авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
-- [ Страница 1 ] --

Посвящается

родным и близким,

друзьям и коллегам,

неравнодушному читателю

В рабочем кабинете лабораторного корпуса, что на Саксаганского, 75,

Института

медицины труда Академии медицинских наук Украины.

Киев, октябрь 1983 г.

Исаак Трахтенберг

становиться,

О

глядеться...

В двух книгах

Книга первая

Воспоминания

Раздумья

Портреты

«Авиценна»•Киев 2008

УДК 821.161.1(477)-94 ББК 84(4Укр=Рос)6-4 Т65 Трахтенберг И. М.

Т65 Остановиться, оглядеться. Воспоминания, раздумья, портреты: в 2-х кн. Кн. 1. – К.: Авиценна, 2008. – 400 с., ил.

ISBN 978-966-2144-01-7 ISBN 978-966-2144-02-4 К.1 В предлагаемом вниманию читателей новом издании, как и в предыдущих книгах «Запоздалые заметки» (Киев, «Авиценна», 2000, 2001, 2002), «Из записных книжек и не только…» (Киев, «Авиценна», 2003, 2005), автор повествует о событиях далеких, недавних и нынешних, о близких и друзьях, соратниках и коллегах. На страницах издания читатель познакомится с размышлениями автора о жизни, научном творчестве, политике и обществе, об уроках минувшего, перипетиях настоящего, надеждах на будущее.

Повествование представлено в двух книгах в виде очерков, эссе, дневниковых записей, заметок на полях, комментариев к памятным фотографиям.

© Трахтенберг И. М., ISBN 978-966-2144-01- © ИД «Авиценна», ISBN 978-966-2144-02-4 К. Вместо предисловия СЛОВО О ЛИТЕРАТУРНОМ ФЕНОМЕНЕ УЧЕНОГО Когда издательский Дом «Авиценна» обратился ко мне с про сьбой предпослать этой книге короткое вступительное слово, я тут же ответил согласием. Ведь речь шла о мемуарах глубоко уважае мого мною ученого, достойно представляющего и Национальную, и Медицинскую академии наук Украины.

Cвои суждения об Исааке Михайловиче Трахтенберге как о личности неординарной, научные труды и литературные публика ции которого всегда вызывают в академической среде живой интерес, я уже ранее высказывал. Поводы для этого были разны ми – это и юбилейные даты, и присвоение Исааку Михайловичу почетного звания «Заслуженного деятеля науки и техники», и при суждение Государственной премии Украины, и выход в свет ряда его научных трудов и мемуарно-публицистических книг.

Хочу отметить, что среди членов Академии по целеустремлен ности и числу просветительских публикаций в широкой печати, в частности очерков, пропагандирующих приоритетные медико биологические проблемы, профилактическую медицину, борьбу с лженаукой, он несомненно один из наиболее активных авторов.

А еще в своих острых публикациях в широкой печати Исаак Ми хайлович привлекает внимание к проблемам, связанным с органи зацией науки.

Выход в свет новой книги И.М. Трахтенберга, совпавший по времени с преддверием знаменательного для всех нас события – юбилея Академии, – особый повод подчеркнуть его вклад в осве щение интеллектуального достояния наиболее ярких представите лей отечественной научной мысли, истории становления ряда оте научных школ. Среди множества имен деятелей нашей творческой интеллигенции, которые фигурируют в новой книге, как и в преды дущих мемуарных книгах автора, наибольшее внимание уделено тем, кто посвятил себя научному творчеству. В именном указателе книги можно встретить фамилии более ста отечественных исследо вателей. И это отнюдь не только близкие автору медики и биоло ги, но и члены Академии, представляющие другие специальности.

О каждом из многих, упомянутых в книге, находятся у автора особые слова, доминирует в повествовании о них дружеская бла горасположенная тональность, содержатся воспоминания о встре чах «по поводу» и «к месту». А, главное, слова уважительные, памятные, добрые.

«Медицина поистине самое благородное из всех искусств» – пророчески провозгласил Гиппократ. А его будущий последова тель – наш современник Г. Глязер дополнил эту мысль точным утверждением, что медицина «слагается из науки и искусства».

Подтверждение этому можно усмотреть в том, что именно среди медиков, в том числе наших земляков, оказалось немало привер женцев сочетания врачебной и научно-исследовательской дея тельности с литературным творчеством. В их плеяде заметное место по праву занимает и автор этой книги.

Пожелаем же Исааку Михайловичу и его очередному детищу читательского интереса и успеха, выразим свою признательность за благородное словотворчество, за доставленную нам радость общения на страницах его мемуаров с теми, кого знаем, помним, почитаем.

Адресуя автору слова благодарности, напомню утверждение и напутствие Мориса Дрюона: «Благодарность – одно из лучших человеческих качеств, так не будем скупиться на него».

Последуем же и мы – читатели нового труда И. М. Трахтенберга – этому призыву.

Борис Патон, Президент Национальной академии наук Украины От автора искну нарушить обычный по Р рядок и начну с благодарно сти тем своим друзьям, чьи советы и участие помогли мне при выборе названия книги. А произошло следующее. Обсудив раз личные варианты с одним из редакторов – М.Белокриницким, избрал название, показавшееся нам обоим наиболее отражаю щим содержание,– «Остановиться, оглянуться...». Узнав об этом, мой сын Владимир вспомнил, что так же называлась пье са писателя Леонида Жуховицкого, шедшая когда то во многих театрах, в том числе и в нашем театре им. Леси Украинки.

Чтобы удостовериться в этом, решил обратиться к своему прия телю, актеру Театра русской драмы Николаю Рушковскому, ко торый сказал, что спектакля с таким названием не помнит.

Вскоре, однако, он же сообщил мне, что в конце шестидесятых годов Жуховицкий дебютировал в театре своей пьесой под на званием «Справедливость – мое ремесло», поставленной в Киеве режиссером Э. Митницким. Сам Эдуард Маркович и прояснил ситуацию: спектакль по повести Жуховицкого назывался в театре «Остановиться, оглянуться». Он же посоветовал в перво начально избранном мною названии книги, непреднамеренно совпавшем с наименованием упомянутой повести, слово «огля нуться» заменить на слово «оглядеться». Мне это показалось тем более оправданным, поскольку последнее даже ближе по ду ху настоящим заметкам, в которых хотелось не только осмыс лить минувшее, но и осмотреться в настоящем – наступивших новых временах, а также поразмышлять о будущем. Этот совет был с признательностью принят.

Вот такая невыдуманная история, сделавшая моих добро желателей причастными к авторскому поиску. А теперь можно перейти, собственно, к обращению, адресованному читателю.

Время летит стремглав и безостановочно – проносятся и ис чезают дни, недели, месяцы. И вот уже, казалось бы, совсем незаметно, минуло полдесятка лет с начала издания моих пре дыдущих мемуарных заметок, составивших две пространные трилогии общим объемом более ста печатных листов. А если быть совсем точным, то шесть этих ранее вышедших в свет книг воспоминаний о прошлом и более близком насчитывают тысячу семьсот пятьдесят шесть страниц и содержат очерки, эссе, вы держки из записных книжек, наброски, которые принято име новать заметками на полях. И еще некоторые публикации из периодики. Все эти материалы, включая и эпистолярные, ох ватывают шесть десятилетий ХХ века и первые годы нового столетия.

Сверившись с именными указателями в этих книгах, чита тель может убедиться, что в них фигурирует более двух тысяч персоналий. Это, в основном, имена и фамилии тех людей, о ком в трилогиях повествуется подробно, и тех, о ком говорится ко ротко или почти вскользь. Но, замечу, для меня, как автора, все эти люди близки и дороги, ибо побуждают вспомнить минувшие события, встречи, общения, вызывают раздумья. А еще позво ляют восстановить в памяти свидетельства прожитых лет, вы сказывания героев моих книг, в том числе опубликованные или сохраняющиеся в виде рукописных страниц. Еще и еще раз всплывают в памяти их слова, оставившие заметный след. Кста ти, вспомним, что во многих поэтических строках ранее, да и ныне (хотя и реже) справедливо утверждалась сила воздействия человеческого слова. Как сказано у Николая Гумилева, «солнце останавливали словом, словом разрушали города». Согласимся с поэтом, что только слово «осиянно средь мирских тревог».

В моих воспоминаниях слова о тех, о ком пишу, и их слова, при сутствующие на многих страницах,– это дань почитания, любви и памяти. Когда работал над своими заметками, то мысленно об ращался к напутствию Френсиса Бэкона, смысл которого в том, что мы должны сохранять память не об одних только деяниях людей, но и об их словах. А еще – к напутствию другого нашего предшественника, призывавшего помнить о друзьях «не в при сутствии их, но и в отсутствие». Говоря о предыстории написа ния предыдущих мемуаров и издания настоящей книги, хотел бы особо отметить, что в своих заметках стремился передать атмосферу того времени, о котором пишу, поделиться с чита телем впечатлениями о знаменательных событиях, всех нас волновавших.

Нынешняя книга писалась уже в новом, XXI веке, чему не вольно не перестаю удивляться. Ведь не так легко проникнуться сознанием, что все мы вот так, казалось бы, почти незаметно стали людьми двух столетий, двух, притом совсем не простых и не однозначных, эпох. Последнее определение относится не только к самому содержанию минувшего, но и к его восприятию моими сверстниками, впрочем, и молодыми, знакомыми с прошлым больше по рассказам старших. К этому обстоятель ству я не раз буду возвращаться в своих заметках. Ибо, действи тельно, прошлое не прошло, оно вошло в современность.

