авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«Посвящается родным и близким, друзьям и коллегам, неравнодушному читателю В рабочем кабинете лабораторного корпуса, что на Саксаганского, 75, Института ...»

-- [ Страница 6 ] --

Среди них, объясняющие старение как истощение энергети ческих ресурсов, как накопление экзогенных или эндогенных «нестандартных химических веществ», как нарушения в им мунной системе. И известная гипотеза украинских геронтоло гов, представляющих научную школу академика В.В.Фрольки са, концепция которого предполагает первичное поражение ре гуляторных генов генома, в результате чего нарушается регуля ция клеток и, следовательно, функция органов. В ответ прояв ляется действие компенсаторных механизмов, направленных на уменьшение патологического эффекта первичных пораже ний. Анализируя разные гипотезы, касающиеся физиологии V. О близких и друзьях старения, Амосов всегда подчеркивал наличие общей тенден ции: по мере этого процесса происходит постепенное ослабление всех функций, ухудшение реакций на внешние раздражители и регуляторные воздействия. Предположение самого Амосова об универсальных механизмах старения основаны на известной ги потезе генетической запрограммированности старости, хотя, ве роятно, запрограммированность отдельных этапов процесса во времени и не является жесткой. Окажется ли это предполо жение оправданным, покажет последующий научный поиск, за что и ратовал ученый. Но очевидна сама логика и убедительный биологический смысл аргументации суждений. Рассматривая организм человека как систему, автор особо подчеркивал, что функции выражаются в преобразовании структур, а последние в свою очередь постоянно меняются, отражая приспособляемость человека к внешней среде. Оригинальна схема, приведенная в этом разделе и демонстрирующая взаимодействие двух струк тур – организма и среды. Если принять во внимание, что орга низм (личность) тоже состоит из двух структур – так называе мых регуляторов и рабочих органов, то следует согласиться с тем, что они находятся в постоянной взаимосвязи. А как же ве дут себя при старении рабочие органы, призванные воплощать программы в функции? По демонстрируемой схеме интенсив ность их деятельности определяется тремя факторами – моти вацией, тренированностью и «тормозами». К последним отно сятся – утомление и старение. Утомление возрастает от сопро тивления среды и снижается от тренированности. Старение определяется генетической программой. Отсюда логическое заключение: мотивация и тренированность увеличивают труд, «тормоза» – уменьшают. Ведь действительно, при старении существенно снижается уровень дееспособности человека. Ис черпалось многое из предшествующей программы, уменьши лась от этого «сумма мотивов», снизилась функция. А раз сни зилась функция, уменьшилась тренировка, возросло утомле ние. В итоге – новое снижение функции. Тупик – circulus vitio sus! Вывод Амосова: уменьшение дееспособности при старении само себя ускоряет. Отсюда и упомянутая выше основная зада ча – разрушить эти порочные связи, разорвать замкнутый круг.

Главная идея ученого, которую он четко проводит через упомянутые выше книги «Продление жизни» и «Здоров’я», казалось бы, предельно проста: нужны интенсивные мышечные 190 V. О близких и друзьях нагрузки, которым, увы, «...мешает другая особенность психи ки, доставшаяся человеку от животного, – то, что мы называем ленью. Природа экономит энергию и без необходимости напря гать мышцы не требует.

Оставил нам Николай Михайлович и свою концепцию здоро вья как «резервных мощностей» клеток, органов, целого орга низма. При этом, обратив внимание на то, что в научной ме ди цине до сих пор отсутствует четкое определение здоровья. В нынешнем понимании, здоровье – это чисто качественное поня тие «нормы», которая определяется на основе статистики, что, в принципе, правомерно. Но ведь следует оценивать и то, что про исходит, если нормальные условия изменяются и тем самым возникает реальная угроза болезни. Поэтому о человеке нужно знать именно количество здоровья. Измеряя его можно оценить:

много здоровья – меньшая вероятность развития болезни, мало здоровья – налицо преддверие болезни. Определить количество здоровья следует как сумму «резервных мощностей» основных функциональных систем, при этом важно оценивать их опти мальный уровень. К сожалению, подобные оценки практически не проводятся. В сознание общественности и врачей, попрежне му, внедряется взгляд о том, что «...человеческая природа край не несовершенна, что человек хрупок и немощен», а потому нуждается в постоянной врачебной помощи. Еще и еще раз Амосов настойчиво обращал внимание на то, что у нас под меди циной понимают преимущественно лечение болезней. Между тем, если не только риторически провозглашать главенство про филактического направления медицины, а заняться здоровьем здоровых, то это и будет самым эффективным предупреждением болезней. Наследие Николая Михайловича побуждает не только к раздумью. Но и вызывает чувство сопричастности с позицией автора. Сочетание в его научном творчестве теоретических поло жений с повседневными наблюдениями и фактами, обществен ных взглядов с личностными, более категоричных суждений с сомнениями – все это, надо полагать, во многом способствовало эмоциональной окраске восприятия его выступлений и книг, каждую из которых ожидал широкий читательский интерес.

И не только потому, что уже само по себе имя автора гаранти ровало успех. И не потому, что в своей деятельности и публика циях ученых всегда выступал как «возмутитель спокойствия».

Успех каждой новой книги можно было прогнозировать, прежде V. О близких и друзьях всего, по причине того, что Амосов повествует о реальных ито гах своей врачебной деятельности, своего уникального экспе римента, многолетнего опыта, раздумий, сомнений, попыток социологических и философских обобщений.

Как автора, Николая Михайловича всегда волновала реакция на его книги читающей публики – через прессу он даже провел как то опрос читателей, выясняя их отношение к наиболее зло бодневным общественным проблемам, о которых писал. Именно от Амосова я услышал суждение о правомерности утверждения Виктора Гюго, смысл которого в том, что книгу создает автор, а общество либо принимает ее, либо отвергает. «Творец книги ав тор, творец ее судьбы – общество». Надо полагать, что этому об ществу еще предстоит в полной мере осмыслить и оценить в ка честве напутствия на будущее такие амосовский концепции как происхождение общества, роль его самоорганизации, эволюция общества, представления об идеологии, идеалах, границах ус тойчивости, а также о Боге. Автор своей особой позицией, своим видением и предшествующим опытом как бы приглашает буду щего оппонента к полемике и доказательному творческому раз говору. Что такое идеология? Как полагает Амосов, она состав ляет основу общественного разума и «является предметом твор чества как вещи, но всегда имеет под собой биологическую базу.

Авторы идеологий выбирают точку на шкалах, опирающихся на противоречивые биологические потребности и крайние чувства, их выражающие, формулируют идею словами, распространяют ее среди граждан, таким образом, формируя их убеждения».

А затем Николай Михайлович обосновал основные, с его точки зрения, шкалы для компромиссного выбора координат идео логии, к которым он относит следующие категории: а) свобода или равенство;

б) материальное или духовное;

в) труд – развле чения;

г) общественное – личное (или эгоизм – альтруизм);

д) терпимость – непримиримость;

е) настоящее – будущее;

ж) Бог – материя или вера – знания;

з) ценности – общечелове ческие или групповые (нация, религия, класс, идеология). По его утверждению, идеи, выраженные словами, если они запечат лены в нейронах мозга большого количества людей, напечатаны во множестве книг, становятся столь же реальными, как и ве щи, как объекты природы. Потому что они управляют реальны ми действиями масс людей, меняют ход истории куда больше, чем землетрясения или наводнения. Идеи – это гены общества.

192 V. О близких и друзьях Интересно и образно? Несомненно. Здесь есть над чем пораз мышлять, есть простор для последующих ассоциаций, сравне ний, уточнений. Словно предвосхищая наши будущие раз думья, Амосов продолжает развивать высказанную мысль:

«Другое дело, что идеи менее стойки в историческом времени, чем гены. Есть у них специфическое качество: распространяют ся только те идеи, которые созвучны некоторым из гаммы про тиворечивых биологических потребностей. Более того, сама спо собность идеи к распространению подчеркивает степень значи мости для людей той потребности, на которую она опирается.

Возьмем для примера идею Доброго Бога. Она больше всех рас пространилась в лице мировых религий и оказалась самой стой кой. Это значит, что доброе начало в природе человека сильнее злого». Хотя Амосов считал, что делать дальние прогнозы беспо лезно из за непредсказуемости творчества и самоорганизации на всех структурных уровнях человечества, тем не менее, он до пускал, что в связи с широким распространением ожидаемых достижений науки (биотехнология и генная инженерия, альтер нативная энергетика, искусственный интеллект, возможность управлять психикой и т.д.) можно ожидать в будущем «проры ва», способного изменить представление о человеке и обществе.

Итак, «прорыв в будущем», на который уповает Амосов! Доба вим: «в ближайшем будущем» и пожелаем всем нам быть не только его свидетелями, но и активными участниками.

О сокровенном и личном Значительную часть амосовского наследия составляют худо жественные, во многом автобиографические, повествования, ме муарная проза, многочисленные статьи и эссе и, наиболее привле кавшая к себе внимание читающей публики в последние годы, на учная, философская и социологическая публицистика. Свою ис поведальную книгу он назвал «Голоса времен». Делился со мной, что в этой книге подводит итоги. Но явно поторопился. В последу ющие годы одна публикация сменяла другую и, наконец, появи лась уже упомянутая выше «Энциклопедия», как действительно некий обобщенный итог интеллектуального амосовского творчес тва, который, убежден, еще предстоит не раз обдумать, оценить и постичь в полной мере. Прежде всего, как духовное достояние не только настоящего, но также будущего. И как мысли напутствия, мысли раздумья о том, что еще предстоит свершить человечеству.

