авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 13 |

«САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ЦЕНТР СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ И ГЕНДЕРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Валентине Николаевне Ярской, ...»

-- [ Страница 2 ] --

В этот период все страны развивали профессиональные фор мы и учреждения социальной работы. Это означало, что большинство из них стремились изменить сложившиеся си стемы, чтобы отделить их от «чужеродных» структур. Румы ния, Польша, Болгария, Венгрия и Латвия – все эти страны стали независимыми государствами после 1918 года, а Лат вия впервые в своей истории. Все они пытались создать свою собственную социальную систему и, в целом, отвергали су ществующие до этого модели. Польша должна была спра виться с интеграцией трех различных систем. Все эти новые независимые государства имели существенную долю этниче ских меньшинств. Словения и Хорватия стали частями об разованного многонационального государства (Югославии) и поэтому в течение этого периода в плане социального обес печения развивались одинаково. Россия подверглась ради кальному политическому изменению и стала Союзом Совет ских Социалистических Республик. Будучи многонацио-наль ным государством с давними традициями, она получила со вершенно новый политический и экономический порядок и сильно изменившийся общественный уклад.

Во время Второй мировой войны ситуация в этих странах резко изменилась. Большинство из них было оккупировано и иногда даже имело дело со сменяющими друг друга окку пантами. Поэтому большинство стран не контролировало свои внутренние дела и испытывало оккупацию (более того, пострадало от нее).

Период исследования: 1945–1960 годы После Второй мировой войны большинство стран, вклю ченных в исследование, стало членами Восточного блока.

Их интеграция в эту политическую систему прошла различ ными путями, но в основном была абмивалентной. Латвия стала советской республикой, Румыния и Болгария заимствова ли аналог советско-российской системы. Польша и Венгрия стали членами стран Варшавского договора, но развивались несколько отдельным путем, тогда как Югославия (включая Словению и Хорватию) объявила независимый курс социализ ма. Поскольку развитие социальной политики внутри Совет ского Союза прервалось в военные годы, в первые послевоен ные годы она испытала некоторую дезориентацию. С начала 1950-х годов положение изменилось благодаря строгой и ради кальной политике национализации. Различные воззрения в об ласти политики социального обеспечения демонстрировали Советский Союз и народная Республика Югославия.

Сравнительные вопросы – некоторые гипотезы Наше понимание происхождения современной социальной работы тесно связано с прогрессом промышленности и разви тием гражданского общества. Во всей Западной Европе это за кончилось созданием структур-близнецов – государст-венно го / общественного социального обеспечения и частно-го / сво бодного / добровольного социального обеспечения. Если обра тить внимание на историю социального обеспечения в Восточ ной Европе, то можно обнаружить новые категории анализа.

Первые признаки этих новых категорий примерно можно опре делить следующим образом:

Первый признак: оккупация и независимость – последствия для развития социального обеспечения Из шестидесяти лет истории, охваченных исследованием (1900–1960), большинство восточных и большинство юго восточно-европейских государств не являлись независимыми в течение четырех десятилетий. Вначале они находились не посредственно под иностранным правлением – большинство из них вплоть до 1920 года и в течение Второй мировой вой ны. После 1945 года они находились под доминирующим влиянием Советского Союза, хотя это влияние приобретало различные формы в разных странах.

Западной Европе ситуация длительной оккупации и ино странного правления не известна, хотя борьба за националь ную свободу велась и ранее, в XIX столетии (в настоящее время есть несколько исключений: длительный конфликт в Северной Ирландии и сепаратистское движение этнических меньшинств в Испании, Франции и Бельгии). Длительная ок купация, например Нидерланды под испанским игом, оста лась в далеком прошлом. Только в течение Второй мировой войны большое число западноевропейских государств испы тало несколько лет иностранного правления в период немец кой оккупации (Австрия, Бельгия, Дания, Франция, Нидер ланды, Норвегия и некоторые другие).

Поэтому Восточная Европа имела совершенно иной путь развития в аспекте национальной и государственной идентич ности. Следует различать государство / правительство / уч-ре ждения (где в течение большего времени преобладало ино странное правление), с одной стороны, и нации / общест ва / культуры (самоуправляемые, насколько это возможно) – с другой. Это различие имеет очень сильное влияние на отно шения между установленной государственной / общест-вен ной и бесплатной / коммерческой структурами системы соци ального обеспечения. Таким образом, Восточная Европа представляет это отношение не как консенсус, что является отличительной чертой для Западной Европы, а как «противо речивый баланс»: общественное социальное обеспечение как форма притеснения и контроля и частное социальное обеспе чение как форма сопротивления или защиты своих прав. Ин дикаторы проверки этой гипотезы в Восточной Европе – перевороты в 1919/20 годы (как правило, приводящие к неза висимости) и в 1930-х и 1940-х годах (ведущие назад к ино странному правлению).

В западноевропейской историографии мы подразумева ем, что отношение между общественными и частными учре ждениями основываются на согласии. Возникает вопрос, ре алистично ли считать сегодня эти отношения как доброволь ные или же есть признаки конфликта, например, в Герма нии, где акцент на субсидиарном принципе (предоставле ние неправительственным организациям определенных привилегий) 1 может рассматриваться как своего рода предотвращение доминирующей роли государства.

Второй признак: индустриализация и сельская жизнь – каковы корни структур социаль ного обеспечения?

Массовая индустриализация не играла в Восточной Евро пе, как это было в ее западной части, ведущую роль двигате ля современного общества и, следовательно, социального обеспечения. Конечно, с началом индустриализации росли города в некоторых странах (например, в Латвии). Это верно так же, как и то, что впервые именно в больших городах по явилось много учреждений, благодаря которым проблемы обедневшего населения, проживающего в трущобах, получи ли должное внимание. Но не нужда жителей трущоб больших городов (как, например, в Манчестере в Англии) стала реаль ным вызовом для развития социальной работы в Восточной Европе, а стремление к лучшей жизни в сельских районах, потому что в Восточной Европе перенаселенность была проблемой не города, а села. Просвещению жителей сельской местности посредством образования, социальной гигиены и социального обеспечения уделялось намного больше вни мания, чем в Западной Европе, где внимание концентрирова лось на городских проблемах индустриального общества.

Субсидиарность – принцип, лежащий в основе распределения полно мочий между акторами, находящимися на разных уровнях власти, озна чающий, что управление осуществляется на возможно более низком уровне, когда это целесообразно. – Прим. ред.

Как видим, социальная работа в Восточной Европе с самого начала развивалась в рамках абсолютно других структур, что и объясняет, почему (по крайней мере, в Юго Восточной Европе) история социального обеспечения яв ляется также и областью этнологического исследования.

Термины «семья», «соседи», «клан» являлись важными от правными точками. Это способствовало переоценке мнения западных исследователей о сельских районах как менее важных для истории профессии, которое в свое время при вело к недостаточному количеству и качеству исследований негородских контекстов социальной работы.

Третий признак: религиозные сообщества, государство и меньшинства – союзы благосостояния или сепаратизм благосостояния?

Восточноевропейские нации и общества относятся к мультикультурным, полиэтническим, мультирелигиозным и даже многонациональным (например, Советский Союз или Югославия), что не характерно в такой степени для Западной Европы. Наличие большого разнообразия религий показыва ет, что в Восточной Европе сильное влияние имели несколь ко таких конфессий и религий, которые в Западной Европе или не существовали, или считались маргинальными: право славие, ислам и иудаизм. Это приводит к следующим предпо ложениям.

Восточноевропейская социальная работа находилась под влиянием религиозных мотиваций и доктрин, причем не только католических или протестантских принципов.

Кроме того, отношение между конфессиями или религи озными сообществами и государством различно: особенно это важно учитывать в аспекте общественной деятельности мусульман и иудаистов, так как они выступают мень шинствами. Судя по их отношению к государству, можно за ключить, что такие организации социального обеспечения скорее принадлежат к сепаратистской системе социального обеспечения, чем являются частью альянса между государ ством и церковью на общенациональном уровне (как, напри мер, католическая церковь в Польше или англиканская в Ве ликобритании ).

Но если проанализировать отношения на региональном или даже местном уровне, то картина может быть совершен но противоположной: здесь можно обнаружить, что религи озные организации нередко могут быть партнерами государ ства. Следовательно, необходимо более тщательно обсудить роль религиозных сообществ в социальном обеспечении и со циальной работе на местном уровне.

Четвертый признак: расширенное определение социальной работы Множественные и интенсивные взаимосвязи между со циальной работой и другими профессиями в Восточной Европе, особенно с образовательной системой (обучение преподавателей для социальных работников в сельских рай онах) или системой здравоохранения (обучение меди цинских помощников для решения вспомогательных проблем) являются теми дополнительными интересными особенностями, которые могут привести к более широкому определению социальной работы, чем то, которое распро странено в Западной Европе. Сочетание различных квали фикаций раздвигает пределы социальной работы. Акцент на различении между «социальной работой» и другими про фессиями, дабы защищать собственные профессиональные области, иногда приводит к тому, что в западноевропейской социальной работе потребности клиентов считаются вто ричными. Из восточноевропейского примера в процессе исследования мы узнали, что «социальная работа» может выполняться представителями других профессий. Для бу дущего проекта социальной политики и практической со циальной работы тем самым важно пересмотреть необхо димость размежевания социальной работы с другими про фессиями.

