса: "Американцы заявили, что правительство США не только будет сопротивляться, если русские попытаются изгнать американцев из Берлина, но само возьмет на себя инициативу прибегнуть к силе... Позже американцы разъяснили французам, как следует понимать их позицию по вышеуказанному вопросу, а именно: а) Если русские применят силу против западных союзников в Берлине, то США также применят силу;

б) Если русские применят только меры невоенного характера, то США не могут сказать, когда и при каких обстоятельствах будет и будет ли вообще применена сила, чтобы пресечь эти мероприятия;

в) США находятся в Берлине по праву и намерены оставаться там"14. Из этой информации ясно следовало, что любая попытка "выкуривания" союзников из Берлина будет чревата военным конфликтом, а на это советская сторона ни при каких обстоятельствах не была готова пойти.

Хотя с американской стороны говорилось об ответной возможной реакции на советские действия, первый шаг к конфронтации был сделан со стороны Запада. Речь шла о проведении сепаратной денежной реформы в западных зонах Германии и введении западной марки в трех секторах Берлина, находившихся под управлением военных комендантов США, Великобритании и Франции (в отличие от банкнот, запущенных в обращение в западных зонах, она имела надпечатку в виде буквы "Б" и называлась потому "маркой Б"). Следует заметить, что если экономическое развитие в советской зоне и трех западных зонах давно уже шло разными путями, хозяйственная жизнь Берлина регулировалась единым тогда еще магистратом и была тесно связана с экономикой окружающей Берлин советской зоны оккупации, можно сказать, была интегрирована с ней. Введение особой, связанной с западногерманской маркой валюты в западных секторах, разрывало эту связь. Потому нацеленность советской стороны на то, чтобы "включить весь Берлин в финансово-экономическую систему советской зоны", означало по сути не попытку добиться каких-то новых преимуществ для себя и ущемить западных партнеров, а просто вернуться к положению, которое существовало до начала односторонних действий западных держав в Берлине.

Лауфер с этим не согласен и жестко полемизирует: "Представители российской исторической науки все еще пытаются затушевать агрессивный характер такого поведения СССР. Они выдвигают тезис о том, что перекрытие путей доступа между западными зонами Германии и Западным Берлином не имело целью устранить западное военное присутствие в городе, а лишь должно было принудить Запад к переговорам и добиться лишь некоторого частичного изменения его политики. Этот тезис не выдерживает критики, поскольку западные державы с полным на то основанием отклоняли всякие переговоры под давлением. Имевшие место в Москве встречи послов трех западных держав с И. В. Сталиным привели лишь к чему-то отдаленно похожему на переговоры"15.

Что можно сказать по этому поводу? Начнем с последнего довода о том, что западные эмиссары не пошли-де на переговоры "под давлением". Как раз-таки и пошли! Буквально униженно они выпрашивали аудиенцию у Сталина, всячески демонстрировали по отношению к нему свои добрые намерения, и, в конечном счете, был выработан компромиссный документ, предусматривавший изъятие западной марки из обращения в западных секторах и введение во всем Берлине новой марки советской зоны. Лауфер, кстати, сам так и пишет: "30 августа после длительных переговоров В. М. Молотову удалось согласовать приемлемый для всех сторон вариант директивы главнокоманду СССР и германский вопрос, т. 111, с. 662.

Там же, с. 691 - 692.

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 74;

Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd. 4, S. XLII.

стр. ющим оккупационными войсками в Германии, который был одобрен правительствами четырех держав"16.

Что касается понятия агрессии, то таковой обычно считается одностороннее и неспровоцированное нарушение существующего статус-кво. Между тем, как выше указывалось, именно западные державы введением своей валюты в западных секторах Берлина нарушили этот статус, при котором весь Берлин в целом был интегрирован в экономическую систему восточной зоны. Речь, таким образом, шла об агрессии и провокации отнюдь не с востока. Заметим, что в окончательном варианте своей статьи Лауфер исключил формулировку об "агрессивном характере" тогдашней советской политики17. Это было им сделано в самый последний момент и не могло быть учтено в русском переводе. Получилась парадоксальная картина: для российского читателя СССР остался агрессором, а для немецкого - уже нет. И этот парадокс не единственный. В окончательном варианте немецкого введения Й. Лауфера отсутствует и обвинение в адрес российских историков в стремлении "затушевать" пресловутую советскую "агрессивность", обвинение, которое также осталось в российском издании18.

26 января 2013 г. в здании российского посольства в Берлине состоялась презентация российского и немецкого изданий сборника. И вновь в выступлении Й. Лауфера появился тезис об "агрессивных блокадных мероприятиях со стороны СССР". Правда, корреспондент немецкой газеты услышал иное: по мнению Лауфера, оказывается, "нельзя говорить о блокаде Западного Берлина". Что касается высказываний его российского коллеги, то они переданы в довольно произвольном виде: "Филитов говорит о готовности к компромиссу, возможности соглашения и отпоре агрессии. Он считает совершенно необоснованным утверждение, будто российские историки пытаются затушевать агрессивное поведение (?) Советского Союза"19.

Действительно, российские историки не намерены что-либо "затушевывать", в том числе и то негативное, что связано с феноменом сталинизма. Можно дискутировать, шла ли речь при этом об ошибках или преступлениях. В политике границы между этими понятиями расплывчаты, как и их оценки;

вспоминается высказывание Талейрана о казни герцога Энгиенского по приказу Наполеона: "Это хуже, чем преступление, это была ошибка". В любом случае можно говорить о вине государственного деятеля и политика. То же самое можно сказать и о Сталине. Вопрос только, в чем она была, эта вина. Очевидно, не в том, что был оказан отпор агрессии. Насколько адекватна была, однако, форма этого отпора?

Сам Сталин признавал, что блокирование коммуникаций между западными зонами и западными секторами Берлина было средством давления на союзников. В записи упоминавшейся беседы с западными дипломатами 2 августа 1948 г. зафиксировано его откровенное высказывание: "Он, т. Сталин, не отрицает, что было применено давление.

Но оно было вызвано тем давлением, которое оказала Лондонская конференция"20. Как отмечалось выше, оказанное советской стороной давление принесло определенный результат: западные политики пошли на переговоры и в ходе них - на существенные уступки. Не отказываясь от планов создания сепаратного западногерманского государства СССР и германский вопрос, т. IV, с. 82;

Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd 4, S. XLIX. Признание результативности этих переговоров никак не сочетается с их характеристикой как "театра"!

Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd 4, S. XLII.

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 74.

