авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Библиотечка нахимовца

Владимир Константинович Грабарь,

писатель, историк, философ

выпускник Ленинградского Нахимовского училища 1965 года

Copyright © Владимир Грабарь. Пароль «17».

Электронная версия, оформление А.С. Сирый.

http://www.nvmu.ru/

Печатается с разрешения автора

Библиотечка нахимовца

От автора

У книги, которую мы предъявляем ныне вниманию читателя, довольно длинная история.

Выпускники Нахимовского училища 1965 года давно уже занимались собиранием своих однокашников и часто устраивали общие встречи. А спустя 30 лет после выпуска они решили каким-то образом запечатлеть результаты поиска, составив хотя бы полный список всех учившихся вместе с нами ребят. Вскоре этот список пополнился другими интересными данными, которые могли бы составить книгу.

Но вместе с тем выяснилось, что многое из нашей прошлой жизни уже основательно подзабыто. Чтобы реконструировать детали и, тем более, чтобы понять сущность происходившего, понадобилось знание истории Нахимовского училища и других детских военных школ. И первым шагом явилось написание книги «Нахимовское училище. История. Традиции. Судьбы», в которой нашему выпуску было уделено значительное место, и, все-таки, недостаточное, чтобы в деталях показать, как же мы все таки жили и росли в течение семи лет.

И вот теперь мы предприняли вторую попытку. По сути, новая работа является той же историей училища, точнее ее периода с конца 1950-х до середины 1960-х годов. Но теперь это взгляд на училищную жизнь изнутри.

Активное участие в этой работе автора первой книги, сделанные им обобщения, а также постоянное обращение к материалам его книги и явное сопряжение с ней, а также особенная стилистика сделали эту работу авторской. И все же эта наша книга является плодом коллективного творчества.

Писали мы эту книгу для себя. И написана она настолько честно, насколько только удалось вспомнить, реконструировать, и осмыслить все прожитое. Мы с трудом узнали себя в тех мальчишках, кто в свои одиннадцать лет надел настоящую флотскую форму.

Среди них наравне со всеми оказался и автор, чье имя лишь по закону жанра вынесено в заглавие. Но настоящий автор, тот, от чьего имени ведется рассказ, обозначен в книге очень важным для нас местоимением Мы.

Сопоставление взглядов привело к совершенно неожиданным для нас выводам, значительно отличающимся от принятых. Поэтому книга, уверен, будет интересна и другим людям, тем, кто интересуется детской или военно-морской темой, или тем и другим вместе. Автор благодарит за участие в работе и поздравляет с выходом книги своих однокашников и желает всем читателям хоть и трудного, но приятного прочтения.

Библиотечка нахимовца «На старости я сызнова живу, Минувшее проходит предо мною Давно ль оно неслось событий полно, Волнуяся, как море океан?

А.С.Пушкин Глава Как пошли мы за солнышком ясным Удивительным бывает на море зрелище заката. Притомившееся за день солнце окунается перед сном в нависшие над горизонтом облака, и, опираясь на лучезарную пятерню, осторожно касается воды и огненным шаром скатывается за горизонт. От горизонта отделяются последние цветные волны: зеленые, голубые, розовые, желтые.

Вслед за солнцем пропадает дорожка желтых бликов, за ней исчезают голубые и розовые линии, а берега достигают только меняющие друг друга красные и черные полосы.

У береговой черты стоит группа мужчин. По осанке видно, что у моря они оказались не случайно. Что они много видели и успели пожить. Они долго молчали. Пока кто-то не задал неизбежный вопрос: «А помнишь?..»

И полились речи. Представьте, как собрались вместе несколько бывших учеников, таких же, как вы и множество других людей. И не стоит дальше продолжать, настолько разговоры у всех одинаковы. Не стоило затевать и еще один, если бы упомянутые мужчины когда-то, теперь уже довольно давно, не учились в Нахимовском училище Военно-Морского Флота. Кажется, многое уже известно об этой уникальной школе, но еще большее, быть может, самое главное, остается тайной и манит любопытные умы к разгадке.

С разговора началась когда-то эта книга. С мужского разговора «за жизнь» без обиняков и экивоков. Мы записали и его, и другие наши рассказы. И, что удивительно, записанные, наши воспоминания оказались настолько разными, что едва удавалось их совместить, чтобы разобраться, где же – правда? В конечном итоге в книгу вошло множество самых разных мнений и диалогов, а порой и настоящих исследований, которые, будто кусочки смальты, должны составить некий мозаичный образ. Поглядишь вблизи – разноцветные камешки, отойдешь на расстояние – и проступает панорама длиною в жизнь, где самые яркие места и составляют семь незабываемых лет, проведенных в училище.

*** Мы вновь увидели себя маленькими мальчиками. На исходе детства вступили мы на благородное поприще служения Отечеству. И теперь, уже который раз задаем себе вопрос, каким же способом 10-летний гражданин осознает ответственность, и что должно происходить в душе совсем еще ребенка, чтобы выбрать среди многих жизненных путей славный путь военного моряка? И почему это случилось именно с нами?

Мы – дети, рожденные в 1946 - 47 годах. Наши родители зачали нас, кого сразу, кого через год после Великой Отечественной войны. Можно сказать - по мере возвращения отцов с фронтов. Многие из них имели не только награды, но и ранения, и ушли из жизни через 20 - 30 лет после войны, к большому нашему сожалению. Нашим воспитанием в основном занимались матери.

Заканчивалось первое послевоенное десятилетие, а мы по-прежнему играли в войну, и, когда смотрели кино, все персонажи у нас делились на две категории: наши и немцы, и кем бы ни был герой, первым возникал вопрос: за кого он? А, если ни за кого, то мы такие фильмы не смотрели.

Вот мы пошли учиться в первый класс. Было это в 1954 году. Советская школа тогда перешла на совместное обучение мальчиков и девочек. Если девочки и раньше (с Alexsandr S.Siry Подписано цифровой подписью: Alexsandr S.Siry DN: cn=Alexsandr S.Siry, o=http://www.nvmu.ru/, ou, email=ratko@yandex.ru, c=RU РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ Дата: 2010.01.01 22:05:04 +03'00' Библиотечка нахимовца 1949) носили школьную форму, то теперь ее ввели и для мальчиков: серые брюки, гимнастерка, фуражка с кокардой, ремень с бляхой. На кокарде и бляхе – буква «Ш», образованная корешками книг. У кого не было формы, носили вельветовую куртку и штаны гольф, а на голове тюбетейку. Но и такая одежда доставалась тоже не всем. Зато всех подряд стригли наголо, и только в 4-м классе нам было разрешено носить аккуратные чёлочки – некое подобие прически.