Должен признаться в особом своем пристрастии к высказыва ниям Вениамина Каверина о минувших годах, о поучительном опыте предшественников, о памяти, сохраняющей прошедшее в изменчивой повседневности настоящего. Блики былого, лично стного и общественного, нахожу сегодня у других авторов воспо минаний, в публикуемых очерках и дневниковых записях – этом отражении своего рода микромира человека, о котором пи сал Каверин. Примечательно его высказывание в одной из пос ледних книг «Письменный стол. Воспоминания и размышле ния». «Вдруг вспыхнувшая в часы бессонницы мысль,– пишет Вениамин Александрович,– удачная догадка, которую коряво записываешь на первом попавшемся листке бумаги, отмеченная памятью фраза, где то записанная,– в образе этого микромира отчетливо отпечатывается время». В той же книге писатель признается читателю в том, что ему трудно определить жанр своего сочинения. Между тем, говоря об «образах микромира», он, в сущности, сам же в последующем развеивает высказанное сомнение.

Думается, прошлые записи, даже на вырванных из блокнотов страницах, на полях черновых рукописей, в записных книжках – все, что потом может быть представлено в форме печатных изда ний,– несомненно, относятся именно к упомянутым выше обра зам микромира, которые и составляют основу мемуарного жан ра. Мне также кажется, что стремление к дневниковым запи сям, повседневным, пусть самым кратким, личностным замет кам и последующему приданию некоторым из них формы само стоятельных публикаций – все это присуще отнюдь не только литераторам, людям искусства, но и широкому кругу предста вителей других профессий. Ибо всех нас сопровождают реалии бытия, отражающие обыденную жизнь, мало отличающуюся от жизни любого представителя современного труда. Надо только пожелать, чтобы эти реалии обыденной жизни, которым сопут ствуют необыденные события, неожиданные истории, случаи, встречи, составляли содержание коротких повествований, очерков и заметок, представленных и авторами, не столь иску шенными в писательстве. Процитирую еще одно место из каве ринской книги: «Стрелки часов, бесшумно (или почти бесшум но) обегающие циферблат, в равной мере отсчитывают полет времени и для тех, кто пишет книги, и для тех, кто строит дома и пролагает дороги. На трассе полета они встречаются, обмени ваясь, как это делают пилоты, покачиванием крыльев. Эти встречи, случайные и неслучайные,...относятся к разному вре мени». В конечном счете, все это и побуждает многих сесть за письменный стол. Сесть затем, чтобы, взяв в руки свои старые и более поздние заметки, мысленно возвратиться к прошедшим годам, к тем событиям и встречам, что удерживает память.

И еще об одном. Когда писал эти страницы, вновь и вновь воз вращался к непростым размышлениям о том, интересно ли свер стникам и более молодым читателям содержание моих записей – дневниковых, сделанных в записных книжках, изложенных в форме очерков и эссе. В одной из публикаций почти десятилет ней давности, которую прочитал в декабрьском номере «Огонь ка» за 1997 год встретил подобные раздумья у ее автора Бориса Минаева. В статье, названной лаконично и, в то же время, сим волично, «Секундомер», он делится соображениями по этому поводу, очень близкими к тем, которые и я готов разделить. Так же как и он, читал я в свое время дневниковые записи и воспо минания Корнея и Лидии Чуковских.

Так же как и он, мог бы процитировать из дневника Корнея Ивановича те места, о кото рых словами Минаева можно сказать: «Какие детали! Какие ха рактеры! Какой страшный и щемящий сюжет жизни... Стоит чуть расслабить внутреннее зрение – и бесконечные дневнико вые повторы (пили чай, приезжал такой то), вся чепуха еже дневного существования вдруг приобретает огромный, беско нечный разворот и перспективу... Ну, я не знаю, только с «Вой ной и миром» можно сравнить это чувство – чувство захлестыва ющего тебя жизненного потока, от которого невозможно отор ваться». Может быть, это минаевское преувеличение – ссылка в подобном контексте на толстовскую эпопею,– но чувство «жиз ненного потока» во впечатлениях от многих мемуаров действи тельно не оставляет читателя равнодушным. Примечательны слова Минаева и о биографических заметках Лидии Корнеевны Чуковской: «Как и любые мемуары, они наполнены большим количеством незнакомых имен, упоминаний – читать ее надо, беспрерывно адресуясь к сноскам, погружаясь в этот прихотли вый узор фамилий, знакомств, в череду ежедневных встреч.

В бессмысленный, казалось бы, узор жизни. Но стоит отвлечься от исторической придирчивости... Вот она – картинка!».

Думается и мне, что интерес к мемуарным повествованиям как раз в том, что они, не оставляя читателя равнодушным, об растают по мере чтения «...жизнью, плотью, тем самым бес смысленным узором знакомств, дружб, событий и совпаде ний...».

Воздадим же по заслугам мемуарному жанру! Хочу надеять ся, что будущие преемники по достоинству оценят наше стрем ление оставить им живые, невыдуманные воспоминания прош лых и более поздних лет – совсем не однозначных и далеко не простых.

Еще раз задаю себе вопрос, продолжающий меня волновать: а все же, для чего написал я эту книгу, в которой поместил стра ницы из дневников разных лет и из записных книжек (самое до верительное оставив для себя), и заметки на полях, и сохранив шиеся записи на случайно подвернувшихся листках? Процити рую ответ на тот же вопрос Николая Михайловича Амосова:

«Писал для самоутверждения». И еще затем, чтобы не потерять «якорь памяти». Наконец, думается мне сегодня, что запозда лая тяга к литературному творчеству на склоне лет – о малых его формах и о мемуарной направленности подобных заметок ранее я уже говорил – есть, возможно, проявлением чисто чело веческой компенсаторной реакции. Из категории тех реакций, которые призваны восполнить... нет, не «уносимое ветром», а уносимое возрастом. Я уже как то вспоминал Сомерсета Моэма, говорившего, что главное преимущество старости – в духовной свободе. Может желание поделиться тем, чем жил в прошлом, и тем, что переживаешь позже, даже в настоящем, и есть реализа ция этой духовной свободы? Так или иначе, книга завершена и отдается мною на суд читателей – родных, друзей, коллег, уче ников и всех тех, кого могут заинтересовать повествования, свя занные с прошедшими годами, знаковыми и менее значимыми событиями, с родным Киевом и киевлянами.

Будут ли читать в грядущие годы мемуары, по примеру того, как ранее зачитывались ими наши предшественники? У меня, к сожалению, нет ответа на этот вопрос. Как уже писал прежде, читающих сегодня становится все меньше. А ведь в не столь далеком прошлом книга была заметной приметой времени, предметом раздумий, источником вдохновения. У Рильке в его стихотворении «За книгой», переведенном Борисом Пастерна ком, встретил такие строки:

Я зачитался, я читал давно.

С тех пор, как дождь пошел хлестать в окно.

Ведь с головою в чтение уйдя, Не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины Задумчивости, и часы подряд Стояло время или шло назад.

Строки образные и поэтичные, прозрачные и проникновен ные.

Завершу этот пролог словами другого поэта – нашего совре менника Александра Твардовского:

И что ж такого, что с годами Я к той поре глухим не стал, И все взыскательнее память, К началу всех моих начал.

И, наконец, уже мое, авторское, признание: «Siq transit gloria mundi» – отсюда непреодолимое стремление хотя бы в своих вос поминаниях постараться «остановить мгновенье».

I. Доверительно – моему читателю Уважение к прошлому – вот качество, которое отделяет образованность от дикарства.

А.Пушкин Люди любят вспоминать, очевидно, потому, что на отдалении яснее становится содержание прожитых лет.

К. Паустовский Зачем пишутся мемуары?

Воспоминаний моих не могу отогнать, и не хочу.

Пережитое переживаю вновь и вновь без конца.

Г.Ибсен этих словах Ибсена, в сущно В сти, заключается один из от ветов на возможный вопрос о мотивах, побуждающих обращать ся к впечатлениям далекого и более близкого прошлого. Повто рю еще раз, что пишут также для самовыражения, и пока воспо минания сохраняются в памяти. В этом смысле опять таки со лидарен с Николаем Амосовым, который с присущей ему прямо той сказал: «...пишу потому, что... боюсь... потерять себя перед концом. Не рассчитываю на внимание читателей: разве что прочтут люди, живущие прошлым».

Невольно задумался: неужели давно минувшее интересно только тем, кто обращен в прошлое?.. А разве и я, и мои свер стники не живут настоящим и даже вынашивают планы на бли жайшее будущее?! И разве их профессиональная творческая де ятельность сегодня не впечатляет? Достаточно вспомнить пос ледние годы жизни моего незабвенного друга Владимира Фроль киса – одного из признанных лидеров современной украинской медицинской науки, блистательного и любимого всеми В.В., как его называли ученики и сотрудники. А разве не достоин по читания пример многолетней деятельности Бориса Патона – бессменного президента Национальной академии наук? Да и тот же Николай Амосов, на которого я столь часто ссылаюсь, или другие мои друзья Никита Маньковский – видный невролог, ус пешно продолжающий свою многолетнюю клиническую дея тельность в Институте геронтологии АМНУ, Платон Костюк, вот уже более четырех десятилетий возглавляющий Институт фи зиологии им. А.А. Богомольца НАН Украины.

14 I. Доверительно – моему читателю Разве не являются они примером высокой духовной сохран ности и неувядающих творческих интересов, игнорирующих груз возраста и отнюдь не устремленных в прошлое?

И все же, зачем пишутся мемуары? Ответ на столь, как может показаться на первый взгляд, неожиданный вопрос – предмет, достойный отдельного рассмотрения. Не избегну и я подобного соблазна, понимая, что при этом легко сбиться на досужие раз глагольствования. Постараюсь, все же, еще раз определить свое отношение к мемуарному жанру, о чем уже писал выше и в раз ных местах своих прошлых заметок. А читателя попрошу про явить снисходительность и не очень строго судить автора за неизбежный повтор отдельных суждений.

