авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |

«Посвящается родным и близким, друзьям и коллегам, неравнодушному читателю В рабочем кабинете лабораторного корпуса, что на Саксаганского, 75, Института ...»

-- [ Страница 10 ] --

VII. Мой город, мои земляки После первого некрасовского визита последовали его новые посещения. И вот с легкой руки одного киевлянина над ранее безвестным домом другого киевлянина – коллеги по писатель ской профессии – «загорается звезда бессмертной славы». Сен сационный некрасовский очерк «Дом Турбиных», сегодня ши роко известный, впервые появился в августовском номере «Но вого мира» в 1967 году. «Моя тема – география,– писал Виктор Платонович.– Я горжусь (и удивляюсь только, что до меня ник то этого не сделал) своим открытием «дома Турбиных» и пригла шаю всех, кто посетит Киев, спуститься вниз по крутому Андре евскому спуску до дома №13, а затем подняться назад, через «рыцарский» дворик Замка Ричарда Львиное Сердце, пробрать ся на горку, усесться на краю обрыва, закурить, если куришь, и полюбоваться Городом, который так любил Булгаков, хотя ни когда больше в него не возвращался.» И снова звучит в книге Виленского все та же, столь близкая моим ровесникам (и не только им) тема родного Киева. Юрий Григорьевич особо под черкивает правоту Некрасова, считавшего Андреевский спуск лучшей улицей Киева. Он пишет о том, что до сего дня сохра нился снимок, где Виктор Платонович запечатлен на своей лю бимой улице. Нельзя не согласиться с автором, что Андреевский спуск – свидетель трагических и радостных событий двадцатого столетия – утвердился в качестве своеобразного символа Киева накануне нового двадцать первого столетия. «Эта мистическая перекличка,– пишет автор,– перекличка через годы Михаила Булгакова и Виктора Некрасова еще долго будет катиться по бу лыжной мостовой от Андреевской церкви к Десятинной». И еще об одной, увы, трагической примете Киева ХХ столетия и месте, ставшем символом Катастрофы, памятном и известном сегодня всему миру, повествует Ю.Виленский в одной из глав своей кни ги, названной «Над Бабьим Яром...». Начинается эта глава вы держкой из некрасовских «Записок зеваки», появившихся в на чале семидесятых. Приведу и я ее в этом очерке.

Садами, садами, огородами по булыжной мостовой попадаем мы с вами на Лукьяновку. Лукьяновка, Вера Чеберяк, дело Бей лиса, Бабий Яр. Черные дни Киева.

Тридцать лет назад, в первую же неделю немецкой оккупа ции на стенах киевских домов появились объявления, гласив шие: «Все жиды города Киева должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельника и 336 VII. Мой город, мои земляки Дехтеревской». Развешаны они были по всему городу. Моя мать тоже читала. У нее было много друзей евреев. Она ходила по этим друзьям и упрашивала, умоляла их никуда не ходить. Бе жать, скрыться, хотя бы у нее. Никто из маминых знакомых не послушался. Пошли...

Ничто уже не напоминает того, что здесь произошло. А у гранитного камня всегда цветы. И летом, и зимой. Мы тоже положили свой букетик. Каждый год, 29 сентября сюда прихо дят люди с венками и цветами.

А затем, после повествования об известных событиях, о вос приятии трагедии и об отношении к ней в последующие годы – обо всем этом много писал Некрасов, и не только писал, но и пуб лично выступал, призывая власти не предавать забвению память безвинно погибших,– автор «Портрета жизни» подробно и убеди тельно показал: возрождение справедливости, не частное, а об щественное, началось с мужественного поступка Виктора Некра сова. С его сентябрьского выступления шестьдесят шестого года.

Ю.Виленский задался целью ответить на вопрос, почему именно Некрасов? Размышляя об этом, он утверждает следующее.

Именно Виктор Некрасов, уже меченный системой, одним из первых разорвал кольцо несправедливости и лицемерия. Чем отличается его деяние, его выбор от обычного сострадания, эле ментарного чувства порядочности, просто сдержанного нео добрения позиции власти? Имя автора «Рядового Лютикова»

можно, наверное, поставить рядом с именем Эмиля Золя и Че хова, Короленко и Толстого, Булгакова и Луначарского.

Короленко первым в мире с болью и состраданием поведал ми ру о кишиневском погроме, Л.Толстой первым поставил свою подпись под воззванием против антисемитизма. На эту тему позже писал и Луначарский, и его статья хранилась в семье Некрасовых. Золя и Чехов защищали Альфреда Дрейфуса, Бул гаков в «Белой гвардии» заклеймил убийцу евреев. Виктор Нек расов по праву вошел в эту когорту.

Приход писателя утром 29 го сентября 66 го года в Бабий Яр и его слова, там произнесенные, были продиктованы глубоко нрав ственной и гражданственной позицией: память жертвам фашиз ма у нас, как и во всем мире,– достаточно назвать Бухенвальд, Лидице, Освенцим, Орадур – должна быть увековечена. И такая некрасовская убежденность действительно была не просто голо сом сердца, а осознанной храбростью. Здесь я позволю прервать VII. Мой город, мои земляки свое повествование об этом знаменательном дне и сказать добрые слова в адрес человека, который не только разделял с писателем подобную позицию, но и был в тот день, как, впрочем, и в после дующие, рядом с ним. Имя этого человека Иван Дзюба. В «Запис ках зеваки», написанных в Париже, Виктор Некрасов привел об щий смысл сказанного Дзюбой на том давнем «несанкциониро ванном сборище»: «Бабий Яр, несомненно, общая трагедия, и весь мир содрогнулся, узнав о случившемся. Но произошло это на украинской земле. И поэтому украинец не имеет права забывать о трагедии Бабьего Яра так же, как и еврей. Всей своей жизнью мы должны отрицать «цивилизованное» человеконенавистничество и общественное хамство. Ничего более важного, чем это, сейчас нет». Во многом смысл сказанного близок по духу к тому, о чем в своей известной работе «Интернационализм или русификация» и в ряде более поздних публикаций писал И.М.Дзюба. Должен за метить, что об Иване Михайловиче я и прежде слышал и знал многое, но в полной мере только в последние годы смог оценить значимость его личности для украинского общества прошлых и нынешних лет. Возможно, последнему способствовало то, что внимательнейшим образом прочитал его книги, которые он пере дал мне вместе с добрым письмом о своих впечатлениях от «Запоз далых заметок». Первая из них – «Спрага», вышедшая в изда тельстве «Український світ» в 2001 м году, вторая, значительно меньшая по объему,– «Україна перед Сфінксом майбутнього» в издательстве «Академія», датированная концом того же года.

В первой собраны его публицистические выступления и статьи последних лет на темы социальной жизни и культуры, здесь же – беседа составителя сборника Виталия Аблицова с автором о его жизни и деятельности. Вторая представляет собой полный текст лекции, прочитанной 15 октября 2001 года перед студентами и преподавателями Национального Университета «Киево Моги лянская академия» – в этом известном учебном заведении, где одно время я преподавал курс медицинской экологии, традици онно проводятся ежегодные памятные лекции. Кстати, мне осо бенно интересно было прочитать призыв в лекции Ивана Михай ловича к тому, чтобы свое весомое слово Украина сказала в эко логическом движении, в утверждении нового экологического сознания человечества. К этому, как он справедливо считает, обязывает, прежде всего, Чернобыльская трагедия и доставшая ся Украине в наследство такая структура промышленности, при 338 VII. Мой город, мои земляки которой создается угрожающая нагрузка антропогенных воз действий на природу. А из первой книги мне интереснее всего было узнать подробности отдельных периодов жизни автора, его взглядов, поступков, устремлений, его окружения – друзей, единомышленников, недругов... Кстати, среди фотографий, ил люстрирующих биографические эпизоды, я обнаружил и те, на которых Иван Дзюба запечатлен с моими друзьями – Сергеем Параджановым, Яковом Цегляром.

Но пора возвратиться к Юрию Виленскому и его неординар ной книге. А то, что книга действительно неординарная, не име ющая в прошлом аналога, свидетельствуют и ее редактор Илья Левитас, и автор вступительной статьи Владлен Кузнецов.

И еще одно свидетельство того, что книга Ю.Виленского о Викторе Платоновиче Некрасове, едва ли определяемая жанро во (выражение того же Кузнецова), неповторимо воссоздает для читателя и саму его человеческую сущность и ауру «некрасов ского» круга, я усмотрел в письме, полученном Юрием Григорь евичем из Парижа. Он поделился со мной содержанием этого письма, написанного ему после прочтения книги Виктором Кон дыревым – последним верным другом Некрасова, сыном Галины Викторовны Базий, которого Некрасов также называл своим сыном, а его сына Вадика считал своим внуком. В письме Кон дырев написал Юрию Григорьевичу:

Книга мне решительно (как говаривала Зинаида Николаев на) понравилась. Очень трогательно, что о Викторе Платоно виче написал такой же знаток Киева, как и он сам. А любовь Ваша к Киеву особенно чувствуется всякий раз, когда Вы позво ляете себе сделать авторские отступления, например о Горо децком или о самом Некрасове (почему то, к моему сожалению, излишне редко). На мой взгляд, Вы так старались побольше рассказать о творчестве В.П., что не решились тратить книжное место на какие то повседневные подробности. Хотя, может я и ошибаюсь. Основное впечатление от Вашей книги – добросовестность автора, я бы сказал, автора исследователя.

Вы очень подробно (а главное, достаточно точно) проанализи ровали многие вещи Виктора Платоновича, описали и сопоста вили факты, детали и события таким образом, что получился прямо таки научно литературный труд. Или монография.

В отношении творчества В.П. я такой подход встречаю впер вые. Вы нарисовали (я бы сказал, прорисовали) портрет Некра VII. Мой город, мои земляки сова, беря за основу написанные им же строки. Или написанное о нем. И получилась книга, которую я прочел мало сказать с ин тересом, но с некоторым нетерпением – это когда читаешь страницу, и тебе уже не терпится узнать, что будет дальше...

Спасибо за такую добрую память о Викторе Платоновиче!

