авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«Посвящается родным и близким, друзьям и коллегам, неравнодушному читателю В рабочем кабинете лабораторного корпуса, что на Саксаганского, 75, Института ...»

-- [ Страница 2 ] --

И все же, несмотря на время, когда доминирует подчас тен денция тотального отрицания прошлого, я решил напомнить о нем своим современникам и будущим преемникам. Более полу века в науке – период, заслуживающий того, чтобы оглядеться на предшествующие годы, вспомнить о свершенном.

Если накопленный опыт представит интерес для молодых, вступающих сегодня, на переломе тысячелетий, на путь иссле довательских поисков в области профилактической медицины, то тем самым мои усилия будут в полной мере оправданны.

Хотелось бы обратиться с советом к тем, кто нас заменит: по знавая искусство научного творчества и развивая новые идеи и направления, не забывайте того, что им предшествовало, вник ните в смысл и факты, которые были осмыслены до вас. Помни те о преемственности и традициях. Созидайте, а не разрушайте.

Ибо, как это поразительно точно сказано у Александра Блока:

«разрушая, мы все те же рабы старого мира. Нарушение тради ций – та же традиция». А еще раньше Александр Пушкин ут верждал: «Уважение к прошлому – вот качество, которое отде ляет образованность от дикарства». Эту своеобразную переклич ку литераторов разных эпох дополняет мнение нашей современ ницы Людмилы Улицкой: «Если человек все про свою жизнь за был – и родителей, и любовь, и все радости, и все потери – тогда зачем он жил?».

А сейчас поразмышляем, читатель, на тему нынешней неод нозначной оценки и трактовки прошлого. Замечу, что нельзя су 42 I. Доверительно – моему читателю дить о минувших событиях, игнорируя их восприятие в период, когда они происходили. Равно как нельзя о них судить, руко водствуясь современными представлениями, столь разнообраз ными, сколь складывающимися из множества впечатлений, подчас очень зыбких. И, конечно, следует понимать субъектив ность оценок как реалий прошлого, так и преобразований насто ящего. Ведь на этих оценках сказываются и чисто человеческие черты характера, и особенности индивидуального восприятия житейских событий, и пережитое ранее, и более поздние, не только сугубо личные пристрастия, но и пристрастия общест венные, гражданские, политические. Понять и осмыслить ми нувшее необходимо в интересах будущего. И здесь при всех сложностях, обусловленных перечисленными выше обстоятель ствами, следует максимально стремиться к оценкам правдивым и суждениям непредвзятым, к объективному пониманию и осве щению того, что прожито и пережито.

Читая воспоминания, биографические книги и мемуарные повествования своих современников, убеждаешься, что подоб ные мысли неизбежно их посещают при работе над такого рода заметками о событиях и людях. Примерно такой подзаголовок – «время в событиях и лицах» я прочел недавно под названием книги «Крушение иллюзий» известного в свое время журналис та, возглавлявшего вначале «Комсомольскую правду», а затем «Известия», Алексея Аджубея. Далеко не все из нового поколе ния знают, что Аджубей был связан с Никитой Сергеевичем Хрущевым – имя этого политического деятеля и десятилетие ру ководства им огромной страной широко известны – не только в силу служебных обязанностей, но и как муж его дочери.

Алексей Аджубей не без основания относит себя к «шестидесят никам» – людям бывшего СССР, которые с энтузиазмом и надеж дой восприняли ХХ съезд партии, на котором именно Хрущевым был разоблачен «культ личности». Завершая книгу, Аджубей поделился с читателем своими взглядами на отношение к прош лому, его событиям и людям. Эти взгляды близки к тому, о чем я писал ранее. Но, разумеется, у опытного публициста они пред ставлены более впечатляюще. Приведу следующие выдержки.

Прошлое не исчезает бесследно. Даже если его стремятся за быть, вычеркнуть из памяти, спрятать за семью замками в стальных сейфах спецхранов. Даже если его предают анафеме.

Можно сжечь неугодные кому то документы, фото и кино I. Доверительно – моему читателю пленки, в конце концов, объявить белое черным, а черное бе лым,– все равно раньше или позже минувшее становится до стоянием общества, получает истинную оценку. Но что зна чит истинную? Ведь она может быть субъективной...

Наша история сложна и запутанна, в ней так много и траги ческих и лживых страниц, мы так долго не имели возможности знать подробности ее развития и правду о тех, кто это разви тие определял, что неудивительна наша растерянность. Как не удивительно и то, что долгим оказался путь к осмыслению ми нувшего, к освобождению от мертвящих догм. Мы еще в начале этого пути, свет только забрезжил. Я не понимаю тех, кто впа дает в отчаяние, не верит в торжество свободы и справедливос ти. Но не принимаю и призывов начать все с чистого листа, буд то из прошлого нам нечего взять в будущее. Что же, отбросить прошлое и остаться иванами, не помнящими родства?.. Правда истории все более крепко соединяется с историей правды.

Несомненно, сказанное не только впечатляет, но и, уверен, вызывает у честного и непредубежденного читателя понимание и одобрение. Хотя с момента выхода в свет аджубеевского «Кра ха иллюзий» прошло уже более десяти лет, вслед за автором мо гу только повторить: долгим оказывается путь к осмыслению минувшего... Мы еще и сегодня в начале этого пути.

Когда в отдельных публикациях, в выступлениях, диалогах или воспоминаниях сверстников я встречаю имена товарищей из далекого детства и юности или, перебирая старые фотогра фии, всматриваюсь в их потускневшие от времени лица, еще и еще раз вспоминаю свою родную 44 ю школу. В моем домашнем кабинете над рабочим столом висит уже изрядно выцветшая фо тография нашего класса – сорок ребят вместе с классным руко водителем и учительницей русского языка. Копию этого сним ка, сделанного в преддверии сороковых годов, я поместил в очерке «Друзья и коллеги», предпослав ему в качестве эпиграфа справедливое назидание мудрого Фалеса – «О друзьях должно помнить не в присутствии их, но и в отсутствии».

Владимир Огнев в своих заметках «Блики памяти», говоря о городе своего детства, написал на редкость верно о том, что горо да – как люди. Знают рассвет, стареют в безвестности, угасают.

Это великое счастье, что город моего детства – Киев – не угас и не впал в безвестность. Во многом, ранее я уже писал об этом, го род продолжает сохранять свой неповторимый колорит, тради 44 I. Доверительно – моему читателю ционные приметы далеких лет. По прежнему расцветают вес ной неизменные каштаны, разрастаются зеленые кручи над бе регами Днепра, звенят детским разноголосьем школьные зда ния на старых улицах, среди которых и моя 44 я школа.

Уместен ли сегодня столь сентиментальный поэтический на строй? Как вопрошал Гельдерлин, к чему поэты в эти скудные времена? Но, может быть, именно такой настрой, особенно рож даемый воспоминаниями о минувшем, способен скрасить проза ичность повседневных будней, волнующее всех нас ожидание иных времен. Ведь сегодня – новое столетие. Но при всем том, что осознание этого обстоятельства настраивает на лирические воспоминания о далекой поре детства и юности, память настой чиво возвращает нас к годам самой жестокой в истории челове чества войны, унесшей миллионы жизней.

Все меньше сегодня насчитываем мы своих сверстников, участвовавших в тех страшных событиях, все чаще приходит мысль о том, что их свидетельства, воспоминания, рассказы о самых неожиданных и невыдуманных эпизодах, встречах и от нюдь не однозначных впечатлениях следовало бы записать. Среди них – Михаил Коломийченко, Николай Амосов, Никита Мань ковский, Александр Грандо, Олег Родзаевский, Кузьма Вереме енко, Николай Ситковский, Евгений Скляренко, Елена Лукья нова, Николай Данилевский, Аркадий Степаненко, Алексей Солнцев, Яков Сольский, Иван Шумада, Василий Братусь, Ми хаил Умовист, Александра Сокол, Макар Черенько, Виктор Карпенко, Иван Бобрик, Ростислав Шадлун, Юрий Бачинский, Иван Макаренко, Борис Эпштейн, Евгений Подрушняк, Салта нат Танин, Анатолий Позмогов, Юрий Барштейн. Многих из названных выше уже нет среди нас. Не могу не вспомнить уже не раз упоминавшихся мною светлой памяти давних товарищей по школьным и студенческим годам – Семена Гудзенко, Гришу Кипниса, Андрея Ромоданова, Митю Ротштейна, Мишу Двойри на, Бориса Клеймана, Наума Дразнина, Фиму Витебского, осо бо – братьев Володю и Абрама Фролькисов, моих двоюродных братьев Семена и Исая Трахтенбергов. А сколько безвестных, совсем молодых, ничего еще не успевших в этой жизни, ушедших на фронт и так и не вернувшихся с войны! Имя им – легион! О некоторых узнаем только сейчас, более полувека спус тя. Об одном из таких, ранее безвестных моих сверстников не давно стало известно из короткой публикации М.Кавердинской.

I. Доверительно – моему читателю Вот очень коротко о содержании этого неприхотливого рассказа.

Киевский школьник Гриша жил до войны на углу Паньковской и Толстого в маленьком дворе – это совсем близко от моей Тара совской, и я сейчас безуспешно пытаюсь вспомнить, не встречал ли его в те годы в 44 й школе или на той же Тарасовской в гурь бе беспечных мальчишек. Сразу же после начала войны он пос тупил в летную школу, успешно ее окончил и ушел на фронт.

Воевал, как и все, пережившие суровое лихолетье и дожившие до его завершения, строил планы на будущее, ждал возвраще ния в освобожденный Киев. Но не суждено было свершиться на деждам. В день окончания войны самолет, в экипаже которого был и наш юный земляк, немцы сбили под Прагой. Жизнь, ко роткая как мгновение!.. Еще один драматический эпизод из жестоких будней войны, еще один бывший школьник не вер нулся в родной город, где только сейчас, благодаря перу доброй киевлянки, мы узнали о нем. Вспомнились строки Александра Межирова:

Полумужчины, полудети, на фронт ушедшие из школ...

Да мы и не жили на свете, наш возраст в силу не вошел.