Выводы и нерешенные вопросы Воображаемая отсталость, присущая с западной точки зрения, социальному развитию в Восточной Европе, является ошибочным представлением. История социальной работы особенно ярко показывает, что восточноевропейский путь ее развития значительно расширяет и заставляет пересмотреть сложившиеся представления о профессии. Необходимо ука зать и на неблагоразумие размежевания истории социальной работы на восточно- и западноевропейскую, особенно с точ ки зрения общего будущего европейской социальной работы.

Общее впечатление, появившееся в результате этого проекта:

даже если сейчас и можно сделать некоторые выводы, открывшаяся перед нами область исследования настолько широка, что ставит еще больше вопросов и задач, требуя дальнейшего их решения в будущем.

Пер. с англ. Н.А. Бексаевой, под ред. Е.Р. Ярской-Смирно вой ГЕНДЕРНАЯ ИСТОРИЯ И ИСТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ КАК НАПРАВЛЕНИЯ «НОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ»

Наталья Пушкарёва И гендерная история, и история социальной работы – равноправные направления так называемой «новой социаль ной истории», без которой трудно себе представить совре менные теоретические поиски в науках о прошлом. В их основе – размышления о возможности синтеза, системно-це лостного видения исторического процесса, об отсутствии ко торого стали задумываться исследователи в разных странах уже в 60–70-е годы XX века. Если поначалу в дискуссиях ис ториков основной акцент делался на противопоставлении ис торического, а по сути – позитивистско-описательного анали за и социологизированной истории, то к середине 80-х ситуа ция изменилась в пользу объединения и признания «двух призваний социальной истории» [Tilly, 1980. P. 681]. На пер вый план выдвинулась разработка теоретических моделей функционирования социума в ушедшие столетия, выработка адекватного концептуального аппарата.

*** Работа выполнена при поддержке РГНФ, проекты № 04-01-00004а и 04-01-78106-а/Б.

Обоснованные претензии на автономность как научного направления первыми заявили о себе адепты переписывания всемирной истории с учетом «особости» женского социаль ного опыта. С этого, в сущности, и началось формирование гендерного подхода в исторических исследованиях как со ставной части обновленной социальной истории.

Социально политическими предпосылками появления нового направле ния стали: «революция новых левых» и молодежные движе ния конца 1960-х годов, поставившие под сомнение всю си стему ценностей и ориентиров старшего поколения, оживле ние феминизма, а также сопровождавшая молодежные дви жения сексуальная революция, позволившая открыто гово рить о проблемах пола. К общенаучным предпосылкам при нято относить кризис марксисткой объяснительной парадиг мы (в том числе причин угнетенного социального положения женщин), биологического детерминизма, модернистские кон цепции в социологии 1960–1970-х годов (структурный функ ционализм, теории социального конструирования, этнометодо логию и драматургический интеракционизм). Свою роль сы грали и труды психологов-модернистов 1960-х годов – привер женцев «гуманистической психологии» (или «движения за че ловеческий потенциал»), настаивавших на том, что целью любого человека, независимо от пола, является самоактуали зация [Пушкарёва, 2003. С. 9–45].

В начале 1970-х годов в американских, а затем и европей ских университетах стали читаться междисциплинарные (а по тому не привязанные ни к одному из факультетов) курсы «жен ских исследований» (women’s studies), сформировавшие новую дисциплину, которая в российском научном дискурсе фигури рует под именем социальной феминологии (термин создан в 1975 году американкой Нин Коч [Nynne Koch], но прижился именно в России). Главные отличия «женских исследований»

(социальной феминологии) как научного направления от всех предшествующих исследований социально-половых ролей, эт нографии, психологии и социологии пола можно свести к нескольким особенностям: они с самого начала ориентирова лись на критику наук, были нацелены на критику общества, очевидна их связанность с женским движением;

были рожде ны и остаются на пересечении научных дисциплин.

В среде историков на появление нового направления от кликнулись прежде всего ученые-феминистки, в особенности те, кто изучал проблемы массовых движений. Немалое количе ство специалистов в области women’s studies вышло как раз из исследователей рабочего, крестьянского движений, в кото рых (в отличие от истории партий и тайных обществ) всегда присутствовали оба пола. Огромное значение для рождения ис торической феминологии имело и резко возросшее значение исторической антропологии, позволившее выделиться в отдельное направление исторического знания (и, разумеется, социальной истории) «истории частной жизни» и «истории по вседневности», став дополнением к ней. Буквально второе ро ждение пережила в конце XX века и историческая демография.

В середине 80-х годов на передний план выдвинулось изуче ние истории культурной и интеллектуальной, поставившей в центр своего внимания изучение изменений социокультур ных категорий, проблему текстов (нарративов) и отражений в них индивидуальностей. Особое значение приобрела тогда и «психоистория» – история чувств (эмоций), в научный обо рот оказался «вброшен» новый термин «история ментально стей», история образов (имагология) [Репина, 1998. С. 153–224].

«История ментальностей» подвела исследователей к выводу о необходимости изучения разных «историй», в частности – историй переживаний и чувств не только победителей во всех смыслах, но и побежденных, маргиналов – больных, за ключенных, гомосексуалистов, беспомощных стариков, ни щих и люмпенов, всех ранее забытых, так сказать, не-героев прошлого. Интерес ко всем этим социальным группам заста вил увидеть научную проблему, которая приближает к пони манию общего и особенного, социального и индивидуального, сходного и отличного в эволюции духовного мира. Как раз и именно интерес к не-героям, обычным, рядовым людям исто рического прошлого заставил сопоставить духовный мир и ценности женщин разных социальных страт, в разные эпохи.

Те, кто поставил в центр изучения женщину, определили предмет своих исследований как изучение истории изменений социального статуса и функциональных ролей женщин в разные исторические эпохи, «истории глазами женщин», то есть воспроизведенной с позиций женского опыта. И если ко нец 1960-х – начало 1970-х годов выступает как этап призна ния «невидимости» женщин в истории, если начало 1970-х – середину 1970-х годов можно считать этапом комплементар ного развития, стремления создать исследования, дополнен ные именами ранее «потеряных» женщин, то середина – ко нец 1970-х годов – предстанут как этап сближения истории и феминистской идеологии, восприятия историками феминист ской идеи рассмотрения женщин как подчиненной группы, рассмотрения их как «проблемы, аномалии или отсутствия»

[Smith, 1974. P. 10].

Впрочем, не всем историкам женщин оказались близки феминистские концепции. В начале 1980-х годов «женские исследования в истории» разделились на два течения. Одно представлено попытками изучать женщин в истории, опираясь на понятия, выработанные в ходе развития женских исследова ний (женский опыт, женское сообщество [community], женская идентичность, женское видение мира и т. п.). Сторонники его стараются уделять больше внимания так называемому «контекстуальному», по-новому оценивают роль персональ ного опыта как «пружины» механизма развития. Это направ ление представлено в основном женщинами-исследователь ницами или же исследователями, разделяющими идеи феми низма как философской теории и политики. Второе направле ние объединяет тех, кто желает дистанцироваться от феминиз ма и создать исследования о женщинах, в том числе – об ис тории женщин – претендующие на полную объективность, «незаданность», свободу от идеологического давления (ведь феминизм – это идеология и политика). Оба направления весьма мирно сосуществуют, и основные успехи историче ской феминологии достигнуты общими усилиями представи тельниц обоих течений [Пушкарёва, 2002. С. 119–121]. К этим успехам можно отнести возвращение общим курсам ис тории множества женских имен, а также вывод о равной важ ности для всех доиндустриальных обществ сферы господства Мужчины (политика, дипломатия, военное дело) и господства Женщины (дом, семья, домохозяйство). Фемино логи доказали, что сферы эти были «соединяющимися», рав но значимыми для функционирования доиндустриального и раннеиндустриального общества как целостного организма.

Феминологи внесли вклад в подрыв традиционного стереоти па о «природном» предназначении женщины (вынашивание детей, продолжение рода, ответственность за семью и домаш ний очаг), показав, что во все эпохи были женские личности, способные к самореализации вне традиционного признанных женских обязанностей. Историческая феминология придала иной смысл изучению истории повседневности, убедив в исто ричности разделения социальной жизни на публичную и при ватную сферы. Вместе с историей женщин родились новые темы, связанные с теми аспектами повседневности, без кото рых трудно представить именно женский цикл жизни – «исто рия прислужничества и найма кормилиц», «история домашней работы», «история вынашивания детей и родовспоможения», «история подкидывания детей и отказа от них». Особой те мой, рожденной исторической феминологией, стала тема ис тории (и иконографии, изображений) женского тела, его языка и его образов. Исследования повседневности, менталь ностей, частной жизни, сексуальности, выполненные истори ками-феминологами, показали ранее малоизученную сторону этих научных сюжетов, а именно как люди, или «экторы»

(действующие лица, от англ. actor), истории могут стать из «творцов» ее «жертвами».