В общем, мы выглядели примерно так, как герои фильма «Старик Хоттабыч»

(1956). При всей сказочности этого фильма две детали в нем были вполне реальными:

эскимо за рубль десять и первый пассажирский реактивный самолет ТУ-104. Также как в фильме, по городам и селам нашей необъятной Родины то и дело доносилось из репродукторов: «Хинди – Руси, пхай, пхай». А еще и: «Русский с китайцем – братья навек… Плечи расправил простой человек… Москва – Пекин. Москва – Пекин. Идут, идут вперёд народы…». На уроках труда мы готовили подарки участникам Московского фестиваля молодежи и студентов, который состоялся в 1957 году. Символ фестиваля ромашка с пятью лепестками, окрашенными в цвета континентов, была повсюду, особенно много было имевших ту же форму значков.

Не успели утихнуть страсти по фестивалю, как был запущен первый искусственный спутник земли. Мы только-только посмотрели фантастический фильм «Планета бурь»: запуски ракет, орбитальные станции, скафандры – и все это казалось далеким будущим. А оно оказалось рядом и совсем близко. До спутника было чуть более двухсот километров 1. Вечерами можно было видеть, как в темном небе между крышами домов проплывает яркая по сравнению со звездами точка.

В те же годы на экраны кинотеатров вышел еще один фантастический фильм:

«Тайна двух океанов» 2. Потрясающая цветная картина повествовала о том, как подводная лодка «Пионер» отправилась в плавание, чтобы раскрыть тайну гибели двух кораблей. На борт лодки под видом инженера-механика Горелова проник его брат-близнец, цирковой артист и агент иностранной разведки (он был за немцев). В конце концов, враг выдал себя.

Предвидя конец, он заминировал подводную лодку и в специальном скафандре покинул борт. За ним устремился наш старшина Скворешня, переодетый майор Госбезопасности.

Он настиг шпиона на берегу таинственного острова, и услышал сообщенный Горелову пароль. После короткой схватки старшина нажал замеченную в скале тайную кнопку.

«Пароль?» - спросил голос робота. «Семнадцать» - ответил Скворешня.

Часть скалы отодвинулась, и он проник в огромный зал, высеченный в базальте.

Оттуда уже выходили быстроходные торпеды, ведомые беспилотным катером-автоматом под номером 17. Их целью была наша подводная лодка. Старшина поспешил на выход.

- Пароль?

- Семнадцать … И тут поднялась тревога - пароль на выход был другим. Тогда отважный старшина оседлал выходящую торпеду и выбрался на ней через шлюз наружу.

Среди завороженных зрителей, сидящих в кинозалах в самых разных уголках нашей необъятной Родины, сидели, боясь моргнуть, и мы – одиннадцатилетние мальчуганы. Если в наши головы и залетала в тот момент шальная мысль, то только не о том, что почти такие же торпеды, такой же батискаф и такие подводные лодки, что были показаны в кино, но только самые настоящие, уже проектировались в конструкторских бюро и ожидали нас на жизненном пути. Тревожная музыка, сопровождающая смертоносное движение торпед, будто молоточек еще стучала в ушах, когда мы поступали в Ленинградское Нахимовское училище. Тот механический голос, многократно отраженный каменными сводами, и таинственная цифра семнадцать имели для нас только одну, заданную фильмом ассоциацию. Через семь лет обучения в училище к ней Элементы орбиты спутника: в апогее 947 км, в перигее 228 км, время обращения вокруг земли 96 мин.

Кинофильм по одноименному роману Григория Адамова, снимался на киностудии «Грузия-фильм» в году, что совпало с закрытием Тбилисского нахимовского училища.

Библиотечка нахимовца прибавилась еще одна: наш выпуск в истории училища получил порядковый номер СЕМНАДЦАТЬ! Но до того момента надо было прожить еще целых семь непростых лет.

*** Весной 1958-го мы окончили начальную школу – четыре первых класса. Раньше у нас была одна учительница, а с 5-го класса каждый предмет должен был вести свой педагог. Вот с таким ожиданием мы и ушли на летние каникулы. Ничто не предвещало крутого поворота в нашей ребячьей судьбе.

Принято считать, что путь в море начинается с мечты. Но первый же опыт нашего совместного исследования показал, что это далеко не так или, лучше сказать, не у всех это было так.

Витя Крылов, проживал в рыбной столице Советского Союза городе Мурманске, он и о море не мечтал, и о Нахимовском училище ничего не знал. Перед самым поступлением об училище впервые услышал о нем Миша Хрущалин, а ведь его отец был военным врачом (подполковник м/с в Ленинградской Краснознаменной военно воздушной инженерной академии). Отец Володи Грабаря, зубной врач на учебном корабле «Комсомолец», водил сына по всем кораблям, стоявшим в те годы у стенок гавани Кронштадта, но Володя морем не болел - оно было рядом, и о нем не надо было мечтать. Игорь Задворнов усомнился, а могла ли быть настоящая мечта о море у 10 летнего мальчика? «Это скорее было естественное состояние мальчишки, рожденного в городе на Неве, пускавшего кораблики по весенним ручьям и каждодневно видевшего перед собой отца, не признававшего другой одежды, кроме кителя и тельняшки». Изредка отец давал Игорю поносить свою фуражку – и это решило все.

Саша Берзин в одной журнальной статье пишет: «Мечта стать военным моряком зародилась в детстве, которое прошло в прекрасном приморском городе Баку, где было много военных моряков. Среди "тюлькиного флота" Каспийской флотилии меня особенно прельщали ДЭПЛ пр.613, которые приходили на Каспий после постройки в Сормове для испытаний и отработки задач» 3. В таких терминах «мечтают» только адмиралы.

А вот как рассказывает о своей мечте Славик Калашников. Его отец Вадим Иванович, всю свою жизнь был связан с флотом. Рассказы отца о море, о войне захватывали детское воображение. Славе очень хотелось походить на отца, драться, как и он с врагами нашей Родины. «Я мечтал стать моряком и, причём настоящим». Когда Славику было лет пять, отец подарил ему простейший «фильмоскоп», среди диафильмов был и фильм «Счастливого плавания» о нахимовцах. Вопрос о будущей профессии у Славы не стоял.