И еще раз мысленно читаю гудзенковские строфы:

У погодков моих нет ни жен, ни стихов, ни покоя, Только сила и юность. А когда возвратимся с войны, Все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, Что отцами солдатами будут гордиться сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?

Ну, а кто в сорок первом пулей сражен?

Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется – У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Эти строфы – из стихотворения «Мое поколение». Не помню, когда оно было напечатано. Как писал в своем очерке «Мальчик с моей улицы» Гриша Кипнис, многие из стихов нашего товари ща по юношеским годам увидели свет лишь через десятилетия после его смерти.

Не могу в этом очерке не поделиться с читателем, хотя бы фрагментарно, своим восприятием минувших знаковых собы тий. В прошедшем столетии самой знаменательной и знаковой, думается, была горбачевская перестройка. Незримыми нитями связана она с другой вехой нашего, столь сложного прошлого – временем, относящимся еще к началу шестидесятых годов и названным периодом оттепели. Кстати говоря, слово «оттепель»

46 I. Доверительно – моему читателю применительно к послесталинскому времени у всех нас ассоци ировалось с известным произведением Эренбурга под одноимен ным названием. Уместно, однако, заметить, что такое определе ние еще ранее было дано Герценом политическому климату в Рос сии после смерти Николая І. Замечу, что и слово «перестройка», воспринятое нами как примета горбачевских новаций, заимство вано из политического словаря эпохи реформ Александра ІІ. И уж совсем удивительным может показаться то, что слово «гласность»

также взято из той же эпохи.

Тридцать лет разделяют эти события – хрущевскую оттепель и горбачевскую перестройку. Как и мои современники, я сегод ня не сомневаюсь в том, что первое из них было предтечей второ го. И заслуга в этом во многом принадлежит послесталинскому лидеру страны Никите Хрущеву – человеку неординарному, по своему честному, и в то же время весьма противоречивому.

Но сам факт, что Хрущев оказался первым главой Союза, ушедшим в отставку при жизни! Впрочем, точнее будет сказать:

«отправленным в отставку», хотя это существа дела не меняет.

Именно он сделал подобное возможным после того, как решился развенчать культ личности и угрозу его последствий, провозгла сил и реализовал десталинизацию. Я до сих пор вспоминаю зак рытые партийные собрания, на которых после ХХ съезда пар тии нас знакомили с материалами съезда, содержанием хрущев ского доклада, длившегося более шести часов. Вспоминаю нап ряженную тишину этих собраний, их особую атмосферу, кото рую трудно точно обозначить. Ведь, наряду с ощущением гряду щих перемен, доминировало состояние потрясения, растерян ности, внутреннего разлада и тревоги. Надо было еще осознать то, что внезапно открылось и стало предметом новых суждений, следовало отрешиться от заблуждений, пересмотреть привыч ные представления, связанные с прошлым. Поверьте, читатель, не все были к этому готовы, многие не восприняли это событие как знаковое. В истории нередко возникают сходные ситуации.

И через три десятка лет, когда в стране впервые зазвучало эпо хальное слово «перестройка», не сразу стало понятно, что этим ознаменовалось несомненно знаковое событие. Но ведь то, что произошло после весны 1985 года, когда новым лидером страны стал Михаил Горбачев, превзошло все, что только можно было (и даже нельзя было!) ожидать. В воздухе повеяло атмосферой истинной свободы, решительных, хотя и в чем то рискованных, I. Доверительно – моему читателю социальных и экономических новаций. Свидетельствую, сколь разительно стали меняться годами сложившиеся представле ния, привычные критерии общественных и индивидуальных ценностей, принципы и содержание грядущих преобразований.

А затем последовали выборы в законодательные органы с мно жеством кандидатов, возник ряд политических партий и общест венных объединений. С волнением вспоминаю, как, прильнув к экранам телевизоров, все мы смотрели и слушали захватываю щие выступления в Верховном Совете, внимали новым куми рам. Началось реформирование науки, культуры, образования.

Неузнаваемыми стали газеты и журналы. Когда сегодня про сматриваю сохранившийся в моем архиве ряд периодических изданий того времени, то вновь как бы окунаюсь в атмосферу бурных политических страстей, надежд и ожидания коренных и близких перемен. Не забыть, как в то время на работе, дома, в общественных местах шли бесконечные дискуссии о путях пе рестройки, о настоящих и будущих преобразованиях. Эти же темы были предметом моих разговоров с теми из знакомых, кто был в числе непосредственных участников тогдашних по литических событий, прежде всего, с народными депутатами союзного парламента. Среди них – Николай Амосов, Юрий Щербак, Сергей Рябченко, Виктор Романенко, Михаил Брон штейн, Леонтий Сандуляк.

В публикации Андрея Грачева в «Столичных новостях» за февраль 2001 года «Шанс Горбачева» – было справедливо сказа но о том, что Горбачев взял на себя роль акушера истории, выпа дающую лишь на долю великих политиков. Автор напомнил и такой факт. Когда Рональд Рейган впервые принимал Михаила Горбачева, то процитировал американского философа Ральфа Эмерсона, утверждающего, что «нет истории, есть биографии».

А это, по мнению автора статьи, означает, что если поделить прошлое на эпохи по именам правителей, решающим в данном случае окажется то, как распорядился Горбачев неограничен ной властью, оказавшейся в его руках. Процитирую из ука занной статьи только одно место: «В том, что сконструирован ное по принципу классовой борьбы и диктатуры пролетариата взрывное устройство, занимавшее 1/6 часть суши, удалось раз рядить относительно благополучно, что распад советской импе рии не превратился во вселенский Чернобыль, главную роль сыграл тот, кто пришел к власти в Москве в марте 1985 года 48 I. Доверительно – моему читателю совсем с другими намерениями. Благодаря Горбачеву ХХ век революций и войн, эпоха классового антагонизма, «железного занавеса», разделявшая Европу, и страха перед ядерным Апока липсисом окончились на 10 лет раньше календарного срока.

Этого ли хотел, к этому ли стремился сам Горбачев, или история записала его в списки своих Великих Реформаторов, не спросив его самого?». Какой ответ на этот вопрос наиболее близок к ис тине, продолжает и сегодня оставаться предметом дискуссий не только политиков, но и широкой общественности. Не вникая в детали конкретного содержания и аргументации в пользу раз ных точек зрения, соглашусь с тем, что не только сам рефор матор Михаил Горбачев неудачно распорядился выпавшим ему историческим шансом, но и тогдашнее общество и его полити ческая элита не использовали должным образом этот уни кальный шанс. Однако бесспорно, позволю себе повториться, это было знаковое событие, одно из самых знаменательных в не далеком прошлом.

Убежден, что если бы не было горбачевской перестройки, не было бы и последовавших за ней событий, самым значительным из которых явился крах тоталитаризма в стране. Но это уже дру гая тема, объективный анализ которой еще впереди.

Среди знаковых событий прошлого столетия память воскре шает знаменательный день, когда впервые в неизведанном кос мическом пространстве оказался наш современник.

Хорошо помню тот день, когда было объявлено о полете Юрия Гагарина в космос. Помню всеобщее ликование. Наблюдал на экране телевизора возвращение первого космонавта на Землю.

Перед мысленным взором всплывает море весенних цветов, ус тилающих дорогу медленно движущегося по московским улицам кортежа машин. С того памятного дня прошло более че тырех десятков лет, и многое, о чем мы не знали, стало сегодня достоянием гласности. Оказывается, что в успехе полета тогда были большие опасения, и поэтому первое сообщение, пере данное по телефону Хрущеву в Пицунду, где он тогда отдыхал, в устах главного конструктора и организатора полета Сергея Королева воплотилось в одно короткое слово: «Жив!». Расска зывает сын Хрущева Сергей: «Никто заранее не планировал ри туала встречи первого космонавта, не намечал особых торжеств.

С одной стороны, суеверно не хотели искушать судьбу, с дру гой – привычка к бюрократической рутине: выполнил задание I. Доверительно – моему читателю Родины – получи награду и вперед к новым свершениям... Пос ле звонка Королева отец, соединившись с министром обороны Малиновским, спросил: «Как маршал думает отметить полет Га гарина?» Последующие торжества, которые мы наблюдали, превзошли все ожидания. В недавней статье в «Известиях», наз ванной «Гагарин и наши успехи», академик Российской Ака демии космонавтики Вадим Пименов пишет о том, что полет Гагарина в космос стал знаковым событием для всего человечес тва. Весьма примечательно следующее его суждение: «истори ческая драма состоит в том, что столь же знаковой оказалась и сама гибель Гагарина (он погиб 27 марта 1968 года, пилотируя самолет со своим напарником В.Серегиным. И.Т.). Как бы сим волически она обозначила процессы последующего политичес кого и нравственного развала, которые привели и к чернобыль ской катастрофе, и к беловежским соглашениям, и к чеченской войне, и ко многому другому». Замечу, суждение спорное. Так или иначе, имя нашего соотечественника, который из трех ты сяч летчиков конкурентов был принят в отряд будущих космо навтов, останется в истории человечества. Рад, что довелось его увидеть при жизни. Запомнились открытый привлекательный облик, добрая широкая улыбка.

II. Память и боль Сразу после бога идет отец.

В.А.Моцарт Сыновняя признательность Без хороших отцов нет хорошего воспитания, несмотря на все школы, институты и пансионы.

Н.Карамзин уже отмечал, что всем, чего в Я жизни достиг, обязан, преж де всего, матери и отцу. На мне были сосредоточены их роди тельские чувства, возможно во многом и потому, что был я един ственным ребенком в семье. Всегда мать и отец окружали меня любовью и преданностью.

Разумеется, и я отвечал им сыновней привязанностью и вза имной любовью, хотя не всегда внешне проявлял свои чувства, боялся, наверное, показаться сентиментальным и не очень са мостоятельным. Издержки молодости? Вероятно. Но как я сей час сожалею об этом! Все чаще думаю о том, чего ранее просто не осознавал. Ведь именно родительская доброта и тепло согревали меня в сложных перипетиях прожитых лет, придавали уве ренность в себе. А как сопереживали мать и отец моим первым научным успехам (помню их волнения при защите канди датской диссертации), как радовались моей женитьбе, трога тельно любили Лену и своих внуков, всегда чутко относились к друзьям нашей молодой семьи – Олегу Буданкову, Косте Куль чицкому, Володе и Рае Фролькисам, Шуре Духину, Рудику Сал ганику, Мише Двойрину, Боре Клейману! Всматриваюсь в старые фотографии. Вот молодой отец со своими родителями.