Изучение развития феминистских идей позволило фемино логам реабилитировать феминизм как политику, в основе кото рой лежит принцип свободы выбора. Оно заставило признать феминисткую идею личностного становления женщины как основы ее эмансипации и эмансипации общества от стереоти пов. Однако подчеркивавшие свою «отделенность» от обычной истории, историко-феминологические штудии быстро превра щалась в «истории подавления женщин», с одной стороны. С другой стороны, историческая феминология своим появлением заставила и мужчин задуматься над отсутствием «их собствен ной истории» и методические трудности реконструкции «исто рии маскулинности» оказались даже большими, ведь мужчины считались той «непроблематизированной нормой», которую не стоило и описывать (она подразумевалась).

Между тем к началу – середине 80-х годов социально политический и общенаучный контекст развития различных теорий претерпел перемены. Идеи противостояния – как в мировой политике, так и в науке – стали уступать место идеям баланса, терпимости, неагрессивности и допущения за другим права на существование. Границы наук к концу XX века стали расплывчатыми, идея интегрирующих исследований обретала все большую популярность.

Примером поисков нового терминологического аппарата для таких исследований может служить история конструирования и акцепции термина гендер. До 1958 года лексема «gender» и употреблялась в английской лингвистике как обозначение слова «род существительного». Но в 1958 году в университете Калифорнии в Лос-Анжелесе открылся центр по изучению транссекусализма. Сотрудник этого центра, психоаналитик Роберт Столер, выступил в 1963 году на конгрессе психоаналитиков в Стокгольме, сделав доклад о понятии социополового (или, как он назвал его, гендерного) самоосознания. Его концепция строилась на разделении биологического и культурного: «пол», считал Р. Столер, относится к биологии (гормоны, гены, нервная система, морфология), а «гендер» – к культуре (психология, социология) [McIntosh, 1991. P. 845–846].

Изобретенное Столером понятие гендера стало активно использоваться всеми гуманитарными науками. Историки не могли оказаться в стороне. Знаменитая статья американской исследовательницы Джоан Скотт «Гендер: полезная категория исторического анализа» заставила обратить внимание на «4 группы социально-исторических "подсистем", которые влияют (через социально-половую принадлежность индивидов) на общество в целом: комплекс символов и образов, характеризующих "мужчину" и "женщину" в культуре (гендерные стереотипы);

комплекс норм – религиозных, научных, правовых, политических – определяющих поведение индивида по мужскому и женскому типам (гендерные нормы);

проблему субъективного самовосприятия и самоосознания личности (гендерная идентичность) и, наконец, социальные институты, которые участвуют в формировании стереотипов, норм и идентичностей (семья, система родства, домохозяйство, рынок рабочей силы, система образования, государственное устройство) и т. д.» [Scott, 1986. P. 1053– 1075]. Анализируя перечисленные группы «подсистем», историки-гендеро-логи – в отличие от психоаналитиков и, зачастую, социологов – призвали придавать особое значение исследованию и реконструкции того общего социокультурного и историко-культурного контекста, в условиях которого складывались те или иные иерархии, властные практики.

Поэтому в работах историков, изучавших проявления гендерных асимметрий в разные эпохи, на первый план выдвинулись следующие вопросы:

соотношение между социальной и гендерной системой (в центре внимания: социальные институты и взаимодей ствия, в том числе половое разделение труда, социальная регуляция сексуальных отношений, а также гендерный контакт или доминирующий тип гендерных отношений);

соотношение между социальной и гендерной мифологией;

взаимодействие социальной и гендерной истории.

В широком смысле слова историки были поставлены перед поисками ответа на вопрос: как случилось так, что прежняя картина прошлого, в которой женщин (если они не-герои – не правительницы, не дипломатки, не предводительницы войск) почти не видно, была усвоена нами как «нормальная» и «полная» (ее и называли «всеобщей»!), хотя из той картины были исключены многие и многие социальные группы [Tilly, 1989. P. 439–462].

Часть американских феминологов, чувствовавших свою обособленность в ученом мире, проявили готовность поступиться дефинициями. Они сменили вывеску «женской истории» на наименование «гендерной истории», объявив «женские исследования», «женскую историю» переходным феноменом, который был необходим для процесса осознания и доведения до признания (научной и вообще широкой общественностью) значимости исследований истории отношений полов. Они стали настаивать на том, что, даже изучая женщин, следует учитывать и «мужской фактор, чтобы уничтожить половинчатость науки о полах». Этот компромисс привлек к истории полов (назвавшейся «гендерной историей») немало мужчин, ранее смотревших на развитие женских исследований со стороны. На страницах многих журналов развернулись дискуссии – об определении понятия «пол», о содержании дефиниций «мужественность» и «женственность» в разные исторические эпохи, о формах пересечения гендерной идентичности с другими дискурсивно созданными идентичностями (классом, поколением, возрастом, вероисповеданием, региональной, этнической принадлежностью) [Bennet, 1989. P. 471–477].

Однако далеко не все «историки женщин» признали необходимость становления гендерологами. Многие оказались перед дилеммой: можно ли быть гендерологом, не разделяя феминистских убеждений? Меньшинство соглашается с этим, считая нужным «развести» феминизм и гендерологию «по разным углам», дабы избежать политизированности («феминизм – это политика») [Valverde, 1993. P. 122].

Большинство же исследователей считает, что феминистские убеждения расширяют, а не сужают спектр научного видения, в том числе и истории полов. Именно феминистская перспектива позволяет признать, что традиционная, или «прошлая», наука развилась при специфических обстоятельствах – обстоятельствах господства мужчин, превалирования их взгляда на мир, насильственного внедрения их системы ценностей. Полученное ими за несколько веков знание о прошлом представлено в терминах «научной объективности». Но оно отражает реальность неадекватно, в нем не представлены интересы такой подчиненной группы общества, как женщины, не выявлен их опыт, перспективы и интересы. Интересы иных подчиненных групп – нищих, умалишенных, сексуальных меньшинств тоже требуют детального изучения, их прошлое – тоже особое, «другое».

Изучение и понимание опыта, практик, интересов всех «других», не похожих на «средних, обычных» людей – императив современного социального знания. И если согласные на компромиссы историки предлагали изучать (а часто просто описывать) то, как функционирует гендерная система, то радикально настроенные ученые феминистской ориентации, предпочтя именоваться по-старому, сторонницами «женских исследований» и феминологии, задались поисками ответа на вопрос, почему сохраняется неравенство, почему женщины всегда остаются «другими». В центре их исследований оказалась не просто фиксация «фактора пола», но анализ рождения и поддержания механизма иерархизации (то есть отношений между мужчинами и женщинами как отношений власти и подчинения) – от самых ранних времен (обществ охотников и собирателей) до современности [Budde, 1997. P. 125–150].

К концу 80-х годов попытки достичь объективного знания об ушедших веках сменились сомнениями в достижимости оного. Осознание относительности знаний и представлений о прошлом, о путях его реконструкции оказалось основой для рецепции историей ряда философских теорий, объединяемых общим термином «постструктурализм». Именно он поставил в центр внимания субъекта истории… Слово «subject» и в английском, и во французском языках дает возможность рассуждать о «под чиненности» («subject» как синоним «subordinate»).

Феминологи-постструктуралисты воспользовались этой игрой слов, поставив в центр своих рассуждений именно субординированных, тех, кто подчиняется заданному порядку. Одновременно постмодернизм был и постэмпиризмом, потому что на смену якобы «независимым»

эмпирическим доказательствам, «царствам фактов» и логико дедуктивного метода пришли модели теоретического объяснения. Отказываясь от чистого функционализма, историки стали вводить в оборот источники, ранее обойденные вниманием серьезных ученых, – правила распорядка старых тюрем и застенков, забытые тексты медицинских библиотек, полные вымыслов и фантазий, старые педагогические рекомендации, казавшиеся современному восприятию чудовищными, запретительные нормы, касавшиеся сексуального поведения… Другим ощутимым изменением в науках прошлого стала ликвидация иерархии «важности» исследовательских проблем.

Вслед за французским постструктуралистом Жаном Франсуа Лиотаром с его концепцией «культуры многообразия», исследователи стали настаивать на существовании не «вертикали», а «горизонтали ценностей» (у каждого – своя) [Lyotard, 1986] и, следовательно, «горизонтали» и равнозначности исследовательских проблем, в том числе считавшихся ранее «не очень научными» (история либидо), не близкими и не понятными в мужском дискурсе (вдовство, изнасилование, климакс) либо непопулярными в нем (инвалидность, бессилие). Таким образом, вместо идеи обобщения и тождества, постструктурализм поставил во главу угла идею различия и множественности, идею не одной, а множества «историй».