Итак, если коротко, то каждый литературный жанр – и боль шой, и малый – имеет свои особенности, свой оттенок, свой неповторимый колорит. Мемуарам присуща общая черта, кото рая отличает их от классических образцов профессиональных произведений – романов, повестей, рассказов, – доверчивость и подчеркнутая субъективность в восприятии и трактовке отобра жаемых событий, жизненных эпизодов, встреч и общений с раз ными людьми. И еще, достоверность в отображении фактов – также обязательная черта мемуарных повествований. Как спра ведливо отметил знаток человеческой психологии Александр Герцен, «чтобы написать свои воспоминания, достаточно быть просто человеком, которому есть о чем рассказать и который хотел бы рассказать об этом».

Повествование, в котором мемуарист более полно, чем в обычном curriculum vitae, раскрывает свое жизнеописание, яв ляется зеркалом тех лет, что прожиты и пережиты. Причем не только самим мемуаристом, но и его родными и близкими, мно гими людьми, с кем он постоянно общался. Действительно, ме муарное повествование – это зеркало, в котором минувшее отра жается в разных подробностях общественных событий, личных жизненных перипетий, радостей и горестей, успехов и неудач, оправдавшихся и не оправдавшихся надежд – всего, чем напол нена наша повседневность. Разумеется, в каждом таком повест вовании отражается индивидуальность мемуариста – присущие ему черты и особенности, приверженность к тем или иным цен ностям, устремлениям, интересам. Естественно, это относится и к содержанию его раздумий, сомнений и упований. В повество вании читатель может уловить особенности стиля изложения, I. Доверительно – моему читателю что также отражает авторскую индивидуальность. Нужно ли здесь напоминать читателю, что форма повествования столь же важна, сколь и само его содержание? Вряд ли. И образность вы ражений при освещении событий, встреч, общений, и общий стиль их изложения, равно как и раздумий о минувшем и гряду щем, существенно разнятся у разных авторов. Одни мемуаристы предпочитают строгую хронологию и сухую информацию, избе гают эмоций и доверительной тональности, другие, напротив, являются приверженцами эмоционального повествования, по пытки диалога с читателем, при том без особого акцента на стро гую хронологию. Признаюсь, себя отношу к этой второй катего рии. Хотелось бы думать, что при ознакомлении с содержанием моих очерков читатель обратил внимание на то, что в них я не избегал ни эмоциональной тональности, ни спорных раздумий, ни частых сомнений, прибегал при этом – и нередко – к отступ лениям от основной темы. Поводом к последнему, были, как правило, неожиданно возникшие в ходе повествования ассоциа ции и всплывшие в памяти воспоминания. Кстати, у Сергея Ожегова прочитал следующее определение такого рода «вста вок» в основной текст: «Отступление – вставное место в ка ком нибудь изложении, являющееся отклонением от основной темы». Завершу эту часть очерка небольшим отступлением. К этому меня побудило воспоминание о давнишних заметках Юрия Аненкова – талантливейшего художника, мемуариста, эссеиста, творчество которого относится к первым десятилетиям прошлого столетия. Перечитав его мемуарные заметки в книге «Дневник моих встреч», нашел то место во вводных страницах, что запомнилось мне ранее. А содержание редакторского ком ментария в этом месте сводится к мысли, созвучной со сказан ным выше. Мемуарам Аненкова (литературный псевдоним – Бо рис Тимирязев) присущ тот же характер, что и его произведени ям. Воспоминания художника и, одновременно, автора прозаи ческих соединений отличаются сочетанием лирических отступ лений с сухими записями из документов и информации. А это действительно придает взволнованную тональность прозе днев ника и мемуарных очерков. Примечательны слова, адресован ные Ю.Аненковым читателю в отдельном обращении. Вместо пересказа процитирую две выдержки. Первая. «Мы все еще, ра зумеется, молоды: кому 50, кому 60, кому далеко за 70. Естест венный груз, который начинает нас тяготить, это – груз воспо 16 I. Доверительно – моему читателю минаний. Когда воспоминания становятся слишком обремени тельными, мы сбрасываем их по дороге, где придется, и сколько удастся....Однако бывают воспоминания, которые не только внешне отлагаются на поверхности нашей памяти, загромождая ее, но органически дополняют и обогащают нашу личную жизнь. Их мы не отдаем и не отбрасываем, мы только делимся ими». Вторая. «Здесь просто записаны мои впечатления и чув ства, сохранившиеся от встреч, дружбы, творчества, труда, на дежд, безнадежности и расставаний. Моя близорукость, или – моя дальнозоркость, или – моя рассеянность, моя память, или – моя забывчивость – несут ответственность за все, написанное на этих страницах». Убежден, что под этим обращением Аненкова, сочетавшего в одном лице несколько ипостасей, подписался бы каждый мемуарист. Сказанное не только справедливо, но и точ но, образно, достоверно. Недаром Аненков, как это я узнал из редакционной ремарки, известен еще и как потомок знаменито го отечественного мемуариста пушкиниста.

Кстати, замечу, что мысли, созвучные высказанному выше, я встречал и у других мемуаристов, да и в художественных повес твованиях, не относящихся к этому жанру. В одном их них, ка жется, это был роман Дины Рубиной, я прочитал о том, что жажда человека «остановить мир и запечатлеть время» неиско ренима. «Сделав такую попытку словами, записанными на бу маге,– замечает автор,– мы испытываем счастье, но не всегда должным образом это оцениваем». Размышляя над сказанным, не сомневаюсь, что авторы мемуаров и в будущем будут стре миться печатным словом своих воспоминаний «остановить мгновение». Пожалуй, такое стремление – общее свойство, при сущее человеку, осознающему эфемерность и недолговечность своего существования, сиюминутного восприятия мира, прош лых и нынешних впечатлений, переживаний, свершений. Пола гаю, оно сохранится во все времена, к тому же может явиться предметом отдельного, более обстоятельного разговора.

А теперь несколько слов об автобиографической книге Марка Шагала. Замечу, что в послесловии к русскому изданию (впер вые книга вышла в свет в 1931 году в Париже) подчеркивается, что знаменитый художник к мемуарному жанру обратился еще «в расцвете молодости». Автор послесловия Н.Анчинская, кроме того, отмечает, что это документально поэтическое повествова ние о прожитых годах близко по своему характеру тому, что I. Доверительно – моему читателю можно увидеть в его живописи. Нельзя не согласится и с тем, что шагаловское слово живет, прежде всего, в красках его кар тин, контурах рисунков, свете витражей, «тексте» керамики. В то же время оно обрело самостоятельное бытие и в его литера турных текстах, в частности, в наиболее значительном мемуар ном произведении, упомянутом выше,– «Моя жизнь». В мему арах явственно просматривается необыкновенная шагаловская особенность – сочетание мудрости и детской непосредственнос ти. Примечательно, что в воспоминаниях он постоянно возвра щается именно в пору детства. И еще одна особенность этой книги в том, что в ней присутствуют неповторимые приметы ре альности и в то же время красочные сны видения. В них неиз менно доминируют образы родных и близких, к которым обра щены самые проникновенные чувства, трепетные слова любви и благодарности. Пожалуй, ограничусь этим и возвращусь к ос новной теме – размышлению о назначении и особенностях ме муарного жанра.

Попробуем задаться вопросом, благодарный ли это жанр – вос поминания? И да, и нет. Да, потому что для автора – это самовы ражение, к тому же, по образному высказыванию Виктора Нек расова, «путешествие в собственной жизни», а для читателя – возможность узнать от очевидцев и участников прошлых собы тий о том времени и о тех людях. Нет – поскольку нередко пред ставления мемуариста много в чем не совпадают с читательским восприятием. Один из мемуаристов тонко подметил, что «...су ществует множество представлений о нас: наше собственное, мнение наших друзей, любимых, врагов. В этом понимании вос поминания – неблагодарный жанр». А если, кроме этого, мемуа рист позволяет себе эмоциональность изложения, то ему вообще не избежать беды.

И еще. Мемуарные произведения, как и люди, которые их пи шут,– разные. Они отличаются и временем, в котором происхо дили отображаемые события, и окружением, из которого вышел автор, и его профессиональной средой, и обществом, которое его сформировало, и его индивидуальным стилем изложения.

В мемуарных книгах и очерках я чаще всего обращался к те ме родного города, землякам, коллегам, к памяти предшествен ников и современников, для которых Киев – город минувшего, далекого и близкого. Еще раз вспомним справедливое суждение Ф.Бэкона: «Память – это история».

18 I. Доверительно – моему читателю Что особенно ценно в мемуарах? Я бы сказал, честный, пря мой и во многом совсем не однозначный рассказ. И, конечно, ин тонация доверительности, чтобы сквозь строки повествования явственно проступали сомнения и беспокойные раздумья. Глав ное, это верность правде – своей, сокровенной, трепетной, вы страданной. Трудно выразить подобное стремление автора луч ше, чем это сделал Булат Окуджава:

Каждый пишет, что он слышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит – так и пишет, Не стараясь угодить...

Булат Шалвович мечтал о взаимопонимании пишущего и тех, кому предназначено авторское слово. Крылатыми стали слова из стихотворения, посвященного Юрию Трифонову: «Давайте понимать друг друга с полуслова...». Увы, в наше скептическое время совестливый сочинитель подчас выглядит идеалистом.

Хотя, конечно, в своем призыве Окуджава, безусловно, прав.

И к мемуарному жанру сказанное относится в полной мере. Что бы понимать мемуариста «с полуслова», от читателя требуется чутко вслушаться в авторский голос, проникнуться его видени ем людей и событий, вдуматься в логику раздумий, источники сомнений. Разумеется, такая ответная реакция на воспомина ния о минувшем, на рассказы о совсем недавнем, на раздумья о грядущем находится в прямой зависимости от содержания мемуарных заметок и формы их изложения. Да, непрост, совсем не прост мемуарный жанр.