Отец Володи Полынько воевал на кораблях Черноморского флота и в бригаде морской пехоты, оборонял Севастополь, Москву и Заполярье. «Мой путь был определен с самого рождения» - сказал Володя. О том же, но в обобщенном виде рассказал Аркадий Моисеев: «В те годы демонстрировались фильмы о Нахимове, Ушакове, к тому же мне подарили книгу И. Е. Всеволожского «В морях твои дороги». И еще: брат моего деда в 1930-е годы окончил ВВМУ им. М. В. Фрунзе, а во время войны был командиром лидера эсминцев «Ленинград». Все это и определило мою судьбу, о чем я никогда не сожалел».

Так, наверное, могли бы сказать многие из нас. Коротко свой вариант ответа сформулировал Миша Московенко: «… я и не мечтал стать военным моряком. Я просто знал, что я им буду». Но это – сейчас, а тогда… Стояло жаркое лето 1958-го. Слава Калашников добивал третью смену в пионерском лагере АХО ЦУ ВМФ «Горки» Рогачёвского района Московской области 4. За Берзин А. А. Мое освоение Арктики // Тайфун, №1, 2002. С. Вокруг Москвы не менее десяти посёлков с названием «Горки». Рядом с Рогачёвскими Горками было два пионерлагеря: верхний и нижний. Рядом с верхним лагерем находился детский санаторий, на базе которого в конце 60-х годов был организован дом отдыха для экипажей атомных подводных лодок.

Библиотечка нахимовца отличную работу в лагерном кружке юного натуралиста он был награждён значком «Юный натуралист» и живым петухом. А 25 августа 1958 года его встречал из лагеря отец.

Володя Грабарь ненавидел пионерлагеря по определению. Его позвала со двора домой мать. О возможности отдать сына в Нахимовское ей сообщил сосед по квартире, работавший на Судоремонтном заводе. У Вити Крылова тетка работала в строительной организации Северного Флота, видимо была разнарядка, и она подсказала матери, растившей в одиночку троих детей, отдать Витю в Нахимовское училище.

Начальник организационно-строевой части Нахимовского училища Николай Лазаревич Ляшок рассказал о предстоящем наборе своей сестре, и та начала собирать документы на сына – Сережу Мельниченко. А командир роты Моисей Романович Тихонюк стал готовить к поступлению своего племянника Борю Быханова. Случаем также воспользовались: парикмахер училища Алексей Александрович Овчинников, работавший в училище еще до рождения сына Валентина, и Айша Зимуровна Бабикова, она устроилась уборщицей в 1947 году, то есть сразу после рождения сыночка Шамиля. У Юры Монахова отец служил в музкоманде училища, но дома речь об учебе в училище никогда не заходила. И вот, в конце августа, когда Юра собирался с одноклассниками по 71-й школе в кинотеатр «Свет», что на Большом проспекте Петроградской Стороны, внезапно появился отец, и только по пути в автобусе №1 объяснил Юре, куда и зачем они едут.

В тот год, как разузнал Саша Белогуб, а отец Саши тогда служил в ВВМИУ им.

Ф.Э. Дзержинского, набор в пятый класс и не планировался. Похоже, что при очередном сокращении военных расходов пытались сэкономить копейки за счет Нахимовского училища, сократив обучение в нем до трех лет (9-11 классы). Ближе к осени решили все таки не сокращать и набор объявили. Но было уже начало августа. «Благая весть»

облетела военные организации Москвы и Ленинграда, и едва успела достигнуть флотов.

Потому-то большая часть поступающих оказались из двух столиц и приморских городов или детьми из военных семей. Потому и для большинства ребят предложение поступать в училище было неожиданным.

На Славу повлияло авторитетное мнение отца, на Витю – тяжелое положение матери, он согласился, а вернее сказать, не возражал. Володя и до сих пор не понял, почему он тогда дал слабину. И у всех тот едва заметный ответный кивок, данный родителям в знак согласия, оказался едва ли не самым значительным в жизни. Уже взяты билеты и съеден наградной петух. Мать стоит у порога и украдкой плачет. Впереди – неизвестность, а некоторые ребята, похоже, и вовсе не понимали, куда шли. Расставаться с товарищами и родным городом не хотелось… *** Ленинград встречал гостей во всей красе. Год назад, то есть в июне 1957 года город отметил свое 250-летие (в 1953 году, празднование не состоялось из-за смерти Сталина). В городе давно уже исчезли следы военных разрушений. Но главное - был проведен газопровод, на кухнях появились газовые плиты, и почти все дворы города очистились от штабелей дров. В городе стало просторно и чисто. К юбилею открыли ещё две станции метрополитена: Чернышевскую и Площадь Ленина. Таким образом, первая линия (Автово – Площадь Восстания), открытая в 1955 году к 10-летию победы в Великой Отечественной войне, стала длиннее и теперь уже соединила все вокзалы города:

Балтийский и Варшавский, Витебский, Московский, а теперь и Финляндский. Теперь прибывающие иногородние ребята имели возможность доехать сначала до ближайшей к Библиотечка нахимовца училищу станции метро Площадь Ленина, которая выходила на новый, еще не достроенный Финляндский вокзал. А затем пешком (15 минут хода) или на трамвае могли добраться до Петроградской набережной по только что введенному в строй после реконструкции мосту Свободы (Сампсониевскому). С моста открывался самый красивый ракурс на здание училища и стоящий рядом крейсер «Аврора».

Но ребятам более запомнился другой вид - с моста Кировского (Троицкого), когда трамвай, обогнув памятник Суворову, выезжал на простор Невы. Пусть «Аврора» чуть выглядывала из-за каменного обвода стрелки Петроградской стороны, а само училище, едва трамвай въезжал на мост, заслонялось мощным зданием с гигантскими статуями на крыше, но память ребенка, взвинченная желанием поступить в училище, возвела этот вид до статуса великолепной панорамы Невы в самом широком ее месте.

Тот великолепный дом, который обычно считают Нахимовским училищем, на самом деле является только его частью. В нем единственном располагалось Ленинградское Нахимовское училище при самом своем основании в 1944 году. Но через год училищу отдали еще стоящее у Домика Петра здание начальной школы, туда в сентябре 1946 года перенесли спальни, и его назвали спальным корпусом, а старое здание стало называться учебным.