К концу 1980-х годов во многих странах получила запоздалое признание так называемая «устная история»

(oral history), не похожая на историю «записанную» и не сводимую к ней. «Женская история» оказалась обладающей массой точек соприкосновения с «устной историей», поскольку, как и устная, позволяла «дать голос» всем «исчезнувшим и молчащим». Кроме того, «устная история»

была пограничным полем между историей и социологией, позволяя обеим дисциплинам использовать методы, подходы и преимущества друг друга [Ardener, 1985. P. 24–26;

Gluck, Fatal, 1991]. «Другая история» или, точнее «другие истории»

предполагали восстановление прошлого путем рисования истории «другими глазами» – увиденной и записанной, пережитой и понятой глазами не только женщины, но и ребенка, старика, гомосексуалиста, инвалида.

Если феминологи ставили задачу вписать женщин в исто рию, то гендерологи поставили задачей написать другую исто рию или, точнее, истории (женщин, мужчин, трансвеститов, го мосексуалистов, разные истории полов в самом широком зна чении). Гендерная история была призвана объединить историю сексуальности, историю гомосексуальности, историческую фе минологию и историческую андрологию. Поскольку гендер ный подход в исследовании истории рождался под воздействи ем философской теории феминизма, он всегда связан с феми нистским социальным вдением. Поэтому говоря о пред-мете гендерной истории, сторонники его не просто толкуют о «поле в истории» или истории взаимоотношений (взаимодополни тельности) полов, но об изучении иерархий – как в обществе, так и внутри гендерных групп [Гордон, 2002. С. 60–72].

Одна из известных американских социологов-феминис ток Дороти Смит, развивала концепцию феминистской социо логии – познание общества изнутри. Применение этого под хода к истории заставляет изучать механизмы возникновения, формирования и функционирования, а не только описывать присутствие тех или иных социальных взаимодействий. Цель подобного изучения – обоснование возможности изменений;

в противном же случае ученые, работающие с историческими текстами, подобно философам и культурологам, рискуют превратиться в некое меритократическое (meritos – досто инство, cratos – власть) сообщество с присущей ему элитарно стью. Эта элитарность замечается уже сейчас, сопровождаясь значительным отрывом теоретиков-феминологов от практиче ского женского движения и тех практических работников, ко торые решают насущные жизненные задачи.

Методы и подходы гендерной истории во многом заим ствованы из сопредельных гуманитарных дисциплин, прежде всего психологии и социологии. Это и этнографический ме тод включенного наблюдения (когда исследователь, анализи руя то или иное явление, одновременно ведет наблюдение за рассказчиком и, в феминистской методологии, за самим со бой – иными словами «инсайдерство», позиционирование себя (внутрь исследуемого явления), и отказ от «дизайна объективности» (Д. Смит) – в пользу исследований, наполнен ных чувствами, переживаниями и сопереживаниями. Огром ное внимание уделяют гендерологи авторским интерпретаци ям тех или иных событий или явлений в их жизни, признавая биографический метод и анализ источников личного проис хождения (писем, дневников, мемуаров, записок) важнейши ми в понимании мотивации поступков индивидов на крутых поворотах истории. В условиях постомодернисткого вызова социальным наукам все чаще исследователи перемещают свое внимание от субъектов – к дискурсу, от конкретных со бытий – к «фону», который их создавал и опосредовал, при стально анализируя контекст всех поступков и решений. Ген дерологи призывают к использованию всех способов «кол лективной совместной работы» (в частности, метода триангу ляции, известного социологам и ориентированного на сов местное истолкование, перепроверку тех или иных фактов, обнаруженных в текстах) в противовес маскулинистской ис ториографии, в которой господствует конкуренция, стремле ние заявить о своей позиции первым, навязать свою точку зрения и создавать собственные научные теории, «с которы ми все должны соглашаться». Не отвергая использование формально-количественных описаний (на которых основана традиционная андроцентричная «официальная» наука), ген дерологи призывают использовать их лишь для подтвержде ния и перепроверки данных, полученных вышеперечислен ными аналитическими способами.

Использование этих и иных методов работы с исторически ми источниками при написании гендерной истории (и в рам-ках ее понимания как «истории полов», и – тем более – в пла-не изучения формирования механизмов власти и господства / подчинения, неравного доступа к социальным благам) убеждает в том, что функция гендерной истории не только компенсирующая (нехватку чего-либо), не только комплементарная (дополнительная), не только пересматрива ющая (старые представления, старые подходы – все это оста ется среди задач и целей социальной и исторической фемино логии), а именно синтезирующая.

*** «Профессия социальной работы способствует социаль ным изменениям, решениям проблем в отношениях между людьми, мобилизации и освобождению индивидов и групп ради гарантии их благополучия» – так толкуется содержание социальной работы в новейших документах, принятых Меж дународной федерацией социальных работников в Женеве 10–12 июня 2002 года [Ярская-Смирнова, 2004. С. 19]. По нятно, что различные виды социальной деятельности по осу ществлению позитивных изменений в жизни индивида были типичны для различных обществ и культур, и опыт историче ского анализа пройденного в этом направлении пути должен быть обобщен. Однако как это делать? Как поставить иссле довательскую задачу? От утилитарного использования исто рии, от гегельянского тезиса: «Все действительное – разумно», – и, следовательно, история есть резервуар этой ра зумности и смысла (в российском научном дискурсе этот те зис звучал как «познать историю, чтобы использовать поло жительный исторический опыт в настоящем») в настоящее время все чаще приходится отказываться – не все, считавшее ся прогрессивным и «лучшим», как выяснилось, многими воспринималось таковым. Аналогично: оценки состояния и результатов социальной работы прошлого оцениваются ис следователем XXI века иначе, чем они виделись современни кам. Следует ли анализировать ушедшее с позиций тех, кто жил хронологически одновременно с акторами социальной работы прошлого, «видеть их глазами» или же именно вре менная удаленность позволяет оценить действительные ре зультаты акций прошлого? Современные приверженцы направления «новой социальной истории» настаивают на том, что нужно и то, и другое, поскольку лишь полнота кар тины и оценок позволяет достичь объемности видения.

Гендерная история в известном смысле близка по подхо дам истории социальной работы. Среди таких пересечений и интерес к «незаметным» и «молчащим», к слабости и беспо мощности в противовес силе и агрессивности. Оба направле ния позволяют выявить и тематизировать такие аспекты соци альных практик различных эпох, которые важны для «новой социальной истории» в целом и даже шире – для понимания макропроцессов иерархизаций, конструирования различных видов неравенства, коренящихся в прошлом и существующих в настоящем. На пересечении гендерной истории и истории со циальной работы возникают тогда темы «других историй», прежде всего историй не-героев, которые были не только без работными, геями, люмпенами, стариками, сиротами и так да лее, но и людьми определенного пола. Таким образом, оба направления позволяют исследовать множественность соци альных связей в их историческом и культурологическом срезах, задуматься над «историоризацией различий» (между мужчинами, женщинами, представителями сексуальных мень шинств, между здоровыми и больными, полноценными и людьми с ограниченными возможностями).

Гендерный подход к анализу социально-исторических явлений помогает концептуализировать индивидуальные дискурсы и идентичности, поскольку требует постоянного учета того, к какому полу приписан тот или иной «эктор», как он сам отвечает на вопрос «кто он?» и какой ответ на тот же вопрос («кто он / она?») давали его современники. («Забы вали» ли известные нам деятели прошлого и настоящего, к ка кому полу они принадлежат? Когда им приходилось акценти ровать свою половую принадлежность, а когда – затушевы вать?) Умение применять гендерно-чувствительные методики при анализе исторических явлений убеждает в том, что «мол чаливому большинству» (женщинам – какими они были все гда в доиндустриальной истории), равно как и меньшинствам (гомосексуалистам, юродивым, инвалидам, сиротам), «было, что сказать». Это заставляет задуматься над вопросом, что значило быть мужчиной, женщиной, непризнаваемым бисек суалом или гомосексуалистом в разные исторические эпохи – какие проявления и свидетельства их статуса, опыта, профес сионального самовыражения, социальных «ритуалов», само сознания и самоосознания (то есть идентичностей) могут быть рассмотрены.

Использование феминистской методологии и основ ген дерной теории в анализе тех или иных фактов истории соци альной работы позволяет переосмыслять важнейшие поня тия – периодизации, власти, социальной структуры, имуще ства, социальных символов, отвергать сложившиеся в тради ционной истории хронологические схемы. Скажем, исследо ватель, вооруженный такими новыми знаниями, вправе поста вить вопрос о том, так ли много давали признанные бесспорно прогрессивными явления и события (скажем, Ренессанс, Ве ликая Французская революция или, скажем, Отмена кре постного права в России) депривированной части социумов.