Об освещении в СМИ дискуссии историков см.: Potsdamer Neueste Nachrichten, 30.1.2013.

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 202. Лондонская конференция по германскому вопросу была первой, от участия в которой был отстранен Советский Союз. Она проходила в два этапа -с 29 февраля по 6 марта и с апреля по 1 июня 1948 г. Главным ее решением стала директива главам правительств западногерманских земель, обязывающая их созвать не позднее 1 сентября Учредительное собрание для выработки конституции Западной Германии. В обстановке крайней секретности готовилось проведение сепаратной денежной реформы для западных зон. Таким образом ускоренными темпами оформлялся раскол Германии.

стр. (советские переговорщики всячески пытались добиться хотя бы вербального смягчения этой позиции, но так и не преуспели в этом), западные эмиссары на московских переговорах прямо признали, что в Берлине, включая его западные сектора, должна иметь хождение валюта советской зоны - и никакая иная. Госдепартамент США одобрил "твердость" своего представителя, посла США в СССР У. Б. Смита, по вопросу о западногерманском правительстве, и порекомендовал поторговаться в вопросе о валюте.

Переговоры шли трудно, чуть было не зашли в тупик, и соглашение - в виде директивы Главнокомандующим четырех держав в Берлине, согласованной 30 августа 1948 г. удалось добиться в результате ряда уступок советской стороны. Тем не менее, суть соглашения была очевидна: западная марка подлежала изъятию, во всем Берлине должна была обращаться новая марка советской зоны.

Это могло стать концом берлинского кризиса, однако на деле с сентября 1948 г. началась его эскалация, что, кстати, вполне корректно отмечено Й. Лауфером21. В чем были причины такого развития ситуации? К сожалению, в ходе работы над сборником не удалось обнаружить каких-либо архивных материалов о переговорах между четырьмя союзными главнокомандующими в Берлине, которые имели место с 31 августа по сентября 1948 г. и были посвящены вопросам о практическом исполнении четырехсторонней директивы от 30 августа. Этот источниковый дефицит в российском варианте сборника был в какой-то мере компенсирован воспроизведением в полном виде текста ответов Главноначальствующего СВАГ маршала В. Д. Соколовского на вопросы немецких журналистов, впервые опубликованных 2 октября 1948 г., где, в частности, приводились некоторые факты об упомянутых переговорах (с. 638 - 647). В сочетании с выдержками из "бумаг Клея"22 картина, с точки зрения российского соисполнителя проекта, обнаружилась довольно ясная: позиция западной стороны ужесточилась, в результате чего переговоры оказались сорванными.

Заметим, что эта точка зрения - не единственная в российской историографии;

так, М. М.

Наринский считает, что в ходе берлинских переговоров "представители западных держав были готовы пойти на разумный компромисс", и выражает сожаление, что "советское руководство не использовало этот шанс для достижения довольно выгодного компромисса"23. Конечно, можно предъявить определенные претензии к тактике советских переговорщиков;

вряд ли целесообразно было, например, выдвигать требование ввести контроль со стороны советских властей над воздушными перевозками союзников;

ранее грузы, доставляемые в Берлин и из Берлина по воздушным коридорам из западных зон и в обратном направлении, ими не досматривались, и таким образом речь шла уже не о возвращении к статус-кво, а о существенном его изменении. Однако, весьма вероятно, что эта инициатива мыслилась как своего рода "цена с запросом" и могла быть снята при наличии перспектив на соглашение по прочим вопросам. Во всяком случае, отсутствие у западной стороны желания идти на компромисс проявилось уже в самом начале переговоров, притом даже в чисто процедурно-бытовой сфере. Сообщение о втором заседании Главнокомандующих (1 сентября) в "бумагах Клея" завершается, характерным штрихом: "Атмосфера... продолжает оставаться напряженной - настолько, что председательствующий Кениг (губернатор французской зоны. - А. Ф.) пригласил нас на фуршет, только выждав, пока русские покинут помещение"24.

В тех же "бумагах Клея" приводятся факты, свидетельствующие о том, что Клей с самого начала был против соглашения с СССР и, более того, эта позиция разделялась его начальством в Вашингтоне. 30 августа, как раз в тот день, когда была принята упомянутая директива, заместитель военного министра США У. Дрейпер, еще даже СССР и германский вопрос, т. IV, с. 83.

Генерал Л. Клей был в то время губернатором американской зоны оккупации и представлял США на берлинских переговорах.

Наринский М. М. Берлинский кризис 1948 - 1949 гг., с. 169, 170.

The Papers of General Lucius D. Clay. Germany 1945 - 1949, v. 2. Bloomington, 1974, p. 800 - 801.

стр. не имея ее окончательного текста, проинструктировал Клея о том, какие дополнительные требования следует предъявить советской стороне. Последовал характерный обмен мнениями:

"Клей: У меня нет никакой надежды на достижение прочного соглашения, при котором были бы защищены наши позиции... Мне кажется, что всего этого (имеется в виду каталог требований, озвученных Дрейпером. - А. Ф.) и даже большего было поручено добиться Смиту. Он этого не сделал, и я не вижу причин, почему мы должны надеяться на большее здесь. Не в обычаях Советов уступать на низовом уровне больше, чем в Москве.

Дрейпер: Я согласен, что директива не слишком хороша, и соответственно не слишком хороши перспективы на действительно удовлетворительное соглашение"25.

Кстати сказать, сам Клей признавал, что на последнем заседании берлинских переговоров советская сторона сделала существенные уступки, которые, однако, не встретили должной реакции с западной стороны. Вернее, реакция была, но она выразилась в том, что переговоры по инициативе трех западных участников были прерваны. Вряд ли в этих условиях можно говорить о "потерянном шансе"26.

Возникает вопрос: почему политика США, Англии и Франции за сравнительно короткий период времени претерпела столь крутой поворот - от готовности к компромиссу к его отрицанию, почему в ней возобладали "ястребы" типа Клея? Здесь мы как раз подходим к тому вопросу, который имеет особое значение, - о вине Сталина и о том, в чем она состояла.