Начало двадцатых годов, и еще неизвестно, что принесет бли жайшее десятилетие. Отец в темной косоворотке, чем то напо минающий внешне чеховского студента. Задумчивый взгляд его как бы устремлен в неведомое. Слева и справа от отца мои 52 II. Память и боль дедушка и бабушка, еще совсем не старые. Так и ощущаю, почти осязаю домашний уют, запах свежего чая, тишину загородного дома.

Другой снимок был сделан спустя пять лет – незадолго до пе реезда из Житомира в Киев. Родители, моя бабушка и я восседа ем в саду на зеленых арбузах, позируем перед объективом старо го фотоаппарата, у которого под черной накидкой копошится провинциальный фотограф. А затем на той же странице можно увидеть и снимки более поздних лет. На них отец во время отды ха в Гаграх, среди рабочих завода, директором которого он был последние годы, на даче, в санатории с матерью, безгранично ему преданной и любящей.

Всегда мать опасалась, чтобы отец не ушел из жизни раньше ее. А ведь именно так и случилось. Приехав по тревожному теле фонному звонку в Подольскую больницу, куда был доставлен отец, я и Лев Иванович уже не застали его живым. А было отцу всего только 56 лет...

Мать намного пережила отца, и все последующие годы ее ду ховным прибежищем была отцовская могила на Байковом клад бище, где сейчас покоится она сама. Там же совсем недалеко по хоронены и Лев Иванович, и Софья Григорьевна, и дедушка и бабушка Лены по материнской линии, и добрый гений семьи – Матрена Степановна Затирка, прожившая с нами без малого со рок лет.

После смерти отца, преодолев тяжелую нервную депрессию, мать начала работать в библиотеке Киевского института ортопе дии и травматологии, расположенного вблизи ее дома на улице Воровского. Носила книги больным в палаты, переводила с французского научные труды, когда в институте возникала в этом необходимость. Здесь пользовалась она среди сотрудников и больных большим уважением. Много теплых слов услышал я о матери от работавших в этом институте врачей и профес соров. Среди них И.В.Шумада, Е.Т.Скляренко, Б.И.Талько, А.Х.Озеров, Г.Л.Емец, Т.И.Козинец. Сохраняются у меня благодарственные письма больных, в которых они выражали «... сердечную признательность дорогой Розалии Исааковне за бесконечную доброту, внимание, доброжелательство и заботу».

Этим больным, надолго прикованным к постели после травм и операций, мать помогала теплом своих слов, советами, добрыми рассказами и книгами.

II. Память и боль Мне хочется закончить этот короткий очерк, предваряющий помещенные далее давнишние фотографии родителей, словами известного писателя: «Восславим женщину Мать, чья любовь не знает преград, чьей грудью вскормлен весь мир! Все прекрас ное в человеке – от лучей солнца и от молока Матери, вот что на сыщает нас любовью к жизни».

Да, прекрасными, цельными и светлыми людьми были мои ро дители. Светлая им память и моя вечная сыновняя благодарность.

Реквием по отцу.

Заметки полувековой давности еожиданно обнаружил в сво Н ем архиве страницы старого дневника, которые считал утерянными. В них – записи, сделан ные после скоропостижной кончины отца, в те мучительные ме сяцы моей жизни, когда никак не мог ни осознать, ни смирить ся с этой первой, самой тяжкой для меня безвременной потерей.

И вот, почти полвека спустя (подумать только!), вместе с други ми, уже пожелтевшими от времени заметками, они вновь ока зались на моем столе. Встреча негаданная, пожалуй, счастливая и, вместе с тем, горестная, всколыхнувшая столь мучительные переживания. Перечел эти свои старые записи и отложил их в сторону, подальше от тех, которые отбираю для включения в книгу. Подумалось: ведь они могут быть восприняты лишь самыми близкими людьми, знавшими отца, сопереживавшими тому несчастью, что постигло в те дни нашу семью. И все же, после долгих колебаний решил включить в книгу и эти давние 54 II. Память и боль записи, предпослав их очеркам, написанным много позже.

Пусть мои мысли и переживания, связанные с ранним уходом отца из жизни, станут сыновней данью вечной и светлой его па мяти. Его и Мамы. Сохраняю текст в том виде, каким он был в дневнике. Сохраняю и хронологию отобранных записей.

5 марта 1959 г.

Нет дня, чтобы не пытался восстановить в памяти отцов ские впечатления о годах его юности. Вот некоторые из этих обрывочных воспоминаний, рассказанных им вскользь, невзна чай, между делом или к слову. Я стараюсь как можно полнее из влечь их из своей памяти, и они постепенно проявляются – точные и образные. Медленно и укоризненно (оттого что не все запомнил) эти короткие рассказы отца проступают сей час на страницах печальных и запоздалых моих записей.

Иванковский сахарный завод. Здесь в самодеятельной драма тической студии отец читал стихи. У него отличная дикция, приятный низкий тембр голоса. Особенно часто он читает «Фею» Горького, «Сумасшедшего» Апухтина, «Сакья Муни»

(лишь недавно я выяснил, что это – Дмитрий Мережковский.

И.Т.).

Часто его вызывали читать еще и еще раз. Когда отец уста вал, то прибегал к шутливой детской уловке, рассчитанной на неприхотливого слушателя. «В лесу была избушка,– начинал он мрачным тихим голосом,– и в ней жила старушка...» (слу шатели напряженно внимают) «Она три дня не ела!» (тра гизм в голосе, мертвая тишина в зале) «А вам какое дело?!»

Смех – неожиданная разрядка.

Все это было и так свежо сохранилось в памяти отца. Он пом нил все стихи, что декламировал в те годы. Их я узнал от него.

Он с наслаждением читал их внуку, которого боготворил,– Во вочке. Врезались в память горьковские стихотворные строки:

Ну а вы на земле проживете, Как черви слепые живут.

Ни сказок о вас не расскажут, Ни песен о вас не споют.

И еще:

Много злата, серебра и хлеба Нам дадут за золотой алмаз.

(это уже «Сакья Муни») II. Память и боль Житомир. Здесь отец слушал речь легендарного Буденного пе ред бойцами Первой Конной, и была она, примерно, такой: «По ляки идут нам навстречу. Это хорошо! Они сокращают мне путь. А Варшаву – даешь!». И в ответ – дружные возгласы красных конников: «Даешь Варшаву!». Рядом с Буденным сто ял его верный соратник Клим Ворошилов, в кожаной куртке, перепоясанный ремнями крест накрест.

Здесь же, в Житомире отец видел и слышал прославленного военачальника Щорса, фильм о котором, снятый Довженко, мы с отцом вместе смотрели еще до войны. Помнится, отец гово рил, что внешность главного героя, талантливо сыгранного Евгением Самойловым, поразительна близка к прототипу.

Отец присутствовал на многих житомирских митингах и дискуссиях. Среди представителей разных партий на них выс тупали и бундовцы во главе с Рафесом.

Житомир Киев. Наступление белополяков. Пешком вместе с другими, среди которых известный в последующем в Союзе фило соф, академик Митин, пробирается отец из Житомира в Киев.

Он в длиннополой шинели, но босиком. Добравшись до Киева, ра зыскивает там своего брата Константина, который служил в ту пору комиссаром в Днепровском пароходстве. На улице, обра тившись к встречному – совершенно незнакомому человеку,– он получил точные сведения о том, где разыскать брата. Затем – эвакуация в Екатеринослав, позже – возвращение в Киев.

Киев. Здесь отец слушал Мануильского, рассказывавшего о конгрессе Коминтерна. В оперном театре слушал большой док лад Троцкого. Попасть в театр было трудно. Пока протиски вался в переполненный зал, у него оборвали все пуговицы. Пар тер, ложи, балкон – все забито возбужденной разношерстной публикой. Духота, шум. На сцене – небольшой стол, покрытый куском красной материи, графин с водой. Пустой стакан.

Троцкий появился неожиданно и эффектно. Он вошел в зри тельный зал из фойе и направился к сцене прямо через весь пар тер по узкому проходу между рядами кресел. Он шагал в распах нутой шинели, а следом, строгий и подтянутый, шел его охран ник – высокий вооруженный матрос. Овация зала. Доклад назы вался «Уроки революции».

30 марта 1959 г.

Папа! Родной мой, любимый, светлый Человек. Как тяжело нам без тебя. Что делать с мамой? С ней все хуже и хуже. Кто 56 II. Память и боль может понять ее так, как понимаю я... Каждый день – это тос ка, обида, тяжелые слезы и безысходное гнетущее горе. На языке медиков – глубокая депрессия. Как же ее лечить? Как справиться с самим собой? Как смириться с тем, что нет от ца? Я чувствую себя постаревшим на 20 лет. Нервы натянуты как струны, ноет сердце, грызет сознание бессилия и чувство нелепой несправедливости. Душно... Страшно... Все рухнуло, перепуталось, стало темным и мрачным. А дети, Леночка? Бу дущее? Надо держаться, надо жить, надо сделать память об отце такой же светлой и красивой, какой была его короткая – трудная и радостная – жизнь.

23 апреля 1959 г.

Память... В наш тяжелый, суровый и прозаичный век сохра нить среди людей память об отце такой, какой он ее заслужил – большой и светлой,– оказывается не так просто, как я себе пред ставлял... Может быть, потому мне так кажется, что я боль шего требую и жду от людей... А ведь я – сын... 20 апреля исполни лось полгода, как нет с нами отца. Прошло шесть мучительных, тоскливых, насыщенных горем и страданием месяцев с того дня, как оборвалась его жизнь и началась не менее страшная мораль ная смерть матери. Все это время я в каком то тумане, мраке, лихорадочной повседневной деятельности, лишенной реального облика... Жизнь и люди проходят стороной. У них все как и рань ше – работа, мелкие житейские радости и огорчения, планы, за боты, успехи и неудачи. Я же, хотя много работаю (ежедневно провожу занятия со студентами, читаю лекции, руковожу се минаром, несу груз домашних дел, вожусь с машиной, занимаюсь решением жилищной проблемы, поглощен другими житейскими заботами), одновременно нахожусь вне всего этого, думаю и ды шу памятью об отце, мыслями о том, что будет с мамой. 20 ап реля собрались у могилы. День выдался холодным и мрачным.