Среди них – не только женщины, но и инвалиды, нищие, ли шенные рассудка. Ведь на них не распространялись многие социальные завоевания либо они не имели возможности ими воспользоваться.

Власть – при анализе ее в постмодернистском духе – ока зывается «распыленной» повсюду, неформальной, непредска зуемой, требующей комплексности рассмотрения. Социальная структура при ее изучении с помощью гендерно-чувстви-тель ных методов анализа и с учетом исторической изменчивости также требует многомерности подхода, а не простого вписыва ния женщин или иных адресатов социальной работы в уже из вестные и описанные элементы этой конструкции.

Распространенность фигурок женских божеств, держа щих в руках различные культовые предметы-символы соци ального влияния, говорит о значительности формальной власти женщин в данной социальной структуре. Напротив, распро странение символов женской пассивности, в том числе в ико нографии – женщин с детьми на руках, как это типично для раннесредневековой Европы, свидетельствует о ином типе со циального поведения. Как изображались инвалиды на красно и чернолаковой керамике греков? Есть ли более ранние визу альные свидетельства помощи больным и раненым? Какие традиционные практики в отношении людей с ограниченны ми возможностями имелись в исследуемой культуре и какие символы нетрудоспособности использовались ею?

Связи символов и поведения могут быть отнюдь не прими тивными. Скажем, такое понятие, как «сиротство», словарь В. Даля трактует шире, чем принято сегодня. Сирота – это бес помощный, одинокий, бедный, бесприютный, а также субъект, не имеющий ни отца, ни матери. Таким образом, всего два сто летия назад понятие «сиротство» не вписывали и не сопрягали с одним лишь институтом детства. Оно имело иные антропо морфные смыслы и распространялось на другие классы проблем, такие как «хозяйство», «деятельность», «статус», «со циальная роль» (ср. в фольклоре – «Сиротинушка наш дедуш ка – ни отца, ни матери», «Без коня казак – кругом сирота», «За ремеслом ходить – землю сиротить» [Даль, 1995. С. 296]).

Гендерная теория как модель понимания моделей иерар хизации обучает исследователя не упускать из внимания из менчивость и историчность, а также взаимное «перетекание»

понятий частного / публичного, природного / культурного.

Объемность вдения, которую дает гендерологу дихото мичность метода как такового (на примере изучения одного и того же события глазами и мужчин, и женщин) позволяет всегда – перефразируя известное латинское изречение: «Пусть будет выслушана и другая сторона» – слышать «другую сто рону». Для историка социальной работы это тем более актуаль но. Между тем в этом аналитическом приеме берет начало ставший модным «проспективный» подход к исследованию.

Он предполагает условное движение от прошлого к настояще му через анализ потенциальных возможностей, исторического выбора, считая будущее как бы неопределенным, «открытым».

Скажем, российские женщины получили избирательные права весной-летом 1917 года – то есть перелом произошел в эпоху буржуазно-демократических преобразований. Это по зволяет гендерологу очертить примерные перспективы под ходов к решению «женского вопроса» Временным правитель ством и сопоставить их с политикой большевиков, которая стала реальностью спустя неполный год. Аналогичный под ход возможен при анализе социальной политики царского правительства (страховые законы 1912 года, «Положение о призрении нижних чинов запаса» того же года) – можно ставить вопрос: «Что же не успели выполнить до прихода к власти большевиков?». Какой бы была концепция социаль ной работы у буржуазного правительства и была ли бы такая? Возможно, история советской социальной политики, целиком подконтрольной тоталитарному государству, запре тившему всякую благотворительность, предстанет в этом све те совсем иной, чем она была написана сейчас.

Гендерный подход в психоистории и исторической соци ологии позволяет анализировать соотношение микро- и ма кроконтекстов, обобщать микросюжеты и через них показы вать на исторических примерах «философию амбивалентно сти», «альтернативности».

Вылечивая субъект науки от «пораженности сексизмом», основой которого является андроцентричная картина мира (то есть картина мира и прошлого, нарисованная на основе мужских представлений и ценностей, – сильного государства, ведущего мощную, агрессивную политику, выступающего «отцом» для своих подданных), гендерологи показывают, как освобождение от подобного «налета» (проблематизация тех жизненных ценностей, которые ранее считались не главными и не определяющими, но всегда были «женскими» – эмоцио нальная близость и дружественность людей, семейные, по вседневные, житейские ценности) способствует получению более объективного знания. И вновь опыт применения ген дерно-чувствительных методик анализа может аналогичным образом помочь и исследователю истории социальной поли тики, социальной работы – если он будет придавать значение не столько сбору материала о количестве созданных яслей, детских домов, приютов для беспризорников, интернатов для людей с ограниченными возможностями, сколько будет соби рать куда более малочисленные материалы, созданные адре сатами социальной политики (дневники и воспоминания ин валидов, воспитанников сиротских домов и пр.).

Можно продолжить эту тему: гендерная методология, впитав в себя множество социально-психологических подхо дов, дает возможность обнаружить непривычное в привыч ном (скажем, мужскую дискриминацию и подчинение в па триархатном обществе). Ровно настолько же эти приемы ана лиза могут помочь исследователю истории социальной работы, например, найти и проанализировать психологическую кабалу, в которую иногда попадает здоровый человек рядом с зависи мым от него больным. Другой пример – монастыри как цен тры лечения, обеспечения неимущих, обучения – и в то же время как «места лишения свободы» для тех, кто был черес чур активным (это необычный ракурс, но и его следует при нимать во внимание). Иными словами, описываемый метод позволяет понять конструирование иерархий как взаимодей ствие, а не однонаправленный процесс (это необычайно важ но и для конструирования моделей выхода из трудных ситуа ций не только для женщин или представителей сексуальных меньшинств, но и для тех «получателей положенной помо щи», которые желают обучиться способам возвращения в мир «обычности» – здоровых, полноправных людей.

Возникновение гендерной истории означало выделение в «отдельные производства» тем, которые ранее считались просто «историей нравов» (сексуальность, гомосексуализм и др.). Владение гендерной методологией позволяет обнару жить «локусы» этих тем в других тематических комплексах (например, изучать особенности гомосексуального дискурса в дружбе или еретических движениях). В истории социальной работы, в истории благотворительности такой подход также возможен (скажем, изучение истории православия в России в условиях интереса к истории социальной работы требует спе циального изучения истории социальной политики русской православной церкви, его монастырского и приходского инва риантов;

изучение русских обрядовых традиций может выве сти к исследованию арсенала средств, которыми располагала традиционная культура в ситуациях бедствия и утери трудо способности индивидом [Островский, 2002. С. 109–157]).

Анализ механизмов «признания», готовности говорить, рассказывать о себе и трудностях, которые приходится преодолевать, делиться с другими своим опытом – как они представлены в мужских и женских дискурсах, в дискурсах акторов и получателей социальной помощи – еще одна тема «новых социальных историков», знакомых с постструктура листскими теориями.

Речь идет о таком понимании «феномена признания», ка ким он виделся М. Фуко в его «Истории сексуальности»:

«Признание – это речевой ритуал, выполняемый при опреде ленных властных отношениях». М. Фуко первым обратил внимание на то, что после 1215 года (Латранский конгресс) христианин стал «человеком признающимся» – в практику его повседневности была введена исповедь. Эволюция испо ведных практик до автобиографических признаний, предна значенных для обнародования, своеобразие рассказов о себе в воспоминаниях и документах, в том числе официальных ав тобиографиях, CV, врачебных записях в медицинских картах, запросах и заявлениях – особая тема философских размышле ний о «признающейся субъективности», о медикализации как злоупотреблении медицинской терминологией и приемами осмысления социальных проблем.

По аналогии «дискурсы признания» могут быть рассмот рены при анализе всех форм медицинских «признаний» (жа лоб врачам) – с XVIII столетия, а иногда и ранее, они стали каждодневными практиками в Западной Европе, в России – с начала XIX столетия [Неклюдова, 2001. С. 362–370].

При смещении центра изучения эго-документов в сторону анализа влияния социальных катаклизмов на жизнь человека, вновь с особой силой зазвучал вопрос о том, какова степень индивидуальной независимости человека от требований общества и обязательств перед ним.

Иными словами: изучая прошлое женщин, гендерную ис торию, историю социальной работы, стараясь вникнуть в то, прежнее понимание «свободы», которое было характерно для той или иной социальной группы в ушедшие столетия, можно искать ответ на собственные размышления о времени и о себе, о своем месте в мире и о практической необходимости, приме нимости результатов проводимых исследований. Обращение к прошлому опыту, при всей релятивизации прежних оценок и скептицизме к тому, что использовалось в прошлом, все-таки всегда плодотворно. Обращение к гендерной истории и исто рии социальной работы доказывает, что обретаемые знания имеют непосредственное отношение к процессу социальных изменений. Они – не наука ради науки. В доказательстве исто ричности многих привычных понятий, возможности их пере смотра или коррекции заложена гигантская сила индивидуаль ного освобождения от стереотипов, навязанных обществом и культурой.