Для начала приведем эпизод, имевший место задолго до берлинского кризиса, но наглядно показавший те издержки сталинского восприятия политических реалий, которые играли свою роковую роль. Речь идет о беседе, состоявшейся 11 октября 1944 г. в британском посольстве в Москве, в ходе которой состоялся обмен мнениями по польскому вопросу - в то время одному из главных пунктов разногласий между союзниками. Вот как выглядит один из решающих моментов диалога между британским премьером и советским лидером в описании мемуариста. Черчилль: "Англичане чувствуют моральную ответственность перед польским народом, его духовными ценностями. Важно и то, что Польша - католическая страна. Нельзя допустить, чтобы внутреннее развитие там осложнило наши отношения с Ватиканом". "А сколько дивизий у папы Римского? - внезапно прервал Сталин рассуждения Черчилля. Британский премьер осекся. Он никак не ожидал такого вопроса. Ведь речь шла о моральном влиянии папы, причем не только в Польше, но и на всем земном шаре. А Сталин еще раз подтвердил, что уважает только силу, вернул Черчилля на землю из заоблачных далей"27.

Уместно сделать два замечания по поводу приведенного фрагмента из воспоминаний В.

М. Бережкова. Сам он не присутствовал при упомянутой беседе и для точности следовало бы указать источник, из которого он почерпнул эту информацию. Впрочем, вряд ли стоит сомневаться, что Сталин в том или ином виде выразился именно в таком смысле, который передан мемуаристом. Не вполне зато можно согласиться с его комментарием.

Получается, что Черчилль был неким прекраснодушным моралистом, не озабоченным понятиями силы и ее роли в дипломатии. На самом деле упомянутый им моральный фактор был и остается существенным элементом баланса сил на междуна Ibid., p. 794.

В немецком варианте сборника вся история берлинских переговоров освещена в одном кратком примечании.

Там приводятся лишь высказывания политсоветника Клея, Р. Мэрфи, из которых следует, что Соколовский вел себя "деструктивно", и британского губернатора Б. Робертсона, где дается более дифференцированная характеристика советской позиции. Правда, Робертсон некорректно приписывает советской стороне намерение ввести "ограничения" на воздушное сообщение союзников, хотя речь шла о контроле. Сам Лауфер не комментирует эти высказывания: см.: Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd. 4, S. 555 - 556.

Бережков В. М. Как я стал переводчиком Сталина. М., 1993, с. 330. Цит. по: Невежин В. А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М. - СПб., 2003, с. 402.

стр. родной арене. Беда и вина Сталина заключалась как раз в том, что, достаточно точно просчитывая параметры, относящиеся к военным, экономическим и прочим материальным компонентам политики, он игнорировал то, что ныне называется "мягкой силой". Среди прочего, речь идет о потенциях и реакциях общественного мнения, гражданской активности или пассивности, убедительности или - неубедительности аргументации, которая выдвигается в обоснование того или иного внешнеполитического мероприятия. И вот по всем этим параметрам позиция советского руководства в период берлинского кризиса была явно проигрышной, и это было прямым следствием сталинского подхода к императивам международной политики.

Крайне неудачным - более того, прямо-таки нелепым - было официальное объяснение введенных 24 июня 1948 г. "транспортных ограничений" на коммуникациях между западными секторами Берлина и западными зонами - некими "техническими причинами" в виде необходимости проведения ремонтных работ. Позднее последовало признание, что подлинные причины имели отношение к валютным проблемам, что уже могло найти определенное понимание у более или менее непредвзятых комментаторов. Угрозу, которая возникла для экономики Восточной Германии в результате сепаратной денежной реформы в западных зонах, достаточно объективно оценивал, например, известный западногерманский историк Э. Крауткремер в монографии, вышедшей в разгар "холодной войны": "Деятели черного рынка, которые накопили большие денежные средства, стали искать возможность спасти эти накопления, направив их в восточную зону, поскольку на 20 июня рейхсмарки там еще не были изъяты из обращения... В этих условиях немедленные контрмеры со стороны оккупационных властей представляли собой естественную необходимость"28.

Напрашиваются, однако, по меньшей мере, два вопроса: во-первых, насколько адекватной "контрмерой" было перекрытие основных транспортных магистралей, ведь контрабандные марки могли доставляться и окольными путями, в том числе через еще слабо охраняемую тогда межзональную границу?;

во-вторых, какой смысл было сохранять режим закрытых магистралей после того, как в восточной зоне со своей стороны была проведена денежная реформа, старые рейхсмарки были изъяты из обращения и, следовательно, опасности притока обесцененных марок с запада уже можно было не опасаться? Дело не ограничилось введением ограничительного, а фактически запретительного режима на коммуникациях между западными зонами и Западным Берлином (это называют "блокадой Берлина", однако термин не совсем точен, так как никаких помех передвижению его жителей между секторами или между городом и окружающей территорией восточной зоны не было). Были введены еще и ограничения на подачу энергии с электростанций зоны и прекращен товарообмен с западными секторами.

Поскольку в числе поставляемых туда продуктов было молоко, можно себе представить, какой подарок получила западная пропаганда: злые русские хотят уморить голодом западноберлинских детей!

Получалось, что "давление", о котором говорил Сталин, обращалось не против западных политиков, а самым непосредственным образом затрагивало жителей Западного Берлина.

Соответственно, тот "воздушный мост", который был организован англичанами и американцами для прорыва советской "блокады", стал ими восприниматься как акт спасения от угрозы голода и холода.

Свои пропагандистские "козыри" западные державы довольно умело представили в ноте советскому правительству 6 июля 1948 г. В ответной ноте от 14 июля 1948 г. советская сторона впервые изложила свое видение ситуации. Из ее содержания следовало, что речь идет не только об экономических мотивах. Говорилось о том, что западные державы "подорвали и ту правовую основу, которая обеспечивала их право на участие в управлении Берлином", что "Берлин находится в центре советской зоны и является частью этой зоны". Ранее советская сторона утверждала, что Берлин "находится в со Krautbramer E. Deutsche Geschichte nach dem zweiten Weltkrieg. Eine Darstellung der Entwicklung von 1945 bis 1949 mit Dokumenten. Hildesheim, 1962, S. 166 - 167.