Не могу не отметить одну опасность, подстерегающую авторов мемуаров: все ли писать об ушедших из жизни, о тех, кого уже нет среди нас? Известен римский постулат: «О мертвых хорошо или ничего». Менее известно суждение Вольтера: «О мертвых только правду». Может быть, действительно, чтобы избегнуть упоминаний о негативном в чьих то деяниях или отдельных по ступках, не писать об этом вовсе, или все же, следуя вольтеров скому призыву, не бояться сказать правду, какой бы горькой она ни была? Но, с другой стороны, эта самая правда у каждого своя и воспринимается по разному.

К тому же, ох, как непросто одно значно оценивать поступки ушедших и судить о них с позиций сегодняшних представлений. Да и кому дано такое право – вооб ще судить о них? Часто говорят: «объективности ради». А ведь «объективность», как и «истина в последней инстанции»– понятия I. Доверительно – моему читателю относительные. И разве возможно мемуаристу отрешиться от субъективности восприятия, трактовок и оценок событий, фак тов, людских поступков?! Поэтому я скорее сторонник гуманного римского подхода и смею надеяться, что читатель также проя вит в этом смысле понимание, терпимость и снисходительность.

На вопрос, зачем и для кого пишутся мемуары, вряд ли может быть найден единый и однозначный ответ. Для близких, друзей, товарищей и коллег? Для незнакомого читателя? Для самовыра жения, как я уже писал выше, ссылаясь на амосовское утвержде ние? Для творческого отдохновения? А может быть, это действи тельно просто своеобразная компенсаторная реакция возрастно го генеза (если прибегнуть к медицинской терминологии), о чем уже шла речь? Пожалуй, последнее подтверждается тем, что большое число мемуарных книг вышло из под пера известных творческих людей, достигших определенного возрастного рубе жа. Среди них в последние годы преобладают маститые (и менее маститые) литераторы, режиссеры театра и кино, актеры. Сош люсь на Михаила Козакова – истинного человека театра, автора интересных биографических (и не только) книг, статей, очерков.

В одном из последних я прочитал: «Мемуары сейчас пишут мно гие... Бумага вообще очень дисциплинирует. Я сейчас веду днев ники не для печати, а для своих детей. Чтобы смогли понять, кем был их отец. Многое я им рассказать не могу. Но я и для себя пи шу. Бумага для меня как психоаналитик, приносит облегчение, я ей доверяю. Она помогает собраться, выверить что то. Влезешь внутрь себя и вынимаешь все потаенное, и горькое, и мерзостное, и всякое». А вот другой известный деятель культуры (кстати, вышедший из стен общей нашей alma mater) – поэт и публицист Виталий Коротич высказался в том смысле, что воскрешать в своих воспоминаниях лица друзей и знакомых все равно, что смотреть в старое зеркало. «Говорят,– пишет Коротич,– что ста рые зеркала живут собственной жизнью, сохраняя в себе все от ражавшиеся в них лица. Зеркала бьются к несчастью;

давайте будем беречь их и протирать, заглядывать в них, сращивать вре мена, воскрешать забытые, обращенные к нам лица и голоса».

Проникновенно сказано: обращенные к нам забытые лица и го лоса. И примечательное совпадение. Ведь мемуары незабвенного Николая Амосова так и названы – «Голоса времен». В поисках от вета на вопрос о том, что побуждает к воспоминаниям и сопут ствующим им раздумьям о минувшем и грядущем, подумал еще 20 I. Доверительно – моему читателю о двух поэтах – В.Соколове и К.Ваншенкине, многие строки ко торых надолго запомнились. Запомнилась и их лирическая то нальность, проникнутая философским настроем, тонкость вос приятия, щемящая грусть об ушедших годах. О В.Соколове можно было бы сказать словами его преданной спутницы пос ледних лет Марианны Роговской Соколовой: «Ловлю себя на том, что хочу цитировать не только отдельные строчки Соколо ва, но и целые стихотворения;

и это происходит не только со мной». И мне близки отдельные соколовские строчки, как будто слышимые издалека:

Что ж, темнотою темнота, лучи лучами, Но жизнь осталась только та, что за плечами.

И надо так расположить ее в грядущем, Чтоб полной мерою дожить в дне настоящем.

Или такая строфа:

А в целом... Да что говорить!

Всего мне страшнее сейчас, Что я не могу сотворить Из прошлого будущий час.

И еще из его ранних стихов, овеянных светом и легкой дым кой раздумья (прочитал их в книге «Утро в пути», вышедшей в начале пятидесятых):

Как я хочу, чтоб строчки эти Забыли, что они слова, А стали – небо, крыша, ветер, Сырых бульваров дерева.

Чтоб из распахнутой страницы, Как из открытого окна, Раздался свет, запели птицы, Дохнула жизни глубина.

Какие прозрачные, чисто соколовские поэтические образы.

В 97 м его не стало...

Новые стихи другого поэта, упомянутого выше Константина Ваншенкина, вышли не так давно книгой «Женщина за стеной».

Издание состоит из двух частей. Новые произведения составля ют первую, названную «Щека к щеке». Вторая – «Фрагмент» – содержит ранее уже издававшиеся стихотворения. Не буду I. Доверительно – моему читателю цитировать запомнившиеся строки известного мастера, но из авторского предисловия перенесу в эту запись фрагмент, пора зивший меня точностью и философичностью: «Жизнь каждого человека ограничена одинаковыми рамками – рождения и смер ти. Но проживаются они совершенно по разному, даже людьми одного времени и внешних обстоятельств. Идущие по той же улице видят не одно и то же. Зацветшая сирень или опавшие листья, прекрасная женщина и смех ребенка вызывают различ ные ассоциации и воспоминания. Но боль былой утраты и ны нешние будничные дела и обязательства соединены в нашей ду ше необыкновенно естественно. Все эти вечные темы – жизнь, любовь, война, смерть, природа – понимаются и воспринимают ся нами по своему. Таинственный личный код...». Как тонко и точно подмечено! И это признание – дар проницательности нас тоящего поэта, носителя духовных истин. К сожалению, чтение современных поэтов, подобных Соколову и Ваншенкину, сегод ня – удел немногих...

«Различные воспоминания» – сказал Ваншенкин в цитируе мом предисловии. И я подумал: «А любим ли мы окружать себя «различными воспоминаниями?». Ответ частично нашел у клас сика: «Уже моя фантазия меркнет, вдохновение гаснет, слова наскучили мне самому, и если я храню написанное мною, то только потому, что люблю окружать себя воспоминаниями».

К этому высказыванию Флобера уместно, пожалуй, присоеди нить и слова Гете: «Я вел точный дневник и заносил в него все замечательное, что видел и о чем думал...», а также повторить вынесенное в эпиграф: «пережитое переживаю вновь».

Может быть, пусть в самой малой степени, скорее подспудно, когда писал свои заметки, вынашивал мысль, что этот мой скромный вклад послужит памяти близких, друзей, сверстни ков, с кем многие годы делил минувшее и настоящее.

В мемуарных очерках – и уже изданных, и впервые публикуе мых в этой книге,– я постоянно обращался к своим заметкам в записных книжках и старых рабочих блокнотах, на отдельных листках. Последние, как уже упоминалось выше, принято назы вать заметками на полях – так оно и есть. А еще то и дело прос матривал документы прошлых лет, публикации в тогдашней периодике, старые фотографии – зримые свидетельства былых событий. Среди сохранившихся снимков, кроме, конечно же, се мейных,– фото из архивов двух киевских институтов (учебного – 22 I. Доверительно – моему читателю медицинского им. А.А.Богомольца и исследовательского – ги гиены труда и профзаболеваний), альбомы выпускников КМИ разных лет. Неоценимым подспорьем в восстановлении в памя ти давних событий, эпизодов, имен явился объемистый «эписто лярный» архив. В нем особо дорогие мне письма, которые время от времени, особенно в последние годы, перечитываю, вновь пе реживая минувшее. Все чаще подумываю о том, чтобы собрать их воедино, рассортировать строго в хронологическом порядке и написать в доверительной тональности обстоятельный очерк под названием «Старые письма». Отнюдь не уверен, удастся ли воплотить в жизнь столь внезапно захватившую меня идею, но, перечитывая теперь эти письма, явственно вспоминаю лица их авторов, встречи, общение, события, с ними связанные. Разуме ется, наиболее дороги мне письма родителей, друзей юности, бо лее поздние – от жены и детей. А еще от тех из ушедшего поко ления моих учителей и старших коллег, которым я во многом обязан своим становлением как преподавателя, исследователя, автора научных трудов. Приведу здесь некоторые имена как дань памяти их обладателей. Вот они в произвольной последова тельности – Николай Васильевич Лазарев, Леонид Андреевич Тиунов, Иосиф Григорьевич Фридлянд, Сергей Николаевич Го ликов (все из Ленинграда), Федор Григорьевич Кротков, Самуил Наумович Черкинский, Зигфрид Исидорович Израэльсон, Ав густ Андреевич Летавет, Лев Киприянович Хоцянов, Наталья Ювенальевна Тарасенко, Алексей Алексеевич Минх, Виктор Ва сильевич Кустов (Москва), Василий Корнеевич Навроцкий, Яков Зиновьевич Горкин, Василий Михайлович Жаботинский (Харьков), Влас Захарович Мартынюк, Анна Ивановна Столма кова, Ирина Ивановна Даценко (Львов), Лев Эммануилович Жислин (Донецк), Яков Борисович Резник (Одесса).

Среди авторов писем, коротких обращений, записок, отзывов на публикации – множество моих учителей, а позднее коллег по преподавательской деятельности в мединституте и работе в Ин ституте медицины труда и профзаболеваний. Это – Гайк Хачату рович Шахбазян, Вера Григорьевна Балабан, Елена Николаевна Хохол, Соломон Соломонович Каган, Юрий Сергеевич Сапожни ков, Яков Павлович Фрумкин, Александр Никитич Марзеев, Петр Иванович Баранник, Семен Семенович Познанский, Лев Васильевич Громашевский, Александр Ильич Черкес, Еф рем Исаакович Лихтенштейн, Михаил Владимирович Лейник, I. Доверительно – моему читателю Николай Карлович Витте, Михаил Иосифович Эрман, Михаил Яковлевич Супоницкий... Список можно продолжать и продол жать. Некоторые выдержки из писем представлены в двух моих книгах в разделе памятных автографов.