Юрий Виленский, разумеется, не мог не быть взволнован эти ми словами близкого и дорогого Виктору Платоновичу его наз ванного сына. Он тут же ответил ему через давнего друга Некра сова – скульптора Селибера – помните, именно с ним Некрасов впервые посетил Дом Турбиных. Юрий написал Кондыреву, что его отзыв для автора книги очень дорог. Казалось бы, странно, но вот так, вдруг, между ними возникла взаимная человеческая симпатия, завязалась теплая дружба. И если бы была возмож ность продолжить «Портрет жизни», то эту тему следовало бы затронуть отдельно.

Дружба... Что то в таланте Юрия не только как историка, био графа, мемуариста, но, прежде всего, человека есть располагаю щее к доверию и дружбе. Я отчетливо помню, как искренне был тронут незабвенный В.В. книгами Юрия, вошедшими в поистине золотой фонд булгаковедения, их вязью, их мягким повествовани ем, образностью, стилем. Мне известно, что обе книги – «Доктор Булгаков» и «Булгаков и Крым» (второй я посвятил отдельный очерк, опубликованный в «ЗН» в марте 1996 го года, а затем во шедший в «Запоздалые заметки» в 2000 году) вместе с личной биб лиотекой академика Фролькиса были переданы в Институт герон тологии и сохраняются там, в мемориальном кабинете покойного ученого. Убежден, что в портреты родного Киева и киевлян меди ков портрет самого автора этих и других сочинений вписывается органично. При всем том, думается, он был бы не полным, если не сослаться на мнение о Юрии его школьного товарища Ильи Леви таса, ныне известного в Украине общественного деятеля, автора ряда мемуарных и документальных книг, почитателя личности и творчества Виктора Некрасова. В сущности, благодаря его поддер жке, инициативе и настойчивости волнующая летопись жизни на шего земляка увидела свет. А в словах об авторе книги, о котором он столь трогательно поведал читателю в своем предисловии «От главного редактора», меня особенно тронуло следующее место (пусть читатель не посетует на пространную цитату):

Юра Виленский, Юра Виленский! Мягкий, добрый, интелли гентный мальчик! Незащищенный и наивный, чрезмерно поря 340 VII. Мой город, мои земляки дочный и деликатный. Таким он считается и сейчас, через лет нашего знакомства. Было это в очень далеком 1945 году, ког да мы с ним учились в 7 ом классе школы № 10. Он не вписывал ся в нашу хулиганскую компанию с постоянными прогулами уроков и дикими выходками детей войны....Если бы Юра мог рез ко обличать и возражать, он бы был почти похож на лейтенан та Фарбера, созданного Виктором Некрасовым. Юра стал вра чом, кандидатом медицинских наук, и в качестве лекаря я его не знаю. Зато знаю как отличного журналиста, писавшего на меди цинские темы, в том числе и о выдающихся врачах и ученых. Со временем медицинская тема стала ему мала как Чехову (хоро шее сравнение!), и он расширял поле деятельности, вершиной че го стала эта книга, которую Вы держите в руках. Почему автор взялся за Виктора Некрасова? Потому что он, как Некрасов,– киевлянин, потому, что Некрасов – личность, потому, что он подвергся гонениям и был изгнан из страны, потому, что похоро нен в Париже, а не в Киеве. И еще много всяких «потому». И, ес тественно, доброе и чуткое сердце Юрия Виленского не могло пройти мимо судьбы нашего выдающегося земляка.

Лучше не скажешь. Разве что стоит дополнить левитасовский эмоциональный рассказ еще одной драматической и очень лич ной для Юрия подробностью. Он написал эту книгу в тяжкое для себя время, когда на него как отца двух сыновей и на всю его семью навалилась беда, горше которой не бывает. В этом мужест венном противостоянии, когда многие, не выдержав, просто уходят из жизни, он написал книгу, дополнив вечными красками и свой человеческий и писательский портрет. Говоря о мучитель ных страданиях Юрия, Владлен Кузнецов мысленно обращает ся к его молчаливым раздумьям. А в них наверняка присутство вал вопрос: почему в этот период надо было заниматься именно «...книгой о Викторе Некрасове, а не отдавать все силы, телес ные и душевные, все свое время до последней минуты, все мыс ли, чувства и слова – попыткам спасти сына?.. Кто знает? Кто ответит на эти вопросы, которые неизбежно будут вставать пе ред отцом уже до конца его дней. Другого тут не дано. Но ведь и пути Господни неисповедимы. И никто из живых не ответит на вопрос: а было бы лучше, коль скоро Юрий Виленский посту пил бы не так, как он поступил? Допустим, сумел бы он выжить сам? Ну, умер бы даже раньше сына, оставив осиротевшими многих родных (второго сына, жену, внуков), которым он очень VII. Мой город, мои земляки нужен?.. Я прихожу к выводу, который легко перепроверить, прочитав книгу Юрия Виленского, что «Вика», Виктор Плато нович Некрасов пришел в эту жизнь, чтобы облегчать ее».

Вот так неожиданно и тесно переплелись судьбы двух наших земляков – бывшего киевского гимназиста, студента строитель ного института, затем дипломированного архитектора, студийца театра русской драмы, в последующем капитана фронтовика са перного батальона, автора «В окопах Сталинграда», писателя, жестоко изгнанного из страны, с бывшим киевским школьни ком, студентом мединститута, затем врачом фтизиатром, авто ром известных книг, очерков, эссе. Правда, переплелись и сли лись на страницах «Портрета жизни» уже после того, как не ста ло героя повествования. А саму книгу действительно можно при числить к редкому жанру романа эссе, где к тому же постоянно и ощутимо присутствует аура родного города, его люди с разными поступками и судьбами. Еще раз сошлюсь на Владлена Кузнецо ва, нашего земляка эрудита, члена Академии искусств, верного почитателя Некрасова:

Киевлянин Булгаков, киевлянин Паустовский, киевлянин Бердяев... Святой Владимир, святой Феодосий, святой Нестор летописец... И многие, многие другие киевляне, становясь посред никами между горним и дольним, между небом и землей именно в Киеве, где возможность этого предопределена,– образовали из своего дыхания, из своих деяний и мыслей, из своих нимбов – ту немыслимо светлую и добрую ауру Киева, находиться в которой посчастливилось всем, кто жил, живет и будет жить здесь.

Эта мысль созвучна той, что была высказана упомянутым выше Ильей Левитасом.

Почему я взялся помочь в создании этой книги? Причин много, и каждая из них главная. Виктор Некрасов был и остается моим любимым писателем, я его знал лично и высоко ценю его граждан скую позицию в отношении к жертвам Бабьего Яра, а это, в ос новном, к сыновьям и дочерям моего народа. Я люблю и ценю моего школьного друга Юру Виленского и хочу сделать для него доброе дело. В данном случае – и для нас. Все мои родственники (и пред ки, и потомки) родились в Киеве, этом сказочном городе. Я, един ственный в семье, родился в далеком Ташкенте, где прожил пер вые четырнадцать лет. С 1945 го года и навечно я – киевлянин.

Перечитав «Портрет жизни» еще раз, вспомнил, как несколь ко лет назад, посетив с друзьями медиками кладбище Сен Же 342 VII. Мой город, мои земляки невьев де Буа в 25 километрах от французской столицы, мы наш ли могилу Виктора Платоновича. Нашли и запечатлели на плен ке место последнего прибежища почитаемого земляка, низко поклонились его праху, положили к черной стеле скромные бу кетики летних цветов, помолчали, прислушались к тишине и ед ва различимому шепоту старых деревьев. Наверное, некоторым почудился в нем приглушенный и хрипловатый голос Вечного Киевлянина. Он был нашей совестью. Стал нашей гордостью.

Затонский, сын Затонского реди моих сверстников киев С лян есть такие, судьба кото рых может явиться предметом захватывающего повествования.

К их числу принадлежит и давний мой приятель Дмитрий Вла димирович Затонский, ныне здравствующий академик, извест ный ученый в области зарубежной литературы. Знакомы мы уже почти полвека, а если точнее, то где то с середины пятидеся тых годов, когда мои родители получили квартиру в доме 30 а по ул. Ярославов Вал (в разные годы улица называлась Большой Подвальной, затем Ворошилова, позже – Полупанова). Когда родители переехали в этот дом, то оказалось, что здесь же полу чила квартиру семья Затонского. Позднее я узнал, что Дмитрий (для близко его знавших – Дима) дружен с моим товарищем Гри шей Кипнисом, нашлись и другие общие знакомые, среди кото рых Георгий Брейтбурд, также занимавшийся зарубежной ли тературой, сам отличный литератор и переводчик, владевший несколькими иностранными языками.

Что же снискало Дмитрию Затонскому известность и ува жение в среде киевской интеллигенции? Думается, в первую очередь, неординарность его творчества, продолжающегося и VII. Мой город, мои земляки сегодня. Не так давно Дмитрий подарил мне одну из последних своих работ – «Модернизм и постмодернизм» – издание, интерес нейшее не только для посвященных, но и для читателей, далеких от этой проблемы. Вряд ли я смог бы передать содержание книги в том ключе, в котором различные аспекты этой наисовремен нейшей темы в ней представлены. Да и суть моих впечатлений не в этом. С особым интересом воспринял авторский стиль, убеди тельность и доходчивость аргументации, неординарность рас суждений и их полемические нюансы. Ряд положений восприни мается не только с историко литературоведческих позиций, хотя автор оговаривается сразу же, в самом начале, что излагает «мысли об извечном коловращении изящных и неизящных ис кусств, в том числе определяющем...движение искусств, куль туры, даже, может быть, бытия в целом». Действительно умная и мастерски написанная книга. Уже пространный эпиграф из со чинения Умберто Эко «Остров накануне», выбранный для введе ния, названного «Несколько чистосердечных признаний», пора зил меня своей адекватностью последующему содержанию этой, по определению самого автора, очень странной книги. Как вра ча токсиколога меня привлекло его начало, где говорится о том, что медицина «учит ядом». Впрочем, приведу слова Эко полнос тью, ибо философская их сущность универсальна.