стр. ветской зоне и экономически (курсив наш. - А. Ф.) является ее составной частью"29, и это, на первый взгляд, малозначительное разночтение давало почву для утверждений, будто имеется в виду включить город в целом, включая его западные сектора, в политическую и административную структуру восточной зоны. Что касается тезиса об утрате западными державами прав на пребывание в Западном Берлине, то Сталин в ходе упомянутой встречи с западными эмиссарами 2 августа его подтвердил, но отметил, что из него вовсе не следует, что имеется намерение удалить их оттуда. Эта примирительная позиция равно как прочие советские уступки западным державам в ходе московских переговоров оставались, однако, неизвестными общественности, которая из текста открытых советских документов вполне могла сделать вывод об ужесточении советской политики, ее направленности на "захват" Западного Берлина. Кстати, в том же духе воспринималось и впервые выдвинутое в этой ноте положение о том, что "если потребуется, советское правительство не будет возражать против того, чтобы своими средствами обеспечить достаточное снабжение для всего "Большого Берлина". Вполне возможно, что если бы это положение было обнародовано в самом начале кризиса, то оно лишило бы всякого эффекта западную пропаганду, обвинявшую СССР в "шантаже голодом" население западных секторов Берлина. Однако, спустя почти месяц после введения "транспортных ограничений", оно лишь послужило почвой для нового витка западной пропаганды: мол советская сторона признала неудачу своей "блокады" и успех англо-американского "воздушного моста", а потому решила сменить "кнут" на "пряник" - но опять-таки с целью распространения своего влияния на весь Берлин.

Конечно, можно искать и предлагать рациональные объяснения для столь нерациональных действий (или отсутствия таковых), которые были характерны для подачи советских инициатив общественности в рассматриваемый период. Объяснение введения запретительных мер на коммуникациях, проходивших через советскую зону, "техническими" причинами выводило проблему из плоскости политического конфликта, открывало перспективу быстрого его разрешения без "потери лица" какой-либо из сторон.

То же соображение диктовало соблюдение принципа доверительности переговоров по берлинской проблеме.

Тем же соображением можно, по-видимому, объяснить тот факт, что не были преданы гласности переговоры, имевшие место в июле 1948 г. между органами самоуправления Берлина и восточнозональной Немецкой экономической комиссии (НЭК), в ходе которой обсуждалась возможность восстановления нормального снабжения западных секторов Берлина на основе бартера30. Таким образом отпали бы все аргументы насчет "голодной блокады". Неудивительно, что оккупационные власти устроили разнос берлинскому бургомистру Ф. Фриденсбургу, который начал эти переговоры, и запретили ему их продолжение. Это давало отличную возможность для разоблачения западной политики и пропаганды, но ею не воспользовались - возможно, из-за отсутствия точной информации об отношениях между немецкими политиками и западными оккупантами (кстати, сам Фриденсбург в своих опубликованных мемуарах не упомянул об инциденте с запретом на его переговоры с НЭК, и этот инцидент стал известным благодаря изысканиям в его личном архиве, которые осуществил его биограф).

Почему с советской стороны так задержались с предложением взять на себя снабжение населения во всех секторах Берлина? Ответ прост: на момент введения "транс Эта формулировка содержалась, в частности, в письме Главноначальствующего СВАГ маршала В. Д.

Соколовского губернаторам западных зон от 25 июня 1948 г.: СССР и германский вопрос, т. IV, с. 600.

Поскольку в советской зоне "марка Б" не признавалась в качестве законной валюты, а хозяйственные субъекты в Западном Берлине первоначально не располагали достаточным количеством восточных марок, продолжение товарооборота в порядке обычных денежных расчетов становилось невозможным.

стр. портных ограничений" ресурсов для этого попросту не было. Понадобились чрезвычайные меры - типа закупки жиров в Дании на сверхдефицитную твердую валюту31, чтобы спустя месяц кое-как накопить таковые. В их отсутствии, советское обещание западноберлинцам оказалось бы блефом, что, как можно было ожидать, сполна использовали бы западные державы, и это было бы еще большим моральным поражением для советской политики.


Все так, но это лишь добавляет претензии к руководителям тогдашней советской внешней политики. Очевидно, имела место переоценка готовности Запада пойти на компромисс равно как и готовности западноберлинцев принять такой компромисс на основе изъятия "марки Б" и замены ее на марку советской зоны. Дело здесь было не только в успехах западной пропаганды и явной неэффективности восточной, но и в успехах западной марки в сравнении с восточной. Как отмечалось в одном из отчетов СВАГ, "население отдает предпочтение западной валюте, курс которой в "меняльных конторах" удерживается на уровне 1:4 - 1:4,5 по сравнению с маркой советской зоны"32. Такая оценка прямо противоречила утверждению в упомянутой советской ноте от 14 июля 1948 г., согласно которому "интересы берлинского населения не допускают такого положения, чтобы в Берлине или только в западных секторах Берлина были введены особые деньги, которые не имеют хождения в советской зоне"33.

Ставка на "верхушечную" договоренность с западными державами по Берлину без учета настроений и пожеланий самих берлинцев - при одновременной внешней апелляции к их интересам и шумной антизападной риторике - создавали крайне противоречивый и пропагандистски весьма уязвимый образ советской политики в ходе берлинского кризиса.

Все это вело к тому, что ее по существу оборонительный характер оказывался непонятым не только для массы немецкого населения, но и для многих сотрудников советской администрации в Германии. Анализ информационно-аналитических документов периода берлинского кризиса свидетельствует о значительной путанице и непоследовательности имевшихся оценок. Так, в записке Отдела информации СВАГ от 13 сентября 1948 г. после констатации неблагоприятного положения, сложившегося в Берлине, проводится та мысль, что оно "могло бы оказаться кратковременным при условии, если бы наши меры привели к капитуляции англо-американцев и очищению ими Берлина". Против этой фразы на полях документа стоят два вопросительных знака, принадлежащих, очевидно, читавшему его Главноначальствующему СВАГ маршалу В. Д. Соколовскому34. В донесении, отправленном в ЦК ВКП(б) и Главное политуправление ВС СССР 20 сентября за подписью его заместителя генерал-лейтенанта А. Г. Русских, рассуждения насчет "капитуляции англо-американцев" и решения берлинской проблемы на этой основе отсутствуют, что можно считать выражением тенденции к более объективному восприятию реальности. Но опять-таки, эта тенденция проявилась в строго секретном документе. Трудно сказать, насколько она отразилась в том, как советская политика подавалась общественности - даже собственным сотрудникам, не говоря уже о немцах.

Явные издержки проявлялись и тогда, когда общественность информировали об объективных фактах, которые явно противоречили штампам западной пропаганды.

Вполне обоснованно говорилось о том, что западноберлинцы обеспечивали себя продуктами в значительной степени за счет закупок в советском секторе Берлина и на окружающей территории советской зоны. Это подтверждается и ныне рассекреченными документами американской стороны35. Однако не только у немцев, но и в мировом общественном СССР и германский вопрос, т. IV, с. 26.

Там же, с. 373.

Там же, с. 176.

Там же, с. 657. В немецком издании сборника содержится подробный пересказ этой записки, однако, без упоминания о пометах, отражавших мнение руководства СВАГ. См.: Die UdSSR und die deutsche Frage, Bd. 4, S.