V. О близких и друзьях В день своего семидесятилетия писатель и врач С.Моэм запи сал, что самое большое преимущество старости – в духовной сво боде. Судьба сложилась так, что Николай Михайлович мог поль зоваться этой свободой два десятилетия с тем, чтобы, оглянув шись на прожитые 89 лет, сказать: «Я прожил хорошую жизнь». И еще: словами того же Моэма, сочетавшего профессию врача и многолетнюю приверженность к медицине с литератур ным творчеством, Николай Амосов мог бы сказать, примени тельно к своему увлечению созданием художественных произве дений: «Я не знаю лучшей школы для писателя, чем работа вра ча». А ведь именно вторая его ипостась – писательство – сниска ла ему огромную популярность. В последние два десятилетия он писал особенно много. Я всегда заставал его за компьютером, к которому он пристрастился, в старом привычном кресле, сосре доточенным, углубившимся в раздумья, иногда бросавшим рас сеянный взгляд на окружающие его стеллажи с книгами, где множество амосовских трудов, в том числе, переведенных в бо лее чем тридцати странах зарубежья.

Будучи в общении человеком сдержанным, подчас даже подчер кнуто суховатым, Николай Михайлович, тем не менее, был скло нен к эмоциональным всплескам. При этом часто отнюдь не нега тивным, что в определенных обстоятельствах было ему свойствен но, а положительным, даже восторженным. Помню у нас в доме чету Амосовых, Никиту и Ирину Маньковских, приглашенных в связи с приездом из Мюнхена земляка и друга хирурга уролога Бориса Гехмана. Гость прочитал в тот вечер только что написан ный им рассказ о портрете женщины в красном, изображенной на полотне неизвестного мастера – в своих «Запоздалых заметках» я привел этот рассказ под названием «Об одном поиске или почти де тективная история». С интересом прослушав рассказ, Николай Михайлович вопрошал автора: «Как Вам удалось, Борис, написать такую камерную вещь?». И в этом обращении явственно улав ливалось амосовское одобрение. А ранее, встретив впервые у нас же в доме известного правоведа Федора Бурчака и проведя с ним довольно бурную дискуссию, Николай Михайлович высказался с присущим ему лаконизмом, но весьма эмоционально: «Удиви тельно образованная и интеллектуальная личность». Но особое впечатление произвело на него знакомство с Даниилом Лидером, о чем после встречи он поделился со мной такими словами: «Чело век – единственный в своем роде. К тому же, мыслитель».

194 V. О близких и друзьях А как проникновенно написал Николай Михайлович о Влади мире Фролькисе в недавно изданных воспоминаниях о нашем общем друге. Приведу только два его высказывания: «Так он и умер: почти на ораторской трибуне. Не обойтись доктору без анализа смерти – привычка. (Как будто не все равно тому проро ку, что пропускает душу в рай). Не удержусь и я. 1 октября 1999 г. в Оперном театре был Первый съезд медработников Ук раины. Полный зал. Называлось мероприятие «Пульс Украи ны». Начальство в президиуме слушает. Главный оратор от Ака демии – Фролькис. Затея – показушная, но какая была речь!

А наутро – сердечный приступ – и смерть. Не сомневаюсь – речь повлияла. И даже, по противной докторской привычке прики дываю: «Если бы массаж сердца, искусственное дыхание... Не должен был умереть». Не было у Володи фатального поражения сердца. «Я только чувствовал, что за оболочкой бодрости и вы держки прячется страдающая поэтическая душа человека, поте рявшего любимую жену, оставшегося в одиночестве... Это – все.

Прости, Володя, что не смог написать лучше. Не хватает та ланта».

Привожу эти строки и слышу неповторимые и глубоко эмоци ональные амосовские интонации. Многие ли знали его таким да же из тех, с кем он общался. Не говоря уж о тех, кто его не знал.

Облик Николая Амосова как человека с присущими ему дос тоинствами, непростыми чертами характера, увлечениями и неординарным психологическим настроем всегда интересовал широкую публику. В связи с этим хочу обратить внимание на то, что в упомянутых выше мемуарных книгах, как и в отдельных разделах «Энциклопедии», личность автора предстает отнюдь не в привычном ореоле стереотипов, присущих жизнеописанию известных людей, и не в идеализированном образе «героя». Пе ред нами в предельно откровенном повествовании проступает образ человека – одного из тех современников, кто разделял с нами тяжелые годы двадцатого века, прошедшего непростой жизненный путь, сомневавшегося и страдавшего.

На ряд амосовских книг, вышедших в последние годы, я от кликался подробными рецензиями. Впрочем, это не были ре цензии, написанные в привычной традиционной форме, а, ско рее, размышления по поводу… И публиковал я их не в строгих академических изданиях, а в широко читаемой периодике, ча ще всего в еженедельнике «Зеркало недели», частично в науч V. О близких и друзьях но популярных и более широких по содержанию медицинских журналах типа «Международного медицинского журнала», из даваемого в Харькове. Не скрою, что после каждой из таких пуб ликаций, с нетерпением и не без волнения ожидал, какова будет реакция Николая Михайловича. Разумеется, испытывал ра дость, когда доводилось слышать от него слова удовлетворения и даже похвалы, на которую он был, как правило, скуп. Я уже однажды писал о том, что Николай Михайлович с вниманием и, пожалуй, безотказно откликался на мои просьбы сделать дар ственную надпись на своих книгах, которые приобретали мои сотрудники и коллеги после выхода их в свет. Без излишней скромности замечу, что популяризировал эти новые издания достаточно широко. И Николай Михайлович по доброму шутил на эту тему. Кстати, не отказывая в дарственных надписях на своих книгах, он всегда весьма дифференцированно отражал в них свое отношение к адресату – и по тональности, и по содержа нию. Но всегда эти надписи были по амосовски лаконичными, об разными и уважительными. Нередко в них проявлялись и ирония, и тонкий самоироничный настрой. Например, в своей книге «Преодоление старости», где уже на титуле после названия звучал амосовский афоризм: «Самое опасное в старости – готов ность к старению», он написал мне и Лене: «Начинайте преодоле вать», а в своей «Энциклопедии», делая дарственную подпись Ксане и Сереже, высказался так: «Дочери моего друга Оксане Медведь и зятю Сергею Хотимскому с пожеланиями полной гар монии в отношениях с родителями». Столь же целенаправленна была запись и на книгах, подаренных моему сыну и его семье.

А еще мог бы привести множество других примеров. Бережно со храняются в нашей семье бесценные амосовские автографы.

Чем же завершить этот очерк о нашем мудром современнике, во многом принесшем известность науке и интеллектуальному имиджу Украины? Одним выдающимся творцом современной науки в мире стало меньше. Но настойчиво хочется повторить:

«Эпоха этого большого творца продолжается». Продолжается в учениках, последователях, почитателях, в нас с вами – тех, кто знал его. Это не эпилог. Наследие и напутствия мудрого Амосова еще воплотятся в новую жизнь в годах грядущих.

196 V. О близких и друзьях «Корпункт»

Гриши Кипниса ередо мной – последняя кни П га блистательного публици ста, писателя, переводчика, близкого моего друга еще со времен юношеских лет Григория Кипниса. Издание, увы, посмертное...

Одни очерки, включенные в книгу ее составителем – дочерью ав тора Ириной Хазиной, по праву заслуживающей слова большой благодарности, – давнишние, в разное время опубликованные в широкой периодике, другие – новые, написанные для давно за думанных мемуарных заметок.

Среди очерков, помещенных в книгу, представлены и те, что Гриша – да позволено будет мне называть его так, как называл при жизни, – писал специально для «Зеркала недели». В то вре мя только что созданный, еженедельник сразу заявил о себе не только как об общественно политическом, но и как об общест венно художественном. Так, во всяком случае, по характеру публикаций восприняли читатели новое издание. И Григорий Кипнис стал в нем частым и всегда желанным автором.

Лаконичное, броское название книги – «Корпункт», под ним, в качестве ремарки, – «На перекрестках встреч». Интригующая обложка, в самом верху которой воспроизведен всем хорошо знакомый логотип «Литературной газеты», а ниже – три выра зительных снимка. На них сам автор, он же со своим товарищем по «Литературке» Булатом Окуджавой, задумавшийся, с очка ми, поднятыми на высокий лоб, Николай Амосов. Именно он предпослал этим очеркам свои проникновенные слова в форме короткой заметки «О Григории Кипнисе». Как и все, что выхо дило из под амосовского пера, заметка эта написана неординар но как по тональности, так и по форме, прямой и доверительной.

Мог ли кто либо другой, кроме нашего общего друга, глубоко почитаемого Николая Михайловича, вот так сразу поведать чи тателю: «Мы усаживались в его комнате вдвоем. Хозяин доста вал бутылку. Маша (жена Г.Кипниса. И.Т.) приносила скромную V. О близких и друзьях закуску. И мы выпивали. Нет, совсем немного – по 50, от силы по 100 граммов – для куража, для легкого подогрева... Увы! Оба бы ли уже не в должной форме, хотя оба хотели – побольше бы (!). И начинались разговоры... Культура, политика, воспоминания...».

Каким домашним уютом и дружеским теплом веет от этих на чальных слов цитируемой заметки. Со своей стороны могу зас видетельствовать, что описанное в ней общение двух талантли вых людей – признанного ученого медика и известного литера тора, питавших друг к другу дружескую привязанность, достав ляли и им самим, и тем, кому довелось участвовать в этих бесе дах, много радости. Вспоминаю, как в одну из совместных встреч в Гришином гостеприимном доме на Левом берегу неза долго до его кончины мы обсуждали извечные вопросы «Кто ви новат?» и «Что делать?». Разговор был эмоциональный. Запом нилось, как скептически настроенному Николаю Михайловичу и мне, также настроенному не очень оптимистично, излагал Гриша обнадеживающие мысли о ближайших переменах. Верил в них и жил ими. А еще памятью о прошедшей войне.