Как медицина учит, в частности, ядам, как метафизика не уместными мудрствованиями подрывает догмы религий, как этика понуждает к щедротам (что не для всех полезно), астроло гия попустительствует суеверию страсти, землемерие поощряет неправосудный захват, математика питает скупость – так и Искусство Романов... открывает дверь Дворца абсурдностей...

С превеликим интересом не только я, но и ряд коллег медиков, которые не без моей рекомендации ознакомились с этой книгой, затем прочли и более ранний труд Дмитрия Владимировича «Ре ализм – это сомнение?». В ней, как явствует из аннотации, автор выдвинул ряд новых представлений о реализме XVIII–XIX веков и оценке творчества Шекспира, Сервантеса, Бальзака, Стендаля, Флобера и других крупнейших европейских писателей. Вводные страницы «От автора», предпосланные основным главам, сразу же дают повод к размышлениям, выходящим за рамки чистого литературоведения. Они проникнуты полемическими высказы ваниями о нередком пристрастии гуманитариев не только, точ нее, не столько, к наукообразию, сколько к «всеобъемлющему 344 VII. Мой город, мои земляки идеологизму». «По крайней мере,– утверждает автор,– понятие «реализм» мы насквозь заидеологизировали.» Производит впе чатление и рассуждение о роли терминологии, притом в сопос тавлении ее применительно к естественным наукам. Здесь уместно процитировать одно из ключевых мест:

Не стоит, по моему, преувеличивать роль терминологии, тем более, когда речь идет об отдельном термине. Ведь они лишь для того и существуют, чтобы облегчить специалистам взаимопонимание, избавить от траты слов, от утомительной необходимости каждый раз договариваться об их значении. Лю бопытно, что именно естествоиспытатели – люди, которым, казалось бы, приличествует особая точность мышления,– охотно облекают понятия коими оперируют, в форму метафо рическую, даже как бы шутливую: вроде «черных дыр» или «сво боды воли электрона». Тут можно усмотреть урок нам, гума нитариям, преподанный хоть и без умысла, но именно в том состоящий, что из терминологии не следует делать культ.

Я привел этот фрагмент, чтобы еще раз ощутить тонкий, пара доксальный, нередко неожиданный и ироничный стиль автора этой книги. Как, впрочем, и других его монографий, научных статей, публичных выступлений. Возможно, здесь проявилась и известная доля завидной наследственности. Ведь отец Дмитрия, известный в прошлом общественный и политический деятель, был разносторонне образованным и весьма одаренным челове ком, ум и интеллект которого снискали ему признание в среде украинской интеллигенции. Я вспоминаю, как мой отец в разго воре со Львом Ивановичем, обмениваясь впечатлениями об из вестных в прошлом людях, сошелся с ним во мнении, что Влади мир Петрович Затонский среди государственных и партийных деятелей двадцатых тридцатых годов был одной из наиболее яр ких фигур, отличался высокой образованностью, имел научные труды, пользовался большим уважением в обществе. В «Совет ском энциклопедическом словаре» сведения о нем представлены весьма сухо и лаконично. И лишь дата смерти – 1938 год – поз воляет читателю предположить истинную причину ухода из жизни в расцвете сил. В год ареста ему исполнилось только пятьдесят... Здесь же дана короткая хронология его деятельно сти: член партии с 1917, с 1918 – на ответственных партийных постах, с 1927 – нарком просвещения УССР, с 1934 – кандидат в члены ЦК, член Президиума ЦИК СССР. На этом сведения об VII. Мой город, мои земляки одном из видных руководителей Украины обрываются... Хотел бы еще вспомнить и то, что мать Дмитрия доктор Елена Самой ловна Затонская, о чем напомнил в упомянутом разговоре Лев Иванович, в свое время работала директором Киевского инсти тута ортопедии. Ветераны института рассказывали о том, что коллеги медики высоко ценили ее качества человека и руково дителя.

В недавно прочитанной мною книге воспоминаний известного украинского писателя и правозащитника Мыколы Руденко я про чел описание его встречи с Владимиром Петровичем в бытность того наркомом просвещения. Кабинет Затонского, по рассказу Руденко, был небольшим и скромным. За обычным рабочим сто лом, углубившись в чтение деловых бумаг, сидел хозяин кабине та – приземистый плотный человек с большой седовласой голо вой, покоящейся на короткой шее. Во взгляде сквозь большие оч ки светились доброта и внимание к посетителю. Там же, в своем кабинете нарком прочитал стихи начинающего поэта, приехав шего из Донбасса. Приведу несколько строчек из этих стихов.

Хто підносить келихи озер За здоров’я блискавки і грому?

Хто ці хмари бавлячись натер, Що вони червоні в голубому?

Хто на птиці блискавиці В небі рвав квітки зірниці І, зірвавшись з висоти, Синє море сколотив?...

После получасового разговора Владимиром Петровичем была подписана бумага о присуждении Мыколе Руденко первой пре мии – в то время Наркомпросом проводился литературный кон курс среди молодежи. Особенно был рад этому событию вдохно витель творчества молодого Руденко признанный поэт Леонид Первомайский.

Когда Затонского старшего репрессировали, его сыну Дмит рию было всего четырнадцать. И долгие годы, в том числе воен ного лихолетья и послевоенные, над ним дамокловым мечом на висал ярлык «сына врага народа» или, как тогда говорили ЧСИР (член семьи изменника Родины). Разумеется, будучи в действую щей армии, он не предавал огласке этот прискорбный факт своей биографии, так трудно складывавшейся после ареста отца. Но думал о его трагической судьбе и о том, как в дальнейшем ему 346 VII. Мой город, мои земляки удастся построить свою жизнь, постоянно. Бог миловал. Благо даря целеустремленности, одаренности, четкому представлению о круге жизненных и творческих интересов Дмитрий Владими рович достиг многого. Как и отец, стал академиком. Посвятил се бя науке, но не ограничился только избранной им сферой теории литературоведения. Отдает дань и «практической» литературе – критике, публицистике, написал два художественных сочине ния: автобиографическую повесть (опубликована в журнале «Ра дуга») и рассказ (журнал «Знамя»). Рассказанное в повести о пе рипетиях собственной биографии – суть отражение не выдуман ного, а преподанного самой жизнью захватывающего сюжета.

Читателю стоит за ним проследить.

Во время коротких встреч и в домашней обстановке, и на ака демических собраниях, и на отдыхе в «Конча Заспе» мне всегда интересно было беседовать с Дмитрием Владимировичем, узна вать «из первых уст» ранее неизвестные факты его биографии, особенно о почти двадцатилетнем пребывании сыном репресси рованного «врага народа», послушать о памятных эпизодах, связанных с его работой в двух популярнейших литературных журналах: московском – «Иностранная литература» и киев ском – «Всесвит», возглавлявшемся Полторацким, позднее Павлычко, затем Коротичем. Во время наших диалогов послед него времени, чаще отрывочных и коротких, вспомнили, как в середине шестидесятых, когда у Дмитрия после выхода книги «Франц Кафка и проблемы модернизма» испортились отноше ния с тогдашним директором Института литературы Шамотой, он вынужден был на какое то время уехать в Москву. А совсем недавно мы обсудили одну нынешнюю проблему, которая нас одинаково волнует и имя которой – ВАК. Аббревиатура эта на вевает чувство тревоги и огорчения. Здесь мы оказались едино мышленниками и даже почти одновременно опубликовали в разных изданиях свои критические заметки в форме интервью – Дима в «Зеркале недели», где рассказал о произволе в отноше нии решения Специализированного Совета о присуждении ученой степени достойному соискателю (ВАК безосновательно отменил это решение), а я – в другом еженедельнике – «2000».

Оценка Затонским деятельности Высшей аттестационной ко миссии, призванной обеспечить подготовку достойных научных кадров, но, увы, этому вовсе не способствующей, понятна уже из заголовка к его интервью – достаточно лаконичного и порази VII. Мой город, мои земляки тельно точного: «ВАК: мелочно придирчив и насквозь бюрокра тичен». А мои заметки вышли под названием: «Если бы диссер тацию защищал Эйнштейн, ВАК его завалил бы». В них, кста ти, я сослался на Дмитрия Владимировича, поддержал его вы вод о том, что «... с ВАКом надо что то делать».

Думается, его преданность делу, стремление к истине, вера в справедливость – черты, во многом унаследованные от родите лей, передавших сыну традиции интеллигентной семьи. Отец Дмитрия, до того как ушел в политику, работал профессором Политехнического института, участвовал во время первой миро вой войны в деятельности Военно промышленного комитета. А позже, когда разочаровался в политике,– было это в середине двадцатых годов – настоятельно начал проситься назад, на науч ную работу. Но с реализацией этого своего желания, к сожале нию, опоздал.

Когда завершал настоящий очерк, встретился с автором пуб ликации о Затонском в газете «2000» Иваном Бессмертным. Он назвал свою статью интервью с академиком НАН Украины, действительным членом Европейской академии наук и ис кусств Дмитрием Владимировичем Затонским «Судьба уже сос тоялась, а жизнь продолжается». Примечательна концовка ма териала, в которой Бессмертный приводит следующие слова Дмитрия: «...Нет, я не хотел бы возвращаться в молодость. Ко нечно, если бы мне вернуть здоровье при теперешнем мироощу щении... Ведь каждый год жизни, каждое десятилетие что то прибавляет – какой то опыт. Какую то терпимость, какой то, наверное, более широкий взгляд на мир».

Действительно, жизнь продолжается, продолжается и твор чество, без которого нет настоящей жизни.

NB. Встретил Дмитрия в Доме ученых на юбилейном вечере, посвященном 10 летию Клуба им. Н.М.Амосова. Было высказа но пожелание, чтобы он выступил, и я, также как и остальные присутствующие, был рад, что слова его прозвучали, как всегда, интересно и выразительно. После своего выступления Дмитрий одарил книгами с дарственными надписями Петра Петровича Толочко, Юрия Ильича Кундиева и меня. Приятно было прочи тать его теплые слова – свидетельство того, что книга вручена «с чувством давней и неизменной привязанности». Воспринял эти добрые слова как знак многолетней дружбы, всегда доставляв шей обоюдную радость.