555 - 556.

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 24, 662 - 663.

стр. мнении укоренилось представление, что западноберлинцы жили исключительно поставками по "воздушному мосту". Можно, конечно, считать это заслугой изощренной западной пропаганды, но значительную долю вины несет и восточная "контрпропаганда", в которой вопреки истине утверждалось, что все, что доставлялось в Берлин по воздуху, предназначалось исключительно, либо главным образом, для военных гарнизонов оккупантов36. И это притом, что в закрытых информационных материалах по существу некритически воспроизводились тезисы западной пропаганды, безмерно преувеличивавшие значение "воздушного моста".

Разумеется, говоря о "вине Сталина", не следует считать, что все упомянутые издержки советской политики и пропаганды были вызваны его личными конкретными указаниями.

Напротив, его высказывания в беседах с западными представителями, были, как мы видели, вполне "по делу". Нельзя, однако, перекладывать вину на исполнителей, которые, мол, не понимали либо извращали волю мудрого вождя. Пренебрежение "мягкой силой", что отличало советскую систему, в значительной мере обусловило и многие неудачные акции и издержки в ходе берлинского кризиса.

Справедливости ради следует сказать, что со временем в политическом аппарате СВАГ пробивали себе дорогу более трезвые оценки и идеи по поводу реалий кризиса и оптимальных путей выхода из него. Обычно переломный момент к его деэскалации связывается с опубликованием 31 января 1949 г. текста ответов И. В. Сталина на вопросы американского журналиста Дж. Кингсбери Смита, где в числе условий восстановления свободы доступа в Западный Берлин уже не фигурировало требование об изъятии там "марки Б". Однако еще до этого, в ноябре 1948 г., подобное изменение советской позиции можно констатировать при сравнении текстов проекта письма губернаторам трех западных зон по поводу выборов в Западном Берлине и окончательного его варианта (в последнем, в отличие от присланного из Москвы проекта, отсутствовало упоминание о западной денежной реформе как факторе, исключающем соглашение)37. В российском введении к сборнику эта инициатива связывается с именем политического советника СВАГ В. С. Семенова. Там говорится о сложной эволюции взглядов этого видного советского дипломата, о наличии в советском внешнеполитическом аппарате разных подходов к решению германского вопроса38. Опять-таки И. Лауфер против: "Какие бы аргументы ни приводили, чтобы доказать наличие альтернативных вариантов, подтверждения в источниках до сих пор не найдено. Зачастую в качестве представителя альтернативного курса фигурирует В. С. Семенов, однако сам он никогда не заявлял об этом, а, напротив, выставлял себя сторонником раскола Германии, вызванного образованием ГДР"39. В подкрепление своего тезиса Лауфер обращается не к документам рассматриваемого периода, а к записи в дневнике Семенова, относящейся ко времени, когда он уже выступал как сторонник (и, по его собственному мнению, - даже праотец) концепции двух немецких наций. Естественно, он вполне мог спроецировать эту свою новообретенную позицию в собственное прошлое. Мемуарные свидетельства, К сожалению, рецидивы такой "контрпропаганды" встречаются и в современной российской историографии.

См.: Платошкин Н. Н. "Берлинская "блокада" 1948 - 1949 гг. Мифы и реальность". - Военно-исторический журнал, 2008, N 12, с. 10 - 11. Автор, к тому же, не замечает явных противоречий в своих высказываниях, заявляя, с одной стороны, что "западные державы отказались признать немецкую марку советской зоны в качестве денежной единицы для Западного Берлина", а с другой, - что его жители "преспокойно получали часть зарплаты в "восточных" марках". На деле, западные власти вплоть до марта 1949 г. допускали свободное параллельное хождение в своих секторах обеих валют, чем обеспечили себе лишний пропагандистский (да и экономический) выигрыш. Было бы, наконец, интересно знать, когда и где западные союзники "предложили просто распространить западную марку на советскую зону" (там же). Такого они себе позволить не могли, поскольку это сразу лишило бы их пропагандистского козыря об "оборонительном" характере своей политики.

СССР и германский вопрос, т. IV, с. 677.

Там же, с. 36 - 42.

Там же, с. 102.

стр. конечно, ценны, но вряд ли их можно принимать за истину в последней инстанции. К примеру, в сделанных Ф. И. Чуевым записях бесед с Молотовым, ничего не говорится о конфликте последнего со Сталиным на рубеже 1945 - 1946 гг., а ведь документы говорят, что он имел место. Сборники документов для того и создаются, чтобы среди прочего скорректировать менее надежные, более субъективные источники. Их интерпретации могут быть различными, главное - чтобы они были непредвзятыми, свободными от одностороннего и упрощенного взгляда на историческое прошлое. Опыт совместной с немецким историком работы над томом, в центре которого были события первого берлинского кризиса, наглядно показывает как возможности, так и проблемы и трудности на пути научного сотрудничества по столь чувствительной и окутанной легендами теме.

стр. ЕЩЕ РАЗ О "БЕРНСКОМ ИНЦИДЕНТЕ". ИЗ АРХИВА АЛЛЕНА Заглавие статьи ДАЛЛЕСА Источник Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 103- Публикации Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 27.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи ЕЩЕ РАЗ О "БЕРНСКОМ ИНЦИДЕНТЕ". ИЗ АРХИВА АЛЛЕНА ДАЛЛЕСА Секретные контакты, встречи, переговоры и обмен информацией между "порученцами" генерала войск СС, доверенным лицом фельдмаршала А. Кессельринга, командующего войсками вермахта в Северной Италии, К. Вольфа и координатором внешней разведки США (Управление стратегических служб - УСС) в Берне (Швейцария) А. Даллесом проходили начиная с 1943 г. Но декларация о "безоговорочной капитуляции" врага, принятая Ф. Д. Рузвельтом и У. Черчиллем на встрече в Касабланке (Марокко) в конце января 1943 г., сильно затормозила активность "сидельцев" в Берне, не позволив им довести до реальных результатов заманчивые предложения уполномоченных "миротворцев" с тонущего судна "Третьего рейха". Вместе с тем, ничего не обещая взамен, Даллес продолжил собирать важную информацию о лучших шансах и перспективных партнерах "с той стороны", готовых к сотрудничеству.


Об этой охоте на "пошатнувшихся в вере" и вербовке крупных фигур в политической и военной элите "третьего рейха" мало что известно. Отчасти это объясняет то, что появление в тайном списке "сочувствующих" успешно сражавшегося фельдмаршала Кессельринга и его правой руки Вольфа и сейчас может показаться не вполне понятным, хотя на фоне проведенной немцами удачной операции в Арденнах в декабре 1944 г.