Всегда интересовался ситуацией в медицине, в которой работа ли многие его друзья – Юрий Щербак, Яков Бендет, Владимир Фролькис, Юрий Виленский, а еще бывшие соученики по нашей 44 й школе – Константин Кульчицкий, Марк Городецкий, Наум Полисский, Борис Эпштейн. Не все знают, что Гриша, следуя настоятельным советам родителей, вначале поступил в Киевский медицинский институт, где проучился два курса. Не раз вспоми нал о том, как при поступлении был принят директором институ та Л.И. Медведем, который произвел на него сильное впечатле ние. Встречался он со Львом Ивановичем и в более поздние годы, когда уже работал журналистом, и даже написал о нем очерк. В моем домашнем архиве хранится подаренный Гришей один из номеров журнала «Вітчизна» за 1992 год, где был помещен упо мянутый очерк, с такой дарственной надписью: «Наследникам Льва Ивановича Медведя – в память о замечательном человеке!».

Как причудливо переплетается все в нашей жизни – перипетии в выборе профессии, свершения в зрелые годы, встречи, общение, их атмосфера и восприятие. Гриша не стал медиком. Победила тяга к писательству, литературному творчеству. Но интерес к ме дицине он сохранил надолго.

Возвращаясь к книге моего друга, напомню читателю, что ее автор более сорока лет был бессменным собственным корреспон 198 V. О близких и друзьях дентом «Литературной газеты» по Украине и в силу этого обсто ятельства и своей активной гражданской и творческой позиции постоянно находился в центре литературной и культурной жиз ни страны. Многое значила в его судьбе «Литературка», и неслу чайно столь часто и эмоционально он то и дело возвращался в своих очерках к любимой газете, ее людям и их судьбам, к со держанию событий, с ней непосредственно связанных. И еще к памяти о своих предшественниках. Приведу только два места из его очерка «Основатель корпункта». Первое.

Было бы странно, если бы я не воспользовался случаем и не вспомнил добрым словом Владимира Николаевича Владко – ос новоположника, фундатора, основателя корпункта «Литера турной газеты» по Украине. И до него, в старой, еще чисто ли тературной газете работали собкоры в Киеве, но не той была как сама газета, так и ее корреспонденты, их статус, круг обязанностей. Образование же новых корпунктов связано с приходом в «Литературку» Константина Симонова. В авгус те 1961 года приглашенный им на работу В. Владко оставил свой высокий пост начальника Главреперткома УССР и, полу чив три комнаты во флигеле дома №10 по Большой Подваль ной, основал там киевский корпункт.

Кто такой Владимир Владко, знали на Украине все довоен ные школьники, ибо его роман «Аргонавты Вселенной» считал ся одним из самых популярных произведений среди молодежи – в нем рассказывалось о необыкновенных приключениях космо навтов, путешествующих на Венеру. Нужно заметить, что в истории украинской литературы Владко наряду с Юрием Смо личем числится среди зачинателей научно фантастического жанра. Впрочем, все его главные книги – «Идут роботы», «Чу десный генератор», «Потомки скифов» – издавались задолго до войны, а в послевоенные годы литература этого направления оказалась, можно сказать, в загоне, она как бы у нас и не суще ствовала. Забегая вперед, скажу, что в период хрущевской от тепели одна за другой вышли все книги Владко, потом они не однократно переиздавались, переводились на многие языки на родов СССР, выходили за рубежом.

А теперь вторая выдержка из того же очерка.

Впервые я переступил порог киевского корпункта «Литера турной газеты» в самом начале 50 х годов. Каким я предстал перед Владко в ту пору? Молодым, энергичным, старательным, V. О близких и друзьях веселым и находчивым – с одной стороны (прошу прощения за некоторую нескромность!). Вроде бы не без способностей – с другой. Но была еще и третья сторона. Та, которой больше все го интересовались отделы кадров и некоторые другие организа ции. Помните, у Твардовского в «Теркине на том свете»: «ав тобио опиши – кратко и подробно». А у меня в этом «автобио», увы, одни изъяны, сплошные уязвимые места. Не буду останав ливаться на пресловутой «пятой графе» – тогда, в разгар борь бы с космополитизмом, евреев на работу, да еще связанную с идеологией, категорически не брали, наоборот – всячески изго няли. У меня к тому же были еще и другие биографические пог решности. Ну, допустим, некоторые из них как то уравнове шивались. Скажем, история под Полтавой (окружение, ране ние, три недели немецкого плена и многие месяцы пребывания на оккупированной территории) – сам по себе грех, конечно, ужасный. Но ведь прошел несколько проверок контрразведки СМЕРШ разного уровня, переходил линию фронта, сражался на передовой, трижды ранен, получил боевые награды – звучит почти как реабилитация. Беспартийный – тоже не украшение для работника советской печати. Но и это еще полбеды. А вот то, что отец репрессирован, что мать совсем недавно, в 1952 го ду осуждена (в сущности, «за связь с мужем») на 15 лет, – это, согласитесь, весьма серьезно.

...Друзья устроили меня в бригаду электриков. Изредка уда валось напечататься под псевдонимом. Именно в это время Владко, знавший о моих бедах, принял партгрех на душу и взял меня в корпункт в качестве нештатного сотрудника. «Меня интересуют только ваши профессиональные качества, – ска зал он, потом добавил: – И человеческие, конечно, тоже. Ос тальное меня не касается». Для таких слов и такого поступ ка требовалось тогда мужество.

...Свойство корпункта притягивать интересных, ярких, спо собных и талантливых людей – это тоже было связано с именем Владимира Владко, во всяком случае, началось с него – основателя.

Примечательно то место в книге, где рассказывается, как в по мещении корреспондентского пункта на Большой Подвальной, 10, во дворе, собирались на посиделки еще совсем молодые, объ единенные участием в недавней войне Григорий Кипнис, Виктор Некрасов, Леонид Волынский, Михаил Пархомов и другие киев 200 V. О близких и друзьях ские литераторы. Душой этой дружной творческой компании был Некрасов, Вика, как его называли. В очерке Гриши читаем:

Сильнее всего остался в памяти праздник 20 летия Победы в 1965 году. Мы решили отметить его как то особенно, насытив по возможности всякой фронтовой атрибутикой.

...Приготовили светильники из старых снарядных гильз.

Нашли оловянные армейские ложки. Но гвоздем программы и самым неожиданным сюрпризом явился огромный, завернутый в несколько газет, чтобы не остыл по дороге, казан с пшенной кашей, заправленной старым салом,– его притащил из дому Некрасов.

...То был какой то особый праздник. Господи, как нам было хо рошо, какое братство царило за большим «директорским» сто лом, какие удивительные, невыдуманные (упаси, Боже!) исто рии там были рассказаны! Как веселился Некрасов!

Очерк о Викторе Платоновиче в книге – один из наиболее впе чатляющих – пронизан духом дружбы и любви к этому светлому человеку и одаренному писателю. В творчестве автора тема «Ви ка Некрасов» занимает особое место. Писал Гриша о нем во мно гих своих публикациях – на страницах «Литературной газеты», «Правды Украины», «Демократичної України». И каждая из этих публикаций, всегда интересных и эмоциональных, была откровением для читателя. Приведу здесь одно место из статьи нашего общего друга, упомянутого выше известного киевского журналиста Юрия Виленского «Виктор Некрасов. Годы в Пари же», опубликованной в августовском номере «Киевских новос тей» за 1999 год:

Дружба Виктора Некрасова и Григория Кипниса – отдель ная новелла. Особая блестка в киевском фронтовом товарищес тве. Собственно, друзья Виктора Платоновича в Киеве – Вла димир Киселев, Михаил Пархомов, Иван Дзюба, Семен Журахо вич, Григорий Кипнис, Паола Утевская вместе с другими спле ли свой венок в память о друге – в скромном, но необыкновенном сборнике «О Викторе Некрасове», выпущенном «Українським письменником» в 1992 году. Некрасовский прорыв только толь ко разворачивался...

Но Григорию Кипнису в этом сближении времен судьба отве ла совершенно особую роль. Дело в том, что он, как и Владимир Киселев, долгие годы был собственным корреспондентом «Ли тературной газеты» в Киеве, а это давало реальную и, более V. О близких и друзьях того, уникальную возможность всеми возможными способами, вопреки пароксизмам несправедливой и неправедной «крити ки» в адрес автора «Окопов», отстаивать честь В. Некрасова.

Много лет подряд.

Григорий Иосифович понимал: основной некрасовский фонд находится в Париже. Не настали ли сроки возвратить его до мой? Он связался с правопреемниками писателя, его близкими, и вскоре они откликнулись на дерзновенную, но такую справед ливую идею: возродить память, сосредоточить документаль ное наследие Виктора Некрасова прежде всего в его родном Ки еве. Впрочем, это был лишь замысел, не витавший даже в возду хе, а родившийся в сердце и разуме пока одного человека. Но и один в поле воин... И Григорий Кипнис начал стратегический штурм.

Долго ли коротко ли – архив Виктора Некрасова оказался в Киеве, там, где его законное место, – в Центральном государ ственном музее архиве литературы и искусства Украины.

Заканчивая свой очерк о Некрасове, автор книги написал о том, как хорошо, что именно рукопись некрасовской повести «Записки зеваки», пожалуй, самой лучшей из того, что он напи сал и опубликовал в Париже за 13 лет эмиграции, отныне будет храниться на родине писателя, тем более, что в повести очень много Киева, города, который он нежно любил.

Автор книги напомнил читателю проникновенные слова свое го друга Вики, обращенные к Городу:

...Милый, милый Киев! Как соскучился я по твоим кашта нам, по желтому кирпичу твоих домов, темно красным колон нам университета... Как я люблю твои откосы днепровские.

...Разметало нас тогда, киевлян, по всем фронтам, и никто из нас не знал, встретимся ли мы когда нибудь с киевскими каш танами и будем ли считать звезды, лежа на днепровских отко сах, и возвращаться по затихшему ночному Крещатику. Мне повезло. Я вернулся.