348 VII. Мой город, мои земляки Киев и его почитатели (заметки разных лет) Аура родного города е раз уже писал о том, что те Н ма Киева давно минувших и совсем недавних лет ждет своего более полного освещения, осо бенно в той части, где родной город видится глазами известных киевлян. А их, наших славных земляков, особенно на рубеже ХIX и XX столетий, было совсем не мало. Среди них и А.Вертин ский и С.Лифарь, и М.Булгаков и И.Эренбург, и А.Луначарский и О.Шмидт, и Н.Бердяев и К.Паустовский. Последний, вспоми ная свою киевскую юность, писал о великолепных киевских те атрах, о повальном в ту пору увлечении поэзией и философией, о том, что в те юношеские годы были еще живы Чехов, Толстой, Серов, Левитан, Скрябин и Комиссаржевская... И еще он, вспо миная знаменательные киевские места, сетовал на то, что «мы забываем о знаменитой библиотеке Идзиковского на Крещати ке, о симфонических концертах, о киевских садах, о сияющей и хрустящей от листвы киевской осени (как здесь не вспомнить ро мантическое описание осенней киевской поры Юрием Смоличем.

И.Т.), о том, что торжественная и благородная латынь сопут ствовала нам на всем протяжении гимназических лет (а здесь уместно вспомнить впечатления бывшего киевского гимназиста Михаила Булгакова. И.Т.). Забываем о Днепре, мягких туман ных зимах, богатой и ласковой Украине, окружавшей город кольцом своих «гречишных полей, соломенных крыш и пасек».

Об ауре Киева в будни и праздничные дни писали многие пи сатели – почитатели Города. Писали образно, с волнением и лю бовью, прозрачно и светло. В своей новелле «По семейному»

Александр Куприн, описывая пасхальную ночь, повествует:

«Я в одиночестве бродил по городу, заходил в церкви, смотрел на крестные ходы, иллюминацию, слушал звон и пение, любо VII. Мой город, мои земляки вался милыми детскими и женскими лицами, освещенными снизу теплыми огнями свечек». Проникновенно делится он с чи тателем и впечатлением от общего облика весеннего Киева: «Си яющие колокольни церквей казались необыкновенно легкими и точно прозрачными. В дрожащих переливах колокольного зво на чувствовалась уже весенняя свежесть...». А Иван Нечуй Ле вицкий подробно описал ту весеннюю пору и вечернюю службу, которая состоялась в один из Чистых четвергов в Успенском со боре Киево Печерской лавры, Евгений Гребинка – торжествен ную службу в Софиевском соборе. Запомнилось сказанное им о том, что в мерцающем блеске свечей Божьего храма с настенных росписей на вас «таинственно смотрят образа из облаков куре ния». Во Владимирском соборе и сегодня поражают прихожан и гостей столицы настенные росписи, выполненные художника ми Котарбиньским и Сведомским. Особенно впечатляют «Тай ная вечеря», «Моление о чаше», «Иисус перед Пилатом». Пора зительно, как точно повторяет изобразительный ряд последней, написанной Сведомским, описание Булгаковым в «Мастере и Маргарите» явления Иешуа перед грозным Пилатом. Из биогра фии своего земляка киевлянам известно, что отец писателя – профессор Киевской духовной академии – приводил своего ма ленького сына во Владимирский собор, где показывал ему зна менитые фрески. У многих из числа поклонников Михаила Бул гакова даже зародилась мысль о том, что именно упомянутый выше сюжет настенной росписи во Владимирском соборе натол кнул писателя на создание знаменитого романа.

Читая эти лирические строки романтиков старого Киева, хо чется посетовать на то, что наш нынешний Киев, увы, во многом все более утрачивает свой прежний особый колорит, неповтори мость своих духовных примет. Все меньше становится роман тичных летописцев родного города. Впрочем, время от времени они дают о себе знать и тем самым как бы свидетельствуют:

традиция и преемственность киевлян, воспевающих Город, не исчезла. Дай Бог!

«Музыка слова» – так назвал свою книгу, вышедшую в конце 2005 года, поэт, публицист и бард, коренной киевлянин Ана толий Лемыш. Он – автор сборников стихотворений «Венок сонат Киеву» и «Подольский переулок», поэтических произведений, опубликованных в альманахе «Бабий Яр», ряда антологий рус ской поэзии, других изданий, вышедших, в том числе, в США.

350 VII. Мой город, мои земляки В упомянутой выше книге помещены его стихотворения о Кие ве «Город мой», «Андреевский спуск», «Яр Хрещатый», «Нель зя безнаказанно в Киеве жить» и другие. Во всех поэтических строках – магия родного города, аура его причудливых улиц, пе реулков и двориков, ностальгическая печаль по утраченному, боль и тревога за его будущее. Когда Анатолий Лемыш читал в нашем клубе свои поэтические строки о Киеве, вокруг царила напряженная тишина, всем передавалось чувство сопричас тности к легендарному городу, всех захватывали «раздумья о времени и о себе». Запомнились лемышевские проникновен ные строки:

Я пою как живу, а живу наугад.

Что мне в жизни последним вспомянется?

Все взлетает Андреевский купол в закат, Да с Подолом никак не расстанется.

И еще:

И этот Город – Киев? Да не врите ж.

Хоть имя то же – суть, увы, не та.

Мой Киев затонул. Он словно Китеж перед ордой замкнул свои врата.

И я плыву в зыбучем полумраке По улочкам, которых больше нет, И примечаю траурные знаки погибших лет.

Мой город был не краше, но достойней.

Его еще не залила толпа.

Над ним сиял тот самый отсвет горний, Что создает поэта из раба.

Но хватит, следует остановиться, хотя и велик соблазн поде литься с читателем еще и другими строками поэта. Думается, что приведенных выше выдержек достаточно, чтобы убедить це нителя киевской поэтической ауры: «Музыку слова» нельзя не прочитать.

Открытия, или Тени прошлого Как много можно узнать о родном городе из воспоминаний и дневников киевлян, публикуемых сегодня в разных журналах и отдельных изданиях. В «Радуге» (№10, 2002) прочитал очерк моего земляка, поэта, прозаика, переводчика Якова Хелемско го, посвященный другому, наиболее известному киевлянину – VII. Мой город, мои земляки Виктору Некрасову. Из очерка я узнал, что в свое время, а именно в 1912 году, вышел в свет мало кому доступный и ранее, а тем более, сегодня, обстоятельный справочник «Весь Киев».

В нем содержались сведения о киевских предприятиях, таких как «Арсенал», «Южно Русский завод», а также деревообраба тывающих, гончарных и швейных фабриках, киевских магази нах, москательных, скобяных и галантерейных лавочках, о те атрах (в частности, Соловцовском), консерватории, музее (боль ше известном как собрание картин Богдана Ханенко). Там же сообщалось о киевских печатных изданиях – «Киевские вести», «Киевские губернские ведомости», «Dziennik Kijowski» (на польском языке) и популярный «Киевлянин». Главным редак тором его был Шульгин – публицист одаренный, но известность снискавший своими реакционными и черносотенными взгляда ми. Не зря время от времени у здания, где располагалась редак ция газеты, проводились митинги студентов, негодующих про тив выступлений «Киевлянина». На страницах справочника, о котором идет речь, фигурировали и персоналии из числа пред ставителей музыкального искусства и врачебной среды. Среди них профессора консерватории Беклемишев, Глиэр, Михайлов, киевские медики Стражеско, Губергриц, Нечай Грузевич, Коло мийцев, Волернер. Но самое интересное в этом справочном изда нии – это происхождение названий киевских улиц – от Несте ровской и Меринговской до Бульварно Кудрявской и Круг ло Университетской. Еще одна примечательная деталь в том же очерке Якова Хелемского, о которой стоит упомянуть. Когда ав тор в свое время подарил «Весь Киев» Виктору Некрасову, то об ратил его внимание на то, что в справочнике, на странице, где перечислялись медики, а среди них и женщины врачи, значи лась и мать писателя – Зинаида Николаевна. Кстати, сам Вик тор Платонович еще с молодых лет увлекался местной – киев ской – топонимикой. Знал старые названия переименованных улиц, гостиниц, клубов, адвокатских контор. Из очерка я узнал, что, скажем, улица Рейтарская в переводе на русский язык оз начает Рыцарская. Она, как известно, пролегала между Золоты ми Воротами и Львовскими городскими воротами. И именно на этом отрезке несли службу кавалерийские отряды, именовав шиеся рейтарскими. На этой же улице располагались их казар мы. Некрасов подробно объяснил и происхождение названия главной столичной улицы. Когда то, много веков тому назад, на 352 VII. Мой город, мои земляки ее месте протекала река – приток Лыбеди, впоследствии, как и основное русло, ушедшая под землю. Узкая долина, по которой она текла, называлась Крещатой – вероятно, в память о креще нии Руси. Отсюда название Крещатик. Очерк из «Радуги», на который я обратил внимание, несомненно, может быть включен в число тех, где доминирует тема Киева прошлых лет.

Как киевлянин, проживший в родном городе всю свою созна тельную жизнь, полагал, что хорошо знаю прошлое Киева, в том числе старые наименования его основных улиц. Оказывается, заблуждался. Например, не ведал, что Фундуклеевская (в совет ские времена – улица Ленина, ныне Богдана Хмельницкого) ра нее называлась Кадетской. Именем Ивана Фундуклея, который на то время уже жил в Варшаве, бывшего губернатора Киева, ме цената, археолога, автора трех объемистых описаний губернии и ее главного города, ее назвали в 1863 году. А еще я не знал, что через 20 лет после этого другая киевская улица – Шулявская – стала Караваевской (ныне Толстого) в честь 50 летия врачебной деятельности известного киевского офтальмолога Караваева.