Гордон Л. Kaквo ново в историята на жените // Феминисткото знание / Г. Смежа (ред.). София: Eтнографски институт с му зей, 2002. С. 60–72.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Спб., 1882. Т. 4. С. 188.

Неклюдова Е.С. Домашний врач и женские тайны // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах. СПб.: Алетейя, 2001. С. 362–370.

Островский А.Б. Обряды деревенской общины в ситуациях бед ствия // Материалы по этнографии. СПб.: Эго, 2002. Т. 1. С.


109–157.

Пушкарёва Н.Л. Женская история, гендерная история: итоги и пер спективы // Социальная история – 2002. Женская и ген-дерная история / Под ред. Н.Л. Пушкарёвой. М., 2003.

Пушкарёва Н.Л. Историческая феминология (женская история) // Словарь гендерных терминов / Отв. ред. А.А. Де нисова. М., 2002.

Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история.

М.: ИВИ РАН, 1998.

Славянские древности: этнолингвистический словарь: В т. / Под ред. Н.И. Толстого. М.: Наука, 1995. Т. 1.

Ярская-Смирнова Е.Р. Основные понятия и задачи гендерного подхода к социальной политике и социальной работе // Соци альная политика и социальная работа: гендерные аспекты / Под ред. Е.Р. Ярской-Смирновой. М.: РОССПЭН, 2004.

Ardener S. The Social Anthropology of Women and Feminist Anthro pology // Anthropology Today. 1985. Vol. 1 (5). October. P. 24–26.

Bennet J.M. Who Asks the Questions for Women’s History // Social Science History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 471–477.

Budde G.-F. Das Geschlecht der Geschichte // Th. Mergel, Th. Wellskop (Eds). Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft.

Beitrge zur Theoriedebatte. Mnchen: Klio, 1997. S. 125–150.

Gluck S.B., Fatal D. (Eds). Women's Words: The Feminist Practice of Oral History. New York, 1991.

Lyotard J.-Fr. Le postmoderne expliquй aux enfants. Paris: Galli mard, 1986.

McIntosh M. Der Begriff «Gender» // Argument. Bd. 190. Berlin, 1991.

S. 845–860.

Scott J. Gender: a Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 5. P. 1053–1075.

Smith D. Women’s Perspective As a Radical Critique of Sociology // Sociological Inquiry. 1974. Vol. 44 (1). P. 9–14.

Tilly L.A. Gender, Women’s History and Social History // Social Sci ence History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 439–462.

Tilly С. Two callings of social history // Theory and Society. 1980.

Vol. 9. № 5. P. 679–681.

Valverde M. Dialogue // Journal of women's history. 1993. № 5 (1).

P. 119–126.

Раздел ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ И ПЕРЕСМОТР РЕЖИМОВ СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ ИСТОРИЯ РОССИИ:

СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ В ТЕНДЕНЦИИ СТАНОВЛЕНИЯ Михаил Фирсов Российский путь развития истории социальной работы: предварительные замечания Практика социальной работы в России зародилась в глу бокой древности. В ее основе лежали важнейшие обществен ные формы взаимодействий индивида и групп – это помощь и взаимопомощь, которые выступали механизмом сохранения идентичности социальных общностей, в изменяющихся исто рических условиях. В Древней Руси, Московском государстве, в Российской Империи, Советском государстве и Российской Федерации, то есть на каждом этапе оформления отечествен ной государственности появлялись различные институты по мощи нуждающимся, они решали свои исторические задачи в поддержке населения, реализовывали насущные обществен ные потребности.

Помощь и взаимопомощь выступали не только как систе ма мер государства по интеграции сообщества, но и форма контроля. Такая тенденция начинает оформляться в Россий ской империи с начала XVIII века, когда государство осуще ствляют ряд социальных действий против профессионально го нищенства и маргинализации различных социальных сло ев российского общества. В советский период в России си стема поддержки населения в форме социального обеспече ния выступала не только виде государственной помощи тру дящимся, но и формой контроля и механизмом сохранения идентичности советской общности.

Несмотря на различные формы правления, можно выде лить общие черты государственной помощи, позволяющие говорить о российской модели социальной поддержки чело века и общности в целом. Во-первых, на каждом историче ском этапе государственная власть стремилась к контролю системы помощи, определяла идеологию поддержки, субъек тов и объектов помощи, оформляя институциальную под держку законодательно. Развитие системы институциальной помощи было связано с вертикалью власти. Можно отметить, что система помощи исторически складывалась таким обра зом: государственная власть финансировала, организовывала, контролировала систему помощи, за тем делегировала ее тер риториям, и на новом историческом этапе эта ситуация по вторялась вновь. Так, в период петровской эпохи Синод, а за тем Сенат, контролировали общественное призрение на всей территории Российской империи, а в период правления Ека терины II эта функция была возложена на губернаторов и местные органы власти, с осуществлением функций контро ля, финансирования и организации.

С начала XIX века общий контроль над общественным призрением осуществляет министерство Полиции, а за благо творительностью – Император либо члены императорской се мьи, которые фактически управляли и регламентировали дея тельность территорий в деле общественного призрения. После отмены крепостного права, с середины XIX столетия, управле ние благотворительными учреждениями осуществляется на территориях земствами. Однако в начале ХХ века не толь ко властные структуры, но и общество через объединения, съезды общественного призрения и благотворительных сил приходят к мнению создания единого органа, который бы ор ганизовывал и контролировал систему общественного призре ния на территории всей Российской империи. Перед революци ей появляется Министерство общественного призрения. В со ветское время до Великой Отечественной войны деятельно стью социального обеспечения руководил Наркомат социаль ного обеспечения, а после войны эта функция была передана территориям, союзным министерствам, которые просу-ще ствовали вплоть до распада СССР. В период становления Рос сийской Федерации можно наблюдать как на первом этапе, до образования Министерства социальной защиты, существовали различные органы на местах, которые организовывали, контролировали систему социальной защиты, затем эта функ ция переходит к министерству, а затем вновь возвращается к территориям.

Во-вторых, для российского пути развития социальной поддержки свойственен экстенсивно-модернистский путь раз вития, для него характерен разрыв с историческим прошлым, утверждение нового начала в системе поддержки, с одной сто роны, с другой – стремление к увеличению институтов помо щи, поддержки большого количества нуждающихся. Так, в пе риод Петровских реформ была осуществлена попытка мо дернизации монастырской системы, но затем она была заме нена государственными подходами в деле общественного призрения. Созданная Екатериной II губернская система об щественного призрения была разрушена и во второй полови не XIX столетия заменена земской системой помощи, именно в этот период государство активизирует приходскую и мона стырскую систему помощи, которая была уничтожена в пе риод Петровских преобразований. В советский период исто рии разрушается система общественной и частной благотво рительности, она заменяется государственным социальным обеспечением, причем на основе классового подхода, когда не работает принцип всеобщности и доступности для всех слоев населения система социальных гарантий. В период де мократических трансформаций и перехода к рынку разруша ется советская система социального обеспечения, создается принципиально новая система социальной защиты со своей законодательной базой, институтами помощи, агентами со циальной поддержки.

Можно отметить, что при всех формах и правления власть всегда вступала в патерналистские отношения с клиентелой нуждающихся. Государственный патернализм, осложненный христианской, а позднее коммунистическими и демократиче скими иедологемами, являлся характерной чертой россий ской системы социальной поддержки населения, формировал в различные исторические времена то «армию пауперизма», то «армию маргиналов», то «армию социальных иждивенцев», зависимых от государственной распредели тельной социальной политики. Вертикаль власти и государ ственный патернализм явились и являются основными при чинами, препятствующими возникновению рынка социаль ных услуг, а в историческом плане рынок социальных услуг не мог сложиться, так как он все время перераспределялся по правилам и законам существующей власти.

В-третьих, отечественная модель помощи развивалась в течение нескольких столетий в тесном контакте с западной моделью, за исключением древнейшего периода, когда была ориентация на Византию. Многие идеи и законы, особенно в период Петровского времени, были декларированы тогда, ко гда не было объективных условий для их реализации. Западная модель помощи выступала своеобразной «абсолютной идеей», видение и «осязание» которой позволяло намечать свои пер спективы роста и развития. Эти тенденции присутствуют и в современной отечественной модели помощи, когда идео логия социального государства формировала подходы к соци альной защите населения, в условиях свободного рынка. Од нако западные образцы социальной помощи всегда адаптиро вались к российским условиям, поскольку это было связано не только с процессами социальных изменений, но и с теми специфическими социальными проблемами, которые возни кали в данный период.