Этот учебный корпус, бывший Училищный дом имени Императора Петра Великого, построенный архитектором Александром Дмитриевым в 1910 году и фигурирует во всех исторических справочниках. Задуманный как памятник Петру I, он отличается воинственным видом, и выглядит импозантно, напоминая старинные постройки эпохи Петра Великого. Первоначально дом этот предназначался для ремесленных училищ и школ, которые до 1920-х годов также назывались училищами, потому он и назывался училищным домом. Училищным домом, только в другом значении этого слова, он и остался, когда здесь разместились нахимовцы. Совершенно случайно даже силуэт здания оказался похожим на корабль.

В плане учебный корпус имеет сложную конфигурацию, напоминающую букву «Ц», только без хвостика на нижней полочке. Эта нижняя полка соответствует главной части здания, протянувшейся вдоль Петроградской набережной и обращенной своим фасадом к правому рукаву Невы, Большой Невке. Левая ножка буквы – это южное крыло, обращенное к Неве. А правая ножка, с севера, вдоль Пеньковой улицы – корпус актового зала.

Эту архитектурную композицию все прибывающие осваивали постепенно. Под шпилем в главной части здания находится главный вход, куда каждый год, ближе к осени, каждый своим путем устремлялись мальчишки со всех концов страны. На первом этаже в вестибюле находятся кабинеты командования, в которых вершатся ребячьи судьбы. На втором этаже располагаются учебные кабинеты, на третьем и четвертом - классы, на пятом мансардном с овальными окнами находится столовая.

В южном крыле на первом этаже в бывших учительских квартирах теперь размещались учебные мастерские, а бывшая кузница была превращена в теплый гараж на несколько легковых автомобилей. На втором в помещениях с широкими окнами оборудованы кабинеты рисования, естествознания и химии, выше – классы, а на пятом – спортивные залы. Южное крыло - самое светлое и теплое. Поэтому в нем учились младшие воспитанники. С главным крылом оно соединяется архитектурной вставкой, у которой внизу – ворота во двор, а выше по этажам - переходные коридоры и разные помещения. На втором этаже находились кабинеты иностранных языков, а выше в коридорах: пионерская комната с кинозалом, зал спортивной славы и прочие помещения.

К нашему поступлению в 1958 году Ленинградское Нахимовское училище отсчитывало 15-й год своего существования. За эти годы порядок обучения в училище менялся неоднократно. Нахимовцы в разные периоды учились по пять, шесть и даже по восемь лет. Ленинградское Нахимовское училище заканчивали и нахимовцы Рижского и Тбилисского училищ, после их расформирования. А с 1956 года приказом Министра Библиотечка нахимовца обороны СССР в училище было разрешено принимать не только детей-сирот, но и всех желающих. Тем самым как бы подтверждалось, что страна с задачей жизненного обустройства сирот войны в основном справилась. А большинству из нас этот приказ дал возможность стать юным нахимовцем.

*** Как ни быстро разносятся вести по флотам, а первым в училище (11 августа) прибыл сын работницы кондитерской фабрики имени Н. К. Крупской Коля Петров.

Приехал он из какой-то глухой деревни Псковской области, где находился на воспитании у бабушки. По имени одного из селян он и был потом прозван нами Филимоном. Но та десятидневная фора, которую он получил, возвысила его над всеми прибывающими. Он уже усвоил пару-тройку команд, давно всем известных из пионерского прошлого, голос у него приобрел железные нотки, и он встречал нас, как старослужащий. Ему и поручили командовать нашим наскоро сляпанным строем.

20 августа прибыла группа ребят из Таллина: Васильев, Фрейберг, Мизиков и др., к ним присоединились ленинградцы: Попов, Овчинников, Е. Смирнов Е., Баудер, Кашников, Белогуб, Миронов, Семенов, Ульяшин, Моисеев. 25 августа прибыли Крылов, Белов, Сипачев, Фролов, Мельниченко, Смирнов В., Монахов, Быханов, Грабарь. На следующий день из Москвы привезли В. В. Калашникова, из Калининграда - Малахова. И – пошло поехало.

Все прибывшие считались кандидатами, то есть лицами, которые еще только предполагались к поступлению. Право стать нахимовцем надо было еще завоевать.

Задворнова, Московенко и Коновалова привели в училище матери. Женщины тут же познакомились, и уже вместе готовили своих сыновей к экзаменам. В один из дней привел своего сына Володю и Андрей Григорьевич Полынько. Ему, как старшине, ветерану флота, тут же подчинили команду кандидатов, которых надо было доставить в санпропускник. Володя помнит, что в группе оказались В. Коновалов, А. Коваленко и А.

Мирошин. К сожалению, теперь никто из них уже не может подтвердить Володины слова, а о санпропускнике вспоминают немногие, возможно, не все и побывали там.

Ленинград тогда был значительно меньше теперешнего, пригородами считались поселки: Дачное и Купчино, или же станция Волковская (у Волковского кладбища), откуда бригадир Ленинград Варшавской дистанции пути Яков Зиновьевич Хомко привез своего младшего сына Васю (средний сын Витя поступил годом раньше).

Когда многие уже сдавали экзамены, и состоялись первые зачисления, привёз братьев-близнецов Козловских на собственном автомобиле их отец, полковник интендантской службы, начальник продовольственного отдела Балтийского флота. Было это 28 августа.

Всей нашей оравой: принятыми и не принятыми, первое время руководил старший лейтенант Борис Афанасьевич Кузнецов (прибыл 27.8.58). Чуть позже к нему присоединились другие воспитатели: Владимир Васильевич Тарбаев (9.09.58) и Валерий Антонович Невзоров. Вероятно, их также как и нас назначали впопыхах, и они приступали к своим обязанностям, едва переступив порог училища.

*** Здание училища, в сущности, было обыкновенным школьным домом, пусть и красивым. Нам в те дни особо восхищаться им было некогда, захваченные суетливой новизной тех дней, мы шныряли по лабиринтам коридоров в поисках нужной комнаты. И все-таки каждый наверняка сравнивал училище с оставленной школой. Помещения здесь почти ничем не отличались от школьных - те же классы, коридоры. Те же парты, только их в классах было меньше, и крышки, в отличие от черных школьных, окрашены в белый Библиотечка нахимовца цвет. Как и в любой школе в летнее затишье, здесь также повсеместно завершался ремонт, совсем скоро начало учебного года, и это ожидание производило гораздо большее впечатление. Всё тогда было как-то тревожно, заполошно и сумбурно.