Особое место занимает в книге очерк, посвященный Олесю Гончару. В нем рассказывается о таком эпизоде. Весной 1978 го да автор встретился в Берлине с Константином Симоновым, пе редавшим в Киев поздравительное письмо Олесю Терентьевичу по поводу его 60 летия. Оно было оглашено на юбилейном вече ре и содержало такие слова: «С уважением к Вам и с гордостью за Вас о пройденном Вами пути и солдатском, и писательском, 202 V. О близких и друзьях который Вы, к Вашей чести, тоже проходите с солдатской пря мотой и мужеством». О человеческой смелости и гражданском мужестве писателя и его многострадальном романе «Собор» в очерке Кипнис написал подробно и взволнованно. Он близко знал Гончара почти 40 лет и по своей газетной работе, и по соб ственным творческим интересам как переводчик его книг и как собрат по фронтовому прошлому. «Сорок лет, согласитесь, – это целая жизнь. – писал автор. – Почти вся моя послевоенная жизнь, а еще можно вспомнить Великую Отечественную войну и то, что фронтовые наши судьбы тоже как то замысловато пере секались: оба, скажем, прошли через окружения и ранения, за щищали и освобождали Украину, очищали от фашистских за хватчиков Европу. Наконец, даже тот факт, что оба были сер жантами, – предмет нашей особой гордости, – разве это (если с улыбкой) не сближает?..»

Истоки гражданской прямоты и мужества писателя Гончара – в его суровом и славном пути защитника Отечества, ушедшего на войну студентом добровольцем, награжденного солдатским ор деном Славы и тремя медалями «За отвагу». Фронтовик Кипнис свидетельствует: такие награды получают только те, кто по нас тоящему воевал на переднем крае.

В Гришином доме среди множества фотографий, недалеко от той, на которой он снят с Виктором Некрасовым, я увидел фо тографию, где на весенней киевской улице, улыбаясь, стоит Мы кола Бажан с Гришей и его дочерью Ирой. Вспомнил об этом снимке, раскрыв книгу на очерке «Последняя осень Мыколы Бажана». Самое интересное в этом очерке не только повествова ние автора о своих встречах и многолетней дружбе с почитае мым поэтом, но и письма к нему героя очерка.

Примечательно, что во многих местах книги встречаются очень тонкие, поразительно точные авторские заметки о том, что в старой писательской школе письма являлись как бы само стоятельным литературным жанром – эпистолярным. В очерке о Леониде Первомайском, следующем за воспоминаниями о Ба жане, автор сетует на то, что в наши стремительные годы люди стали реже писать друг другу. Письмописание заменили теле фонные разговоры, практически исчезает содержательная пере писка, в том числе и в писательской среде – тоже. Тем более цен но и интересно – уверен, что читатель кипнисовских мемуаров со мной согласится – ознакомиться с содержанием писем, адре V. О близких и друзьях сованных героями очерков автору и последним своим знамени тым собратьям по перу. А такой, например, очерк, столь неожи данный и лиричный как «Поэт и закройщица», по существу во многом построен на основе впечатляющих текстов личной и до верительной переписки Самуила Маршака с киевлянкой Гали ной Зинченко. Личность этой незаурядной женщины и ее при верженность литературному творчеству могли бы явиться пред метом самостоятельного повествования. Рассказывая в очерке об истории и содержании этой уникальной переписки, собрав и поместив на страницах книги текст многих писем Поэта и его преданной читательницы, автор убедительно показывает, что оба корреспондента, благодаря переписке, коротко узнали друг друга и, главное, прекрасно друг друга понимали. Маршак де лился своими мыслями, удачами, сомнениями. Зинченко от кликалась на каждую его новую книгу, публикацию, присылае мые им стихи. Мудрый Маршак уже в первых ее письмах, адре сованных ему, распознал в их авторе чуткого и талантливого чи тателя. В очерке приводятся и слова самой Галины Ильиничны о том, что читатель не просто читает, а ищет. При этом настой чиво и неутомимо, в сущности – себя. Ответы на свои вопросы, мысли, чувства. И далее Зинченко справедливо утверждает, что когда читатель почувствует в писателе человека своих взглядов, своих сомнений, радостей и обид, тогда происходит истинное сближение с книгой и автором. Комментируя эти слова, Григо рий Кипнис подчеркивает, что сказано довольно точно и емко.

В заключение своего очерка он отмечает, что именно в той работе Зинченко, которая посвящена прекрасному творчеству Самуила Маршака и о которой так часто говорилось в их переписке, четко просматривается, насколько совпадали их мысли.

В книге приводятся и слова Маршака, подтверждающие эту мысль. Смысл их в том, что читатель – лицо незаменимое. Без него не только книги, написанные современниками, но и все, что создано в прошлом – он приводит имена Гомера, Данте, Шекспира, Гете, Пушкина – всего лишь немая и мертвая груда бумаги. «Все струны, которыми владеет автор, – пишет Мар шак,– находятся в сердцах у читателей. Иных струн у автора нет. И в зависимости от качества игры на этих струнах они отзы ваются в душах людей то глухо, то звонко, то громко, то тихо.

...Читатель тоже должен и хочет работать. Он тоже художник,– иначе мы не могли бы разговаривать с ним на языке образов и 204 V. О близких и друзьях красок. Литературе так же нужны талантливые читатели, как и талантливые писатели».

Подобное суждение было высказано Поэтом тридцать лет на зад. Но и сегодня, а может быть особенно сегодня, оно звучит по прежнему как призыв к единению художника писателя с ху дожником читателем. Точными словами заключает Григорий Кипнис этот свой, один из лучших в ряду других отличных за меток, эссе и шкицев, очерк: «не знаю, думал ли Маршак о Га лине Ильиничне, когда писал эти заметки, из которых я привел отрывок. Но именно таким читателем художником, чутким и талантливым, и была Г.И.Зинченко, закройщица 3 й фабрики «Индпошива» города Киева». А теперь несколько слов об упомя нутых шкицах. Думаю, что не только я, но и другие из числа чи тающей публики, впервые встретились с этим определением именно у Г.Кипниса. Кстати, еще в начале девяностых годов под таким названием появилась его публикация в «ЛГ досье», попу лярном в то время приложении к «Литгазете». Так что такое шкицы? Григорий Кипнис поясняет, что это короткие очерки, своеобразные эскизы, зарисовки, этюды. Польское слово «шкиц» (szkic) известно и у нас в Украине. Его можно встретить в одиннадцатом томе Словаря украинского языка, а также у Ивана Франко и Мыколы Бажана. В публикациях Кипниса шкицы – это интересные и неожиданные эпизоды, которые «...не тянут на что то литературно законченное, зато могут пере давать отдельные штрихи того или иного человека, с которым автор общался, того или иного события, случая, явления...».

Приходится сожалеть, что ограниченные рамки объема вы шедшей книги не позволили включить в нее авторские шкицы, например такие, как «По лицу видно», «Год 1931–1. Заявление Тычины», «Господи, что они вытворяли с его именем!», «Изви ните, но поздравлений не ждите», «Наш советский борщ», «Анекдоты этого года». Судя по редакционной преамбуле к упо мянутой выше статье в «ЛГ досье» они были включены автором в заключительную главу рукописи мемуарной книги, которую предполагало выпустить издательство «Радянський письмен ник». Даже было объявлено, что она выйдет «в начале будущего года», в 1993 году. Но, увы, внезапный шквал не всегда оправ данных новаций нарушил планы многих издательств. Так и не довелось Грише увидеть свое последнее детище. Правда, не которые из очерков, эссе и других заметок, разуверившись в V. О близких и друзьях реальности будущего издания, он успел опубликовать в ряде га зет и журналов. Отдельные – в своей родной «Литгазете». У ме ня в домашнем архиве есть пухлая папка с лаконичной над писью «Г.К.», а в ней среди больших Гришиных публицистичес ких статей хранятся и более скромные по объему заметки. Их лаконичность и емкость никак не отразилась на значительности темы и содержания. Если, даст Бог, удастся в недалеком буду щем «Корпункт» переиздать, то многие из них следовало бы в книгу включить. Ибо – могу с уверенностью это свидетельство вать – каждая из прошлых публикаций видится приметой своего времени, отражает разные повороты и особенности прошедших лет, общественные интересы, заботы и сомнения. Здесь уместно особо подчеркнуть слова одного из мудрых наших предшествен ников, что мы любим вспоминать былое потому, что на отдале нии яснее становится содержание прожитого. И еще то, что уроки извлекаются обществом из событий прошлого. Не могу от казать себе в том, чтобы не процитировать совсем небольшую вы держку из заметки Г.Кипниса в «Литгазете» десятилетней дав ности под названием «Бабий Яр: незаживающая рана». Это тем более оправданно, поскольку упомянутая публикация, приуро ченная к пятидесятилетней годовщине трагедии, и сегодня в предшествии шестидесятилетней годовщины не утратила своей остроты. Слово автору: «Литгазета была первой из наших газет, которая совсем «не ко времени» упрямо пыталась привлечь вни мание общественности к трагедии Бабьего Яра. Напомню первую публикацию – статью Виктора Некрасова «Почему это не сдела но», напечатанную 10 октября 1959 года и вызвавшую бурю не годования со стороны идеологического начальства всех уровней от Киева до Москвы. Именно после этой публикации Бабий Яр стал местом, куда ежегодно в конце сентября собирались тысячи людей, чтобы отдать дань евреям – жертвам фашизма.

... Годы идут, но Бабий Яр и поныне остается для всех нас, жителей планеты, незаживающей раной...»

Помню, как однажды, вспоминая в разговоре со мной эту дав нишнюю свою публикацию, Гриша с горечью делился сомнения ми в том, извлекло ли нынешнее поколение уроки из этого страш ного события.

В новой книге, послужившей предметом настоящей публика ции, содержится семнадцать очерков, каждый из которых по своему поучителен и интересен. Каждый очерк – мастерски 206 V. О близких и друзьях представленное повествование, в котором с тактом, я бы даже сказал, деликатностью, а также с теплотой и любовью автор зна комит читателя с интересными людьми. При этом повествова ние личностное, с сопереживанием, раздумьями и сомнениями.