Древняя Русь и Византийская модель помощи и поддержки Для Византии периода легализации христианства была характерна государственная помощь со стороны императора и императорской семьи, которая была представлена: экстра ординарной помощью – землетрясение, пожары, голод, хо лодные зимы, выкупы пленных, праздники (коронации, побе ды и другие);

постоянной – организация благотворительных учреждений (больницы, сиротские дома, богадельни, прию ты, лепрозории), организация традиционных праздников, раз дача из казны (народу и сенату), дары церкви. Государство имело штат чиновников, которые отвечали за содержание и контроль финансирования благотворительных учреждений из казны. Следующей характерной чертой византийской модели была благотворительность церкви, служение которой рассмат ривалась как государственная служба. Система управления благотворительностью осуществлялась через аппарат патри арха, которого выбирал Император. Позднее монастыри име ли в качестве утвержденных строений больницы и странно приимницы, где работали монастырские врачи, оказывающие медицинскую и материальную помощь.


Еще одной существенной чертой являлась благотвори тельность частных лиц, которые строили больницы, монасты ри, церкви, приюты для детей и стариков. Такой вид деятель ности поощрялся государством, а благотворители получали льготы в виде снижения налогов.

Основные тенденции помощи и поддержки на Руси в дан ный период связаны с княжеской защитой и попечительством, с церковно-монастырской поддержкой. Организация помощи на христианских началах осуществлялось на основе греческих законов Номоканона, который включал правила святых апо столов, вселенских и поместных соборов, а также свод гра жданских законов о церковных делах. Все это находит свое от ражение в «Русской Правде», таким образом можно говорить о византийской идеологеме помощи, лежащей в основе дея тельности ранней церкви и княжеской благотворительности.

В соответствии с постановлениями «Русской Правды» под княжеский и церковный патронаж принимаются не только люди церкви, но и изгои, лица, вышедшие из своей социальной группы: крестьяне, ушедшие из общины, вольноотпущенные или выкупившиеся холопы, а также вдовы и старики. Основ ной задачей попечения являлось «питание», то есть сохранение образа жизни подопечного. Форма поддержки носила спонтан ный характер, не имела закрепленных финансовых механиз мов, что находило свое выражение в изменении объема «деся тины», десятой части урожая (или иных доходов), которая не взималась с населения, а жертвовалась князьями.

Русские князья и члены их семей на первых этапах ста новления древнейших форм государственной помощи были и первыми «государственными» организаторами благотвори тельности, и первыми «частными» благотворителями. Для их деятельности было характерно: организация праздников для народа, выдача денег из казны, строительство монастырей и церквей, выкуп пленных из неволи. Особенно в период та таро-монгольского нашествия выкуп пленных и организация населения на борьбу с пожарами являлись важнейшими функциями помощи населению русскими князьями.

Большое распространение получило своеобразное хожде ние в «народ», когда князь лично выдавал деньги, милосты ню беднейшим слоям населения, такая форма помощи назы валась «милостыня с рук». Характеризуя данную систему поддержки населения русскими князьями, можно отметить сходство элементов помощи, которая была характерна для Византийской системы благотворительности, со стороны Им ператора и его семьи.

Церкви и монастыри тогда предпринимают первые шаги в организации институтов поддержки, таких как больницы, богадельни, а также закладывают основы медицинской помо щи и просветительской деятельности. В отличие от Визан тийской модели благотворительности, на данном историче ском этапе в России церковь распространяла свою власть в большей степени на городское население. Монастыри были редкостью, не случайно их строительство отражалось в лето писи как важнейшее событие истории славянской культуры, поэтому можно говорить только об элементах церковной поддержки, а не о целостной системе.

На данном этапе русские князья не осуществляли под держку населения в период голода, а система государственно го управления и контроля над благотворительной деятельно стью церкви осуществлял князь, а не аппарат управления, как в Византии. Не характерным явлением была и благотворитель ность частных лиц, в частности, меценатство осуществлялось со стороны княжеской семьи, члены которой были распростра нителями новой идеологии и форм социальной поддержки.

Московское государство и трансформация Византийской модели помощи. XIV–XVII век В период становления Московского государства Визан тийская система приходит в кризисное состояние. Власть, ослабленная нашествием татаро-монгол, практически утрати ла контроль над деятельностью церкви. Когда в государстве начинают складываться товарно-денежные отношения, церковь отходит от практики благотворительности. Начало противоречий между церковью и властью было положено не только в разделении полномочий, но и в экономической сфе ре. Если в Византийском государстве выкуп пленных, борьба с голодом считались экстраординарными видами импера торской помощи, то в России сложилось иначе.

Как и в предшествующие столетия, проблема выживания населения во время голода, в период оформления Московского царства, стоит не менее остро. Суровые климатические усло вия определили характер землепользования как рисковый, с большой вероятностью потери урожая. Наиболее характер ные проблемы были связаны с ранними морозами и засухой.

Государственная власть вынуждена была заниматься данной проблемой, создавая особые государственные учреждения – приказы. Так, Житный приказ ведал житными дворами, где хранился запас зерна на случай голода. Издается ряд законов, регламентирующих действие местных властей, церкви, феода лов и «скудных людей» в период голода. В частности, преду сматривалось введение государственной монополии на цены, раздача хлеба в долг, право перехода от феодала в другие земли.

Отсутствие регулярной армии, большое пространство, сла бая защита границ создавали постоянную угрозу пленения на селения, подвергавшегося нападениям извне, а следова-тельно, перед властью стояли проблемы выкупа пленных. Государство вынуждено не только создавать специальную налоговую систе му, налог на выкуп пленных, но и орган управления и контроля над данными процессами – Полоняничный приказ. Таким об разом, те виды помощи, которые в Византии были экстраорди нарными, в Московском царстве становятся постоянными ви дами помощи. Таким образом, институциа-лизация государ ственной помощи была вызвана пандемическим обстоятель ствами. Византийская система помощи была направлена про тив распространения «праздности», нищенст-ва и профессио нального нищенства, на это были направлены все ее состав ляющие и вся предшествующая история античной благотвори тельности.

В Московском государстве легализируют институт нищен ства, он получает свое институциональное и правовое оформ ление. Здесь множество причин, но среди них необходимо вы делить, во-первых, отход церкви от дел благотворительности.

Монастыри, осуществляя помощь только в экстренных случа ях, создали вокруг себя систему кормлений, разрешали селить ся в неограниченном количестве нищим вокруг своих монасты рей, кормиться за счет подаяний паломников, шед-ших на бо гомолье. За один только XVII век было основано 220 новых монастырей, а к началу XVIII века их было 1 201. Рост мона стырей способствовал росту системы кормлений возле них.

Во-вторых, с периода правления Иоанна IV начинает оформ ляться политика нищепитательства. Власть не в состоя-нии организовывать благотворительные учреждения, вынуж-дена была переложить проблемы поддержки нищих на обще-ство, санкционировав законодательно защиту нищих. При этом ви зантийская традиция помощи, «раздача из казны народу и се нату», приобретает гипертрофированные формы. Разда-ча на роду осуществляется не только представителями власти, ца рем, патриархом, деятелями церкви, боярами, но и другими слоями населения. Сложились определенные группы нищих, которые кормились от различных институтов церкви: бога дельные, кладбищенские, соборные, монастырские, церковные, патриаршие. Существовала и светская система кормления, где существовали свои разряды нищих: дворцовые, дворовые, гу лящие и леженки, которые имели свою систему пропитания.

Только за один 1669 год, лично царем Алексеем Михайло вичем нищим из казны было выделено 6 772 рубля 19 копеек.

На эти деньги в то время можно было бы купить 2 257 лоша дей или 3 386 коров, или же 33 860 овец, что могло бы суще ственно поправить положение бедных дворов в деревне.

Сколько средств всего было пожаловано нищим остается толь ко догадываться, но то, что эти средства были большими и они способствовали росту социального иждивенчества среди насе ления – очевидно. Милостыня всесословная, которая была санкционирована властью как страховая система населения, не могла не разрушить византийскую систему бла-готвори тельности, тем более, что она уже не соответствовала но вым веяниям времени. В-третьих, благотворительность частных лиц в данный период начинает только оформлять ся, но она либо укладывалась в традиционные формы, например, частная помощь через монастырь, либо имела ограниченные сферы распространения. Тем более, это было дело частных лиц, и, в отличие от Византии, эта деятель ность не поддерживалась законодательно, тем более на уров не налоговой политики.

Становление государственной системы помощи и под держки нуждающихся в XVIII–ХХ веках связано с основными геополитическими и общественными тенденциями: образова нием империи, секуляризацией, оформлением гражданского общества. С середины XVIII века по вторую половину XIX века государственная система помощи развивается по несколь ким направлениям. Создается административная система под держки, которая включала территориальные институты помо щи, превентивные и защитные акции в отношении различных слоев населения, законы, регулирующие отношения между субъектами, группами и государством.