Пошел дождь, а затем северный ветер обрушил на землю град.

На могиле отца – тоскливые туи, холодная зелень, низкая трава вокруг, и над всем этим на ограде портрет: неизменный китель, открытый прямой взгляд, высокий чистый лоб и кра сиво отброшенные в сторону волосы... На скамейке у ограды мать. Боже мой! Она ли это? Почернело лицо, побелели волосы, согнулись под тяжестью горя плечи.

В этот день к могиле приходили Миша Двойрин, Володя Фролькис, Ида, Ася, Галя Голубева, мамина сестра Белла, Вася II. Память и боль Балашов, Тимены – Элиазар Григорьевич и Мария Ефимовна, а затем заводчане – Ганин, Софья Анисимовна, Дуся, Клецел, Глузкин, Мироненко. На следующий – Шевчинский, Штерн берг, Костя, Пантюша, Галаимов, Дроздинский. Мотрич, Пе тя Липовой, Янчуков, еще трое заводчан. Снова приехали Кле цел и Дуся, пришел мой двоюродный брат Сема.

В прошлое воскресенье приезжала Фатьянова с мужем;

в это воскресенье собирается приехать Шертис. Мне кажется, что не все, кто должен был прийти, отдали дань этой первой пе чальной дате. А ведь у отца было огромное количество друзей, товарищей, доброжелателей! Сидорин, Несвижский, Страти енко, Овруцкий, Балаховский – всем им я заранее напомнил о предстоящем дне. Вероятно, их не следует винить. Все в делах и заботах, не отпускают повседневные рабочие будни, житей ские проблемы. А я думаю об одном: нет отца... Цветы на его могиле. Холодный пронизывающий ветер. Поеживающиеся от холода люди с растерянными виноватыми лицами. Представ лял ли я себе когда нибудь, что вот так все будет в реальной жизни, не во сне, а наяву, мрачным днем с дождем, холодом, вет ром и пришедшими к могиле людьми, знавшими отца?!

1 августа 1959 г.

Минуло почти четыре месяца с тех пор как в последний раз брал в руки эти мучительные для меня записи. Сейчас с боль шим трудом сел за них и задумался: с чего начать, о чем (каких событиях и буднях этих месяцев) написать, что вспомнить, какие мысли и думы, раздирающие меня все эти дни, сделать достоянием памяти?

С каждым днем все тяжелее и тяжелее... Сложно жить, сложно работать, и никакого просвета впереди. Я, кажется, совсем растерялся и существую сейчас на пределе своих воз можностей.

Вокруг все сокрушаются, ужасаются моему виду, произно сят нравоучения и изрекают житейские «мудрые» советы, но помощи – ни от кого. Все, что делаю и в чем добиваюсь резуль тата – за счет своих сил, нервов, здоровья.

Тысячи проблем, каждая из которых не под силу даже более сильному человеку, чем я, свалились на меня и давят, гнетут, требуют своего разрешения. Первая проблема – мать... Что де лать, как спасти ее от кошмара, в котором она живет? Разве 58 II. Память и боль можно внушить ей, что и после страшной потери она должна продолжать жить, думать обо мне, внуках? Это ведь только слова! Разве они могут чем либо помочь?! Мать тает на гла зах, каждый день ездит на кладбище и там у могилы отца про сиживает до позднего вечера. Стоят знойные летние дни, на полненные здесь, на кладбище, цветущей зеленью, ароматом цветов, приглушенными человеческими голосами... Вся в черном с белыми волосами и тоскливым рассеянным взглядом, она об ращает на себя внимание даже чужих людей, которые смот рят на нее и видят перед собой само безутешное горе, страх пе ред случившимся, ужас потери, которую не вернуть. Задумы вался ли кто либо над тем, каково мне – сыну – видеть этот закат матери, ее медленное духовное умирание?

Я хочу думать и писать об отце, чтобы не растерять даже крупиц памяти о нем, чтобы всегда он живым оставался во мне, чтобы вечно любить и боготворить его. Смириться с тем, что произошло, больно, непостижимо горько...

Я должен прервать свои записи, собраться с мыслями, отдох нуть...

5 февраля 1960 г.

Более полугода прошло от момента последней моей записи.

Почему так трудно? Почему так тревожно становится на душе, когда прикасаюсь к страницам дневника? Как много изменилось за это время и как, по существу, ничего за эти месяцы не изменилось! Осталось огромное горе, зияющая крово точащая рана, чувство невозвратимой утраты, пустота, глухая постоянная боль, ощущение, что все хорошее и так мало ценимое, что было в моей жизни, ушло с прошлым, а настоящее и будущее тяжелы, тоскливы, и это уже не счастье жизни, а будни повседневного бытия, забот, обязанностей, борьбы за благополучие детей...

Все изменилось: и восприятие окружающих событий, и оценка людей, и даже само понятие радостей и огорчений. Мои пред ставления сегодня и восприятие окружающих обыденных вещей и событий – это особый комплекс ассоциаций и ощущений...

Идет снег – белый, воздушный, пушистый. Смотрю в окно и думаю: «этот снег засыпает могилу отца. Она покроется гус тым белым слоем снега;

к ней трудно будет подойти..., а ведь там отец... под снегом, под белым саваном, в белом безмолвии...

Не сон ли это?!».

II. Память и боль Иду по улице и вижу старых, даже дряхлых и некрасивых лю дей. Сразу же мысль: «А ведь отцу не было еще и 57 лет! Ведь он был, в сущности, молодым, при том добрым, красивым челове ком. Почему же так? Почему он ушел, а все эти люди – старые, дряхлые, больные, безногие, слепые – ходят по земле разговари вают, дышат...». Понимаю, что думать так нельзя, что это несправедливо и жестоко... Читаю в газете о совещании строи телей, о городской партийной конференции, о Подольском райо не, о событиях, происходящих в стране, и думаю о том, как бы воспринял это отец, как бы отнесся он к тем или иным выступ лениям, избранию в руководящие органы знакомых ему лиц, ре формам, новым установкам, сомнительным новациям. Читаю и смотрю на все это его глазами, воспринимаю его восприятием, ощущаю его ощущениями. Вот уже почти три месяца (или даже больше!), как мы в новой квартире – большой, отдельной, удобной и комфортабельной... Смотрю я на наши комнаты, но вую стильную мебель в них, картины на стенах, книги в шка фах, миниатюрную обстановку детской и не могу никуда уйти от мысли о том, как бы бесконечно радовался всему этому отец, как бы он был счастлив и полон этим событием, какую бы дея тельность нам в помощь он развернул... И становится так тя жело, так пусто оказывается вокруг, такая тоска подкрадыва ется к сердцу и начинает медленно сжимать его в холодных тисках. Чем лучше – тем хуже... Всякий успех, каждое радос тное событие, праздник, знаменательное семейное торжество, покупка машины, поездка за границу – все это еще более обос тряет чувство незаслуженного горя, безвозвратной потери.

Жестокости и несправедливости происшедшего, ибо всего того хорошего, что случается у нас сейчас и чем я обязан только от цу, лишен он, кто дал мне все это...

7 августа 1960 г.

Пусто, пусто без тебя папа, хороший мой, любимый и такой светлый человек. Вчера в газетах опубликовали результаты переписи. Средняя продолжительность жизни у нас – 68 лет.

А я вновь думаю о том, что отцу не исполнилось и 57! Как горь ко наблюдать за мамой. Писать о ней невозможно. Еще более тягостно чувствовать всеми своими нервами, ощущать всем своим существом этот холод и боль, усиливающуюся с каждым днем в ее глазах, облике, сморщенном лице, опухших красных веках, скорбном изломе рта, высохших руках... Что делать?

60 II. Память и боль Ограничусь приведенными выше записями, которые перенес в эту книгу, с чувствами горестными, всколыхнувшими во мне с прежней силой боль воспоминаний о любимых родителях. Если бы поверить в то, что они, ушедшие в мир иной, ощутят мою сы новнюю преданность и благодарность тепло любивших их Лены и внуков, уважение и память, хранящуюся у тех, кто их знал!

Еще раз вспоминается чеховское напутствие: «Надо жить, надо жить»...

Еще о незабвенных родителях аждый раз, когда заканчивал К очередные заметки, вновь по сещал улицу своего детства и дом под номером шесть, в котором жил до войны, делал снимки на фоне родного дома. Конечно, се годня это уже не тот дом, что был раньше,– после освобождения Киева и восстановления пострадавших жилых зданий его пере строили. Но мысленно я снова увидел нашу давнишнюю много населенную квартиру и ее обитателей.

О, эти пресловутые в советском прошлом коммуналки с ог ромной общей кухней, одним маленьким туалетом и единст венной ванной комнатой, где на развешенных веревках сушили белье. О таких довоенных густонаселенных квартирах написано много. В основном, о том, что в них постоянно царила атмосфе ра недоброжелательства, вражды, взаимных подозрений и ссор.

Но были и другие коммуналки, где преобладал дух не только терпимости, но и доброжелательства. Именно такой была наша старая квартира, в которой родители занимали одну из комнат.