фигуры Кессельринга и Вольфа убедительно свидетельствовали о подрыве морального духа даже у вполне лояльных Гитлеру и обстрелянных офицеров и генералов вермахта. И все же помимо деградации дисциплины и воинской чести у этой истории с предложением добровольной сдачи большой, фактически непотрепанной в боях армейской группировки вермахта в Северной Италии под чисто событийным покровом все еще сохраняется особый политический подтекст, вызывающий разноречивые догадки и суждения. Одни более убедительные, другие - менее. Одни, опирающиеся на достоверные факты, другие, уводящие в область вымысла.

Нашей целью не является что-то опровергать, а с чем-то соглашаться. Для этого нужно иметь свободный доступ к большому массиву все еще закрытых архивов, остающихся недоступными исследователю или просто физически уничтоженных 1. К счастью, с течением времени случается историк сталкивается с находками, внезапно всплывающими в неофициальной или служебной переписке фигурантов или просто современников событий, вошедших драматическим эпилогом в историю Второй мировой войны.

Приобщая их к уже известным фактам, можно сократить возникшие пустоты и снять многие вопросы.

"Бернский инцидент", случившийся в марте-апреле 1945 г. и связанный с финальной стадией переговоров Даллеса и генерала СС Вольфа о капитуляции частей вермахта в Северной Италии, чаще всего предстает как будто бы возникшим из недоразумения взрывоопасным эпизодом, грозящим разрывом внутри "Великого альянса". И в исторической литературе он удостоен кратких замечаний в дополнение к переписке по поводу переговоров Вольфа и Даллеса трех лидеров коалиции - Рузвельта, Черчилля и Сталина, исполненной эмоциями, взаимными попреками и глухими намеками на имеющиеся у них "собственные" и достоверные источники информации. Сам же Даллес, глава американской резидентуры Подробнее о режиме секретности для документов по истории "специальных операций" УСС см. в книге:

Mitrovich G. Undermining the Kremlin. American's Strategy to Subvert the Soviet Bloc, 1947 - 1956. Ithaca, 2000, p. 13, 14.

стр. в Берне, игравший ключевую роль в операции "Санрайз-Кроссворд", до последних своих дней был предельно скуп, что касается подробностей длительное время подготовляемой специальной операции и своего участия в ней. Его архив, хранящийся в Библиотеке рукописей Принстонского университета (Seeley G. Mudd Manuscript Library) и подвергнутый соответствующей "обработке", в целом также не слишком красноречив, если не сказать больше. Поэтому удачей следует считать те письменные пояснения к встречам в Берне и Цюрихе с генералом Вольфом, которые Даллес дал своему непосредственному куратору директору УСС генералу У. Доновану. Сделал он это лишь после окончания войны в Европе в стиле повествования о подвиге антифашистского подполья и, похоже, с тем, чтобы представить операцию "Санрайз-Кроссворд" как политический успех доктрины единства Запада и одновременно соответствующей освободительной миссии союзников, добивших врага, не уклоняясь от согласованных решений в Касабланке, Москве и Ялте2.

Даллес был великим мастером шпионажа, диверсий и тайных операций. "Шпионаж, любил говорить он, - не развлечение для архиепископов"3. Джон Кеннеди называл его "легендарной личностью", но говорил, что он сам никогда не понимал двойного смысла сказанного Даллесом4. Но это еще не все. В Даллесе жил опытный и азартный политический игрок и амбициозный сторонник консервативного республиканизма, с юных лет вращавшийся в кругах, где творилась большая политика. После Версальской мирной конференции вступивший на стезю корпоративной юриспруденции и дипломатии Даллес приучил себя тщательно отслеживать изменения в мировой политике и возрастающую роль в ней США. Тяга к участию в том или ином качестве, как он сам писал, в "безмолвной войне" разведок еще до начала войны в Европе подготовила его к службе в созданном Рузвельтом в июле 1941 г. Управлении координатора стратегической информации. Осведомленность Даллеса о внутренних процессах в постверсальской Германии снискала ему известность знатока оппозиционных течений в "Третьем рейхе", владеющего многими нитями связей с ведущими фигурами будущего немецкого Сопротивления.

Когда Управление координатора стратегической информации в июне 1942 г. было реорганизовано в УСС с наделением его самыми разнообразными функциями, Даллес оказался на привилегированной должности руководителя его ведущего звена в Европе резидентуры в Берне5. Диапазон его полномочий был чрезвычайно широк, включая право выхода на подпольные группы оппозиционеров в странах гитлеровского блока, в их армейских штабах и разведке, в научных кругах и банковских сферах6.

Даллес действовал почти автономно и часто на собственный страх и риск. О многих операциях, проводимых бернской резидентурой, просто не сообщалось в Вашингтон.

Непосредственное ее руководство, генерал У. Донован, человек со склонностью "к необычным и опасным действиям", как неодобрительно писал о нем позднее Даллес7, оказывался часто последним, кого посвящали в детали операций, если это не предполагалось заранее.

И самое главное: президент Рузвельт благоволил своему политически надежному стороннику Доновану, многие даже считали их близкими друзьями. Но все разведывательное сообщество не симпатизировало новому фавориту президента, считая его выскочкой. И именно это сделало Даллеса не расположенным посвящать директора УСС в свои замыслы в отношении чисто политических перспектив послевоенной Европы и предварительных контактов с политическими деятелями, способными сыграть заметную роль в становлении переходных режимов в освобожденных странах. В годы войны Донован посетил Selley G. Mudd Manuscript Library, Allen W. Dulles Papers, Box 21. - Dulles to W.J. Donovan, 18 June 1945.

Даллес А. Доктрина: Россию надо поставить на место! М., 2011. О политических взглядах А. Даллеса см. также:

Grose P. Gentlemen Spy: The Life of Allen Dulles. Boston, 1994;

Усачев И. Г. Джон Фостер Даллес. Политический миф и реальность. М., 1990, с. 14, 60, 63, 81, 116, 117, и др.

Schtesinger-jr. А. М. Journal 1952 - 2000. New York, 2007, p. 112.

The Secret War Report of the OSS. New York, 1976, p. 42 - 46.

Даллес А. Указ. соч., с. 33.

Там же, с. 34.