Все кандидаты жили в спальном корпусе (здание на улице Мичуринской, дом 3).

Нас было трудно уложить вечером спать, а утром поднять с постели. А кое-кому приходилось утром с опущенными глазами выносить свои матрасы на просушку. Энурез и виноватая улыбка – спутник любой призывной компании. Родители тем временем устраивались – кто, где мог.

Кроме двух корпусов училищу принадлежал и стоящий у Петроградской набережной крейсер «Аврора». Нахимовцев в училище еще не было, и, чтобы не разводить суету в училищной столовой, питание было организовано на корабле. «Аврора»

незадолго до того прошла ремонт в Петровском доке Кронштадта и еще пахла свежей краской. Запах сурика и смоленой пеньки, плетеные маты перед каждой дверью и неимоверно высокие пороги (на морском языке – комингсы), которые, казалось, становились еще выше, когда пытаешься через них перешагнуть – это и есть первое детское впечатление от легендарного крейсера. Корабельная пища была матросской и не предназначалась для нежного детского горла. Мы и прозвали её «горлодёром». У некоторых ребят была возможность поесть еще где-нибудь, и они эту еду старались избегать. На них производило неприятное впечатление то, что иной раз, когда нас сажали за раскладные корабельные столы, некоторые еще малознакомые им товарищи прямо-таки набрасывались на еду. А те уплетали все подряд по своим причинам: одни от недостатка воспитания, другие от голода, а третьи в показную. Володя Полынько, например, вообще не любил первое, и теперь давился, но ел матросский борщ, подгоняемый мыслью, что это был его первый экзамен на пути к высокому званию нахимовец.

На набережной у крейсера стояли туристические автобусы. После молодежного фестиваля в стране стало модным собирательство всего иностранного, в том числе и значков. Некоторые особо шустрые кандидаты “отирались” рядом и выпрашивали у иностранцев монеты. Подержать диковинные кружочки в руках было интересно. Но заставить себя добывать их таким образом могли далеко не все. «У советских – собственная гордость. На буржуев смотрим свысока». Большинство из нас не уважало ни буржуев, ни нищих.

Уже по тому, как ребята были одеты, было видно, что жили они в семьях разного достатка и воспитывались в неравных условиях. Леша Мирошин, например, выделялся своей неимоверной клетчатой кепкой. Братья Козловские носили аккуратные прибалтийские школьные фуражечки, вызывавшие у нас смех. Впрочем, усмешек над собой они терпели не долго, первые наши драки начались тогда же и имели одну цель – сравняться!

Петров продолжал корчить из себя начальника, но при этом ложился спать поверх простыней, а укрывался гольным одеялом. Его маленькая «хитрость» заключалась в том, что через неделю он в отличие от других ребят смог бы поменять простыни местами. То, что, через неделю все постельное бельё ему поменяют на чистое, он не мог и представить.

Пятки у Коли были твердыми, как подметка, в деревне он мог спокойно бегать по стерне, он и здесь босиком бегал в гальюн, и, вернувшись, вновь нырял между верхней простыней и одеялом. Москвич Саша Иволгин, напротив, был очень мягким и чувствительным мальчиком. Когда он ел, то непременно оттопыривал свой пухленький мизинчик.

*** Хоть наш приём и был по сути экстренным, но все-таки брали не всех подряд, и кандидата зачисляли в списки училища лишь при прохождении медицинской комиссии и сдачи экзаменов – по русскому и арифметике. А мандатная комиссия проверяла правильность представленных документов и результаты испытаний.

Библиотечка нахимовца Сначала все проходили медицинскую комиссию, от которой в памяти остался вертящийся стул для проверки вестибулярного аппарата. Стул был с подлокотниками и специальной застёжкой в районе пояса, чтобы не потерять испытуемого во время вращения. После долгого раскручивания надо было самостоятельно покинуть стул и пройти по прямой к врачу, который сидел за столом. Но вот вращение заканчивается, а в твоей голове все продолжает крутиться, и почти у каждого из нас этот «поход» получался, чуть ли не по дуге большого круга. Одним удавалось молодцевато вытянуться в струнку и отдать честь, других неведомая сила валила с ног, под гогот соседей, таких же удальцов с торчащими лопатками.

Вообще проверка здоровья была придирчивой, и не всем удалось ее благополучно пройти. А заканчивалась она осмотром глазного дна, для чего в глаза сначала закапывали атропин. Зрачки от этого расширялись так, что не было видно радужки, и все мы стали вдруг одинаково черноглазенькими. Вместе с этим нарушалась фокусировка, подобно тому, как уменьшается глубина резкости у фотообъектива с расширенной диафрагмой.

Витя Крылов, однако, посчитал, что он слишком старательно подставил глазки (видимо, очень хотелось поступить), и, когда вскоре надо было писать диктант, перед глазами стоял туман, и буквы на бумаге не различались. Пришлось его от экзамена в тот день освободить. Примерно два дня мы видели все размыто и, чтобы как-то занять себя в таком состоянии, гоняли 5-копеечные монеты по двору училища, а чтобы не потерять монету из вида следили за ней через узкую щелку между пальцами.

Проверка знаний была не слишком сложной: простейший экзамен по арифметике, диктант и устный опрос - и все. В. Грабарю попался пример на порядок действий, М.

Московенко - на сложные дроби. Миша отвечал вместе с парнем по фамилии Скляренко, экзаменаторы еще шутили: Московенко и Скляренко, хотя последнему было не до шуток.

Все было так быстро и просто, что у многих и воспоминаний от экзаменов не осталось.

Тем не менее, по результатам обоих испытаний: медицинского и интеллектуального, был отобран состав ребят, из которых могли получиться настоящие моряки. Так мыслилось.

Этот очевидный факт тут же было опровергнут. Конкурс был небольшой: 2 - человека на место, но и это означало, что, как минимум 100 человек всё же испытали: кто горечь поражения, а кто облегчение. Но вскоре стали уходить и прошедшие конкурс.