Спустя еще девять лет получила новое название улица Алексе ева, ставшая Терещенковской. Так киевляне отметили заслуги перед городом одного из самых щедрых его меценатов сахароза водчика Николая Терещенко, пожертвовавшего Киеву почти 2, млн рублей. Кстати, остаток жизни он прожил именно на этой улице, впоследствии переименованной в ул.Репина, но сейчас вновь обретшей прежнее название Терещенковской. Еще одно от крытие: до революции улица, где располагалась наша 44 я шко ла, и которую я всегда знал как Жилянскую, называлась Жан дармской. А вот улица Львовская до 1925 года носила имя Троц кого, а улица Ярославов Вал до 1937 года – имя Христиана Ра ковского, главы Совнаркома Украины. И уж совсем неожидан ное для меня: оказывается, улица Саксаганского, где располо жен институт, в котором я работаю, с 1919 года носила имя Пя такова, большевика, погибшего в Киеве в 1918 году, младшего брата известного партийного деятеля, в последующем «врага на рода», расстрелянного в январе 1937 го. Улицу переименовали в честь Панаса Саксаганского – театрального деятеля Украины, проживавшего, кстати, на Жилянской. А то, что в 1935 году Думскую площадь, ныне известную как Майдан Незалежности, назвали именем М.И.Калинина (как и прилегающую улицу, те перь Софиевскую) я помню хорошо, потому что был тогда уже VII. Мой город, мои земляки учеником 5 класса, и наша школа, как и все другие, отмечала знаменательное событие – 60 летие «всесоюзного старосты».

Рядом с моей Тарасовской – пройти всего полквартала по улице Толстого – другая, такая же зеленая и истинно киевская улица – Владимирская, которая принадлежит, как и в прошлом, студентам. Весь квартал здесь вблизи учебных зданий универси тета и городского парка, известного ранее как Николаевский, а затем Шевченковский – в марте 1939 года в центре парка был ус тановлен памятник Тарасу Шевченко работы скульптора М.Ма низера, – запрудили молодые люди с сумками, полными учеб ников и конспектов. Глядя на них, вспоминаю, как став студен том, много времени проводил в одном из этих зданий – на углу Владимирской и Толстого, где размещались три больших чи тальных зала публичной библиотеки Академии наук. В том из них, который я посещал, за небольшими светлыми столами, ос вещенными неярким светом настольных ламп и заполненными грудами книг и журналов, постоянно встречал завсегдатаев – та ких же, как я студентов, а еще аспирантов и уже дипломирован ных специалистов. С завистью смотрел на соседний зал, предна значенный для тех, кто уже обладал учеными степенями и звани ями. Все, кто беспрепятственно туда проходил, вызывали у нас нескрываемое почтение и интерес. Когда, много лет спустя, я сам переместился в этот долгожданный зал, то убедился в большом преимуществе работы в нем. Посетителей здесь было значитель но меньше, обслуживание более оперативное. Впоследствии я на чал посещать и другую публичную библиотеку, известную киев лянам старшего поколения как библиотека имени КПСС. Она располагалась вблизи стадиона «Динамо» в начале улицы Киро ва (бывшей Александровской), ныне Грушевского. Эта старей шая киевская библиотека была создана в конце ХІХ века и, что примечательно, во многом благодаря весомой помощи мецена тов, которые согласно уставу библиотеки получали звание ее ос нователей. Среди них оказались известные в свое время в городе граф А. Бобринский, книготорговец С. Литов, бывший губерна тор Киева И. Фундуклей, предприниматели И. Бродский, М. Го ровиц, Ф. Либбе, землевладелец Галаган. Побольше бы сегодня таких меценатов!

В упомянутых двух библиотеках я особенно часто бывал в пя тидесятые годы, когда работал над диссертацией, а затем ее за щищал. Работал допоздна. А после звонка, громко оповещаю 354 VII. Мой город, мои земляки щего, что читальный зал будет скоро закрываться, быстро сда вал книги и спешил выйти на улицу в предвкушении вечерней прогулки по улицам родного города. Особенно любил летние ве чера. Недавно встретил в опубликованных письмах Александра Вертинского такую запись, относящуюся к его пребыванию в Киеве в середине тех же пятидесятых годов – по своему настрое нию она созвучна моим тогдашним ощущениям: «На улицах тепло, весна. Как прекрасен Киев! Бродил по городу. Вишни в таком цвету, что не видно деревьев. Яблони, груши. Каштаны цветут белыми свечками... И так хочется остаться здесь навсег да, коротать век!... Ах, какую силу имеет прошлое».

Хотя ранее и писал не раз о том, что тема Киева и знаменитых киевлян еще ожидает своего обстоятельного освещения, все же, справедливости ради, следует признать, что в последние годы этот пробел начинает восполняться. В «Малой энциклопедии ки евской старины», вышедшей в издательстве «Довіра» представ лен весьма подробный список литературы о прошлом Киева. В библиографии обратил внимание на ряд старых изданий, о кото рых ранее не знал. Среди них «Из жизни Киева в XVIII веке»

(1884), «Киев и его окрестности» (1870), «Киев и его предместья»

(1875), «Киев и Университет Св. Владимира» (1896), «Киев – аз бука православия» (1908). Обратил внимание также и на новые издания, в том числе книги автора упомянутой энциклопедии Анатолия Макарова «Дні Магдебургії в старому Києві», «Перво майские страсти киевлян», «Тіні минулого з Київської гори». В энциклопедии приведен и тематический указатель, рубрики ко торого раскрывают содержимое ее основных разделов. Это – «Киевские святыни», «Киевское просвещение», «Киевские ан тики», «Праздники. Памятные дни и даты» и другие. В общем, издание отличное. Удачным его продолжением можно считать и две книги еще одного киевского историка Виталия Ковалинско го, вышедшие в издательстве «Літопис» и названные «Київські мінатюри». Сейчас, как мне стало известно, готовится к выпус ку третья книга. Я был рад получить от Виталия Васильевича это интересное издание с лестной для меня дарственной над писью, адресованной «одному із справжніх Киян». Символично уже само название упомянутого выше издательства – «Літо пис». Надо полагать, летопись родного города откроет читате лям киевлянам еще много нового и ранее мало известного о его прошлом. А в будущем – и о нынешней его истории.

VII. Мой город, мои земляки Казалось бы, все мы, особенно коренные киевляне, достаточно полно осведомлены о тех, кто так или иначе в прошлом и более близком времени был связан с нашим городом. Тем не менее, рас сказы о минувших событиях и судьбах многих известных людей, появляющиеся в последние годы, приносят все новые и новые от крытия. Для меня, как, наверное, и для многих моих друзей и знакомых, интересующихся киевскими страницами родослов ных популярных личностей, стал неожиданностью тот факт, что с наш город прямо связан с именем Владимира Высоцкого.

Немного хронологии. В 1911 году в Киев приехал дед будуще го актера и поэта – Вольф Высоцкий, уроженец Бреста. Здесь он поступил на экономическое отделение Коммерческого институ та, располагавшегося на углу Бибиковского бульвара и нынеш ней улицы Пирогова. Прервав учебу в начале Первой мировой войны, он поступает в качестве вольноопределяющегося в Луц кий полк, расквартированный на Дегтяревской, затем возобнов ляет занятия в институте. После его окончания он решил полу чить еще и юридическое образование. Окончив юрфак Киевского университета, он в 1919 м году поступил еще и в Киевский ин ститут народного хозяйства. Бабушка Владимира Высоцкого – Дебора, родившаяся в Житомире, жила в коммунальной квар тире по ул. И.Франко, 20 (В.С.Высоцкий бывал здесь в каждый свой приезд в Киев). Еще в Киеве у них родился сын, названный Семеном,– будущий отец Владимира Высоцкого. В 1926 году Высоцкие переехали в Москву. Вольф Высоцкий вскоре развел ся с женой и завел новую семью. Семен Высоцкий после переез да с родителями в Москву окончил там политехникум связи, по лучил офицерское звание, а в 1937 году женился. Через год у них с Ниной Максимовной Серегиной родился первенец, назван ный в честь дедушки Владимиром. Затем, в начале войны Семен Высоцкий вступил в ряды действующей армии и прошел путь до Праги. Потом вновь оказался в Киеве, где служил в управлении военного округа, и куда в начале 50 х повидаться с ним приез жал сын Владимир. Здесь же, в Киеве родился и проживал дядя Владимира – младший брат отца Алексей, прошедший войну офицером артиллеристом, а затем работавший в газете и доку ментальном кино. Как точно подмечено в очерке «Высоцкий с Воровского» («Газета по киевски», № 139, 2005 г.), киевская родня Владимира Высоцкого состояла из людей ярких, умевших любить, воевать и учиться.

356 VII. Мой город, мои земляки Владимир Семенович любил наш город, периодически приез жал с концертами. А в 1971 году блистательно выступал перед киевской публикой в гастрольных спектаклях «Таганки». Пом ню, какое сильное впечатление произвел на меня Хлопуша в ис полнении Высоцкого в спектакле о Пугачеве. Перед мысленным взором и сегодня четко предстает как бы устремленная в сумрак зрительного зала обнаженная до пояса фигура актера, звучит хриплый, чеканный монолог Хлопуши, сопровождаемый пери одическим металлическим звоном цепей, в которые закованы руки артиста. Выступал в тот свой приезд Высоцкий и в моло дежных аудиториях, и в заводских клубах, и в научных инсти тутах. Но никто из нас, его искренних почитателей, не знал, что именно здесь, в Киеве – его корни.

25 января 2007 года Владимиру Семеновичу исполнилось бы 69 лет. В «Музее одной улицы», расположенном в самом начале Андреевского спуска (№2б), открыли выставку «Владимир Вы соцкий. Место встречи», посвященную неизвестным страницам его жизни. Здесь впервые представлены фотодокументы о бли жайших родственниках Высоцкого и их киевских корнях. Здесь же – снимки с его концертов на Украине. На открытии присут ствовали двоюродная сестра поэта Ирэн Алексеевна Высоцкая и его тетя Людмила Яременко. Первая – автор книги воспомина ний «Мой брат Высоцкий. У истоков». У сестры Владимир ассо циировался с бабушкой, похороненной в Киеве. Между прочим, как бард Высоцкий впервые вышел на сцену в 1959 году во вре мя выступления знаменитого студенческого театра МГУ. Оказав шийся на спектакле Поспелов (тогда – кандидат в члены Полит бюро) потребовал прекратить это «безобразие». Не могу не упо мянуть здесь истинно подвижническую деятельность давнего мо его друга Ольги Чебановой – исследователя и популяризатора жизненного пути и творческого наследия Высоцкого. Будучи из вестным киевским медиком, она отдала этому увлечению много сил и вдохновения. Мне не раз доводилось присутствовать на ее выступлениях перед разной аудиторией, и могу удостоверить не поддельный интерес и живую признательность слушателей. Оль га Чебанова и Евгений Тупчий (также мой друг и сотрудник, ак тивно помогающий Ольге в ее подвижнической деятельности) – достойный образец киевлян, увлеченных гражданственным ис кусством, наследием недавних современников, историей их творчества и бытия в непростые наши годы. Честь им и хвала!