Даже в гнетущей атмосфере 37 го и 38 го годов, когда во многих домах люди стали меньше общаться друг с другом – трудно предвидеть, кого ночью могут забрать,– в нашей квартире все II. Память и боль оставалось по прежнему. Хотя, конечно, не миновали нас ни чув ство тревоги, ни общая напряженность. Звуки проезжающих ночью машин, открывающихся входных дверей, приглушенных разговоров возле дома или на лестничной клетке заставляли вставать, прислушиваться, подходить к окну. А по утрам шепо том, с оглядкой наиболее смелые из жильцов делились впечатле ниями прошедшей ночи. Вспоминаю один из рассказов о том, что в соседний дом приезжали ночью арестовать пожилую женщину, но опоздали. Накануне она умерла. Через много лет я со слов Александра Шлаена, о котором уже упоминал, и из одной его публикации – статья называлась «Тьма власти» – узнал, что речь шла о его бабушке, на арест которой был выписан ордер. А «ви на» ее состояла в том, что она некоторое время проживала за гра ницей у двух своих дочерей. Кстати, возвратилась в Киев не без труда, как и ранее с большим трудом выехала к дочерям. Помог ли ей в этом добрые знакомые семьи Шлаенов, видные тогда в стране военачальники Иона Якир и Ян Гамарник. Как известно, впоследствии оба они разделили судьбу других «врагов народа».

Якир был расстрелян, Гамарник покончил с собой.

О подобных событиях в те страшные годы старались не гово рить. Даже в нашей квартире это была запрещенная тема. Хотя, как уже писал, относились соседи друг к другу по дружески, все же каждого из них не оставлял страх перед доносом. В извест ном романе братьев Вайнеров «Евангелие от палача» главный герой – один из самых коварных и жестоких сотрудников КГБ свидетельствует, что «...в каждой коммунальной квартире, в каждом доме, в каждом учреждении были стукачи». По доносу такого стукача, думаю, был арестован в 37 м году и один из стар ших братьев моего отца Константин Трахтенберг – ответствен ный работник Днепровского пароходства. Чтобы добиться пе ресмотра его «дела» и попытаться узнать о его судьбе, отец ездил в Москву, но, увы, безуспешно. В Генеральной прокуратуре, ко торую возглавлял тогда Андрей Вышинский, и в следственном управлении, где особо важные дела вел Лев Шейнин, отцу в при еме отказали, сказав, что арестован его брат как сочувствовав ший в прошлом троцкистам. Так еще до войны потерял отец сво его брата. Умер и другой старший брат Петр. А третий – Борис – пропал без вести в самом начале войны, не успев эвакуироваться из города. Напомню, что, кроме мирных жителей, в сентябре 1941 года под Киевом оказались в окружении шестьсот тысяч 62 II. Память и боль солдат и командиров. Страшная цифра, трагическая страница первых месяцев войны...

Вспоминая опять то далекое время, наш старый дом и родную улицу, я вновь и вновь мысленно возвращаюсь к памяти своих родителей. Возникает непреодолимое желание запечатлеть на бумаге все связанное с ними, пусть даже отрывочно и отдельны ми штрихами.

В очерках «Curriculum vitae» и «Сыновняя признательность»

я уже писал о своем отце, человеке, радость общения с которым признавали многие, кто его знал, облик которого – улыбка, сло ва, жесты – живо стоит передо мной, почитание и любовь к ко торому, как и к матери, всегда со мной – светлые и неизменные.

Еще и еще раз думаю о том, как мало отец прожил на этом свете, сколько бы мог еще успеть сделать, сколько испытать радос ти.... Не только в юности, но и в зрелые годы он оставался увле кающимся человеком, много читал, любил искусство, верил в счастливое будущее, в правильность избранного страной пути.

До сих пор сохраняются у меня газеты, политические журналы, издания литературной периодики, испещренные его пометка ми. Сохраняется и множество вырезок из газет разных лет, ко пии почтовых открыток – заказов на присылку новых изданий.

В молодости отец увлекался художественным чтением, и с этим связана одна загадка, которую я долго не мог разрешить. Он не только рассказывал мне о тех стихотворных произведениях двадцатых годов, которые читал на любительских вечерах, но и проникновенно вслух повторял их, вспоминая эти вечера. Одно из стихотворений запомнилось мне особо. Название твердо пом нил – «Сакья Муни», а вот кто автор, забылось. А содержание его, как мне помнилось, в том, что в холод и непогоду шла по улицам города толпа нищих, ведомая вожаком, который привел их к памятнику Муни. В корону, венчавшую голову изваяния, был вмонтирован драгоценный камень. Когда нищие приблизи лись к памятнику, чтобы взять алмаз и обменять его на одежду и пищу, грянул гром, и обрушились на них грозные тяжелые обла ка. Толпа отпрянула от памятника. И тогда вперед вышел тот, кто привел их сюда, и, обращаясь к Всевышнему, сказал: «Само держец мира, ты не прав. Много злата, серебра и платья нам бы дали за этот алмаз». Не уверен, точно ли воспроизводил цитиру емое место. Но проверить долго был лишен возможности – никто из тех, к кому обращался, не мог подсказать мне, кто же автор II. Память и боль этих поэтических строк. Было досадно! Непростительно, что в свое время, когда еще была жива мама, я не попытался выяснить это у нее. А ведь мог! Наверное, со слов отца ей это было известно.

А в последующем события развивались следующим образом.

Я неожиданно получил подтверждение своего предположения о том, что стихотворение «Сакья Муни» написано Мережковским.

Читая в рубрике «Современная история» «Литературной газе ты» воспоминания Георгия Арбатова об эпохе Брежнева, встре тил в этой публикации интересное место. На вопрос журналист ки, беседовавшей с Арбатовым, было ли такое, чем генсек его удивил, последовал примечательный ответ: «Было. Он действи тельно мог иногда и удивить. Так, когда бывал в хорошем настро ении, вдруг начинал декламировать стихи. Часто это случалось во время застолья. Стихов знал много, читал наизусть, к моему удивлению, длинную поэму «Сакья Муни» Мережковского».

Так были рассеяны столь долго одолевавшие меня сомнения.

Ведь я давно хотел установить, кто же был автором этого попу лярного в свое время поэтического сочинения. Кстати, в имею щемся у меня четырехтомном издании Дмитрия Мережковско го, вышедшем в 1990 году в Москве (Издательство «Правда»), я этого стихотворения не обнаружил. Зато из вступительной статьи Олега Михайлова узнал, что сочинил его Мережковский под влиянием поэмы молодого Надсона, с которым дружил в те времена, когда тот был еще юнкером Павловского военного учи лища. Поэма называлась «Три встречи Будды». И еще узнал, что «Сакья Муни» вошла в последующем во все сборники издания «Чтец декламатор». Сейчас это, некогда популярное, стихотво рение почти забыто. Впрочем, как и многие поэтические произ ведения прошлых лет. Увы!.. А еще позже я, наконец, поставил точку в эпопее, связанной с этим стихотворением. После того как выяснил, что ее автором является Мережковский, попросил Юрия Дупленко разыскать в публичной библиотеке старое изда ние стихотворных сочинений Мережковского, что он и сделал.

Более того, даже переписал «Сакья Муни» и вручил мне полный текст. Тем более что в нынешних изданиях Мережковского, в том числе наиболее полном – четырехтомном, оно отсутствует.

Интересно, что у одного из моих приятелей – журналиста Вале рия Прицкера, как оказалось, стихотворение имеется в рукопис ном виде, о чем неожиданно узнал от него только сейчас. А пере дала когда то ему этот рукописный текст его покойная мать.

64 II. Память и боль Трепетно сохраняю я светлую память о своей матери. С вол нением и грустью воспринимаю рассказы о ней тех, с кем она работала в последние годы своей жизни. Не так давно занес в свою записную книжку одно из таких коротких воспоминаний.

Перенесу его в эту заметку. В июле 1999 года, когда отдыхал с Леной в санатории «Конча Заспа» встретился там со своим дав ним товарищем Евгением Скляренко и его милой женой Ниной.

Оба они работали в институте ортопедии и травматологии на Воровского, где в то время библиотекарем работала моя мама, так и не сумевшая превозмочь боль и страдания от безвозврат ной потери дорогого ей человека – моего отца. Все свои душев ные силы, которые еще оставались, всю любовь и преданность мать посвятила светлой памяти о нем. Нина Скляренко эмоцио нально поделилась со мной своими воспоминаниями, сохранив шиеся у нее от общения с моей матерью. В своем повествовании она говорила о том, каким человеческим теплом мама обладала, распространяя его на больных, какой отличалась интеллиген тностью и чувством такта, какими уважением и любовью поль зовалась у тех, с кем сталкивалась по работе. Слушать эти теп лые слова мне было и светло, и грустно, и больно. Все таки с этим смириться нельзя – с неизбежной потерей самых близких, дорогих и любимых. Смотрю на их фотографии, вспоминаю ми нувшие годы, и все кажется, что это было только вчера.

Из отцовского архива последнее время все чаще В обращаюсь к отцовскому ар хиву, особенно военных и послевоенных лет, сопоставляю со держание старых документов, копий анкет – обязательной принадлежности той поры, докладных записок, беглых рабочих II. Память и боль заметок... Их много в потрепанных и изрядно выцветших пап ках, каждая запись – свидетельство тех далеких событий, неза бываемых по напряжению, эмоциям, сознанию и поступкам, дней всеобщего противостояния нагрянувшей беде. Отец в те го ды в Челябинске после работы на электродном заводе был назна чен уполномоченным Наркомата цветной металлургии СССР по Южно Уральской железной дороге. Насколько эта работа была ответственной и сложной, я понял только теперь, вчитавшись и вникнув в содержание сохранившихся в отцовских папках до кументов. Вот один из них – телеграмма с грифом «Высшая пра вительственная. Серия Г. Челябинск. Секретарю обкома пар тии», датированная 8 декабря 1944 го года и подписанная Пред седателем Государственного Комитета Обороны И.Сталиным.

Приведу для будущего историка, которого возможно заинтере сует, как обеспечивалось в те годы бесперебойное производство на предприятиях цветной металлургии, седьмой и восьмой пун кты этой директивы. Цитирую их полностью с сохранением ор фографии и пунктуации:

Пункт 7. Учитывая важное значение бесперебойной работы цветной металлургии в зиму 1944–1945 года Государственный Комитет Обороны обязывает НКПС (Наркомат путей сообще ния. И.Т.) и начальников железных дорог Наркомцветмет и ди ректоров предприятий принять решительные меры к улуч шению использования кольцевых и внутридорожных маршру тов и к обеспечению подачи вагонов для выполнения перевозок грузов цветной металлургии.