Вопреки расхожему мнению, заразительным может быть не только плохой пример. Нередко заразителен и пример позитив ный, в том числе заимствованный из опыта твоих друзей или близких, коллег или знакомых. Когда писал прошлые заметки, а затем работал над материалами для этой книги, думал о том, что все мы – участники минувших событий и свидетели нынеш них, ознаменовавших наступившие годы нового столетия,– просто обязаны поделиться с современниками и с теми, кто бу дет после нас, своими наблюдениями, впечатлениями, опытом.

И не только думал об этом, но и, ссылаясь на пример собствен ных воспоминаний, настоятельно внушал эту мысль близким мне людям. В начале января, поздравляя нашу семью с насту пившим 2005 годом, мой московский приятель и коллега – ток сиколог Борис Курляндский, не так давно избранный чле ном корреспондентом Российской академии медицинских наук, сообщил, что во многом под влиянием моих настойчивых сове тов приступил к написанию мемуаров. А летом в телефонном разговоре поведал, что рукопись, насчитывающая без малого че тыреста страниц, уже почти готова. И вот держу в руках прис ланную из Москвы книгу «О прошлом, настоящем и немного о будущем» с теплой дарственной надписью автора, подтвержда ющей, в частности, мое мнение о заразительности предшествую щих примеров. К последним отношу и свои ранее опублико ванные мемуары, в которых многое созвучно с мыслями и впе чатлениями моего друга. Это и мое отношение к прошлому, и суждения об истории отечественной медицины, и впечатления от общения с нашими учителями и коллегами старшего поколе ния, и воспоминания о совместной научной деятельности в рам ках содружества токсикологов, и ностальгия по утраченным связям с многолетними товарищами из бывших советских рес публик. Не могу не сказать также о близости суждений по трево жащей меня теме ксенофобии. В целом, получил огромное удов летворение от прочтения этих заметок. Рад, что они появились, и думаю, еще будут продолжены.

Очень порадовало меня в свое время появление воспоминаний моего давнего друга Юрия Кундиева – его неординарная книга, 24 I. Доверительно – моему читателю приуроченная к юбилею автора, была с интересом встречена ме дицинской общественностью. И не только в Украине, поскольку книгу высоко оценили и наши российские коллеги, и соратники на поприще профилактической медицины из других бывших республик Союза.

Не так давно появились воспоминания еще одного близкого моего друга Платона Костюка, написанные в форме ответов на вопросы, которые были заданы автору его коллегой Аллой Шев ко, а также известным киевским публицистом и врачом Юрием Виленским. В этом примечательном издании воскрешаются не только события жизни видного украинского нейрофизиолога и признанного в мире ученого экспериментатора, но и жизнь того научного поколения, в среде которого протекала его творческая деятельность.

А совсем недавно, незадолго до завершения работы над насто ящей рукописью, преподнес мне свои мемуарные очерки ака демик Петр Толочко. Замечу, что был косвенно причастен к идее их написания, поскольку познакомил Петра Петровича с журна листом Иваном Бессмертным, которому, по словам автора очерков воспоминаний, он, в значительной мере, обязан осуще ствлением задуманного. В краткой редакционной аннотации к этому изданию сказано о том, что представленные в книге очерки известного украинского историка, политического и обществен ного деятеля воскрешают не только перипетии жизненного пути автора, но также жизнь его современников и страны в целом.

Особо подчеркивается, что описываемым в книге событиям и лю дям в истории Украины второй половины ХХ – начала ХХІ веков автор дает свою неординарную оценку. Подмечено справедливо и тонко. Действительно, Петра Петровича отличает собственное виденье событий и общества. Оно, кстати, заложено уже в самом названии книги «...И прошлое не проклиная», а также в обраще нии к читателю, где я нашел близкие мне размышления об опыте и итогах пережитого, созвучные сказанному когда то Константи ном Паустовским о том, почему мы любим листать «опыт соб ственной жизни». А вот как заканчивает обращение к читателю академик Толочко:

Жанр книги не предполагает ее последовательного чтения.

Каждый волен выбрать в ней то, что его интересует в первую очередь. Когда то, в 12 веке знаменитый киевский князь Влади мир Мономах в «Поучении» своим детям выразил желание, I. Доверительно – моему читателю чтобы они приняли если не все сказанное им, то хотя бы поло вину. Автор этих строк менее амбициозен, и его вполне бы удов летворило исполнение второго пожелания Мономаха: «А если Вам последнее не любо, то примите переднее».

В этом напутствии Петра Петровича, заимствованном у далеко го предшественника,– и тонкая усмешка, и ироничная тональ ность, и душевная мягкость. А еще – проявление склонности к ме муарному жанру, ранее автором у себя не предполагаемой. Думаю, мы вправе ожидать от него новых очерков и, кстати, новых стихо творных строк. Как, например, те, что я прочел в этой его книге:

И новый день приемлю не всегда, Пока еще горит вечерняя звезда, Я опыт жизни собственной листаю.

Не слишком радостны ее итоги, Свершений меньше чем начал, Все меньше спутников в дороге, Все ближе вечности причал.

Мемуары – это еще и свидетельство непрерывающейся связи времен. В одном из своих очерков я уже писал о том, насколько условно наше представление об удаленности от прошлого. Каза лось бы, известные люди – политики, представители литературы, искусства, науки первых десятилетий минувшего века – отстоят от нас страшно далеко. Но это лишь на первый взгляд. В сущнос ти же, они продолжают сохранять с нами не только чисто духов ную, но и вполне зримую связь, особенно с представителями стар шего поколения. Посредниками в этой связи времен выступают те, увы, уже немногие, кому посчастливилось в молодые годы встречаться с видными предшественниками. Разумеется, поколе нию молодых, для которых люди минувшего давно стали лишь историей, трудно осознать подобное. Тем более интересно и полез но познакомиться на страницах мемуарных очерков с очевид цами и участниками прошлых событий из числа тех, кто знал этих людей. И не только знал, но встречался с ними и, здороваясь, прикасался к руке собеседника, запечатлевшей ранее не одно зна менательное рукопожатие известных предшественников. Вот и выходит, что между последними и нами, выражаясь символичес ки, не такое уж великое множество рукопожатий. Отсюда и то примечательное обстоятельство, что герои моих очерков нередко делились ранее своими воспоминаниями о знаменитых людях прошлого. Среди тех, кто общался с этими людьми, и о ком я 26 I. Доверительно – моему читателю писал, такие незаурядные личности, как Александр Семашко – первый нарком здравоохранения СССР, Федор Кротков – глав ный гигиенист Советской Армии, академик, генерал медслуж бы, Николай Лазарев – профессор Военно Морской академии в Ленинграде, работавший когда то в Киеве в лаборатории А.А.Кронтовского, старейшие академики медики – эпидеми олог Лев Громашевский, гигиенист Никита Марзеев, терапевт Николай Стражеско, невропатолог Борис Маньковский, хирург Алексей Крымов, физиолог Георгий Фольборт, ученик великого Павлова. А вот еще одна иллюстрация к указанному перечню в виде примечательных фотографий. На одной из них с моим близким другом Никитой Маньковским читатель может увидеть – кого бы вы думали? – внука Льва Толстого Сергея, сы на Михаила Львовича Толстого. Известный врач, работавший в парижском предместье Сен Жермен, он в шестидесятые годы часто приезжал в Киевский институт геронтологии, где профес сор Маньковский помогал ему обзавестись «сывороткой Бого мольца», которая тогда широко использовалась во французской клинике. С доктором Сергеем Толстым, кстати, встречался и мой московский коллега Борис Курляндский. В своей книге он как раз и вспоминает короткие встречи с внуком великого писа теля в Доме творчества в Гаграх, где тот отдыхал с очарова тельной супругой Коллет и двумя сыновьями – Сергеем и Дмит рием. Двое бойких мальчишек семи и девяти лет доставляли ро дителям, по рассказу Курляндского, массу удовольствия, и бы ло забавно слышать как, грассируя, окликала их мать: «Сегж, Димитги». Автору воспоминаний Сергей Толстой запомнился статным, крупным, породистым джентльменом, истинным ин теллигентом, благорасположенным собеседником. Прочитав об этой встрече, еще раз убедился в справедливости мысли Паус товского о близости прошлого и настоящего. Действительно, одно новое рукопожатие – и сколько ассоциаций с людьми и событиями минувшего!..

А вот еще один давний снимок – мой старший мюнхенский друг Григорий Данилов среди политэмигрантов во главе с бывшим председателем Временного правительства России Александром Керенским. С ним Данилов встречался в конце сороковых и в пятидесятые годы, когда активно занимался об щественно политической деятельностью. На двух других фото рядом с первым министром здравоохранения Украины (до этого I. Доверительно – моему читателю были наркомы) Львом Медведем запечатлены Вячеслав Моло тов – бывший глава советского правительства и Дмитрий Ману ильский – видный партийный деятель Украины, в качестве ми нистра иностранных дел возглавлявший украинскую делегацию на первой Генеральной Ассамблее ООН. Действительно, трудно осознать, что не столь далеки все они от нас, живущих в другой эпохе. И, несмотря на иные времена, я и многие мои современ ники ощущаем причудливую связь времен.