VII. Мой город, мои земляки Свидетельства графа Витте Как то Никита Борисович Маньковский, с которым мы посто янно делимся впечатлениями о прочитанных книгах и совершаем временный их обмен на предмет прочтения, посоветовал мне оз накомиться с воспоминаниями Сергея Юльевича Витте – видного государственного деятеля России конца XIX – начала ХХ века.


Граф Витте был известен как рьяный сторонник капиталисти ческого развития страны путем реформ, человек неординарный, достаточно либеральный, хотя и последовательный приверже нец монархии. Он провел через Государственный Совет ряд важ ных законов и актов, способствующих обеспечению увеличения бюджета, укреплению внутреннего и внешнего политического положения России. В прочитанных мемуарах, которые С.Ю.Вит те начал писать в 1907 году во время пребывания за границей, я, прежде всего, обратил внимание на сказанное им в предисловии:

«В течение моей жизни я не имел ни времени, ни охоты писать мои записки. Теперь, удалившись от активной политической жизни, я решил написать мои воспоминания... У меня память ослабела на даты и, в особенности, имена, но что касается фактов и сути дела, то все изложено с полной правдивостью и точнос тью». Разумеется, в книге меня особенно привлекли страницы, где автор подробно описывает киевский период своей жизни и де ятельности. Сергей Юльевич ряд лет прослужил управляющим Юго Западными железными дорогами, хорошо знал и близко об щался со многими видными деятелями того времени, проживав шими в Киеве. Прежде чем коротко перечислить некоторых из них, в том числе университетских профессоров, включая меди ков, отмечу, что, судя по воспоминаниям, граф Витте был чело веком достаточно независимым и киевский период своей дея тельности оценивал как наиболее привлекательный.

«Когда я был управляющим Юго Западными железными до рогами,– рассказывает автор,– я был весьма доволен своим по ложением, потому что получал очень большое содержание – го раздо больше, чем я потом получал в качестве министра и пред седателя Комитета министров. Будучи управляющим Юго За падными железными дорогами, я был человеком совершенно са мостоятельным, потому что правление, зная мой характер, в мои дела не вмешивалось. Таким образом, я был сам по себе и нисколько не зависел ни от администрации, ни от кого либо дру гого, имея громаднейшее дело на своих руках, потому что 358 VII. Мой город, мои земляки Юго Западные железные дороги в то время были протяженнос тью до 3000 верст.»

О ком же из заметных киевских личностей рассказал Витте в своих воспоминаниях? Это – генерал губернатор граф Коцебу, впоследствии командующий войсками, затем служивший губер натором в Варшаве, Александра Петровна, супруга великого князя Николая Николаевича старшего, сестра принца Ольден бургского, Александр Ростовцев, состоявший гофмейстером при великой княгине, священник Лебедев, также живший во двор це резиденции княгини, а затем переехавший в один из домов в районе тех же Липок (на Печерске) и устроивший там домашнюю церковь. Интересно, что именно в этот дом после распоряжения императора Александра ІІІ, велевшего великой княгине освобо дить дворец, переехала и сама Александра Петровна. Вот такие страсти, оказывается, разгорались в свое время в Киеве. А еще в воспоминаниях Витте я прочел о тогдашних редакторах попу лярной газеты «Киевлянин» Шульгине и Пихно, ректоре Киев ского университета, в последующем министре финансов Бунге, редакторе и издателе газеты «Киевское слово» Антоновиче, либе рале Картавцеве, ставшем в Петербурге управляющим Дворян ским и Крестьянским банками, генерал губернаторе Дрептельне и его адъютанте Треплеве – старшем сыне петербургского градо начальника времен Александра ІІ, сахарозаводчике Бродском, трех его сыновьях и двух дочерях, князе Горчакове и его сыновь ях – всех не перечесть. Но самым интересным для меня в мемуа рах Витте были сведения о профессорах медицинского факульте та Университета, в частности, о Меринге и Караваеве. И у одно го, и у другого была широкая известность. Оба приобрели среди киевлян обширную медицинскую практику, постоянно пригла шались на консилиумы. Примечательно, что Меринг, по словам Витте, «... всю бедноту лечил даром;

никогда не брал с них денег;

никогда не отказывал этим бедным людям, и если были тяжело больные, то ездил лечить их в бедные еврейские лачуги». В 80 е годы дом Меринга находился на Крещатике, и к нему с задней стороны примыкал большущий парк, который поднимался вплоть до Липок. Отсюда и название одной из печерских улиц Меринговская (ныне Заньковецкой). Судя по впечатлениям Вит те, профессор Меринг не только был одаренным врачом, но еще обладал большим чувством юмора. В этом плане запомнилось та кое место из книги. Ездил Меринг по Киеву, добираясь к боль VII. Мой город, мои земляки ным или в клинику, в фаэтоне в виде балдахина на двух страш ных клячах, которые еле еле волочили ноги. Как то приехал он к графу Витте в веселом настроении, входит к нему и улыбается.

На вопрос хозяина о причине веселья Федор Федорович поведал такую историю: «Вот какой со мной произошел сейчас случай (говорил он с немецким акцентом). Мой кучер заболел, и вот я взял кучером другого человека, который мне служит,– садовни ка. Мы поехали, и вдруг кучер испугался и кричит мне: «Барин, барин, лошади несут!». Я смотрю – а лошадь повернула голову, смотрит на меня и смеется. Так лошади показалось смешно, что кучер ее испугался. И действительно, как они могли понести, когда еле еле ноги тащили?».

В отношении другого профессора – хирурга Караваева – сооб щается, что авторитет его был велик не только в Киеве, но и да леко за его пределами. Так, он был вызван в Париж для опе рации по поводу катаракты у члена семьи императора Наполео на ІІІ. Из книги я узнал еще об одном профессоре – Гюббенете, дяде известной актрисы Яворской, бывшей замужем за князем Барятинским.

Прочитав объемистый труд графа Витте, еще раз убедился в том, что мемуары наших предшественников – уникальное свиде тельство достоверных фактов, исторических событий, коллизий и опыта прошлого – трудно переоценить. Для меня каждый ме муарный труд, и тот, что написан в давние годы, и созданный в наше время – повод узнать неизвестное, поразмышлять о зани мательном и поучительном, сопоставить минувшее с настоящим.

«Киевские» страницы Эренбурга и Бережкова В разных местах своих мемуарных книг я то и дело возвраща юсь к прошлому и нынешнему своего родного города. И хотя о нем писали многие, в том числе видные писатели, люди искус ства, известные киевляне – представители других профессий, могу повторить, что тема Киева и тех, кто жил в нем с рождения, а также просто сроднился за годы, которые здесь прожил, прой дя период своего становления и значительный этап творческой деятельности, еще ждет своего более полного освещения. При этом, думается, должны быть отражены и события тяжкие, дра матические, очевидцами и жертвами которых в свое время ока зались наши земляки. К таким событиям я отношу известные киевские погромы, когда черносотенные толпы громили и унич 360 VII. Мой город, мои земляки тожали все и вся, что связано с еврейским населением города.

Каковы же далекие истоки этих событий, берущих свое начало в ІХ веке? Как известно, историки связывают зарождение еврей ской общины в Киеве с Хазарским каганатом. Это было государ ство, состоящее из аварцев, болгар, хазар, причем часть послед них, по примеру своих правителей, проживающих в столице Итиль, приняла иудаизм. Это обстоятельство привлекло в Ха зарский каганат единоверцев из Византии и ряда мусульман ских стран. После завоевания хазар Святославом Игоревичем государство превратилось в небольшое ханство, просущество вавшее до ХІІІ столетия.

Впервые разгрому еврейские поселения подверглись после смерти Святослава Игоревича, но, вероятно, это еще не было проявлением массовой юдофобии, а, скорее, акцией конкуриру ющего более мощного слоя ростовщиков – представителей иной веры. Несколько столетий, когда Киев, вошедший в черту осед лости, стал городом ремесленников, а среди них значительное место заняли еврейские мастера, конкуренция в этом сословии была побудительным мотивом негативных проявлений. В ко нечном счете, последние вылились в дискриминацию по нацио нальному признаку, что стало официальной государственной политикой. И это несмотря на то, что в 1815 году еврейская об щина в городе – еще ранее Александр І подтвердил право евреев заниматься ремесленными профессиями – насчитывала около двух тысяч человек и располагала тремя зданиями для отправ ления религиозных обрядов (на Подоле и Печерске). Был проиг норирован и тот факт, что немало представителей этой общины внесли в экономику и культуру города немалый вклад. Среди них известны семья сахарозаводчиков Бродских, строитель Лев Гинзбург – автор уникальных городских строений, Давид Мар шак – предприниматель и хозяин крупнейшей киевской юве лирной фабрики, Давид Марголин – также предприниматель, известный меценат. Список можно продолжить, равно как и пе речень благих деяний многих наших земляков филантропов.

Киевляне, знакомые с историей своего города, знают, что именно во многом благодаря средствам Лазаря Бродского был открыт в Киеве Политехнический институт, построен Бессараб ский рынок.

А теперь, не вдаваясь в подробности, перенесу в свои записи хронологию страшных киевских погромов – этой трагической VII. Мой город, мои земляки одиссеи, предшествовавшей апофеозу – событию, положившему начало Холокосту – трагедии Бабьего Яра.