Пункт 8. Обязать секретарей обкомов и крайкомов ВКП(б) Свердловского Андрианова, Челябинского Патоличева, Чкалов ского Денисова, Кемеровского Задионченко, Новосибирского Ку лагина, Приморского Пегова, секретаря ЦК ВКП(б) Казахста на Скворцова ЦК ВКП(б) Армении Арутюнова взять под лич ный контроль выполнение установленного задания по отгруз ке металлургического цветного сырья и оказывать повседнев ную помощь железным дорогам и предприятиям цветной ме таллургии в выполнении этого задания.


Первая строка телеграммы, в которой содержались эти и еще пять пунктов, гласила: «Сообщаются следующие пункты поста новления ГКО № 7093 К от 8 декабря 1944 года».

А вот изданный 16 ноября 1943 года приказ Народного Ко миссара цветной металлургии СССР № 729/К, который гласил:

66 II. Память и боль «В соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны от 19 апреля 1943 г. о введении должности Уполномо ченного Наркомцветмета СССР при Управлении железных до рог приказываю: Назначить тов. Трахтенберга Михаила Влади мировича Уполномоченным Наркомцветмета СССР по Юж но Уральской железной дороге. Народный Комиссар Цветной Металлургии СССР П.Ломако».

Наконец, сделаю еще одну небольшую выписку из другого до кумента – «Удостоверения», которое обязывало должностных лиц оказывать Уполномоченному всяческое содействие. Вот этот текст: «Народный Комиссариат Цветной Металлургии и Народ ный Комиссариат Путей Сообщения обязывает директоров пред приятий Наркомцветмета, начальников отделений, служб и стан ций железной дороги оказывать полное содействие тов. Трахтен бергу при выполнении возложенных на него обязанностей.

Просьба всем партийным и общественным организациям ока зывать тов. Трахтенбергу необходимое содействие и помощь в его работе». Под удостоверением стоят две подписи – того же Нарко ма Ломако и заместителя Наркома путей сообщения Ковалева.

Удостоверение датировано 18 декабря 1943 года. Тем же числом датирована телеграмма Ковалева на имя начальника Юж но Уральской железной дороги тов. Гундобина, обязывающая предоставить отцу и его диспетчерскому аппарату помещение в здании Управления дороги и обеспечить телефонную связь.

А вот еще один примечательный документ, позволяющий пред ставить себе деятельность Уполномоченного, которая отнюдь не замыкалась на аппаратной работе, а была связана с оператив ными действиями, принятием решений и мер на местах, постоян ными и в течение дня, и в течение ночи разъездами. Этот доку мент – сохранившееся у отца удостоверение, выданное 28 марта 1945 года и подписанное Начальником Южно Уральской желез ной дороги, на право проезда в товарных поездах. В течение этих двух лет – 1943 го и 1945 го года, когда суровая война, медлен но приближающаяся к своему завершению, требовала от про мышленных предприятий и железной дороги бесперебойной ра боты, отец проявил завидную работоспособность, энергию, само отдачу, исключительную добросовестность и инициативу. Его деятельность в качестве Уполномоченного Наркомата высоко оценил Нарком Ломако, к которому отец относился с большим уважением. Сейчас, когда в отцовском архиве я не раз встретил II. Память и боль ссылки на Петра Фадеевича Ломако, возникло желанием узнать его биографические данные. Подумал о том, что может быть о бывшем Наркоме сказано в «Советском энциклопедическом сло варе». Вспомнил, что последнее издание вышло в 1980 ом году, заглянул в него и не ошибся. На странице 732 прочел, что Петр Фадеевич Ломако родился в 1904 году. Следовательно, когда во время войны возглавил Наркомат цветной металлургии, ему не было еще и сорока. В последующем, как явствует из той же ин формации, Петр Ломако был назначен заместителем председа теля Бюро ЦК КПСС по РСФСР, затем председателем Госплана СССР. А в середине шестидесятых годов он вновь возглавил в стране цветную металлургию. Не зря, работая с ним в тяжкие военные годы, отец столь высоко, как я уже упоминал, оценивал его профессионализм, масштабность суждений, решительность, преданность делу.

Неожиданно для себя увидел недавно Петра Фадеевича за печатленным на снимке в книге, которую получил на Общем соб рании нашей «большой» академии. Собрание было посвящено 75 летию со дня рождения академика В.И.Трефилова, а издан ный к этой дате двухтомник избранных трудов и воспоминаний – дань памяти об известном ученом. Под упомянутой фотографи ей прочитал: Из записок В.И.Трефилова. «Иногда Президиум АН катал гостей по Днепру. На сей раз это был Ломако П.Ф., министр МЧМ». А на самом снимке рядом с гостем президент академии Б.Е.Патон и члены президиума. Вот такая нечаянная встреча с почитаемым отцом наркомом давних военных лет.

Выше я написал, что эта заметка – для историка, которому возможно интересно будет узнать о тех годах. Но, разумеется, для меня эта запись – еще одна дань светлой отцовской памяти.

Памяти, которая всегда со мной.

III. Отзвуки далекого детства Есть, наконец, еще одна музыка, которую понима ют, которой наслаждаются только те, кто, подобно мне, прошли три четверти своего жизненного пути.

Это музыка, так сказать внутренняя, умственная, и лишь одна душа схватывает ее немые аккорды,– это музыка воспоминаний.

А.Терье Моя улица Чем дольше живет человек, тем больше у него воспоминаний.

Часть своей реальной жизни человек живет в воспоминаниях.

Е.Баратынский одная Тарасовская – улица Р моего детства, тихая, уютная, действительно истинно киевская, хотя и насчитывает всего то несколько десятков жилых домов, после войны заметно изме нилась. Исчезла каланча пожарной команды с дежурным в блестящей медной каске, булыжную мостовую сменило скуч ное асфальтовое покрытие, расширились тротуары. Но отсвет былой старины здесь незримо присутствует в любое время года.

Только вот незадача: все меньше сегодня можно видеть здесь маленьких киевлян – наследников традиций славной Тарасов ской. Грустно...

Каждый раз, когда прохожу мимо новых и чудом сохранив шихся старых домов, снова возвращаюсь к истории, восстанав ливаю в памяти и известные факты, и достоверные сведения, и разные версии и домыслы. Еще до революции среди киевских старожилов бытовало мнение, будто три расположенные в отрез ке от ул. Льва Толстого до тупика улицы – Тарасовская, Ни кольско Ботаническая и Паньковская – названы в честь Тараса Шевченко, Николая Костомарова и Пантелеймона Кулиша. Но это мнение, вероятно, ошибочно. Тарасовская известна с середи ны XIX века, и ее название, скорее всего, связано с пригород ным селом Тарасовкой. В результате раскопок в районе Тарасов ской, относящихся к 1959 и 1962 годам, были обнаружены мед ная монета Боспорского царства и две серебряные монеты Анто нина Пия. Это навело киевских историков на мысль о том, что в II веке н.э. здесь существовало поселение.

Я уже писал в своих «Заметках» о многих известных людях, проживавших на этой улице, одной из самых «киевских» – хол 70 III. Отзвуки далекого детства мистой, утопавшей в зелени, на фоне которой особенно колорит но смотрелась уже упомянутая пожарная каланча с сиявшей на ярком солнце медной каской расхаживавшего на самой верхней ее площадке пожарного. При первых подозрительных призна ках он должен был подать сигнал тревоги. На моей памяти это случалось не так уж и редко. Здесь уместно вспомнить, что спе циальные службы для гашения пожаров появились в Киеве еще в XV веке после получения городом магдебургского права. По жарное депо на Тарасовской было построено во второй половине XIX века, одновременно с аналогичным строением неподалеку от Мариинского дворца.

Прочитанная недавно на страницах популярного еженедель ника «АиФ» публикация напомнила мне, что рядом с «пожар кой», на самом углу Тарасовской и Караваевской, как раз на против входа в Ботанический сад находился детский садик.

Многим семьям, проживавшим в этом районе, садик был крайне необходим, а потому был широко популярен. Помню, когда по утрам шли с одноклассниками на занятия, то неизменно встре чали одних и тех же молодых мамаш, бабушек и дедушек, преп ровождавших в детсад сонных ребятишек. Изредка встречались и папаши, спешащие по дороге на работу сдать малолетнее чадо на попечение воспитателей. В упомянутой публикации, назван ной «Мой любимый ботанический сад», киевлянка Людмила Гаврилюк, питомица детского учреждения, о котором идет речь, вспоминает его и пятьдесят лет спустя с благодарностью и теп лом. У нее даже сохранилась фотография полувековой давности, и автор рассказывает о любимой воспитательнице – Любови Григорьевне, других «персонажах» из детсадовской группы. Од но место в этом рассказе мне особенно близко по настрою и то нальности. Как и всем тем, уверен, кто, проживая по соседству, любил посещать Ботанический сад, причудливо менявший свои цветовые оттенки в зависимости от поры года. Вспоминается он темно зеленым в разгар лета, ярко желтым – осенью и ослепи тельно белым – в снежную зиму. Вот этот отрывок из статьи, от ражающий ауру любимой «ботаники» – старинного парка моего далекого детства, любимое место отдыха жителей нашей улицы и в прошлом и в настоящем.

Сад хорош всегда. Весной, когда цветет сирень, черемуха и магнолия. Летом, когда глаз радуют яркие клумбы, а тенис тые деревья дарят прохладу. Осенью, когда опавшие кленовые III. Отзвуки далекого детства листья устилают аллеи пурпурно желтым ковром. Зимой, ког да на чистый, нетронутый снег выскакивают белочки, прося у прохожих угощение. Только сегодня у входа здесь больше не сто ят скамейки, а пешеходная аллея теперь обнесена с двух сто рон сеткой и непонятно, то ли ты сам в вольере, то ли ботсад за решеткой. И гуляют там уже совсем другие дети, которых занимают другие игры. А наше детство осталось на этой фо тографии и в памяти.

Дополню список проживавших на Тарасовской известных ки евлян новыми именами. В семидесятых годах XIX столетия в до ме №12 располагалась народническая «Киевская коммуна»


В.К.Дебогория Мокриевича. На углу Толстого и Тарасовской в одноэтажном деревянном доме, построенном в 1842 году, жил профессор Киевского университета философ О.М.Новицкий. На протяжении двух лет (1847–1848) в этом доме проживал студент математического факультета университета, впоследствии извес тный художник Н.Н.Ге. Много позже здесь жил философ, член Академии наук Украины А.Н.Гиляров.