И еще в нем нередко присутствуют доля сарказма и самоирония.

Из семнадцати очерков я смог сказать выше лишь о некоторых.

А ведь среди героев остальных заметок – созвездие замечатель ных личностей, которых и представлять то не надо. Они извест ны и моим сверстникам и, хочу надеяться, читателям нынешне го поколения. А более молодым, которые, возможно, не всех их знают, выход в свет книги Г.Кипниса представляет редкую воз можность восполнить этот пробел. Их я и адресую к прекрасным очеркам, героями которых выступают, кроме упомянутых вы ше, М.Рыльский, Н.Амосов, Б.Окуджава, П.Лещенко, О.Гон чар, Л.Касимов, Г.Снегирев, П.Загребельный, Ю.Щербак, М.Сервилль, В.Загреба, С.Гудзенко. О Семене Гудзенко, Сари ке, как мы в детстве его называли, написано особенно тепло и проникновенно. Здесь и я не могу удержаться от того, чтобы не сказать в адрес нашего товарища детства с Тарасовской улицы добрые и светлые слова. Могу свидетельствовать, что при всей своей ранней целеустремленности и недетской серьезности Се мен слыл в компании тарасовских ребят мальчишкой общитель ным, веселым и остроумным. Уже в те годы любил рифмовать.

А впоследствии, пройдя суровую школу войны, возвратился с нее по существу лидером поколения молодых фронтовых поэ тов. Он завоевал не только широкое признание, но и глубокое уважение всех, кому довелось с ним общаться.

Гудзенко рано ушел из жизни, как бы подтвердив собствен ной смертью свои же творческие строки: «Мы не от старости ум рем... От старых ран умрем...».

Заканчивая свои заметки о Григории Кипнисе и его очерках, хочу вновь обратиться к сказанному в его адрес Николаем Амо совым. Предваряя книгу небольшой заметкой, он написал о том, что главным качеством нашего друга были доброжелательность и доброта. И еще:

Гриша был умен, информирован, принципиален, скептичен, но никогда не сбивался на поношения людей... Что в нем привле кало? Общительность и любознательность. Пусть меня прос тят за немодное теперь слово – гражданственность. Люди и общество, и даже социализм (конечно, «с человеческим лицом») V. О близких и друзьях были встроены в его натуру. Наверное, это въелось до костей! – еще с тех пор, как воевал. Поэтому «за державу обидно» – было всегда. И при советах и при демократах.

Был журналистом до мозга костей. А может быть – больше писателем? Затрудняюсь определить. Одно скажу – талан тливый – в той и другой ипостаси. Впрочем, талант читате ли поймут сами.

Разделю и я несомненную уверенность в том, что эти талант ливые заметки Григория Кипниса, в которых столь образно и зримо присутствуют время, встречи и неординарные жизненные судьбы, будут восприняты с интересом, чуткостью, сопережива нием, вызовут в душах читателей светлый отзыв.

Когда он внезапно ушел из жизни, его друзья журналисты из «Зеркала недели» написали на ее страницах о том, что благодар ны судьбе, подарившей им радость общения с этим прекрасным человеком. И они же с признательностью сказали о том, что его мудрые советы, тактичные замечания, похвалы помогали газете найти свое лицо. То, что это был первый год еженедельника, – знали все, но что его последний – никто... И не только сотрудни ки «ЗН», высоко ценившие участие Г.Кипниса в становлении своего издания, но и другие его коллеги, а также давние друзья.

Действительно, казалось, что сердце этого человека, преиспол ненное человечностью и жизнелюбием, защищенное столь мощ ным биополем доброты, будет биться еще долгие годы. Не оправ дались наши надежды.

Осталась благодарная память, близкие, для которых он – веч но живой, верные друзья, литературные труды, переводы, кни ги... Вспоминаются любимые им строчки гудзенковского стиха, так и не вошедшего ни в один из прижизненных сборников, но сохранившегося в рукописи у Гриши: «Тишины бы мне кашта новой и весны. Я бы начал юность заново, пусть с войны...».

Да пребудет в минутной тишине, раздумьях о юности, весне, творчестве и человеческих судьбах читатель, прочитавший эту книгу об одной невыдуманной жизни.

Мой очерк о «Корпункте» был опубликован на страницах «Зер кала недели» весной 2001 года. Хотел бы дополнить его рассказом о взаимоотношениях Гриши с собратьями по перу. У него были тесные многолетние контакты – творческие и личностные – со многими коллегами. Об этом – его книга «Не могли иначе». Выш ла она в начале восьмидесятых годов, а совсем недавно я вновь 208 V. О близких и друзьях прочел ее с большим интересом. На страницах воспоминаний как живые встают перед читателем колоритные фигуры ряда извест ных украинских литераторов с их профессиональными достоин ствами, общественными устремлениями, человеческими особен ностями, часто отнюдь непростыми. Рассказал Григорий о них и образно, и очень точно, поскольку его наблюдения основаны на сугубо личностных впечатлениях, на опыте непосредственного общения. Драматическая подробность – сколь непредвиденно по добное – Гришина жизнь внезапно оборвалась как раз во время выступления на вечере памяти М.Бажана, с которым он дружил долгие годы. И потому выступал с воспоминаниями о нем с боль шим внутренним волнением. Эмоции оказались фатальными...

Часто, расспрашивая Гришу об украинских литераторах, я тем самым проверял и свои собственные впечатления. А они складывались и во время тех коротких встреч, которые у меня были с некоторыми из них во время пребывания на отдыхе в доме творчества писателей под Киевом в Ирпене, и при более близком общении на почве моих публицистических увлечений. Вспоми нается, как однажды получил предложение от Любомира Дми терко – он более двадцати лет был главным редактором журнала «Вітчизна» – написать для этого издания научно популярный очерк, посвященный проблеме физиологии умственного труда.

Вначале мы беседовали по телефону, затем встретились в редак ции. Внешность поэта была впечатляющая. Запомнился он мне красивым, статным, высокого роста, с густой седой гривой во лос. Обладал приятным тембром голоса, разговаривал, чуть грассируя и как бы раскатывая букву «р». Когда я пришел к не му в кабинет, то застал его за массивным рабочим столом, зава ленным грудой рукописей, одну из которых он сосредоточенно правил. Поговорили мы тогда о содержании будущего очерка, о нынешней медицине и медиках (зять Л. Дмитерко, которого я знал, был в ту пору молодым врачом) остались взаимно доволь ными состоявшейся беседой. Прочитал мне Любомир Дмитрие вич свои новые стихи, показал фотографию фронтовых лет, ко торая в рамке стояла у него здесь же на столе. На снимке запе чатлены товарищи по перу – все в военной форме с боевыми ор денами. Запомнились на этом снимке, кроме Дмитерко, Андрей Малышко, Александр Безыменский, Сергей Борзенко, Леонид Вышеславский. Беседа в редакции завершилась успешно. Вско ре на страницах «Вітчизни» появился мой очерк под названием V. О близких и друзьях «Бережіть емоції» – он был опубликован в шестом номере за 1973 год. Помню, Дмитерко понравилось то место в очерке, где говорилось, сколь много положительных эмоций приносит че ловеку продуктивная умственная деятельность, и еще, что вдох новение и творческий труд необходимы каждому, кто посвятил себя этому благородному делу. Одобрил он и ссылку на приве денную мною выдержку из письма Антона Павловича Чехова к А.С.Суворину, в которой говорилось: «Вы писали 20 часов, но у Вас в это время было прекрасное настроение. Вас вдохновлял успех, порыв, ощущение таланта».

Сейчас, когда я перечитываю ту давнишнюю свою статью, лишний раз убеждаюсь в том, что был в ту пору идеалистом, ибо с полной убежденностью (вот они – издержки неоправданного оптимизма!) написал: «Думается, что недалеко то время, когда 100 лет, как считал А.А.Богомолец, не будет пределом ни для продолжительности жизни, ни для творческого гения». Восста новив в памяти это место из своей статьи, мысленно усмехнулся:

действительно, блажен, кто верует!

В нынешней квартире Гришиной жены Марии Борисовны од на из стен целиком заполнена книжными полками, на которых бережно хранятся его публикации, а также книги многих его коллег по литературной деятельности – прозаиков, поэтов, пуб лицистов. Все с дружескими дарственными надписями. Здесь же фотографии – наглядное свидетельство прошлых лет, обще ния и встреч. На видном месте фронтовой снимок, фотографии пятидесятых и более поздних годов с женой и с дочерью. А затем калейдоскоп лиц, многим из которых посвящены страницы Гришиных публикаций. Среди них Мыкола Бажан, Виктор Некрасов, Максим Рыльский, Юрий Смолич, Леонид Первомай ский, Михаил Пархомов, Николай Дубов, Владимир Владко, Самуил Маршак, Мария Миронова и Александр Менакер, Вла димир и Леонид Киселевы, Алла Баянова, Петр Лещенко. А вот Гриша с Артуром Хейли, с Булатом Окуджавой, с Владимиром Загребой, с Александром Чаковским и Георгием Гулиа. И еще один групповой снимок, на котором Гриша среди своих товари щей – членов писательского Союза. На нем Платон Воронько, Мыкола Зарудный, Олесь Гончар, Павло Загребельный, Васыль Козаченко, Мыхайло Стельмах, Юрий Збанацький, Виталий Коротич. Живая недавняя история, увековеченная во множес тве столь редких сегодня фотографий.

210 V. О близких и друзьях P.S. В одном из номеров «Литературки», которую у нас се годня, по разным причинам, почти не читают, увидел статью Владимира Бонч Бруевича, работающего в «ЛГ» с 1970 года, «Легендарная корсеть». А в ней – добрые слова о моем друге.

Не могу в знак светлой памяти о нем не процитировать их здесь.