Забыл упомянуть еще об одном снимке из того же ряда, кото рый может увидеть читатель этих очерков. Фотография сделана в день открытия «Дома Булгакова» на легендарном Андреев ском спуске, а запечатлена на ней в кругу моих друзей – поклон ников творчества нашего славного земляка – Елена Булгако ва Земская, дочь сестры Михаила Афанасьевича. Здесь же дав ний друг нашей семьи Даниил Лидер – художник, олицетворя ющий отечественную сценографию ХХ века. Даниил Даниило вич много и успешно пропагандировал булгаковское наследие в своем творчестве. Так же, кстати, как и один из старейших и по читаемых в среде медиков преподаватель Киевского мединсти тута терапевт Евгений Букреев, в своих беседах со студентами и коллегами много рассказывавший о Михаиле Булгакове, с кото рым общался в студенческие годы. Коренной киевлянин, блес тящий врач, сын профессора математики Университета Св. Вла димира, Букреев, как и Булгаков, учился в Первой гимназии.


Интереснейшие рассказы Евгения Борисовича как бы прибли зили нас к знаменитому земляку и его, казалось бы, давно ушедшему времени.

В завершение этой части очерка приведу несколько выдержек из своих записных книжек, касающихся столь волнующей меня темы мемуаров.

*** Любопытную серию книг выпустило будапештское издатель ство «Корвина» (мне попалось третье издание, вышедшее в сере дине шестидесятых годов, в русском переводе). Это – биографии великих людей, написанные в форме дневников. Книги, состав ленные на основе достоверных документов, материалов из газет и журналов того времени, а также писем и воспоминаний совре менников, хотя и не являются подлинными дневниками, в то же время дают верную характеристику исторических личностей, 28 I. Доверительно – моему читателю которым посвящены. Среди «авторов» – Моцарт, Лист, Бах, Верди. Каждая книжка небольшого формата (10,0х16,5 см) в коленкоровом переплете имеет стереотипное название «Если бы имярек вел дневник». Написаны книги знатоками жизни и творчества знаменитых людей. Эта необычная серия может быть также отнесена к категории своеобразных мемуарных произве дений. Впрочем, если точнее, то это импровизации, представ ленные как бы от лица авторов, гипотетически ведших дневни ковые записи.

*** В своей мемуарной прозе, представленной в сборнике «Подво дя итоги», писатель и врач С.Моэм, на высказывания которого я не раз ссылался, весьма уважительно отозвался о ведении запис ных книжек. «Когда ведешь записную книжку,– пишет он,– на чинаешь пристально вглядываться в окружающее, ищешь сло ва, чтобы точнее передать своеобразие увиденного». И в другом месте: «Занося в записную книжку то, что привлекло ваше вни мание, вы выделяете это явление из сплошного потока впечатле ний, проносящихся перед вашим взором, и фиксируете его в па мяти». Моэм справедливо замечает, что если свои впечатления мы ленимся записать, то впоследствии они могут стереться из памяти. Как видите, читатель, и признанные мастера слова вы соко оценивали разные формы этого жанра. Среди них, наряду с дневниками и сохраняющимися в личном архиве письмами,– записные книжки. Надо полагать, что Моэм, будучи студен том медиком и начав на третьем курсе прохождение медицин ской практики, во время своей работы в больничных палатах по черпнул много нового и интересного для кратких записей. В пос ледующем он, несомненно, использовал их при написании своих книг. Кстати, еще раз нелишне вспомнить, что именно Моэму принадлежит утверждение о том, что для писателя лучшей шко лой является работа врача. И еще о том, что природа литератур ного сочинения «по необходимости автобиографична». Мне осо бенно импонирует мысль Моэма о том, что незримый отпечаток личности каждого автора лежит на страницах его сочинений.

Эта мысль близка к тем суждениям, с которыми недавно я по знакомился, прочитав избранные эссе Иосифа Бродского в сбор нике, вышедшем в питерском издательстве «Азбука» в 2000 го ду. Признаюсь, что ранее ничего не ведал об эссеистике поэта, а I. Доверительно – моему читателю потому и не читал эти автобиографические сочинения нашего известного современника. В книге «Поклонимся тени», о кото рой идет речь, содержится вступительный очерк под тем же на званием, после которого помещены автобиографические эссе «Меньше единицы», «Катастрофы в воздухе», «После путешест вия», «Полторы комнаты», «Путешествие в Стамбул». Заверша ется книга нобелевской лекцией Бродского «Fondomenta degli incurabili», прочитанной в 1987 году при вручении ему премии по литературе. Упомянутые эссе и, особенно, текст лекции про извели на меня (как, не сомневаюсь, и на каждого, кто с ними ознакомился) большое впечатление. Как тонко подметил Яков Гордон в своем вводном комментарии к сочинениям поэта, Брод ский выделил в качестве одной из главных черт человеческой личности индивидуальность восприятия мира. Ссылаясь на Баратынского и Спендера, поэт декларировал представление о поэтической Музе как обладающей «лица необщим выражень ем». Как считает Гордон, в приобретении этого «необщего выра женья», по мнению поэта, и состоит смысл индивидуального су ществования. А в целом он расценивает положение о стремле нии утвердиться в «необщем выраженьи» как руководство для поисков своего неповторимого места в мире, как учебник «са мостоянья человека» по выражению великого Пушкина. Еще в 1965 году, пребывая в ссылке, Бродский высказал мысль о том, что лучшее качество, лучшее слово на всех языках – независи мость. Действительно, как он позже напишет в эссе «Полторы комнаты», драма зависимого человека – в жестко регламентиро ванном мире. Все многообразие автобиографических сюжетов поэта проникнуто идеей помочь осознать каждому человеку воз можность прежде всего духовной независимости. «Нынешнее дело,– пишет Бродский,– дело нашего поколения;

никто его больше делать не станет, понятие «цивилизация» существует только для нас». Сам же нобелевский лауреат всем своим твор чеством воплощал эту идею в жизнь. И как поэт, и как эссеист, и просто как неповторимая личность он обладал столь яркой ин дивидуальностью, что, в сущности, во всем, что писал, отражал свои индивидуальные помыслы, свою духовную жизнь.

Для читающей публики могли бы представить особый интерес дневники и переписка поэта. К сожалению, со слов его литера турного секретаря Энн Шеллберг, ни дневники, ни переписка Бродского не включены в предстоящее многотомное собрание 30 I. Доверительно – моему читателю сочинений. В беседе с журналистами, приуроченной к десятиле тию со дня кончины поэта, Шеллберг рассказала о том, каким наслаждением и радостью было работать с Иосифом Александро вичем. Он обладал несомненной харизмой, притягивал к себе людей, и разговор с ним всегда был как бы небольшим приклю чением. Он мог быть требовательным, не терпел глупости – иногда это было непросто выдержать, но если вы это выдержива ли, то вас «принимали в игру». Вот такая лаконичная, но емкая характеристика Бродского прозвучала из уст человека, тесно проработавшего с ним последнее десятилетие его непростой жизни, насыщенной драматическими событиями, печалью, тос кой по родине, радостями, накалом творческих страстей, воспо минаниями о годах гонений, о близких и друзьях, поддержав ших поэта в тяжкое время.

Мне особенно близки слова Бродского о том, что стареющий человек, если он все же держит перо, имеет выбор – писать ме муары или вести дневник. Первое представляется мне предпоч тительным, что и стараюсь осуществить на деле. Удачно или не очень – это уже другой вопрос, на который ответит читатель.

*** Записные книжки в последние годы все чаще становятся са мостоятельным жанром литературных публикаций еще и по тому, что содержат волнующие и автора, и читателя размыш ления. При этом не только о минувших событиях, но и об их уроках для настоящего. Все это навеяно впечатлениями, кото рые занесены в записные книжки, впечатлениями от увиден ного и запомнившегося, от примечательных встреч, эпизодов, образов, диалогов. А это побуждает к тому, чтобы упорядо чить и обработать сиюминутные записи, поразмышлять над возникшими ассоциациями, поделиться с читателем иронич ными суждениями и самоиронией. Именно такого рода обсто ятельства, думается мне, обусловили недавнее появление в пе чати очерков популярной Дины Рубиной. Они составили осно ву ее новой книги со странным на первый взгляд названием «...Их бин первосо!». Ироничный смысл такого названия ста нет понятным после прочтения книги. А сейчас замечу толь ко, что хотя Рубина квалифицирует свои записные книжки как «отходы производства», поскольку они не вошли в тексты изданных ею книг, но они повторюсь, как и у других авторов, I. Доверительно – моему читателю мо гут быть от не се ны к са мос то я тель ным ма лым фор мам мемуарного жанра.

*** Недавно из публикации в «Известиях» узнал, что еще двадцать пять лет назад мой бывший соученик по школе, в последствии по эт Наум Коржавин начал писать мемуары. Комментируя выход их в свет в форме автобиографических эссе и очерков, которые вошли в двухтомное издание, он заметил, что получилось не соб ственное «Былое и думы», а скорее думы и былое. Вспоминая далекие сороковые годы и тогдашний свой образ – шинель, буде новка, Коржавин с присущей ему самоиронией констатировал:

«Я был просто беспомощным мальчиком, который не умел орга низовать свою жизнь. У меня были одни валенки, и других не бы ло. Никакой идейной подоплеки это не носило». Процитирую еще одно место из его воспоминаний, относящихся к киевским годам:

«Я подражал футуристам – не в творчестве, но мне нравилось скандалить. Я мог встать и задать какому нибудь докладчику рез кий вопрос... Меня заметил еще в Киеве Николай Асеев, который потом обо мне рассказывал в Москве». А затем было поступление в литинститут, арест, ссылка и снова литинститут, дружба со Слуцким, Самойловым, Наровчатовым. «А уехал я,– пояснил Коржавин,– потому что перестало хватать воздуха».

Curriculum vitae (сокращенная версия) осле очерка, в котором поде П лился с читателем возмож ным ответом на вопрос: «Зачем пишутся мемуары?», и прежде чем представить на его суд собственные воспоминания, позволю себе небольшое автобиографическое отступление. При этом замечу: у мемуаристов прошлого, да и у нынешних стало уже традицией начинать повествование с curriculum vitae. Довери 32 I. Доверительно – моему читателю тельная тональность такого рода сведений – вполне оправдан ный фон для последующих авторских очерков. Поэтому, не на рушая сложившуюся традицию, приведу краткое «жизнеописа ние» – именно так наиболее точно переводится это латинское выражение. Итак...