В доме Ивановской в 1870–71 годах жил видный педагог К.Д.Ушинский. В те же годы на Тарасовской жил ректор Уни верситета доктор медицины А.П.Матвеев. В №1 жили видный хирург Н.М.Волкович, окончивший медицинский факультет Киевского университета в 1882 году, художник Р.Ф.Мельни чук, выпускник Киевского художественного института 1931 го да, академик Украинской академии наук Д.К.Зеров. В доме № в 1919 году жили поэт В.М.Эллан Блакитный, доктор медици ны К.Г.Тритшель. Здесь же располагалось общество по борьбе с туберкулезом, которое Тритшель возглавлял. Напротив, в соб ственном доме под номером четыре в 70 х годах XIX столетия жил ботаник А.С.Рогович, а совладельцем этого дома был архи тектор П.И.Шлейфер. Примечательно, что именно в этом доме провел первые годы жизни Максимилиан Волошин.

А вот в доме номер шесть, где в более поздние годы жила наша семья, помещались редакции трех киевских изданий, в том чис ле журналы с интригующими названиями «Вегетарианский вестник» (20 номеров в год) и «Вегетарианское обозрение» (еже месячный) со слоганом «Единственный вегетарианский орган в России». Рядом, во флигеле соседнего дома (номер восемь) жил будущий академик биохимик А.Н.Бах, в то время примыкав ший к революционному движению. В других домах по Тарасов 72 III. Отзвуки далекого детства ской проживали в разные годы академик Украинской академии Л.Н.Яснопольский, ботаник П.Ф.Оксиюк, подпольщик времен Великой Отечественной Александр Сидорович Пироговский, ко торому на фронтоне дома №19 установлена мемориальная дос ка. В 1945 году ему посмертно присвоили звание Героя Совет ского Союза, а в 1963 назвали его именем Михайловскую улицу.

Неподалеку, на доме номер четырнадцать установлена мемори альная доска выдающейся украинской поэтессе Лесе Украинке, проживавшей здесь в марте 1889 г. в квартире брата М.П.Коса ча. И, наконец, в двадцать пятом номере в 1914 году жила дру гая великая поэтесса – Анна Андреевна Ахматова.

Благодаря нашей бывшей землячке Кире Гаевской, наследни це старинного дворянского рода, проживающей ныне в Днепро петровске, киевляне узнали о ранее неизвестных страницах жизни Анны Андреевны, связанных с нашим городом. Аня Го ренко (Ахматова) после развода родителей переехала с матерью из Царского Села в Киев, где жили их родственники, и поступи ла в гимназию при Левашовском пансионате. Затем они с ма терью уезжают к другим родственникам в Евпаторию, а через год возвращаются в Киев, где Анна посещает Фундуклеевскую гимназию (1906–1907), а в 1908–1909 годах учится на Высших женских курсах – частном учебном заведении, в котором рабо тали преподаватели известного киевского Института благород ных девиц. Располагались эти курсы на Фундуклеевской, 51.

Дом этот сохранился и поныне, сейчас здесь главная редакция Украинской Энциклопедии. Именно во время учебы на юриди ческом отделении курсов будущая поэтесса подружилась с ма терью Киры Гаевской (урожденная Дубровская), также прожи вавшей с семьей на улице моего детства. Отсюда они вместе хо дили на занятия. Кстати, Елизавета Дубровская и родилась на Тарасовской, в доме, где жила ее бабушка Евгения Яковлевна – вдова героя Севастопольской обороны Василия Ивановича Дуб ровского. Позже, в конце двадцатых – начале тридцатых годов Кира встретилась с Анной Ахматовой в Ленинграде, и та расска зывала ей, как в молодые годы в Киеве с матерью Киры пошла в ресторанчик на Михайловской, где увидела приехавших из Лондона русских поэтов, и как мама Киры выручила ее, быстро соорудив из неожиданно сломавшейся шляпки новую. Анна Ан дреевна любила вспоминать ту пору, когда, как она говорила, «мы были молоды и счастливы».

III. Отзвуки далекого детства Никита Маньковский, обладающий завидной памятью, рас сказал мне о некоторых из тех, кто жил на Тарасовской в нача ле минувшего века. Ранее, признаюсь, ничего о большинстве из них не знал, а потому в своих «Записках» ограничился именами проживавших на моей улице лишь в более поздние годы. Сейчас мой друг напомнил мне, что семья его покойного деда Никиты Ивановича Маньковского – известного киевского военного вра ча – жила здесь в двухэтажном доме под номером 20. Проживал там Ника со своими родителями – матерью Екатериной Дмитри евной и отцом Борисом Никитовичем, будущим почитаемым главой украинских невропатологов, действительным членом медицинской Академии Союза. По совету Феофила Гавриловича Яновского, ранее установившего у Екатерины Дмитриевны рев мокардит, семья Маньковских в 1926 году переехала в более сухой район Киева – в Музейный переулок, примыкавший к Александровской улице (ныне Грушевского). А до того родители и молодой Ника встречались на Тарасовской со многими тог дашними соседями – преподавателями учебных заведений, уче ными медиками и практикующими врачами. Вот уж, действи тельно, улица, славная нашими земляками, посвятившими себя науке и медицине.

Перенесу в эту запись сведения, которые сообщил мне мой друг, унаследовавший традиции медицинской династии Мань ковских.

Начну с дома Маньковских под номером 20. Здесь, позади ос новного строения с фасадом на улицу, во дворе размещался двухэтажный флигель, в котором проживал арендовавший его профессор истории, член Украинской Академии наук Николай Прокофьевич Василенко. При гетманском правлении он был ми нистром просвещения, и к дому в качестве его охранника был приставлен жандарм. Второй этаж в том же флигеле занимал за ведующий кафедрой университета профессор Роже. В доме под номером 18 проживал другой завкафедрой университета – про фессор психиатр Иван Александрович Сикорский, отец знаме нитого авиаконструктора Игоря Сикорского, снискавший пе чальную известность своим позорным участием в процессе Бей лиса. В доме номер 16 также жили медики – доцент кафедры нормальной анатомии Николай Иванович Волкобой и его колле га – заведующий кафедрой патологической физиологии профес сор Семен Юрьевич Ярослав. А на другой стороне Тарасовской, в 74 III. Отзвуки далекого детства доме под номером 3, проживал рентгенолог Гейнисман, близкий знакомый Бориса Никитовича, в последующем профессор и за ведующий отделом психоневрологического института. На той же стороне во дворе в многоэтажном доме номер 17 располага лась частная терапевтическая лечебница доктора Кулишера.

И еще, совсем близко от Тарасовской, чуть в стороне от перек рестка с Мариинско Благовещенской (ныне улица Саксаганско го) в здании под номером 75, где ранее располагалась больница Мариинского общества Красного креста, а сейчас находится институт, в котором я работаю, в далекие двадцатые годы раз мещался институт усовершенствования врачей. Первым его директором был назначен профессор Александр Борисович Бернштейн. Кстати, на другой стороне упомянутого выше пе рекрестка жил военный врач Михаил Осипович Слонимский, отец будущего невропатолога, многолетней соратницы Бориса Никитовича профессора Веры Михайловны Слонимской. С ней в годы своего студенчества и последующей работы в КМИ я часто встречался, как и с глубоко почитаемым нашей семьей Борисом Никитовичем. Сегодня вспоминаю своих преподавателей с чув ством признательности.

Вот, кратко, те новые сведения, которыми поделился со мной Никита Маньковский. Возможно, они заинтересуют тех наших земляков киевлян, которым небезразличны история родного города, многообразие штрихов его минувшего, свидетельства очевидца.

В сущности, что такое история? Рейн Карасти на этот вопрос ответил, мне кажется, неординарно: «История – это не то, что было когда то. История – это то в мире, что нас лично касается, история – это люди, чьи голоса мы слышим сквозь холод вре мен». Неправда ли, суждение не совсем обычное, но верное.

Здесь уместно вспомнить людей, проживавших рядом с на шей семьей в старом доме под номером шесть. Особенно хорошие отношения мы поддерживали с двумя соседскими по общей квартире семьями, переехавшими в Киев из Винницы. Одна из них – семья Снитковских, была в Виннице близко знакома со Львом Ивановичем и Софьей Григорьевной. Яков Осипович Снитковский был опытным снабженцем, уважаемым руководи телем, при этом человеком без претензий, общительным и доб рожелательным. Его жена, по имени – тезка моей мамы, была женщиной тихой и улыбчивой. После окончания войны семья III. Отзвуки далекого детства Снитковских – детей у них не было, но помню множество род ственников – в Киев из эвакуации не возвратилась, а оказалась в Москве. Я бывал у Снитковских там, в районе старого Арбата на известной «Собачьей площадке», которой сегодня уже нет на карте Москвы. Помню, мне показывали соседний с ними дом, где в прошлом жила Марина Цветаева.

Другую киевскую семью, проживавшую в квартире на Тара совской, составляли три человека. Главу семьи звали Моисей Хаимс, внешне он напоминал комсомольского руководителя времен Николая Островского. Был сухощав, лишен одного гла за и кисти левой руки. При всем том выглядел элегантно в своей полувоенной форме, всегда с трубкой, зажатой в углу рта. Рабо тал в Наркомате не то личным секретарем, не то помощником наркома. После возвращения в Киев мне не довелось больше видеть эту семью. Не знаю, как в дальнейшем сложилась ее судьба.

Когда я, работая над своими заметками, сфотографировался у своего старого дома, то затем перешел через улицу и подошел ко входу в дом №3, где установлена мемориальная доска с именем Семена Гудзенко. При этом вспомнил, что у моего друга Григо рия Кипниса о Тарасовской написан не один, ранее уже приве денный в «Заметках», очерк, а два. Первый был опубликован в одном из мартовских номеров «Литературной газеты» в 1992 го ду и назывался «Семен Гудзенко – мальчик с моей улицы».