Женя Беляев вспомнил, что с нами поступал будущий киноактер Юра Богатырев, сын офицера Главного штаба Военно-Морского Флота. Экзамены в училище он успешно сдал и в училище поступил, но его тонкая психика не выдержала стресса первых дней, и Юра вскоре училище покинул, причем самостоятельно уехал в Москву. Еще один мальчик, Н.

Зибирев, начал скучать по дому и «тяготиться режимом закрытого учебного заведения».

Несмотря на то, что родители его забрали только 21 сентября, этого мальчика не запомнил никто. Из тех, кто не прошел испытаний, запомнилась одна только «твердая» фамилия, звучавшая на вечерней поверке – Фундамент.

Мама Игоря Задворнова, узнав, что ее сын принят, произнесла сквозь слезы:

«Сыночек, может, заберешь документы, и поедем домой?» Мать – гладильщица на фабрике-прачечной, сын – единственный мужчина в семье (рост 1 м 35 см), и он твердо ответил, - «Нет!»

Среди поступивших – 17 детей, то есть пятая часть поступивших (а раньше бывало – не менее половины), были из неполных семей. В то время это зачастую означало, что нет отца. У Заслонкина умерла мать, у Ерошкина и Берзина не было ни отца, ни матери. У троих отцы погибли в мирное время. Отец Володи Михатайкина был убит в 1948 при организации колхоза в Латвии. У Зиборова отец был лётчиком, погиб в 1954, в то время в полках шло освоение реактивных самолетов. Отец Миронова, мичман запаса, погиб июля 1958, как раз перед отъездом Володи в Ленинград.

Внешне же хлопотливое детское сообщество не производило впечатления несчастного. Взрослые, объединенные, кто общим прошлым, кто общими заботами, тут Библиотечка нахимовца же знакомились. Это знакомство передавалось и детям. Действовал и еще один, давно известный способ обретения друзей – землячество. Тут тоже есть кое-что интересное.

Вместе с Витей Крыловым приехали из Мурманска Миша Голубев и Витя Жидких. Витя Жидких жил с ним в одном подъезде, а Миша Голубев на одной улице, в том же подъезде, что и сестра отца. Все трое в училище поступили.

С первого по третий класс учились вместе и дружили Толя Кашников и Саша Белогуб. Их родители были в приятельских отношениях, потому и, как только Саша начал готовиться к поступлению, тотчас об этом узнали родители Толи. Так друзья вновь оказались вместе, уже в Нахимовском. Там им встретились и другие знакомцы Саши, которые еще дошколятами отдыхали с ним в детском санатории в Тарховке под Сестрорецком. Это - Вадим Иванов (его мама тоже работала в «Дзержинке» в санчасти) и Толя Литвин.

В одном классе, начиная с первого, учились вместе Миша Хрущалин и Валя Овчинников. В начале сентября 1958 года Валина мама встретилась с матерью Миши и конечно похвасталась тем, куда поступил ее сын. А на ушко сообщила ей, что в училище недобор и есть смысл попробовать устроить своего парнишку. Родители принялись уговаривать Мишу в целесообразности такого шага. О флоте Миша и не думал. Тем не менее, 20 сентября 1958 года (в один день с Сашей Сиренко) он также оказался в училище. А Витя Зиборов запросился в училище, увидев, как во дворе его же дома в Гатчине гордо вышагивает в морской форме сосед Вася Семенов.

Когда в московском дворе у Миши Московенко появился суворовец Саша Пономарев, то его «алые погоны» Мишу не привлекли вовсе. Но стоило там появиться нахимовцу из соседнего дома Володе Мурашкину с бело-синим воротником на полспины, и Миша тут же решил попытать счастья. И вот они идут с мамой по Пеньковой улице, а навстречу - красивый нахимовец Мурашкин, возвратившийся из летнего отпуска. Миша говорит: «Мама, смотри, этот нахимовец тоже из Москвы, с нашего двора». А Володя успокоил: «Не волнуйтесь, Кира Леонтьевна, - а он ее знал - я за Мишей пригляжу».

Одному было 14, другому всего 10 лет.

У каждого из поступивших последние гражданские денечки отлетали вместе с остриженными волосами. В конце концов, суета улеглась. И вот родители или заменяющие их лица, распрощавшись со своими чадами, уехали. Оставленный в училище мальчик должен, по идее, испытывать глубокий стресс. Домашний ребенок, который всю жизнь прожил с родителями – и в казарму! И главное здесь - не перемена условий, а именно разлука с родителями. Общее чувство - была щемящая грусть и тоска. Но большая часть ребят перенесла всё это относительно легко. Были, конечно, и слезы в подушку.

Однако никто о них не вспомнил. Этому факту может быть только одно объяснение: все, кто плакал, вскоре из училища ушли. Остались ребята с относительно крепкой, закаленной в дворовых баталиях психикой, такие и нужны были флоту. Тоску быстро заменило состояние восторженности и непреходящего чувства новизны, какой-то неизвестной сопричастности к чему-то очень важному и нужному. Как заключил, подумав, В. Полынько: «Такая вот сложилась гармония!»

*** А наши отцы уже отмечали успех поступивших сыновей, да, надо думать, и свой собственный. Это подтверждается многими воспоминаниями, и можно считать достоверным. Отец Славы Калашникова, Вадим Иванович, человек довольно общительный, быстро познакомился с отцом Володи Грабаря – Константином Калиновичем и отцом Юры Монахова – Владимиром Васильевичем. С первым его объединили фронтовые воспоминания. Вадим Иванович принимал непосредственное участие в боевых действиях в 1941-1943 годах на южном фланге советско-германского фронта. Являлся участником обороны городов-героев Одессы и Севастополя, а также Библиотечка нахимовца десанта в районе Мысхако под Новороссийском под командованием Цезаря Куникова.

После сильнейшей контузии (23 суток без сознания) был эвакуирован в один из госпиталей города Тбилиси, может быть тот самый, где впоследствии разместилось Нахимовское училище. Константин Калинович был направлен на Центральный фронт в 1942 г. из дальневосточной бухты Ольга Владимиро-Ольгинской ВМБ (Не потому ли Ольга Дмитриевна назвала родившегося в 1946-м сына Владимиром?). В 1943 году был тяжело ранен (множественные осколки в груди) и на том война для него закончилась.