Дуайеном корреспондентского корпуса был собкор по Украи не Григорий Кипнис Григорьев. Сколько молодых писателей, ставших впоследствии знаменитыми, вывел он впервые на об щесоюзную орбиту. Григорий Иосифович был вхож в любые две ри – его авторами и собеседниками были и великие ученые Н.Амосов, О.Антонов, В.Глушков, и все классики украинской литературы – от Миколы Бажана до Олеся Гончара. Срочные газетные задания требовали иногда немедленного писатель ского выступления на актуальную тему. «Организуйте Стель маха,– звонил я Кипнису.– Нам нужен академик, герой, лауре ат.» На следующий день несколько страничек Стельмаха были в газете. «Как это вам удается?» – удивился я. И только по том узнал, что никому не позволявший писать за себя Стель мах разрешал Григорию Иосифовичу на основе краткой беседы сделать материал за его подписью: он полностью доверял про фессионализму, мастерству, тонкому чутью и вкусу Кипниса и знал, что собкор сумеет изложить его мысли его же неповто римым языком.


Наш друг Рудя Салганик дин из самых близких моих и О Володи Фролькиса друзей еще со времен первых послевоенных лет аспирантуры и начала са мостоятельной научной и педагогической деятельности. Чело век скромный, прошедший войну и много на ней повидавший, V. О близких и друзьях он в конце сороковых – начале пятидесятых годов вместе с Воло дей Фролькисом проводил исследования на кафедре физиоло гии, где тогдашний шеф – Георгий Владимирович Фольборт, о котором я уже писал, очень внимательно, хотя иногда и не без доброй иронии, относился к начинающим молодым людям.

В последующем по разному складывалась судьба Руди Салга ника, который успешно защитил диссертацию, стал биохимиком и много работал под руководством известного профессора Бориса Ильича Гольдштейна. Было это в Украинском научно исследова тельском институте гигиены питания, где вместе с ним в лабора тории биохимии успешно трудились Рудина коллега Валентина Герасимова и жена Бориса Ильича – Мария Борисовна. Очень скоро в этом институте молодой исследователь приобрел репута цию одного из наиболее оригинальных и эрудированных экспери ментаторов. В то же время самому институту гигиены питания поразительно не везло на директоров. В то время, когда в нем ра ботал Рудя Салганик, директором была кандидат наук С. – дама достаточно далекая от науки, к тому же своевольная и не пользу ющаяся поддержкой коллектива. Не только Рудя, но и другие его коллеги стремились покинуть институт и перейти на более пер спективную и серьезную работу. Рудя вступил в переписку с вид ным ученым генетиком Николаем Петровичем Дубининым, ко торого в то время не очень жаловало научное начальство в связи с гонениями на генетику, начавшимися после печально известной сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Дубинин уехал из Москвы в Новоси бирск, куда, познакомившись с работами и идеями молодого кан дидата наук (защитил Рудя кандидатскую диссертацию в 1955 го ду), и пригласил того в Академгородок в институт цитологии и ге нетики. Хотя и советовался Рудя с Володей и со мной о своем пе реезде из Киева в далекий Новосибирск, но, наверное, внутренне для себя решил этот вопрос однозначно – ехать! Это был мужест венный шаг – покинуть родной город во имя не очень ясного тог да научного будущего. Но, как оказалось, шаг не только реши тельный, но и мудрый. Вместе с женой Лилей и маленькой до черью он в 1957 году отбыл из теплой Украины в холодные сибир ские края. И не ошибся. Там он стал известным ученым генети ком, доктором биологических наук, академиком, лауреатом Ле нинской и Государственных премий. Он стал тем, кем знают его как коллеги ученые из известного во всем мире новосибирского Академгородка, так и исследователи за рубежом – Рудольфом 212 V. О близких и друзьях Иосифовичем Салгаником. А для Володи Фролькиса и меня он всегда оставался верным товарищем и большим другом, которого мы помнили еще совсем молодым, возвратившимся в Киев после демобилизации в 1946 году в защитного цвета военной гимнастер ке. Вспоминаю скромную квартиру его милых родителей, души не чаявших в своем возвратившемся с фронта сыне, на Подоле, где часто довелось бывать. Помню, с какой симпатией относились мои родители к Руде Салганику. Не могу, хотя бы кратко, не рас сказать о Рудиной фронтовой истории, которую он поведал нам с Володей после возвращения в Киев. Позже о ней было подробно рассказано в апрельском номере «Огонька» за 1975 год в публика ции специального корреспондента Юрия Лушина. Этот старый номер популярнейшего в те времена журнала до сих пор хранит ся в моем архиве. А вот и сама история, происшедшая на фронте с нашим другом и получившая неожиданное продолжение спустя более чем двадцать лет после окончания войны.

Воспроизвожу начало этой истории строго по тексту Юрия Лушина, но вначале поясню ситуацию. Дело было во время вой ны в Венгрии, где стояла воинская часть, в которой служили два капитана медицинской службы – Вениамин Вотяков из Минска и Рудольф Салганик из Киева. В часть приехал крестья нин венгр и попросил срочно направить к его тяжелобольной жене врача. По приказу командира отправились к больной вмес те с ее мужем два молодых врача, оба еще совсем мальчики – Во тяков и Салганик. Итак слово автору публикации.

Лошади шли тяжело, тянули морды к земле, отфыркивались и презрительно косили глазом на неопытных седоков.

– Далеко ли еще? – спросил Вотяков, поправив автомат.

– Кто его знает,– откликнулся Салганик.

– Жена больна, быстро едем, совсем больна жена,– завел свое венгр.

Он казался старым – небритый, с ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами. Седина только чуть тронула вис ки, вероятно, ему не было и пятидесяти. Но два капитана ме дицинской службы находились в том счастливом возрасте, ког да каждый прожитый год лишь прибавляет сил, и всякий, кому стукнуло тридцать, был в их глазах стариком. Они спросили его, где научился русскому. Он ответил, что в первую мировую войну тут находился лагерь русских военнопленных, которые научили его даже русским песням...

V. О близких и друзьях Часа через два впереди замаячил хуторок в пять или шесть домов, крытых соломой. Подъехав ближе, они увидели группу людей, словно ожидавших чего то. Они вошли в дом, осмотре лись. На широкой кровати, закрыв глаза, лежала женщина.

Тут же копошились трое или четверо детишек, все девчонки.

Салганик взял руку женщины – пульс почти не прощупывался.

Вотяков откинул одеяло, покрывавшее ее до подбородка, и оба они, не сговариваясь, вдруг посмотрели в крайнем смущении друг на друга. Женщина была беременной. Роды начались труд но, и сил у нее уже не оставалось.

В жизни своей оба капитана не то что ни разу не принимали роды, но даже и не видели их. Рудольф Салганик с отличием окончил военный факультет Второго Московского медицин ского института, а Вениамин Вотяков – Куйбышевскую Воен но медицинскую академию. Они были военными врачами, при чем врачами десантниками. Их учили обрабатывать пулевые, рваные и колотые раны, лечить ожоги, шоки и переломы, их учили ближнему бою – умению драться прикладом, финкой, ма лой саперной лопаткой и без оружия, их учили технике уклады вания парашюта и прыжкам с парашютом. Днем и ночью, на сушу, на лес и на воду, без выкладки, с обычной выкладкой и с полным комплектом снаряжения полкового врача... Они знали то, что нужно для войны, но никто не учил их принимать ро ды. Только как объяснить все это венгру? Как объяснить, что диплом с отличием давал Салганику только одно преимущест во – право выбора фронта. Почему то он выбрал 4 й Украин ский, к концу распределения явился авиационный полковник и уговорил пойти в свою десантную часть. Там он и встретился с Вотяковым.

Конечно, они могли бы сказать венгру, что жену нужно сроч но, очень срочно везти в ближайшую больницу. Как будто он сам этого не знал. Если уж пришел за помощью к ним в часть, значит, другого выхода не было. Деревенская повивальная баб ка тоже ничем не могла помочь. Женщина между тем начала терять сознание.

– Надо оперировать, Веня,– сказал Салганик.

– Необходимо,– согласился Вотяков,– спасем хотя бы одного:

либо ее, либо ребенка...

Но легко сказать – оперировать. А чем? У них были только индивидуальные пакеты, шприц, несколько ампул и таблеток.

214 V. О близких и друзьях Даже скальпеля не было. Возвращаться в часть за инструмен тами? Нет времени.

Приняв решение, они уже не колебались. Скоро на печи кипе ли тазы с водой, были припасены чистые полотенца и просты ни. Венгр принес старенькую бритву, обычную опасную бритву, которой брился раз в неделю и к праздникам. Шелковых ниток не оказалось, и Вотяков выбрал обычные суровые нитки, чтобы наложить потом шов. Иголки выбирать не пришлось: все были одинаковы. Повивальная бабка молча протянула им ржавый кровоостанавливающий пинцет, они положили его кипятить.

– Спирта нет,– сказал Салганик озабоченно,– как бы зара жения не получилось.

– Спирта нет?– откликнулся венгр, ловивший каждое сло во. Палинка будет, хорошая палинка.– И выскочил за дверь.

К операции готовились, как к бою. Они привыкли к смертям в окопах, но тут в маленьком мирном хуторке смерть каза лась им полной бессмыслицей, и они желали только одного – чтобы все кончилось хорошо. Венгр внес в комнату бутыль, на лил два стакана и подвинул их врачам.

– Нет,– отрицательно покачал головой Вотяков,– это не нам, это для нее...

Венгр плеснул из стакана на стол, чиркнул спичкой, и лужи ца занялась синеватым прозрачным пламенем, распространив вокруг едва заметный аромат черешни.

– Годится, отец,– сказал Салганик.

– Палинка хорошая,– повторил тот,– сам делал...

Операция началась. Странное дело, но впоследствии они не могли вспомнить, как она проходила. Помнили подготовку, помнили, что было потом, а сама операция – туман...