В нем упоминается и бронзовая доска на стене дома на Тарасов ской, надпись на которой гласит: «В этом доме в 1922–1939 гг.

жил поэт фронтовик Семен Гудзенко». А ниже две цифры – 1922 – год рождения и 1953 – год смерти. Между этими двумя датами короткая жизнь поэта – 31 год. Совсем немного... Но сколько запечатлено в книгах, оставлено людям. О его фронто вой одиссее, поэтическом творчестве, сделавшем Гудзенко приз нанным лидером целого фронтового поколения молодых поэтов, журналистской деятельности в качестве спецкора «Литератур ной газеты» много говорилось на открытии мемориальной доски в мае 1988 года.

Присутствуя на этом событии, невольно подумал о том, что наша Тарасовская – поистине улица поэтов: в разные годы здесь обитали Леся Украинка, Анна Ахматова, Василь Эллан Бла китный, Максимилиан Волошин. Здесь же родился Максим Рыльский. «Чем не улица поэтов!»,– восклицал в своем очерке 76 III. Отзвуки далекого детства Григорий Кипнис. Молодой поэт Гудзенко на обороте своей фотографии сделал ему такую дарственную надпись: «Другу Гр.

Кипнису от оригинала (не в жизни, а на фото!) на память. Семен Гудзенко 12.01.49 г.» И тем же числом датирована другая дар ственная надпись Гудзенко, сделанная им на титульном листе своей книжки стихов, о чем в своем втором очерке «Моя Тара совская» писал Григорий.

Не дает мне покоя история улицы моего детства. И не только прошлое, но и то, что близко мне в ее настоящем. Во дворе мое го бывшего дома в небольшом здании, которое значится под но мером 6а, располагается сегодня Городской совет профсоюза ме дицинских работников, возглавляемый Ларисой Конаровской.

Кстати говоря, в составе одной делегации мы ездили с ней в Ки тай, где знакомились с положением медицины труда. Общаясь во время этой поездки, а затем и в Киеве, часто беседовали об ус пехах ее дочери, окончившей столичный художественный ин ститут, ныне университет, по отделению сценографии, которым руководил Даниил Даниилович Лидер. Доктор Конаровская – активная поборница защиты интересов медицинских работни ков, друг нашего института. Часто его посещает – благо, от Та расовской до нас не более десяти минут ходу. Мои коллеги по академии и добрые приятели Юрий Кундиев и Игорь Походня, отправляясь по утрам на работу, проходят по Тарасовской. Мне было лестно узнать, что, совершая этот привычный утренний маршрут, они иногда вспоминают прочитанное в моих «Замет ках», а также в эссе моего покойного друга Григория Кипниса, которое я поместил в первой книге «Запоздалых заметок».

Набрасывая эти новые заметки о моей старой улице, я заин тересовался тем, кто же из моих нынешних знакомых живет сегодня на Тарасовской. Оказалось, что в доме №36а проживает давний мой друг Николай Тронько, член корреспондент Нацио нальной и медицинской академий, в доме №20 – добрый мой знакомый академик Владислав Гончарук. Кстати, в том же доме №20, о чем я узнал только сейчас, проживают сегодня еще не которые члены Национальной академии. А совсем недалеко – на примыкающей к Тарасовской Никольско Ботанической – в доме №27/29 живет мой хороший товарищ академик Виталий Старостенко. К нему и его милой жене Светлане Лена и я пита ем особые симпатии. Итак, с нынешней улицей своего детства я по прежнему связан прочными узами. Дома, улицы, города – III. Отзвуки далекого детства они, как и люди, вызывают привязанность на долгие годы, ра дуют, печалят, побуждают к воспоминаниям, раздумью, лири ческому настрою.

Сентиментальность, которую не все приемлют? Возможно. Но она волнует и согревает.

Школа на Жилянской ритягательная сила прошло П го побудила меня совсем не давно вновь наведаться в свою старую школу, вдохнуть ее воз дух, взглянуть на мальчиков и девочек, шумной толпой запол няющих учебные комнаты, на стены школьных коридоров, за клеенные по укоренившейся у нас привычке всякого рода объ явлениями и программами, рассмотреть на доске фотографии лучших учеников. Вновь вспомнились наставники далеких лет – директор школы Головач, один из ее ветеранов – Марья Ива новна, любимица тех, кто увлекался литературой, Ирина Влади мировна... По прежнему школа сохраняет свой старый номер – сорок четыре, располагается на том же месте – Жилянская, 46, вблизи пересечения ее с Тарасовской.

В мою бытность школьником улица Жилянская называлась Жадановского. Учителя рассказывали нам, что названа она бы ла так в 1926 году в честь участника революции 1905–1907 го дов в Киеве и гражданской войны в Украине Бориса Петровича Жадановского. Будучи подпоручиком 5 го понтонного баталь она 3 й саперной бригады в Киеве, Жадановский в ноябре 1905 года возглавил восстание саперов, перешедших на сторо ну военной организации РСДРП. Во время вооруженной стыч ки с правительственными войсками в районе этой же улицы 78 III. Отзвуки далекого детства он был тяжело ранен, затем арестован и заточен в казематы «Косого Капонира» на Госпитальной, которые называли «киев ским Шлиссельбургом». Жадановский был приговорен к рас стрелу, замененному пожизненной каторгой. Через двенадцать лет в Крыму он погиб во время боев с австро германскими вой сками. На доме в Киеве, где он жил, в 1969 году установлена ме мориальная доска.

В перестроечные годы улице Жадановского было возвращено ее старое название «Жилянская». Улица известна еще и тем, что в разное время на ней в прошлом жили революционные народ ники – братья Иван и Игнат Ивичивы, Е.Ковальская, Н.Щед рин, известный общественный деятель М.Драгоманов, народ ный артист П.Саксаганский, позже – композитор А.Рябов.

Сегодня, 8 сентября – преддверие воскресного дня. В отло женной для прочтения пачке газет неожиданно встретил публи кацию, взбудоражившую память о далеких школьных годах.

Название этой небольшой, но эмоциональной по своей тональ ности заметки «Сорок четвертая, даешь отпор». Это о моей род ной 44 й школе и ее выпускниках, ушедших на войну. Расска зывает бывшая ученица нашей школы Эсфирь Полонская: «Сло ва, вынесенные в заголовок,– это слова песни на мотив известно го марша пограничников, которую пели в нашей 44 й школе.

Школа эта до сих пор находится на углу улиц Владимирской и Жилянской. В это новое здание мы в 1936 году вошли в числе первых, покинув жилой дом на Владимирской, 81, на верхнем этаже которого была наша школа. Здание показалось нам боль шим, красивым и удобным, хотя это была обычная школа того времени. Летом 1938 года мы окончили эту школу». Всматрива юсь в старую фотографию, помещенную в той же газете под руб рикой «Прошлое». Знакомые строгие лица учителей, молодые лица старших соучеников, забытые имена которых напомнила Эсфирь Полонская. Занесу в свои записки еще одну выдержку из ее публикации. Вот что там сказано: «...страшный 1941 год разметал нас в разные стороны. Наши мальчики почти все ушли на фронт....Пали на фронте Шура Аврутис, Рома Штейнберг и многие другие. Им было не более 22 лет... Наш любимец быв ший старший вожатый Яша Киль призван в 1939 году на Черно морский флот и в войну пропал без вести. Вернулись с серьезны ми ранениями Люсик Грабер, Миша Митницкий, Илюша Буяно вер, Игорь Пашков, Гриша Красный, Олег Стрельцов, Муся III. Отзвуки далекого детства Липовецкий... Стоит на прежнем месте наша старая 44 я шко ла. Из года в год уходят из нее новые поколения. Как бы хоте лось, чтобы их жизнь была счастливей нашей и чтобы они, соб людая традицию, могли много лет отмечать праздники своей школьной дружбы в новом счастливом веке».

Глядя на старый школьный снимок, вспомнил примечатель ную для того времени деталь: ученики всех классов обязательно фотографировались на фоне одного и того же большого красоч ного панно. И старшего класса, в котором училась Эсфирь – сни мок сделан в 1937 году, и более младшего класса, в котором я учился,– фотография сделана на год позже. А на панно, верх нюю часть которого можно увидеть на снимке, изображен вождь и учитель всех народов в белом кителе и белой фуражке среди ликующих пионеров в красных галстуках. Идиллическая кар тинка – атрибут давних времен.

А на здании моей школы была установлена мемориальная дос ка с барельефом одной из ее выпускниц. На доске небольшая надпись: «В этой школе училась отважная подпольщица Татья на Маркус». И здесь же указаны годы рождения и смерти – 1921–1942. Таня прожила в этом мире всего двадцать один год.

Во время оккупации родного города участвовала в боевом киев ском подполье, на ее счету ряд уничтоженных фашистских офи церов. Когда ее схватили и подвергли ужасным пыткам, она продолжала молчать и ценой собственной жизни спасла от рас стрела остальных подпольщиков. В начале 1942 года Таня была расстреляна в Бабьем Яру на месте страшной могилы своих тра гически погибших земляков и соплеменников. В мартовском но мере одной из киевских газет за 2001 год был помещен короткий очерк о Тане Маркус, приуроченный ко дню ее рождения, и со общение о том, что возбуждено ходатайство присвоить ее имя 44 й средней школе. Там же была помещена фотография самой Тани, внешность которой показалась мне чем то отдаленно и не уловимо знакомой. Может быть своим обликом школьницы в скромной кофточке с белыми пуговицами или характерной де вичьей головкой с короткой стрижкой, или взглядом темных проницательных глаз, столь контрастирующим с общим обли ком школьницы? Вполне вероятно, что когда то я действитель но видел Таню в повседневной сутолоке. Как знать! Ведь в на шем городе, где прожито столько лет, все так причудливо пере плелось. Когда я поделился этими своими сомнениями с одним 80 III. Отзвуки далекого детства из немногих ныне здравствующих учеников нашей бывшей школы Борисом Эпштейном, то он ответил, что также не может отчетливо вспомнить Таню. А вот родного ее брата – военного музыканта – встречал и был с ним хорошо знаком. После войны тот в звании подполковника руководил оркестром Киевского во енного округа.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.