Вадим Иванович был уволен из рядов ВС СССР в 1956 году по II группе инвалидности, а Константин Калинович – в 1957 в виду сокращения штатов. Теперь они вспоминали войну, сетовали на сниженную пенсию (ок. 1100 рублей). Наверняка не обошлось без фронтовой чарочки. Ведь им тогда было чуть больше сорока. Владимир Васильевич Монахов был еще моложе, но медаль «За Победу над Германией», говорила о том, что и ему было, что вспомнить.

Если же говорить о родителях в общем, то их возраст и положение были очень разными.

Отец Володи Полынько, старшина флота, с началом войны сошел на берег, и в составе бригады морской пехоты защищал Севастополь, Москву, Заполярье. Отец Гены Кислякова тоже морской пехотинец старший сержант Василий Павлович Кисляков, первый Герой на Северном флоте. Тот, кто один в течение 7 часов удерживал высоту "Безымянная" в районе устья реки Западная Лица. В 1943 году он прошел курсы переподготовки офицерского состава в Архангельске, а в 1945 году прибыл командовать ротой автоматчиков-десантников на Дунайскую флотилию. О нем интересно рассказать еще, что проездом он побывал в Москве в гостях у сестры и познакомился с ее подругой Лелей Подъюровой. В январе 1946 года они вновь встретились, и сразу поженились. А в феврале 1946 в семье Кисляковых уже родился первенец Геннадий.

Отец Толи Комарова был главным механиком БФ, родился он в 1896 году и в молодости дружил с легендарным Анатолием Железняковым, анархистом, который еще в январе 1918 года произнес знаменитую фразу, прервавшую первое и последнее заседание Учредительного собрания: «Караул устал!» Дома у Толи висела фотография, на которой были запечатлены бравые матросы: Александр Комаров и Анатолий Железняков.

Александр Александрович и своих сыновей назвал: старшего по семейной традиции Александром, а младшего, наверное, в честь друга Анатолием.

Отец Олега Осипова – контр-адмирал, знаменитый катерник Балтийского флота, командир отряда торпедных катеров, в 1942 ему присвоено звание Героя Советского Союза, а в 1958-м он служил в ВМОЛА им. К.Е. Ворошилова.

Отец Московенко - полковник военно-морской контрразведки, участник польской кампании, Финской и Великой Отечественной войн. Еще с довоенных лет он был знаком с начальником Нахимовского училища Г. Е. Грищенко, тот тоже служил на различных должностях Разведуправления НКО СССР, а в Испании был шифровальщиком у будущего Главкома ВМФ Н. Г. Кузнецова.

Отец Вити Градосельского - полковник затем генерал-майор инженерных войск, начальник управления КГБ. А отец Валерия Завалишина – начальник медицинской службы Минобороны СССР генерал-лейтенант.

Был среди наших отцов один, которого знал каждый из нас. Это отец Вали Овчинникова, училищный парикмахер, он и стриг всех нас. Его судьба, рассказанная подробно, во многом типична для судеб наших отцов. Рассказывает Валентин:

«Алексей Александрович, уроженец Ярославской губернии, жители которой издавна пополнял сферы столичной торговли и обслуживания и петербургского купечества. У Елисеевых до революции управляющим гостиницы при Финляндском вокзале работал старший брат отца – Иван, в 1919 году он вернулся в деревню, т.к. в Петрограде было голодно. Но в 1923 году в Питер уезжает его брат Василий, а в Библиотечка нахимовца году, в двенадцатилетнем возрасте на поезде на Московский вокзал приехал Алексей Овчинников – мой отец.

С братом Василием они занялись изготовлением фанерных чемоданов, которые продавали на Сенной площади, и в конце 1925г. у них уже была однокомнатная квартира на улице Садовой. На первом этаже был ресторан «Днепр», на втором жил молодой и пока ещё неизвестный композитор И.О. Дунаевский, у отца с ним установились добрые соседские отношения. В 1928 году отец устроился учеником сразу на два места работы: на ЛОМО и в парикмахерскую. Парикмахерскую потом пришлось оставить, но инструмент и навыки он сохранил на всю жизнь.

В 1934 году отца призывают на флот (в те годы призывали в 22 года, один раз в году – осенью, на 5 лет в РККФ, на 4 года в РККА). Отец принимает присягу в ноябре 1934 г. на площади Урицкого (Дворцовая). Перед призывниками в тот день выступил С.М.

Киров, это было одно из его последних выступлений. Один год отец учился в школе младших командиров, в которой позднее учился В. М. Гришанов, будущий начальник Политуправления ВМФ, и далее последовательно служил в боцманских командах на крейсере «Киров», миноносце «Новик» (с 1926 «Яков Свердлов»), учебном корабле «Комсомолец» (до 1922 г. «Океан»).

В разные годы на «Комсомольце» бывал кумир тридцатых Л. О. Утёсов. Дав концерт, Утёсов гостил на корабле по нескольку дней, где его поили, кормили, мыли и, конечно же, стригли и брили.

В 1935 отец женился, в 1939 уволился в запас и по конкурсу поступил на должность гримёра-парикмахера в ансамбль «Пяти морей», где работали уже знакомые отцу Л.О. Утёсов, И.О. Дунаевский, а также И.О. Мурадели и Я. Скоморовский. В ансамбль были собраны призванные в Вооружённые Силы танцоры, музыканты, певцы.

Руководил ими одессит, майор А. Вайнер, отец знаменитых братьев.

Перед началом войны в мае 1941 года отца призвали на военные сборы. Он уже готовился к убытию в военно-морскую базу Лиепая, когда за ним прибежал рассыльный от И. О. Дунаевского. Композитор брился дважды в день, а дело было к вечеру. Отец пришёл в форме, принёс инструмент, и во время бритья рассказал именитому клиенту свою историю. Дунаевский, будучи депутатом Верховного Совета СССР, имел большие связи, он тут же связался по телефону с военкомом города и попросил придержать отца.

Так отец остался в Питере, а все, кто тогда убыл в Лиепаю, погибли в первые дни войны, поэтому я своим рождением обязан, в том числе и Исааку Дунаевскому.