Родился я на исходе первой четверти ХХ века в славном горо де Житомире. Отец мой – Трахтенберг Михаил Владимирович – работал на сахарном заводе, мать – Розалия Исааковна – зани малась домашним хозяйством.

Спустя три года, в 1926 году семья переехала в Киев, и с того времени с этим городом, самобытным и ставшим родным, связа на вся моя сознательная жизнь.


Раннее детство в Житомире не сохранилось в памяти. Уже в зрелом возрасте я ездил туда, но, по рассказам старожилов, с двадцатых годов город неузнаваемо изменился, и поэтому ожидаемых ассоциаций это посещение не вызвало.

Дальнейшие детские, а затем и юношеские годы связаны с воспоминаниями о киевской улице Тарасовской, где проживал с родителями в доме номер шесть, рядом со старой каланчой по жарной команды, на площадке которой всегда маячила, поблес кивая на солнце, медная каска дежурного по команде. Почему то образ строгого пожарного в яркой каске запечатлелся особо.

Сорок четвертая средняя школа, в которой я учился, распола галась недалеко от дома на зеленой и тихой Жилянской улице.

Здесь и в других ближайших школах учились мои сверстники.

Одни проживали на той же Тарасовской, другие – по соседству.

Среди них мои, в последующем очень близкие, друзья – Олег Бу данков, ставший солистом оркестра Киевского, а затем Большо го театра оперы и балета в Москве, Григорий Кипнис, избрав ший профессию литератора и возглавлявший в Украине, как я уже писал, корреспондентский пункт «Литературной газеты», Константин Кульчицкий, снявшийся еще школьником в кино фильме «Том Сойер», а затем, не соблазнившись карьерой кино актера, вступивший на врачебную стезю и достигший при знания в качестве ученого медика. А еще целая плеяда других будущих медиков, приобретших в Киеве широкую известность – инфекционист Марк Городецкий, терапевты Наум Полисский и Борис Эпштейн, фтизиатр Марк Немцов, специалист в области лечебной физкультуры Владимир Чайка, сын видного профессо ра уролога А.А.Чайки.

I. Доверительно – моему читателю Среди моих сверстников – соседей по Тарасовской – были и поэт фронтовик Семен Гудзенко, и будущий публицист Алек сандр Шлаен, и спортивный журналист Аркадий Галинский, и художник пейзажист Борис Коган Горенский, и сменивший уже в зрелые годы несколько экзотических профессий (послед няя – инструктор по собаководству) Александр Чудновский.

Разные люди и разные судьбы...

Но самыми близкими и дорогими для меня были, конечно, ро дители, отдавшие моему воспитанию и дальнейшему становле нию годы своей жизни и нелегких трудов. Всеми своими буду щими успехами я обязан им – матери и отцу, отношения кото рых в семье были для меня светлым примером, которому в даль нейшем я всегда стремился следовать.

Вначале об отце. После переезда в Киев и окончания Рабочего университета, давшего ему техническое образование, он всю последующую жизнь посвятил работе на производстве. В тяже лейшие военные годы руководил транспортным цехом Челябин ского электродного завода, потом работал уполномоченным Наркомата цветной металлургии по Южно Уральской железной дороге, затем начальником отдела технического обеспечения на одном из киевских предприятий, а в последние годы – директо ром деревообрабатывающего завода «Киевгорстроя».

Были у отца и постоянные увлечения – чтение художествен ной литературы и политической публицистики, общественная деятельность. Он был добрым человеком и всегда пользовался уважением и вниманием в среде знавших его, особенно, в рабо чих коллективах, которые ему довелось возглавлять. Любил семью, был привязан к внукам. Не довелось дожить до их успе хов. В возрасте 56 лет от сердечного приступа умер на работе. На восьмом участке Байкового кладбища, где покоится отец, уста новлен памятник. На черной мраморной стеле лаконичная над пись: «От семьи и завода». Здесь же похоронена и моя мать, всю свою жизнь посвятившая семье.

Светлая им память, любившим друг друга прекрасным лю дям, труженикам тяжелых военных и послевоенных лет...

Окончание мною школы и начало учебы в Киевском уни верситете на филологическом факультете, где закончил только первый курс, а затем в Киевском медицинском институте на ле чебном факультете совпало с началом сороковых годов, войной, эвакуацией на Урал. Вспоминаю тревожные летние месяцы 34 I. Доверительно – моему читателю первого военного года в Киеве, когда вместе с другими студен тами участвовал в работах по строительству оборонительных сооружений, тяжелый переезд с институтом в Харьков, много дневную эвакуацию в Челябинск.

Суровые холодные годы в далеком уральском городе, запол ненные трудом и учебой – знаменательная веха в жизни моей и моих товарищей. Здесь мы впервые и в полной мере осознали чувство личной ответственности каждого за судьбу страны.

В Челябинске на протяжении более двух лет я совмещал учебу в институте с работой на строительстве оборонно промышленного объекта в качестве инструментальщика «Челябэнергомонта жа», а также с общественной деятельностью. Был принят в пар тию, возглавлял студенческую профсоюзную организацию. За этими скупыми биографическими данными – дни и ночи повсе дневного труда и учебы, общих сопереживаний, объединявших в те годы всех нас – студентов и преподавателей, годы горечи военных поражений и радости первых побед.

Воспоминания о событиях тех лет занимают в летописи Киев ского медицинского института почетное место. Вместе с тем к ним следует еще возвращаться. Ведь с каждым годом остается все меньше тех, кто может поведать о том времени.

Самый знаменательный день – шестое ноября 1943 года, ког да пришло известие об освобождении Киева. Помню слезы ра дости родных и товарищей, слезы печали и горя тех, кто узнал о гибели своих близких. Впервые прозвучали два страшных слова «Бабий Яр»...

После Нового года мы начали готовиться к возращению в Ки ев. А летом – томительная дорога в переполненных душных же лезнодорожных вагонах мимо выжженных городов и сел, при езд в родные места, работа по восстановлению института, учеба первых послевоенных лет.

Пребывание мое в Киеве после возвращения было недолгим.

Дирекцией института я был командирован в Челябинск и Магни тогорск, где предстояло организовать получение и отгрузку обо рудования для студенческих общежитий. Как дамоклов меч ви села заветная цифра – 400 железных кроватей из отходов метал лургического комбината. Но сколько радости испытал я, когда удалось получить их и отгрузить в Киев, какую наивную гор дость, что справился с необычной миссией, в интересах которой был облечен должностью «помощник директора института»!

I. Доверительно – моему читателю Выпускные экзамены сдал в 1946 году, получил диплом с от личием и Ученым советом института был рекомендован на науч ную работу. Последовали дни раздумий о предстоящей деятель ности. Как выпускника лечебного факультета, влекла терапия.

Но совет моего будущего учителя – директора Института Льва Ивановича Медведя, одновременно возглавлявшего в те годы ка федру гигиены труда, сыграл решающую роль. Сдав конкурсные экзамены, был зачислен в аспирантуру при этой кафедре и тем самым определил свою последующую судьбу, избрав областью профессиональной деятельности профилактическую медицину.

К учебе в аспирантуре приступил осенью 1946 года. Немного численные сотрудники, преподававшие на кафедре, которая располагалась тогда на бульваре Шевченко, 1, в частности, до цент В.А.Лебедев, встретили молодого аспиранта с некоторой настороженностью. Причина тому – стремление начинающего медика заняться экспериментальными исследованиями, усло вий для которых на кафедре практически не было. Доминирова ла преимущественно преподавательская деятельность и описа тельные гигиенические наблюдения. Но затем все образовалось, и по заданию руководителя кафедры я приступил к эксперимен там. Уже через два года, в сентябре 1948 года, была завершена серия исследований, результаты которых позволили совместно с научным руководителем Л.И.Медведем представить на V Укра инском съезде гигиенистов, эпидемиологов, микробиологов и инфекционистов доклад на тему «К токсикологии этилмеркур фосфата и этилмеркурхлорида». Одновременно по итогам прове денных исследований был опубликован ряд статей в журналах «Фармакология и токсикология», «Врачебное дело», «Гигиена и санитария».

Кандидатскую диссертацию, тема которой – «Токсикология органических соединений ртути (экспериментальные и гигие нические исследования)» защитил в 1950 году, после чего был зачислен ассистентом, а затем, по конкурсу, избран доцентом кафедры гигиены труда.

Пятидесятые и шестидесятые годы были насыщены педагоги ческой деятельностью, которая сочеталась с исследовательской работой. Опубликовал совместно со своим коллегой и другом Владимиром Фролькисом, работавшим в то время на кафедре нормальной физиологии, методическую работу о совершенство вании преподавания гигиены и физиологии труда.

36 I. Доверительно – моему читателю Сфера моих научных интересов в те годы вышла за пределы преимущественно токсикологических и гигиенических исследо ваний и была расширена за счет работ в области физиологии мы шечной и умственной деятельности человека. Итоги последних в виде публикаций были отражены в журнале «Бюллетень экспе риментальной биологии и медицины» (представлены акаде миком Н.Н.Горевым), «Физиологическом журнале» и других, а также в виде научно популярных изданий, одно из которых, по священное физиологическим аспектам активного отдыха, выш ло с предисловием академика Г.В.Фольборта, ряд других – сов местно с членом корреспондентом Академии медицинских наук Г.Х.Шахбазяном, возглавившим кафедру после Л.И.Медведя.

С именами этих двух ученых гигиенистов без малого 26 лет была связана моя научно педагогическая деятельность в Киевском ме дицинском институте. Они щедро передали мне свой бесценный творческий опыт, за что я им глубоко признателен и обязан.