стр. Москву и показал себя склонным к откровенному разговору с русскими на профессиональные темы8. Свой скептицизм в отношении внутренней политики Рузвельта Даллес переносил и на его внешнеполитический курс, хотя история умалчивает, как переплетались долгосрочные планы Рузвельта о тесном сотрудничестве со Сталиным после войны (в том числе и в рамках выполнения "полицейских функций" четверкой великих держав) и попытками УСС "оседлать" движение Сопротивления в Италии, Германии, Франции, Югославии9, оттеснив коммунистов и сформировав властные структуры на освобожденных территориях10.

Желание Даллеса влиять на большую политику, сидя в Берне, вдвое усилилось после высадки союзников на Сицилии летом 1943 г. и падения режима Муссолини. Он был расположен к встречам с потянувшимися к нему в Берн посредниками от пестрых кругов монархистов и антимонархистов, стремившимися сохранить Италию страной западных ценностей. Даллес чувствовал себя в этой обстановке вполне независимо, а потому в очередной раз уклонился от информирования Вашингтона о сути сделанного ему во второй половине февраля 1945 г. итальянским промышленником бароном Л. Парилли предложения войти в контакт с Вольфом с целью достижения ошеломляющего успеха принять белый флаг капитуляции частей вермахта в Северной Италии из рук самого Кессельринга или в крайнем случае заключить с немцами перемирие.

Чем бы ни кончились эти "мистические дискуссии с Вольфом" (так назвал первый раунд бернских переговоров известный американский историк Дж. Берне)11, Даллес, чтобы гарантировать себя от общего провала и огласки своей связи с одиозными фигурами гибнущей империи Гитлера, решил добиться эффектного побочного результата, позволяющего избежать разноса, даже если он столкнется с неодобрением Рузвельта.

Расчет строился на везении, наградой за которое должно было стать освобождение приговоренных к расстрелу нескольких человек из тюрьмы гестапо в Вероне и среди них Ф. Парри, одного из лидеров Комитета национального освобождения Северной Италии, будущего первого премьер-министра послевоенной Италии.

Здесь необходимо сделать отступление и сказать, что параллельно исходя из своей широкой осведомленности о пораженческих настроениях в верхушке "Третьего рейха", Даллес внедрял "кротов" и сторонников примирения с западными союзниками во властные структуры "третьего рейха", в финансовую элиту Берлина. Его главным информатором стал Г. Б. Гизевиус, прусский аристократ, агент абвера, работавший под прикрытием дипломатической должности вице-консула в Цюрихе, поблизости от Берна.

Еще в 1943 г. Гизевиус сообщил Даллесу о готовящемся покушении на Гитлера, и через него же стало известно о намерении командующего немецкими войсками на Западе фельдмаршала К. фон Рундштедта в случае высадки союзников во Франции заключить с ними сепаратный мир и начать по договоренности плановый отвод войск вермахта на восток, организацию защиты рейха от наступления Красной Армии и сохранение Центральной Европы совместно с англо-американскими частями от гибели "христианской культуры"12. Операция "Санрайз-Кроссворд" начинала перерастать свои локальные рамки и обретать стратегический характер.

Раскол в антигитлеровской коалиции и договоренность с Западом на "достойных" Германии условиях становились главной целью и последней надеждой не быть обреченными на исчезновение той части германской антигитлеровской оппозиции, которую в своих донесениях Даллес именовал "отказниками" или "раскольниками".

Попытки склонить союзников к согласию умножились, когда по разным каналам стало известно, что министр ино Рузвельт, напротив, полагался на лояльность Донована и верность взятому им обещанию не нарушать доверия между союзниками неосторожными контактами и порочащими связями. См.: Persico J.E. Roosevelt's Secret War.

FDR and World War II Espionage. New York, 2001, p. 299, 300.

The Secret War Report of the OSS, p. 36.

Grose P. Operation Rollback. America's Secret War Behind the Iron Curtain. Boston - New York, 2000, p. 17.

Burns J.M. The Soldier of Freedom. New York, 1970, p. 587.

Brown A.C. The Last Hero: Wild Bill Donovan. New York, 1982, p. 531;

American Intelligence and the German Resistance to Hitler: A Documentary History. Boulder (Colo.), 1996, p. 231.

стр. странных дел рейха И. фон Риббентроп в начале 1945 г. направил германским посольствам в нейтральных странах директиву о "разъяснительной" работе среди английских и американских дипломатов, военных, журналистов. Американский исследователь Дж. Персико, обнаруживший этот любопытный документ, приводит следующие из него ключевые места: "Самый новый и значительный факт состоит в том, что эта война поставила на первое место военную мощь Советского Союза";

"Сталин подчинил себе восточно-европейские страны и никогда не позволит им стать свободными";

"Германия сегодня является единственной страной, которая противостоит Советскому Союзу";

"Если Сталин сокрушит германское сопротивление и восточный фронт, большевизация Германии и далее всей Европы раз и навсегда станет непоправимым фактом";

"Английская корона, английская консервативная партия и американский правящий класс должны быть едины в желании спасти Адольфа Гитлера"13.

Таким образом, желание фельдмаршала Кессельринга и генерала Вольфа найти контакт с резидентурой УСС в нейтральной Швейцарии подогревалось инструкциями из Берлина.

Даллес со своей стороны готов был охотно выслушать немцев, превратившихся из палачей-оккупантов в конспираторов-просителей снисхождения и позволения "цивилизованно" выйти из войны для десятков тысяч солдат вермахта во главе со своими генералами. Если даже допустить, что Даллес не был знаком с "прощальным посланием" Риббентропа, то внимательное чтение публикуемого ниже документа способно привести к заключению, что общий ход мыслей главы резидентуры в Берне в основных чертах совпадал с паническими оценками рейхсминистра Гитлера. Движение навстречу друг другу ускорялось схожей заинтересованностью в сохранении во что бы то ни стало контроля "западного мира" на территории Центральной и Западной Европы.

Освобождение Ф. Парри и итальянского партизана А. Усмияни, давно работавшего на УСС, 3 марта 1945 г. переданных в Цюрихе представителям УСС, предшествовало главному - переговорам о прекращении боевых действий в Северной Италии. На этот раз всего через пару дней после освобождения Парри в небольшой гостинице в окрестностях Цюриха Даллес встретился с нелегально перешедшим границу Вольфом, предварительно ознакомившись с биографией этого высокопоставленного генерала по ведомству Гиммлера. Переговоры не протоколировались и были недолгими. По существу о них ничего неизвестно, кроме того, что Вольф признал поражение Германии в войне и что фельдмаршал Кессельринг готов отдать приказ о сложении оружия. После этого два человека, один из которых был ключевой фигурой в операции по депортации сотен и тысяч итальянских евреев в концлагерь Аушвиц, а другой говорил как будто бы от лица сил, обещавших покончить с фашизмом, расстались, довольные друг другом. Была достигнута договоренность о следующей большой встрече с участием представителей командования вооруженными силами США и Англии. Вольф сознался, что натолкнулся на внезапно возникшие трудности со стороны высшего руководства "Третьего рейха".