Намечаются последовательные действия и мероприятия со стороны государства, направленные на поддержку и защи ту материнства и детства, инвалидов и престарелых. В пери од правления Петра I в России впервые начинают осуждать на государственном уровне инфантицид. Детоубийство счи тается преступлением, а ребенок становится субъектом пра ва: ему предоставляются определенные жизненные гарантии, обозначается его место в системе социальных связей. Осуще ствляются мероприятия в рамках общественного призрения по распространению образования и медицинских услуг. По мимо осуществления государственного патронажа над ну ждающимися организуются институты государственного контроля. Их назначение – локализовать социальные болез ни: профессиональное нищенство, детскую безнадзорность, алкоголизм, проституцию. В этот период конфессиональная система помощи претерпевает ряд существенных изменений:

она переходит от самостоятельного существования под непо средственный патронаж и контроль государства.

На рубеже XVIII–XIX веков общественная благотвори тельность начинает складываться в определенную систему со своими светскими институтами, появляется специальное за конодательство, регулирующее деятельность не только при казов общественного призрения, но и благотворительную де ятельность в обществе. На основе расширяющейся благотво рительной практики создаются учреждения поддержки разным категориям нуждающихся: беспризорным детям, инвалидам, увечным воинам, слепым, глухим и т. д. Намеча ются меры и по решению проблем социальной патологии:

проституции, профессионального нищенства, детской безнад зорности. Этот пласт проблем становится неотъемлемой ча стью общественного призрения, что, в свою очередь, расши ряет практику помощи и поддержки, вносит в нее элементы профессионально-деятельностных подходов.

При Екатерине II образуются приказы общественного призрения, которые представляли из себя систему институтов контроля и помощи. Так, прокормлением нищих занимаются работные дома, в них призреваемые получали пищу, кров, одежду, пристанище. Однако смирительные дома принимают не только профессиональных нищих, но и других клиентов:

«рабов непотребных», «рабов ленивых», «сыновей и дочерей, кои родителям своим непослушны», людей «неистоваго и соблазнительнаго жития». В смирительные дома принима лись клиенты либо на время, либо навсегда по решению гу бернского правления или суда.

Развивается светская благотворительность. Она имеет различные направления. Можно отметить, что в российском обществе появляются как ее общественные формы организа ции, так и частные. С 1864 года благотворительность стано вится гражданским долгом в обществе. Утверждается мысль, что всякий гражданин, лишенный способности к труду, имеет право требовать призрения того сословия, к которому он при надлежит, и оно обязано было предоставить ему помощь и поддержку. Общий надзор за призрением осуществляли ми нистерство внутренних дел и губернаторы. Наряду с этим действовали правительственные, сословные и частные благо творительные учреждения, то есть отсутствовала строгая централизация, благотворительную деятельность курировали разные ведомства.

В неземских губерниях действовали приказы обществен ного призрения, учреждения Императорского Человеколюби вого общества, Ведомство учреждений императрицы Марии, учреждения великой княгини Елены Павловны, Алексан дровский комитет о раненых, Комитет заслуженных гра жданских чиновников и другие. Были определены следую щие источники финансирования учреждений призрения: по собия от городов и казны, пожертвоания, подаяния и завеща ния, пени и штрафные деньги, хозяйственные и случайные доходы разного рода. Церковь получает право организовать свою собственную благотворительность в учреждениях церковно-приходских попечительств и братств. Интенсивно развиваются волостное и сельское призрение. Как самостоя тельная сфера общественного призрения набирают мощь об щественные работы, намечаются специфические формы контроля таких социальных явлений, как профессиональное нищенство, проституция, детская безнадзорность. На новый качественный уровень выходит призрение душевнобольных, слепоглухонемых, калек с рождения и вследствие войн. Возни кают и развиваются принципиально новые формы помощи ну ждающимся – народные детские сады, артели, биржи труда, всевозможные производственные мастерские, конторы по при исканию рабочих мест, лечебно-продовольственные пункты и другие.

Общая характеристика отечественной модели поддержки нуждающихся в ХХ веке После Октябрьской революции 1917 года на смену пара дигме общественного призрения приходит модель государ ственного патернализма, где приоритеты в системе социальной политики отдаются трудящемуся населению. В основе – социа листическое перераспределение, на первых порах осуществлен классовый подход в распределении, страховании и пенсион ном обеспечении. Борьба с частной собственностью на сред ства производства приводит к тому, что основным субъектом поддержки при всех случаях социального риска становится государство. Однако переход к всеобщей пенсионной рефор ме в 1960-е годы, оформление всеобщего социального обслу живания, с развитием различных типов пособий для инвали дов и малообеспеченных семей, вынуждает государство под ключать к данной деятельности предприятия, которые брали на себя проблемы обеспечения жильем, охраны здоровья, со держание социальной инфраструктуры.

Система государственного патернализма исключала раз личные формы благотворительности. Монополизация и цен трализация системы социального обеспечения приводила к медленному реагированию на решение общественных проблем, порождала различные формы социального ижди венчества, а пособия и система социальных услуг характери зовались крайне низким уровнем обеспечения.

В советский период воплощаются в жизнь коллективные модели социальной защиты. Коллективные доминанты ра венства были основаны на общности труда и интересов, тем самым они отличаются от западных моделей индивидуализ ма. Представление о собственном историческом пути, фор мирование новых социокультурных принципов идентичности исходя из классовых подходов, абсолютизация общественной собственности на средства производства, коллективных норм образа жизни, принципов общественной пользы и коллектив ной взаимопомощи являлись основой идеологии социалисти ческой «модели государства благоденствия». В историческом плане, так же и в западной цивилизации, это была реакция на индустриализацию, урбанизацию и технический прогресс.

Однако унификация общественной жизни, коммунистическая идеология, тоталитаризм привносят в данную модель элемен ты государственного распределения, где они выступают в ка честве не только экономического, но и идеологического контроля над всеми сферами жизнедеятельности общества.

С принятием Концепции развития социального обслужи вания населения в Российской Федерации 4 августа года, по сути дела, произошел отход от принципов социаль ного обеспечения и переход к системе социальной защиты, принятой в европейских странах. В ее основу положена забо та государства, «включающая как устранение причин, пре пятствующих человеку, семье, группам людей достичь опти мального уровня благосостояния, так и организацию индиви дуальной помощи людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию». Устранению причин и оказанию индивидуальной помощи должны содействовать мероприятия социального об служивания через систему различных служб. Система соци альных служб складывалась из государственных, муниципаль ных и негосударственных институтов помощи. Основными формами деятельности этих служб являлись: материальная помощь, помощь на дому, обслуживание в условиях стациона ра, предоставление временного приюта, организация дневного пребывания в учреждениях социального обслуживания, консультативная помощь, социальный патронаж, социальная реабилитация и адаптация нуждающихся, социальная по мощь. Важная особенность концепции заключалась в том, что в ней предусматривался корпус профессиональных слу жащих, социальных работников, тем самым конституирова лась европейская профессия, истоки и традиции которой за ложены в России еще в начале XX века 1.

Практика социальной работы в России на новом исто рическом этапе начинает формироваться в ситуации изме нения политических идеологем и экономических ориенти ров. В 1990-е годы для России были характерны явления, ра нее не типичные по характеру своего проявления: безработи ца, маргинализация населения, снижение уровня потребления населением, бедность и нищенство. Все это происходило на фоне спада производства, ослабления государственного контроля над важнейшими сферами жизнедеятельности, а также ведения вооруженного конфликта на Кавказе.

В связи с этим начинает осуществляться поиск моделей помощи и поддержки, чтобы не только реагировать на струк турные изменения формирующегося рынка, но и стабилизи ровать систему общественных отношений. Поскольку модер низация системы социального обеспечения советского образ ца претерпевала коренные изменения, ориентирами развития служили существующие модели социальной защиты разви тых европейских стран и США. Структурные элементы этих систем находят отражение в современной модели социальной защиты населения, практики социальной работы. Поэтому социальная работа имеет много структурных элементов, ко торые сегодня не выстроены в единую идеологию деятельно сти, а модель социальной работы носит в себе элементы «со бесов», прежних моделей поддержки населения.

Американская модель социальной помощи и ее отражение в современной практике социальной работы в России Американская модель помощи направлена на восстанов лении и сохранение человеческих ресурсов. Восстановление и Концепция развития социального обслуживания населения в Россий ской Федерации // Организация социального обслуживания населения:

Сб. норматив. актов. М., 1994. С. 31–40.

сохранение общечеловеческих и индивидуальных ценностей, основ демократии, свободы – главные доминанты системы помощи. Поддержка личности в условиях свободного рынка, где поддержка вынужденная необходимость, когда исчерпа ны ресурсы семьи, общины – вот стратегия помощи данной модели. Национальная профессиональная ассоциация систе матически осуществляет контроль за образовательными стан дартами и стандартами услуг социальных служб. В дело по мощи нуждающихся и уязвимых групп населения включены благотворительные и конфессиональные организации.

Децентрализация деятельности данных организаций при водит к бесконтрольности, дублированию усилий, что поро ждает социальное иждивенчество среди определенных групп населения. Важнейший концепт деятельности – социальное функционирование индивида, которое рассматривается в тео рии и практики как конечный результат усилий со стороны со циальных служб.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.