В начале шестидесятых годов мною было задумано, а затем совместно с Г.Шахбазяном воплощено в жизнь издание коллек тивного научного труда, посвященного токсическим воздей ствиям малой интенсивности,– проблеме, разработке которой в последующем были отданы многие годы моей исследователь ской деятельности. Думается, этот труд не утратил и сегодня своей теоретической и прикладной значимости. В число его ав торов, кроме Г.Шахбазяна и Л.Медведя, вошли такие признан ные ученые, как Н.В.Лазарев, И.Г.Фридлянд, Ю.С.Каган, Э.А.Дрогичина, С.И.Ашбель. За этим изданием последовал и ряд других публикаций по приоритетным проблемам гигиены и физиологии труда, промышленной токсикологии, а в последую щие годы и медицинской экологии.

В 1964 году защитил докторскую диссертацию на тему «Мик ромеркуриализм как гигиеническая проблема», получил звание профессора.

В 1972 году перешел на работу в Киевский институт гигиены труда и профзаболеваний, где была организована лаборатория промышленной токсикологии и гигиены труда при использова нии химических веществ. С тех пор возглавляю это научное под разделение, где в последующие годы работали мои бывшие сту денты, ныне кандидаты и доктора наук.

На протяжении вот уже трех с половиной десятков лет в лабо ратории проводятся экспериментальные и гигиенические иссле I. Доверительно – моему читателю дования по обоснованию принципов и методов гигиенического нормирования потенциально токсичных химических веществ, проблемам нормы, адаптации, предпатологии и патологии хими ческого генеза, кардиотоксическому действию ксенобиотиков, механизмам и проявлениям влияния на организм соединений тяжелых металлов как загрязнителей производственной и окру жающей среды, а также по ряду современных аспектов медицин ской экологии. Особое место заняли работы по разработке профи лактических мероприятий, в том числе законодательных, в об ласти охраны здоровья человека, предотвращения воздействия на него ртути и ее органических и неорганических соединений.

Результаты проведенных исследований обобщены в ряде на учных монографий и руководств, среди которых «Методы изу чения хронического действия химических и биологических загрязнителей» (1987), «Проблема нормы в токсикологии: сов ременные представления и методические подходы, основные параметры и константы» (1991), «Химические факторы произ водственной среды и сердечно сосудистая система» (1992), «Тя желые металлы во внешней среде: гигиенические и экологи ческие аспекты» (1994), «Книга о ядах и отравлениях. Очерки токсикологии» (2002), «Очерки возрастной токсикологии»

(2005, 2006).

Некоторые из моих трудов были в последующем изданы за ру бежом (Швеция, Китай, Польша). Две из указанных моногра фий были удостоены академической премии Президиума Ака демии медицинских наук Украины.

Научная деятельность лаборатории и успехи ее сотрудников подробно освещены в проспекте и сборнике трудов института, издание которых под редакцией академика Ю.И.Кундиева было приурочено к семидесятилетнему юбилею института, отмечен ному в 1998 году.

Знаменательными явились для меня последние десятилетия минувшего века, в течение которых был избран членом коррес пондентом Национальной Академии наук, Академии медицин ских наук, а затем действительным членом (академиком) Ака демии медицинских наук Украины, удостоен почетного звания Заслуженного деятеля науки и техники и Государственной пре мии Украины за работы по токсикологии соединений тяжелых металлов, отнесенных Всемирной организацией здравоохране ния к глобальным загрязнителям окружающей среды.

38 I. Доверительно – моему читателю В течение всей своей педагогической и научной деятельности сочетал исследовательскую работу с подготовкой молодых кад ров научных сотрудников, консультативной работой в сфере практического здравоохранения, активной рецензионной дея тельностью. Сегодня в моем персональном активе руководство диссертациями более пятидесяти кандидатов и докторов наук, некоторые из них возглавляют кафедры вузов, научные подраз деления исследовательских институтов.

Удостоен ряда государственных наград, среди которых наибо лее ценю две скромные медали «За оборону Киева» и «За добле стный труд в Великой Отечественной войне».

В завершение, очень кратко, об интересах и увлечениях. Еще с юношеских лет меня привлекало литературное творчество.

В довоенные годы посещал студию, которой руководил извес тный литературовед и критик Евгений Адельгейм. Сочинял не большие рассказы, подготовил и прочитал лекцию о творчестве Эдуарда Багрицкого. Это увлечение, сохранившееся и в зрелые годы, вылилось в пристрастие к сочинению научно популярных книг, очерков и публицистических статей, к выступлениям в печати по острым проблемам, связанным с организацией науки, общественными коллизиями, совершенствованием деятельно сти в области профилактической медицины, токсикологии, ме дицинской экологии.

Отдаю дань истории медицины. Одна из последних работ, приуроченная к пятидесятилетию первого послевоенного съезда представителей профилактической медицины, посвящена пред шественникам. Всегда сохраняю о них светлую память.

И, наконец, личностное. Моя семья – жена и друг Лена Мед ведь, с которой вот уже более полувека мы разделяем любовь, радости и невзгоды, успехи и потери, мой сын Владимир, во многом унаследовавший семейные черты и традиции, ставший ученым медиком, моя дочь Ксана – художник, с детства посвя тившая себя творческой деятельности, внуки Алеша, Маша и Ирина, которым еще предстоит пройти свой жизненный путь, познать его сложности и радости, жена сына – Алла Затулов ская, зять – Сергей Хотимский, дорогие мне люди, одаренные и творческие. У всех членов моей семьи – старших и младших – свои заботы, повседневный труд и свершения. Дай им Бог успе хов, достоинства, множества удач и положительных эмоций, столь необходимых всем нам, особенно сегодня.

I. Доверительно – моему читателю В curriculum vitae полагается еще сказать о том, что считает ав тор жизнеописания наиболее значимым в пройденном пути, чем удовлетворен, и что хотел бы отметить особо. Думаю, что могу с чистой совестью сказать о неизменном желании с полной отдачей выполнять свой долг и о стремлении, чтобы близкие, друзья и коллеги могли по реальным делам оценить мой скромный труд.

Полвека творческого пути в науке – не простой итог, по су ществу вся сознательная жизнь. Удовлетворен тем, что за дол гие годы этого пути кое что удалось сделать, передать преемни кам свои мысли, идеи, книги, творческие результаты и своих учеников.

Рано подводить итоги? Наверное, это так. Жизнь продолжается.

Прошлое, которое с нами Заглядывая в прошлое, мы оставляем за собой счастье или горе, устремляясь к новому счастью или к еще большему горю, но пути назад нет.

Ирвин Шоу ак верно и как печально сказа К но писателем о прошлом, ко торое всегда с нами. Никуда не деться от сознания того, что про житые годы – далекие и не столь уж далекие – канули в Лету, и пути назад, действительно, нет. Но пока жив человек, пока не ис сякла духовная энергия, устремленная к созиданию, творческому поиску, новым свершениям и новым надеждам, память постоян но возвращает нас к пережитому и выстраданному. И не только 40 I. Доверительно – моему читателю память, на которую не всегда можно надежно положиться, а и наглядные свидетельства минувших лет. Среди них, прежде все го, личный архив, даже самый скромный. О многом могут напом нить каждому из нас забытые письма, заметки, старые докумен ты, публикации ушедших десятилетий. Вопрос в том, должны ли они всегда оставаться лишь индивидуальным достоянием? Ведь подобные материалы – не просто отзвуки давно минувшей и не давней жизни. Это – прошлое, которое всегда с нами.

Неумолимо течение времени, которое не преодолеешь, не ос тановишь и не постигнешь в полной мере человеческим сознани ем. Ибо невозможно смириться с тем, что столь немного, в сущ ности, отведено для жизни человека. Время – это всего лишь миг. Примечательный факт. На вопрос о том, что является наи более впечатляющим и даже устрашающим для нас в этой жиз ни, Жерар Филип – популярнейший лицедей Франции – отве тил коротко и обреченно: «время»... Понятно желание «остано вить мгновенье», запечатлеть прошлое, возвратиться к минув шим годам поисков, сомнений, творческих успехов и неудач.

Возвратиться и к тому, что было запечатлено в печатном слове.

Может быть, реализуя подобное стремление и заглядывая в предшествующие годы, мы все же усомнимся в том, что «пути в прошлое нет». Ведь оценить этот путь следует еще и затем, что бы постичь настоящее, продолжить в нем творить и созидать.

Уместно также напомнить замечания Николая Пирогова, высказанные им в «Дневнике старого врача». Приведу лишь следующую выдержку: «...издавна принято узнавать о других через других. Мало охотников писать свои автобиографии. Од ним целую жизнь некогда;

другим вовсе не интересно, а иногда и зазорно оглядеться на свою жизнь, не хочется вспоминать прошлого;

иные – и из самых мыслящих – полагают, что после действительно писать о себе нечего: все будет передано другими;

наконец, многих удерживают страх и разного рода соображе ния. Разумеется, в наше скептическое время доверие к откры той исповеди еще более утратилось». Добавлю от себя: определе ние «скептическое» отражает в известной мере также нынеш ний столь непростой этап нашего общественного развития.

Времена и прошедшие, и нынешние весьма противоречивы.

Недавно прочел сказанное известным кинорежиссером, нашим земляком Петром Тодоровским: «С одной стороны, поистине бесценные обретения – от свободы передвижения до духовной I. Доверительно – моему читателю свободы... С другой – озверение, погоня за материальными бла гами, дефицит доброты и сочувствия, разобщенность общества, падение ценности человеческой жизни.., колоссальный разрыв между богатством и бедностью». Не отсюда ли и тревожные поэ тические раздумья Евгения Евтушенко, которые позволю себе процитировать – поэт опубликовал их год назад:

Я отрекся от старого мира Отряхнул его прах с моих ног.

Мне не надо златого кумира Почему же я так одинок?

Почему же грущу по эпохам, а сегодняшний мир мне не мил?

Почему собираю по крохам старый, нами разрушенный мир?



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.