Боль, видимо, вернула на миг женщине сознание. Она напряг лась, дернулась, и в тот же момент в руках у них оказался скользкий, окровавленный комочек, который тут же подхва тила повивальная бабка. Комочек вдруг всхлипнул и заорал.

– Хлопец,– выдохнул Вотяков, начиная сшивать края раны.

Они не знали, сколько прошло времени, но, выйдя на улицу, удивились, что все еще светит солнце и ничто в мире не изме нилось. Так же возле дома стояли люди – все население хутора, и некоторые женщины прижимали платки к глазам.


– Все хорошо,– сказал им Салганик,– сын родился.

Хозяин перевел его слова на венгерский, видимо, добавив что то V. О близких и друзьях еще от себя, поскольку говорил долго и горячо. После этого все стали подходить к ним, пожимали руки, что то говорили. И тут же появился накрытый стол, и все та же палинка на нем, и домашняя колбаса, и паприка, и яичница, и виноградное вино.

Но врачи отказывались от всего, показывая на часы и прислу шиваясь к новым звукам, доносившимся из за горизонта,–там начинали ухать тяжелые орудия.

– Не обижайтесь, отец. Вот кончится война, и мы обяза тельно к вам вернемся. Тогда уж и попьем вашей палинки...

– Хорошо,– ответил венгр серьезно,– я буду ждать.

А через два дня полк, в котором служили оба капитана меди цинской службы, был брошен на Балатон. Полк брал город за го родом, освобождал деревни, форсировал Рабу... Весть о победе встретили на марше.

Миновало более двадцати мирных лет. Два бывших капитана стали профессорами и руководителями научных учреждений.

Салганик – заместителем директора Института цитологии и ге нетики Сибирского отделения Академии наук в Новосибирске, Вотяков – директором Института эпидемиологии и микробиоло гии в Минске. И неожиданно оба получили письма с венгерски ми штемпелями, которые начинались словами: «Дорогие роди тели! Шандор Вениамин Рудольф и его невеста Марика пригла шают вас на свадьбу, которая состоится 1 мая 1967 года.» Под письмом две подписи: Шандор и Вероника Конц. Адрес: село Та пиосентамартон, хутор Шорегнуста. Так, через 22 года они впер вые узнали имя женщины, которой спасли жизнь.

Потом Рудя рассказывал: «Разумеется, мы поехали на свадь бу. И я, и Вотяков. Мы боялись, что не узнаем стариков, а они не узнают нас, но страхи, к счастью, оказались напрасными. Встре ча была потрясающей, мы сразу почувствовали себя в кругу род ных. Малютка Шандор вымахал в высокого красивого парня, и свадьба получилась на славу...» А далее Рудя рассказал, как его и Вотякова разыскали. Оказалось, что сестра одной русской женщины, вышедшей замуж за венгра и проживающей после войны в Будапеште, Галины Бутырской, работала в Минске сек ретарем Института эпидемиологии и микробиологии. На собра нии она услышала рассказ Вотякова и сразу же написала об ус лышанном Бутырской. За розыск взялись ее муж Дьюла Хорди и тетушка Лари. Их усилия увенчались успехом. Вот такая не обычная история в летописи прошедшей войны.

216 V. О близких и друзьях О Руде Салганике в связи с его юбилеем в газете Академго родка в июне 1998 года была напечатана большая статья под названием «Жизнь коротка – нужно спешить!», подписанная по поручению друзей и коллег из Института цитологии и генетики Сибирского отделения Российской Академии наук академиком В.Шумным и профессором Г.Дымшицем. Несколько раз перечи тал эту обстоятельную статью и подумал о том, как мало все же мы задумываемся над весомостью человеческой личности близ ких тебе людей. А ведь некоторые из них действительно дос тигли благодаря своим личностным качествам высот порази тельной значимости. Примером тому – наш далекий сейчас друг Рудя Салганик, продолжающий свою созидательную научную деятельность в Университете Северной Каролины (США).

Приведу сокращенный вариант упомянутой выше статьи.

Писать об академике, профессоре, докторе биологических наук, лауреате Ленинской и Государственной премий Рудольфе Иоси фовиче Салганике очень трудно, легче рассказывать. В печатном тексте пропадают свойственные ему интонации речи, а главное, скорость – наиболее характерное его качество. Он все делает быстро: думает, понимает собеседника, принимает решение, хо дит. Однажды, выйдя из подъезда своего дома, он наткнулся на машину, приехавшую за директором института. От предложе ния довезти до работы отказался: «Спасибо, я очень спешу».

Салганик спешит всегда: «Жизнь короткая, а так много нужно узнать». Он и институт закончил быстро – за 3,5 года.

Получив диплом врача, с 1944 года воевал в рядах Советской Армии. Сначала в парашютно десантном батальоне, а затем – командиром санитарной роты гвардейского стрелкового полка 4 го Украинского фронта. Участвовал в боях за освобождение Венгрии, Австрии и Чехословакии. Награжден орденами и меда лями СССР и Венгрии. День Победы – самый святой для Рудоль фа Иосифовича праздник.

...Сегодня нуклеазы официально признаны эффективными противовирусными средствами и широко используются для ле чения целого ряда тяжелых заболеваний человека и животных.

При участии Салганика организовано их промышленное произ водство. В 1976 г. в Англии, на Международном конгрессе по раз ведению пчел «Апимондия» Рудольфу Иосифовичу вручена ме даль за выдающуюся работу по защите пчел от вирусных болез ней. Одно из основных направлений фундаментальных работ V. О близких и друзьях Р.Салганика – исследование связи между конформационными преобразованиями ДНК и ее биологическими функциями.

...По инициативе Рудольфа Иосифовича в 1970 г. организова но СКТБ биологически активных веществ, и на протяжении пяти лет он возглавлял эту организацию. На этой опытно промышленной базе были развернуты работы по иммо билизации ферментов на растворимых и нерастворимых поли мерах, результат которых – создание иммобилизованных про теаз как новых препаратов для лечения ряда заболеваний чело века и животных. В 1993 г. в Белграде состоялась международ ная конференция, посвященная созданию в России препаратов иммобилизованных протеаз и применению их в медицине.

В 1979 г. Р.Салганик в составе международного коллектива был удостоен Государственной премии за участие и осуществле ние научной программы проекта «Обратная транскриптаза».

Вместе с Н.Гриневой, Д.Кнорре и З.Шабаровой в 1990 г. уче ный удостоен Ленинской премии за создание основ адресован ной модификации генетических структур.

...В последние годы исключительно важное значение приобре ли работы Р.Салганика и его сотрудников, которые терпеливо велись на протяжении двадцати пяти лет. Современная биоло гия считает основной причиной старения и сопутствующих старению заболеваний, таких как рак, эмфизема, поражения сердца и сосудов, сколиоз, катаракта – свободные радикалы.

Эти постоянно возникающие в наших клетках реакционноспо собные производные кислорода могут повреждать наследст венный аппарат клетки, ее мембраны, липопротеины, перено сящие холестерин, белки.

Однако эта концепция старения до сих пор не имела решаю щих доказательств. В лаборатории Р.Салганика впервые полу чена линия животных с наследуемой высокоинтенсивной про дукцией радикалов в клетках.

Открылись новые возможности для изучения молекулярных механизмов старения и сопутствующих заболевании, а, следо вательно, и создания средств, предупреждающих эти явления.

...Блестящий лектор Р.Салганик своими курсами биохимии, физиологической химии, молекулярной биологии «заразил» не одно поколение студентов НГУ. Сегодня его ученики читают лекции, ведут семинары в вузах Сибири, Москвы, Казахстана, Франции, США. По школьному учебнику «Общая биология», од 218 V. О близких и друзьях ним из авторов которого является Р.Салганик, учатся милли оны школьников России, Белоруссии, Украины и других респуб лик бывшего Союза.

Интеллигентный, широко и всесторонне образованный, прек расно знающий театр, живопись, музыку и литературу, Рудольф Иосифович легко становится душой и эпицентром любого мысля щего коллектива. Работать и общаться с ним – удовольствие.

Но он бывает нетерпим, ироничен и даже агрессивен, когда стал кивается с тупостью, рутиной и «повторением пройденного».

«Всякая научная работа должна отвечать на вопрос – ну и что? Никогда не нужно делать того. что можно не делать.

Жизнь коротка – нужно спешить!» – таков его взгляд на мир.

Будьте счастливы и здоровы, Рудольф Иосифович!

Мой друг продолжает оставаться неистовым в своих научных устремлениях и неординарных новациях ученым эксперимента тором. А когда представляется крайне редкая возможность от влечься от напряженных исследований, Рудя любит отправлять ся в короткие путешествия. Об этом он поведал в своем недавнем письме, одно место из которого, с его разрешения, приведу здесь.

У меня сложился довольно напряженный период. Конечно, не без маленьких радостей и не без серьезных проблем. Совершили в сентябре с Лилей двухнедельную поездку в Испанию, куда меня пригласили дать семинар в Мадриде. Мы остались, чтобы пос мотреть эту замечательную страну – Севилью, Валенсию и, ко нечно, поразительную Барселону с гениальной архитектурой Антони Гауди. Мавры, тогда носители высокой культуры, превратившиеся в фанатичных арабских террористов, остави ли замечательный след в архитектуре Кордовы и Севильи, где они прожили почти 400 лет. После этого я снова включился в борьбу за жизнь моих мозговых детищ – «brain children». В янва ре феврале должны начаться клинические испытания моей про тивораковой концепции. Есть довольно злобные противники, но больше влиятельных сторонников. Первая фаза – это выясне ние безопасности подхода, и далее две фазы собственно испыта ний. За это время я придумал объяснение множественности по ложительных эффектов, которые обнаружились,– таяние не только опухолей, но и метастазов, ангиогенеза, торможение кахексии и усиление действия лекарств и радиации. Добыча грантов стала почти безнадежным занятием. Война резко сни зила финансирование науки. Многие даже очень хорошие ученые V. О близких и друзьях оказались в трагической ситуации. Я нашел способ поддержать мои опыты по проверке молекулярных механизмов противора ковых эффектов моего подхода. На его основе мы начинаем раз рабатывать новые препараты. Конечно, нескромно замахи ваться на долгосрочные проекты, но никто не знает, когда ему постучат в дверь. Пока я сплю не более 5 часов и много работаю.