Апрель 1881 года – погромы после убийства народовольцами Александра ІІ, вину за которое свалили на евреев. 18–20 октяб ря 1905 года – юдофобские акции, когда в Киеве проходили ми тинги, собрания, забастовки, и зачинщиками их опять таки бы ло объявлено еврейское население. Март апрель 1911 года – раз гул черносотенцев и угроза большого еврейского погрома в свя зи с пресловутым «делом Бейлиса». Здесь надо особо вспомнить, что организаторов этого постыдного процесса заклеймили не только отечественные писатели и ученые во главе с Владимиром Короленко и Максимом Горьким, но и европейские политики и представители западной интеллигенции.


Гражданская война, когда Киев переходил из рук в руки вою ющих сторон – самое тяжкое время для еврейского населения города, время погромов и убийств ни в чем не повинных детей, женщин, стариков. Вот как описывает это время в своих мемуа рах «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург. Приведу несколько выдержек из второй книги.

Я прожил в Киеве с осени 1918 года по ноябрь 1919 го – один год. Менялись правительства, порядки, даже вывески. Город был полем гражданской войны: громили, убивали, расстрелива ли. Если я начал с лирического отступления, то потому, что почти все пословицы лгут (точнее, излагают истины наобо рот), в том числе и классические пословицы классических рим лян, которые говорили: «Ubi bene, ibi patria» – где хорошо, там и родина. На самом деле родина и там, где бывает очень плохо...

Напрасно говорят, что время все исцеляет: конечно, раны за рубцовываются, но вдруг эти старые раны начинают ныть и умирают они только с человеком. Мне предстоит рассказать о нехорошем. За два века до нашей эры Плавт веселил римлян своими комедиями: от них в памяти остались четыре слова:

«Homo homini lupus est». И мы часто говорим: морали того об щества, которое построено на корысти, на борьбе за кусок пи рога: «Человек человеку – волк». Плавт напрасно приплел к де лу волков. Л.А.Монтейфель, изучавший этих животных, мне говорил, что волки редко дерутся друг с другом, да и на людей нападают только доведенные голодом до безумия. А я в моей жизни не раз видел, как человек травил, мучил, убивал других без всякой к тому нужды...

362 VII. Мой город, мои земляки... Что мне сказать о киевском погроме? Теперь никого ничем не удивишь. В черных домах всю ночь напролет кричали женщи ны, старики, дети;

казалось, это кричат дома, улицы, город.

... Да, в 1919 году палачи еще не додумались до газовых камер;

зверства были кустарными: вырезать на лбу пятиконечную звезду, насиловать девочку, выбросить в окно грудного младенца.

Во дворе лежал навзничь старик и пустыми глазами глядел на пустое осеннее небо. Рядом была лужица: не молока – крови.

А ветер беспокойно теребил бороду старика.

Да, все это было в моем городе, в его минувшем, в его истории, и этих тяжких, драматических и горьких слов из песни не вы кинешь. А знать и помнить об этом нужно, чтобы, не дай Бог, не повторилось что либо подобное, чтобы из черных дней нашего города извлечь уроки. Но не буду более их касаться. И если я еще раз вспомнил об эренбурговских мемуарах, поделюсь с читате лем некоторыми его наблюдениями и впечатлениями о Киеве первой четверти минувшего века и других картинах тех лет.

Я никогда не мог забыть,– пишет И.Эренбург,– что Киев – моя родина. Очевидно, такова власть слова, сила воображения.

Не знаю, когда мои предки оказались на Украине и откуда их пригнали ветры истории: может быть, из Кордовы или Грена ды. В Киев мой дед (по материнской линии) приехал из Новго род Северска, древнего уездного городка Черниговской губернии, и было это, разумеется, не во времена князя Игоря, а относи тельно недавно – в начале царствования Александра Второго.

Не знаю, не берусь доказать, что я добротный потомственный киевлянин. Но у сердца свои законы, и о Киеве я неизменно ду маю как о моей родине.

А затем в разных местах той же второй книги, которую я столь пространно цитирую, писатель эмоционально рисует за помнившиеся ему картины киевской панорамы тех лет, отдель ные штрихи, нравы, сохранившиеся в памяти места. Он пишет об огромных киевских садах, где росли каштаны, воспринимае мые маленьким киевлянином как экзотические деревья, как пальмы, весной словно осыпанные сверкающими канделябрами со свечами, а осенью окруженные россыпью блестящих, будто отполированных каштанов. Эти сады были повсюду – и на Ин ститутской, и на Мариинско Благовещенской, и на Житомир ской, и на Александровской. Вспоминается Эренбургу и Лукья новка, где жила его тетя в домике с садом, где росли грушевые VII. Мой город, мои земляки деревья и расхаживали куры. Разумеется, не мог писатель не вспомнить и притягательный Крещатик, где бывал в писчебу мажном магазине Чернухи, в магазине кондитерских изделий Балабухи, в котором покупал сухое варенье (его называли «ба лабухой»), в многочисленных кафе, где летом за столиками, ко торые выносили прямо на улицу, сидели горожане и их гости, пили кофе или ели мороженое. А какими здесь, на Крещатике и в торговых заведениях на прилегающих улицах можно было по лакомиться варениками с вишней, традиционными украински ми пампушками с чесноком!

Особый рассказ в эренбурговских воспоминаниях – о Софии Киевской, в которой он проводил немало часов. Здесь интересно такое его наблюдение. Часто византийское искусство противо поставляют древнегреческому, и это не лишено оснований. Но все же Византия сохранила гармонию Эллады, и ее свет дошел до древнего Киева. Неслучайно пришедший в Софию ощущает не только груз веков, но и легкость, крылья искусств. Любопыт ные подробности можно почерпнуть из этой второй книги мему аров о художественной школе известной художницы авангар дистки (или «левой», как тогда говорили) Александры Алексан дровны Экстер, созданной ею в Киеве в 1918–1919 годах. В этой школе учились молодые люди – юноши (их было немного) и де вушки (составлявшие большинство), среди которых была и бу дущая жена писателя – Люба Козинцева, дочь киевского врача, проживавшего на Мариинско Благовещенской, и сестра буду щего известного кинорежиссера Григория Козинцева. Примеча тельно, что среди учеников Экстер и молодых художников в ее окружении преобладали будущие художники театра, получив шие впоследствии широкое признание. Среди них – Тышлер, Петрицкий, Меллер, Шифрин, Рабинович. Сама Экстер работа ла в киевских театрах, и сценография была ее страстью. Немало времени художница провела в Париже, где подружилась с Ле же. Здесь необходимо сделать небольшое отступление и заме тить, что один из добрых приятелей Ксаны и Сережи – искус ствовед Юрий Коваленко, проживающий в Москве, но ранее час то наведывавшийся в Киев и бывавший в нашем доме, человек интересный и увлекающийся,– давно занимается изучением творчества А.А.Экстер и опубликовал о ней и ее театральных ра ботах ряд обстоятельных публикаций. Несомненно, имя этой художницы по заслугам должно входить в круг имен тех людей 364 VII. Мой город, мои земляки истинного искусства, творчество которых связано с годами пло дотворной работы в Киеве.

У Эренбурга я встретил упоминания еще о многих людях ис кусства, творчество которых связано с Киевом двадцатых годов.

Некоторые из них работали в руководимой писателем «Секции прикладного искусства». Среди них художники – упомянутый выше Меллер, а также Прибыльская, Генке, Спасская. В орга низуемых секцией выставках народного искусства участвовали Гапа Собачка, Иван Гончар. В Киеве тех лет была и литератур ная студия, среди учеников которой выделялся будущий извес тный киевский поэт Николай Ушаков. Союз писателей, как и студия, размещался тогда на Николаевской улице. В подвале то го же дома бурно заседал Киевский литературно артистический клуб. Зааббревиатуренное название звучало весьма неблагоз вучно – КЛАК и затем было изменено на не менее прозаическое ХЛАМ («Художники, литераторы, актеры, музыканты). Пуб лика, посещавшая клуб, была очень пестрой. Здесь встречались киевские поэты Владимир Макавейский, Бенедикт Лившиц, ак триса Вера Юренева, журналист Михаил Кольцов. Не обошли вниманием ХЛАМ и приехавшие на время в Киев Осип Ман дельштам, Виктор Шкловский, Лев Никулин, Натан Венгров.

И еще в своих записках вспоминает Эренбург маленькое кафе на Софийской улице, возле Думской площади, где красовалась вывеска «Настоящий свежий простокваш» – вероятно, автором текста был сам хозяин этого заведения, «худущий грек с длин ным и страстным лицом моделей Эль Греко». В это кафе часто приходили поэты, художники, актеры. Там подолгу сиживали молодой Эренбург со своей будущей женой Любой, студенткой педагогического института Ядвигой, будущей верной спутницей Осипа Мандельштама Надей Хазиной.

Подробные и образные воспоминания о Киеве первой трети минувшего века, упоминания о колорите города более ранних лет я с увлечением читал не только у Эренбурга, Паустовского, Вертинского, а также ряда их предшественников – достаточно вспомнить «Киевские типы» Куприна. В последнее время, о чем уже писалось выше, в наших украинских издательствах вышли интересные книги, целиком посвященные Киеву прошлого.

Среди них следует выделить также книги историка и журна листа, обозревателя еженедельника «Киевский телеграф» – на его страницах постоянно публикуются материалы по истории VII. Мой город, мои земляки нашего родного города – Александра Анисимова. Назову «Скор бное бесчувствие. На добрую память о Киеве, или Грустные про гулки по городу, которого нет», вызвавшую широкий интерес любителей и почитателей истории Киева, а также его же впечат ляющую трилогию под названием «Киев и киевляне. Я вызову любое из столетий».

Еще раз повторю, что предмет исторических коллизий, сви детелями которых были представители творческой интелли генции, в разное время пребывающей в Киеве, отнюдь себя не исчерпал. И поэтому все новые и новые сведения об этих лю дях, родном городе, примечательных его штрихах и знамена тельных событиях по прежнему не могут не волновать нас – киевлян. Признаюсь: для меня явилось полной неожиданнос тью, правда, весьма приятной, открытие еще одного известно го современника, поделившегося с читателями своими впечат лениями о Киеве упомянутых выше двадцатых и тридцатых годов.