Однако он не чувствовал, что вскоре вынужден будет выйти из игры. Главное же препятствие возникло из-за приказа Гитлера Кессельрингу оставить Италию и принять на себя командование Западным фронтом. Это не было похоже на опалу, но Вольфу предстояло все начинать заново, договариваясь уже с новым командующим.

Со своей стороны и Даллес, по-видимому, почувствовал, что фортуна отвернулась от него, не дав осуществить план овладения стратегической инициативой. При очередной встрече с Вольфом в Асконе (маленьком городке на швейцарской границе) 19 марта Даллес и прибывшие туда из Казерты (Тунис) генералы Лемницер (американец) и Эри (англичанин) "в гражданской одежде и с фальшивыми документами" вовсю старались убедить генерала СС "поспешить". Цель - обговорить военные вопросы и механизм капитуляции или перемирия до того, как русские "из соображений тактики или престижа могут поставить усло Persico J.E. Op. cit., p. 420, 421. Натолкнувшийся на инструкцию Риббентропа в Национальном архиве США, Персико отмечает, что он не обнаружил никаких документов, которые бы свидетельствовали, что Рузвельт как либо отреагировал на этот крик о помощи главы гитлеровского министерства иностранных дел. - Ibid., p. 421.

стр. вия, которые вызовут неоправданную отсрочку"14. Однако после освобождения Парри и его товарища по веронской тюрьме, как это и подозревал Даллес, операция "Санрайз Кроссворд" была заторможена. Приказы из Берлина и личное вмешательство Кальтенбруннера и Гиммлера, осознавших неуступчивость Рузвельта, сохранявшего верность формуле безоговорочной капитуляции, сделали ее продолжение невозможным.

Возникший и с каждым днем обострявшийся конфликт между Москвой, с одной стороны, Вашингтоном и Лондоном - с другой, окончательно перекрыл переговорщикам в Швейцарии доступ друг к другу15.

12 марта посол США в СССР А. Гарриман информировал народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова о первых контактах бернской резидентуры УСС в Швейцарии и генерала Вольфа (8 и 9 марта)16 и о передаче Парри американской разведке "в доказательство их (людей Вольфа. - В. М.) добрых намерений и способности к действиям"17. В дальнейшем имя Парри в жесткой, едва не переросшей в открытый конфликт полемике внутри антигитлеровской коалиции вообще не возникало. Суть же разногласий состояла в том, как трактовать встречи в Берне, Цюрихе, Асконе и других местах, проведенные по инициативе Вольфа и Даллеса. Как мимолетные, чуть ли не случайные, и никого ни к чему не обязывающие предварительные контакты (и ни в коем случае не переговоры)18 для обсуждения сценария безоговорочной капитуляции германских войск в Италии, безуспешно проходившие с 8 марта 1945 г., или как идущий с конца февраля 1945 г. (а то и с более раннего срока) серьезный зондаж условий прекращения боевых действий в Италии и переброски немецких войск на другие фронты и прежде всего на советско-германский.

В свете ставшей уже известной в мае-июне 1945 г. переписки Сталина, Рузвельта и Черчилля о "передвижениях" Вольфа и неоконченных переговорах о капитуляции вермахта в Италии Даллес в своем публикуемом ниже меморандуме Доновану намеренно решил уйти от всех обстоятельств появления в конце февраля 1945 г. в офисе резидентуры УСС в Берне его первых посланцев от группировки Вольфа - Кессельринга.

Распространяться на эту тему ему не хотелось19, тем более что 21 апреля он получил распоряжение из Вашингтона свернуть все контакты, связанные с операцией "Санрайз Кроссворд". Чем гордиться близким знакомством с военным преступником К. Воль Все ссылки даны исключительно на комплементарное повествование о встречах Вольфа, Даллеса и союзных генералов в феврале-апреле 1945 г. в Швейцарии в книге Г. Фейса, дипломата, историка и современника событий:

Фейс Г. Черчилль, Рузвельт, Сталин. Война, которую они вели, и мир, которого они добились. М., 2003, с. 521 533.

The Secret War Report of the OSS, p. 252, 253.

Английское руководство сделало то же самое еще позднее, 21 марта. Эту дату называет сам Черчилль. См.:

Черчилль У. Вторая мировая война, кн. 3, т. 5 - 6. М., 1991, с. 565.

Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945. Документы и материалы. Т. 2 (1944 - 1945). М., 1984, с. 328.

Там же, с. 343, 346. См. также: Послание премьер-министра У. Черчилля И. В. Сталину 6 апреля 1945 г. Черчилль У. Указ. соч., с. 570. В большинстве случаев послания Рузвельта Сталину в связи с "Бернским инцидентом" составлялись не им самим, а советниками президента.

Дипломат и историк Дж. Ф. Кеннан, хорошо знавший Даллеса, прочитав его книгу об антигитлеровском подполье "Движение Сопротивления в Германии", был искренне "удивлен" приведенными в ней именами немцев, участвовавших в той или иной форме в сотрудничестве с союзниками, и отдал дань его умению хранить секреты.

Он и себя относил к той же категории людей. В личном письме Даллесу он выразил полное понимание стремления последнего сохранять в секрете имена тех, кто сотрудничал с ним, оставаясь на службе "Третьего рейха". "Когда я в обмен на германских дипломатов, - писал он, - был репатриирован из Германии в США в г., то счел необходимым скрыть свою осведомленность о некоторых персонажах германской оппозиции в запасниках собственной памяти, поскольку я не знаю ни одного ведомства в структуре нашей администрации, которому я мог бы безоговорочно доверять и которое способно было бы проявить осторожность и желание конструктивно использовать открывшиеся возможности". Эти ремарки Кеннана относились к тому времени, когда он фактически оставался главным лицом в американском посольстве в Берлине вплоть до интернирования его персонала в Баднойхейме (1939 - 1942 гг.). - Seeley G. Mudd Manuscript Library, Dulles A.W. Papers, Box 30. - G.

Kennan to Dulles, 31 December 1947.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.