А вот выдержка из его последнего письма.

Я тружусь. Недавно меня пригласили сделать часовой доклад на симпозиуме как invited speaker. Я открывал своим докладом это собрание мудрецов. В общем, сплошной почет. Ча совой доклад – это очень много, но я и слушатели выдержали.

Меня также пригласили с докладом во Францию (Париж и Страсбург), а потом в Мексику (Национальный университет в Мехико Сити). В Париже я бывал не раз, а в Мехико Сити не был – это очень интересно. Мы, правда, отдыхали там на прек расном восточном берегу, но до столицы не добрались... Через два месяца должны начаться клинические испытания моей противораковой концепции. Сражаюсь с бюрократами, кото рые хотят изменить условия, считая, что они заботятся о больных. Невежество – это большая беда.

Как видите, читатель, и в процветающих Штатах ученым приходится противоборствовать бюрократам.

Мысленно обращаясь сейчас к своему другу и радуясь его ус пехам в столь активных поисках, повторю вслед за авторами ци тируемой здесь статьи: «Жизнь коротка – нужно спешить!».

Медицина как искусство тот очерк – о близком друге и Э замечательном докторе, имя которого известно многим в Украине и за ее пределами благодаря его уникальному профессиональному искусству. Я не оговорил ся: именно искусству. Никита Борисович Маньковский, потом ственный врач, доктор медицинских наук, профессор, Заслужен 220 V. О близких и друзьях ный деятель науки, лауреат Государственной премии, бессмен ный председатель Киевского научного общества невропатологов.

Более чем за шесть с половиной десятилетий многим землякам посчастливилось ощутить на себе благотворный результат его врачебной помощи. И не только тем, кто обратился по поводу на рушений нервной системы. Ведь истинный врач, с первых шагов своей профессиональной деятельности придерживавшийся принципа лечить, прежде всего, больного, а не болезнь, не может быть лишь узким специалистом. Он должен быть врачевателем в широком смысле. И хотя сегодня у нас все чаще говорят о тради циях земской медицины, о семейном враче и семейной медици не, мы, в сущности, забыли образ чуткого лекаря, видевшего пе ред собой, в первую очередь, страдающего человека.

Династия и традиции Врачебная династия Маньковских – одна из наиболее впечат ляющих среди других династий медиков Украины. Ее родона чальником был многоопытный военный лекарь, выпускник зна менитой Санкт Петербургской медико хирургической ака демии. Дослужившись до звания действительного статского со ветника, Никита Иванович Маньковский был удостоен титула потомственного дворянина. Примечательно, что, по закону того времени, в таких случаях предусматривалось присвоение дво рянства и всем последующим поколениям. Он похоронен в Кие ве на Байковом кладбище, рядом – могила сына.

Какой путь прошел Борис Никитович? За участие в студенчес ких выступлениях 1904–1905 годов Маньковского отчислили из Киевского университета Св. Владимира, причем без права восста новления. Благо отец изыскал возможность отправить его за ру беж, где на медицинском факультете Лейпцигского университета он продолжил учебу, а после ее окончания стажировался в Пари же в известной клинике Сальпетриер у ученика знаменитого про фессора Шарко – Пьера Мари. Это позволило молодому доктору по возвращении в Киев сразу же занять должность доцента кафед ры нервных болезней в Киевском университете. А затем пройти путь от преподавателя до доктора медицинских наук, профессора, заведующего кафедрой нервных болезней медицинского инсти тута, академика Академии медицинских наук СССР, возглавить научную школу неврологов Украины. На традициях этой школы воспитан и его сын, продолжатель династии Маньковских.

V. О близких и друзьях Давно ли я знаю эту прекрасную интеллигентную (по самым высоким критериям) и дорогую для меня семью? Давно! Но ду мал ли, что судьба и в послевоенные годы столь близко сведет ме ня в мединституте, вначале в Челябинске, куда институт был эвакуирован в период войны, а затем в Киеве, куда в 1944 году он возвратился, с Борисом Никитовичем, а затем и с его сыном Ни китой, ставшим одним из самых близких друзей нашей семьи?

Немного хронологии и не только...

Закончив в довоенные годы семилетнюю школу, молодой Маньковский поступил вовсе не в медицинский институт, а в электротехнический техникум, а затем на электротехнический факультет Киевского политехнического института и закончил полных два курса. Но вот однажды он случайно попал на заседа ние Киевского общества хирургов, на котором председатель ствовал известный профессор мединститута (у него все мы потом учились) Алексей Петрович Крымов. То, что происходило на этом заседании, увлекло будущего инженера, и он впервые заду мался о медицине как о будущей специальности. Так состоялся переход в медицинский институт, где уже на втором курсе ново испеченный студент начал с увлечением работать в научном кружке при кафедре биохимии.

После окончания института, думая о своей будущей клиничес кой деятельности невропатолога – а именно эту специальность своего отца он решил наследовать,– Никита Борисович решил прежде углубить свои знания по физиологии, для чего присту пил к работе на кафедре физиологии в качестве аспиранта.

Однако в 1939 году его мобилизовали в армию, а затем, уже в самом начале войны, он оказался в одной из боевых стрелковых дивизий (в последующем его дивизия стала 22 м Гвардейским механизированным корпусом), в рядах которой участвовал в разгроме немцев под Москвой. Здесь он служил вначале коман диром медико санитарной роты при медсанбате, а затем и ко мандиром всего медсанбата. В конце 1943 года он возглавил Первый отдел полевого эвакопункта 2 й Гвардейской армии, где и прослужил всю войну до ранения, которое получил весной 1945 во время боев под Кенигсбергом. Маньковского тогда на значили начальником Первого отдела эвакуационного полевого пункта (ЭПП), в подчинении которого находились все армей ские госпитали. Поездки за поездками в эвакогоспитали, ин 222 V. О близких и друзьях спекция, налаживание медицинской службы на местах. В одну из таких поездок он попал под обстрел, был тяжело контужен и помещен в госпиталь в Каунасе. Затем его эвакуировали в Цент ральный институт травматологии и ортопедии, где известный специалист профессор Николай Николаевич Приоров был скло нен прибегнуть к оперативному вмешательству. Приехавшая в Москву жена Никиты Борисовича Мария Моисеевна Межибор ская – выходец из потомственной медицинской семьи и сама врач – спросила профессора, нельзя ли все же избежать опе рации и избрать консервативное лечение. На что Николай Нико лаевич ответил: «Может случиться, что у больного нарушится походка, и он начнет ходить как утка, переваливаясь с одной но ги на другую». Находчивая Мария Моисеевна – женщина не просто умная, но и мудрая – резюмировала ситуацию предельно четко: «Но ведь он не собирается заниматься балетом». А затем перевезла раненого мужа поездом в Киев, транспортировав его на носилках. Ходит он, как гвардеец.

С конца 1945 года Маньковский приступил к работе младшим научным сотрудником Киевского психоневрологического ин ститута. Обобщив результаты своих первых научных исследова ний по инфекционным поражениям спинного мозга, Никита Бо рисович перешел на кафедру нервных болезней в свою alma mater. Затем последовала работа на Буковине, потом в Киеве, в родных стенах, а со дня основания нового в Украине научного учреждения – Института геронтологии – он возглавил в нем коллектив неврологов.

Никита Борисович руководил Черновицким медицинским институтом, работал проректором Киевского мединститута, за местителем директора Института геронтологии, председателем ученого совета Минздрава. И везде к нему относились с любовью и уважением. Он по праву является признанным лидером укра инской научной школы невропатологов, основателем новой от расли неврологии – нейрогеронтологии и нейрогериатрии.

Высокопоставленные пациенты Практически ни один из консилиумов по установлению диаг ноза и назначению лечения государственным и общественным деятелям не только Украины, но и центральных органов и орга низаций бывшего Союза в Москве не обходился без участия про фессора Маньковского. В то время сам факт участия в подобных V. О близких и друзьях консилиумах, а тем более имена высокопоставленных пациентов были под строжайшим секретом. И только сейчас, хотя, замечу, не очень подробно, Никита Борисович вспоминает перипетии выполнения этих своих нелегких врачебных обязанностей. Так, тягостное впечатление произвел на него один из кремлевских вождей, известный в народе как «серый кардинал». Это был мрачный, аскетического склада, малоконтактный и трудный в общении больной. А вот его непосредственный патрон на протя жении восемнадцати лет – «дорогой Леонид Ильич», напротив, запомнился человеком благорасположенным в общении, добро желательным и внимательным, в частности к своим лечащим врачам, которых нередко приглашал на домашнюю трапезу.

Как наиболее сдержанный и серьезный больной, чутко реаги рующий на врачебные назначения, воспринимался бывший гла ва правительства А.Н.Косыгин, чего нельзя сказать о его род ственниках. Приведу рассказ Никиты Борисовича:

В свое время Косыгин перенес субарахноидальное кровоизлия ние. На следующий день были вызваны врачи из Ленинграда, Ки ева и, конечно, москвичи. Клинический диагноз был поставлен с точностью 99,9%, но для подтверждения недостающей одной десятой была необходима пункция. При обсуждении этих воп росов с пациентом (он был в сознании, совершенно адекватен, но страдал от сильнейшей головной боли) присутствовала его дочь, директор Центральной библиотеки иностранной лите ратуры. Она категорически возражала против пункции, пос кольку ее знакомый скончался «в результате этой процедуры».

Утром снова собрали консилиум, уже в Кремлевской больнице.

За это время больному стало гораздо хуже, у него уже были на рушения сознания, связанные с невыносимой головной болью.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.