Речь идет об авторе уникальной книги, изданной в Мос кве в конце девяностых годов и ставшей, несмотря на большой по новым временам тираж (более 10000 экземпляров), в тече ние нескольких месяцев библиографической редкостью. Каза лось бы, какое отношение имеет этот политический бестселлер под названием «Рядом со Сталиным» к летописи киевского ко лорита ушедшего времени? И откуда в этой книге столь волну ющие страницы о жизни Киева и киевлян в не таком уж дале ком прошлом? Здесь требуется пояснение. Страницы, о кото рых идет речь, как и книга в целом, написаны Валентином Бе режковым, которого редакция представила как «...единствен ного, пожалуй, из живущих ныне на земле людей, о ком мож но сказать: он работал со Сталиным, Молотовым, Микояном, знал Берию, встречался с Гитлером и Риббентропом, Рузвель том и Черчиллем, Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, со многими другими мировыми лидерами, оставившими глубокий след в летописи уходящего столетия. Около четырех лет был личным переводчиком Сталина».

И еще позволю себе одну ремарку, сугубо личностного харак тера. Дело в том, что с Валентином Бережковым я не был знаком и никогда не встречался. Но заочно знал о нем многое и отнюдь не из прессы или других печатных источников, а от своего дав него и близкого друга Олега Буданкова. А уж он то, Олег, распо лагал подробной информацией о Бережкове, так сказать, почти 366 VII. Мой город, мои земляки из первых рук, поскольку его многолетний друг и коллега по ор кестру Большого театра Алексей Огородников (в первой книге моих «Запоздалых заметок» есть его фотография – исполняю щего с Олегом партию на ксилофоне) был дальним родственни ком Бережкова. Дочь Огородникова была замужем за одним из Бережковских сыновей, жила и работала в последующем в США, где последние двадцать лет старший Бережков читал лек ции по истории дипломатии в престижных американских уни верситетах. Рекомендуя своим друзьям и знакомым ознако миться с упомянутой выше и другими книгами Валентина Бе режкова, возвращусь к страницам, посвященным Киеву. Они относятся к периоду 1923–1938 гг., когда автор жил там с роди телями, учился в школе, политехническом институте, работал на заводах «Большевик», «Ленинская кузница», «Арсенал».

Картины Киева тех лет предстают в книге столь реальными и вместе с тем образными, что надолго остаются в памяти. Вряд ли их можно пересказать. Поэтому для своих земляков киевлян приведу несколько выдержек, чтоб любопытство взяло верх и побудило прочитать и другие страницы книги. Итак, слово авто ру книги Валентину Бережкову. Первые выдержки – из главы «Прелести Крещатика».

Крещатик был тогда (в двадцатые годы. И.Т.) не таким ши роким и холодно импозантным, как ныне. Он имел свою пре лесть, особенно на отрезке от Думской площади (затем пло щадь Октябрьской революции) до Фундуклеевской (затем – улица Ленина). На этом небольшом пространстве находилось пять кинотеатров, включая «Шанцер», с просторными фойе, украшенными мраморными колоннами, зеркалами в позолочен ных рамах и бра в стиле «арт нуво». Помимо иностранных, там шли и ленты юной советской кинопромышленности, нап ример, «Отец Сергий», «Аэлита» или «Кирпичики» по сцена рию, навеянному популярной в те годы песенкой о любви работ ницы, замешивавшей глину, и грузчика Сеньки, ставшего после назначения на пост красного директора «Товарищем Семе ном». На Крещатике почти в каждом здании в полуподвалах работали заведения под вычурной вывеской «Бильярд Пиво».

Здесь после работы мужчины коротали время, гоняя шары и по тягивая пенистый напиток прямо на тротуаре, где в специ альных машинках изготовляли ароматные вафли с кремом. Ту же мальчишки продавали надувных, резко пищавших «черти VII. Мой город, мои земляки ков» и упакованные в деревянные коробочки ириски. Кафе кон дитерских было не счесть. Их названия («Семадени», «Мика до», «Валентин») пестрели и на прилегающих улицах».

Другая выдержка из этой же главы касается района, где рас полагался завод «Большевик».

Этот район был не только рабочим. Поблизости, в зеленом массиве, стояли корпуса Киевского политехнического инсти тута. Здесь же были разбросаны коттеджи профессоров и сту денческие общежития. Поэтому в расположенном напротив Пушкинском парке, где был летний кинотеатр, а зимой зали вался каток, публика толпилась весьма пестрая. Фильмы в то время шли в основном американские: «Владычица мира» из серий, пятисерийная «Королева лесов», четырехсерийные «Акулы Нью Йорка», «Кровь и песок» с Рудольфом Валентино, «Багдадский вор» с Дугласом Фербенксом.

Еще одна выдержка – вновь о Крещатике.

Крещатик был тогда наиболее популярным место гуляний, встреч, свиданий. Там выставляли свои картины художни ки футуристы, распевали под гармошку веселые частушки са модеятельные эстрадники, смешили прохожих уличные клоу ны и фокусники. И еще одно зрелище привлекало сюда публику:

время от времени здесь появлялась молодая пара, совершенно нагая – только узенькая ленточка через плечо с надписью «До лой стыд!». Словом, Крещатик в те годы славился своей эк стравагантностью...

Следующие выдержки относятся к повествованию о Киеве на чала тридцатых годов, когда автор после окончания школы на чал свою трудовую деятельность младшим электромонтером на упомянутом ранее известном киевском заводе «Большевик».

Эта глава называется «Голодные годы».

С началом пятилетки транспорт, как, впрочем, и все город ское хозяйство, разладился. Трамваи в Киеве ходили нерегуляр но, и в вагон не всегда удавалось протиснуться. Люди висели на ступеньках, на заднем буфере. Словом, на трамвай было мало надежды. Особенно тяжело вспоминать зиму 1931–32 года.

Костлявая рука голода душила уже и горожан. В Киев стека лись все новые толпы беженцев. Их время от времени куда то вывозили, но скоро снова появлялись группки изможденных крестьян – мужчины, женщины, дети, старики. Затем начал ся 1934 год, третий год страшного голода на Украине.

368 VII. Мой город, мои земляки А последующая выдержка взята мною уже из другой главы, повествование в которой относится к середине тридцатых годов и рисует картину возвращения Киева к лучшим временам.

Для нас было неожиданностью известие, что с 1 января года отменяются хлебные и другие карточки. Все будет в сво бодной продаже, всего будет вдоволь. Кончаются голодные годы.

Не верится, что такое может произойти. Народ измучился в бесконечных очередях за самым насущным.

...Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935 году появились в магазинах Киева, то мой советский сов ременник, пожалуй, не поверит. А в деревнях в любом дворе в жаркий день, так же как и при нэпе, вам выносили кружку мо лока или холодной ряженки и не хотели брать деньги.

И, наконец, еще две выдержки, относящиеся к более поздним годам, из главы, которую автор назвал «Контрасты предвоен ных лет»:

Киев украсился яркими цветниками. Булыжные мостовые были заасфальтированы. В Мариинском парке соорудили кон цертную «раковину» и каждый летний вечер там давали на от крытом воздухе бесплатные концерты. На улицах появилось множество лотков со всякой снедью. В Пассаже, около «Конти ненталя» и в других районах города открылись детские кафе, где подавали разнообразные виды мороженого – клубничное, оре ховое, фисташковое, шоколадное, сливочное....Неизгладимое впечатление производила на всех Кирилловская церковь в Куре невке, пригороде Киева. Ее соорудили в XIII веке, а в начале ны нешнего столетия отреставрировали. По возможности освобо дили от вековой пыли и копоти византийские фрески и мозаи ку, а свободные стены и своды украсили работами лучших живо писцев того времени. До глубины души поражала гениальная роспись Врубеля на хорах «Сошествие Святого Духа». За церков ной оградой находилась лечебница для душевнобольных, и Вру бель, страдавший приступами меланхолии, провел в ней неко торое время. Это позволило ему выбрать для росписи Кириллов ской церкви натурщиков среди пациентов лечебницы. Получи лась сильнейшая по психологическому воздействию галерея пор третов. На посетителя со сводчатого потолка взирают две надцать апостолов. В глазах и в выражении лиц чувствуется движение души. У каждого индивидуальное восприятие надвига ющейся трагедии – распятие их учителя – Иисуса Христа.

VII. Мой город, мои земляки Оживленная культурная жизнь Киева настраивала на мир ный лад. Здесь часто гастролировали зарубежные артисты. Со ветские музыканты, певцы, шахматисты завоевывали лавры на международных конкурсах. Мы с друзьями не пропускали ни одного концерта выдающихся исполнителей. Концерты Собино ва, Ойстраха, Гилельса, Козловского, польской певицы Евы Бан дровской Турской, чешского джаза Циглера и любимца публики джазиста Утесова обычно давали в Колонном зале бывшего Ку печеского собрания на углу Крещатика и Александровской улицы. Здесь до революции стоял памятник Александру II. Его взорвали в первые месяцы советской власти, но остался мра морный цоколь с барельефом, изображающим народы Российской империи и надпись: «Царю освободителю благодарная Россия».

Не могу не привести еще одну, последнюю в этих записях вы держку о первых днях освобожденного Киева (как известно, из города оккупанты были изгнаны шестого ноября 1943 года). Гла ва названа автором «На родном пепелище».

Здесь на песочной отмели Днепра валялась разбитая, искоре женная техника – немецкая и наша, дымились обуглившиеся ос товы домов, в воздухе пахло гарью. Знаменитый киевский Цеп ной мост беспомощно поник. Его стальные пролеты рухнули в реку. Кирпичные быки стояли одиноко, словно геодезические от метки, уходя к противоположному берегу и теряясь в тумане...

Беспрерывной лентой тянутся машины, которых на берегу уже скопилось немало. Понтоны покачиваются на волне и хрипло стонут под тяжестью груженных доверху «студебек керов».



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.