У отца была бронь, и он мог спокойно уехать в Алма-Ату, но он простился с ансамблем и пошёл в военкомат. Воевал он в 55-ой морской стрелковой бригаде, которой командовал полковник НКВД Ф. А. Бурмистров. В этой бригаде воевали будущие офицеры Нахимовского училища: С. П. Ростовцев, И. Д. Мукомел, С. Е. Тишкевич, Градов. В соседнем взводе служил лейтенант А. Н. Яковлев, будущий член горбачёвского политбюро, идеолог перестройки. Отца назначили командиром отдельного взвода, должность эта офицерская, видимо учли, что на флоте он был главным боцманом корабля.

Зиму 1942 и 1943 годов бригада провела на льду Ладожского озера в районе крепости Орешек, а в январе 1943 года пошла в наступление.

(Из книги Н. Г. Кузнецова «Курсом к победе»: «… Высокую похвалу заслужили морские пехотинцы. Большинство из них входило в штурмовые группы 67й армии. Это им пришлось первыми форсировать Неву. В составе этой же армии вела наступление 55-я стрелковая бригада под командованием полковника Ф. Бурмистрова. Она была сформирована в основном из краснофлотцев частей и кораблей флота. Решительным броском бригада форсировала Неву и захватила первую и вторую вражеские траншеи.

Командир полка тяжелых танков, приданного бригаде, писал в донесении в штаб армии:

"Я воюю давно, много видел, но таких бойцов встречаю впервые. Под шквальным минометным и пулеметным огнем моряки три раза поднимались в атаку и все-таки выбили врага"» - В.Г.).

Библиотечка нахимовца Летом 1943 года по директиве Сталина морские стрелковые бригады были расформированы и оставшиеся моряки возвращены на корабли, отец вновь попал на «Комсомолец», который в 1944 г. вместе с частью флота ушел в Порккала-Удд (Финляндия). Осенью 1946 года отец демобилизован, в том же году он пришел работать в ЛНУ, и работал в училище непрерывно до 1973 г., а в нахимовском лагере до 1981 года».

Вот так!

Глава Наша рота Нахимовское училище - организация серьезная. Во главе училища, как и в любом военно-учебном заведении страны, стоит начальник, у него – свои заместители.

Управление училищем состоит из отделов (учебный, политический, строевой, снабжения) и разных служб. Если подсчитать всех взрослых людей, работавших в училище (так называемый постоянный состав), то в ту пору их было едва ли не столько же, сколько и самих нахимовцев. Так что сравнение училища со школой справедливо лишь в том, что они принадлежат к одной ступени образования.

Все нахимовцы здесь, как и ученики в школе, поделены на классы. Три параллельных класса составляли роту, а каждый из этих классов здесь называется взводом. А взвод еще делится на три отделения, как пионерский отряд на звенья. Подобно школьным звеньевым и старосте класса, здесь были командиры отделений и старшины классов, они имели воинское звание вице-старшина.

С первого дня и на протяжении всей учёбы нахимовцы находятся под пристальным и постоянным надзором своих командиров. Их приходилось по одному на десять, а то и меньше, ребят. Роту возглавляет командир, а в каждом взводе есть свой офицер воспитатель и его помощник. Есть также старшина роты. В роте по штату состояло 75, а во взводе, соответственно, 25 нахимовцев. Вот таким составом: постоянным и переменным, рота и переходила из класса в класс - с пятого по одиннадцатый.

К началу учебного года в училище из отпуска возвратились все нахимовцы. 1-го сентября, как и во всех школах страны, в училище начались занятия. Теперь кругом царили чистота и порядок, как в настоящей воинской части. В вестибюле было выставлено знамя училища, его охраняли старшие нахимовцы. Все нахимовцы, проходя мимо, отдавали знамени честь. А мы, еще не военные и без формы, болтались повсюду, не зная, чем себя занять.

*** Наконец, приказом начальника училища от 2 сентября 1958 года № 359 в 5-й класс (а принимали еще и в другие классы) были зачислены первые 44 человека, через неделю еще 21 человек. Набор нахимовцев в нашу роту затянулся на несколько месяцев. Всего за первый учебный год было принято 93 человека (при штате 75). Наша рота носила сначала номер шесть, потом семь. Это означало, что нам предстояло учиться семь лет. Во время нашего обучения порядок нумерации рот не раз менялся, и мы этими фактами пренебрежем, чтобы не вносить путаницу.

Наверное, первыми мероприятиями после зачисления были баня и переодевание в морскую форму. Но точно этого никто не запомнил. Немудрено и забыть: эту форму нам пришлось носить очень долго. Сейчас трудно даже представить размеры той формы, ведь мы были довольно маленькими «человечками».

Миша Московенко имел рост 1м 31см, вес 31 кг. Размер обуви - 34. Миша помнит сидящего в баталерке Колю Петрова, который изображал из себя важного вице-старшину Библиотечка нахимовца и выдавал синюю рабочую форму. Обуви 34-го размера не было. Коля дал 36-й. Так Миша и ходил почти год в ботинках на два размера больше.

Юра Монахов вспомнил один смешной эпизод, когда на второй или третий день он явился переодетый перед посетившими его родственниками. Его двоюродная сестричка, осмотрев его, с ехидной улыбочкой подметила: «Юра! А ботинки-то у тебя на одну ногу!». При тщательном осмотре оказалось, что еще и разного размера. Но они были настолько разношены предшественниками, что и не поймешь сразу, что к чему.

Роту построили в коридоре, примыкающем к черной лестнице на третьем этаже южного крыла здания. Расставили всех по росту. Разница в росте была значительной. Вася Хомко был до того худ и мал, будто еще не родился, за что и получил соответствующую кличку. Вася говорит, что его рост тогда был 128 см, а вес 26 кг. Но у Полынько рост см., а Вася был намного ниже его. Всепомнящий Хрущалин считает, что у Васи росту было всего 121см. Сам же Миша со своими 147 см был, чуть ли не самым высоким в классе. Не все помнится, но Овчинников точно весил 35 кг, Крылов 33 кг. Моисеев при росте 145 см, весил 43 кг, а Строгов примерно того же роста весил 25 кг, в блокаду таких рассматривали на просвет. Для сравнения надо сказать, что до Революции минимальный рост для поступления в Морской корпус был 137, 5 см, в наше время самый мелкий суворовец (что было установлено во время какого-то совместного мероприятия на Марсовом поле) ростом был 122см. Можно сказать приблизительно, что средний нахимовец нашей роты был около 1, 5 метра ростом и весил килограмм сорок. Были ребята повыше, и пониже.

По взводам нахимовцы распределялись по росту, так, чтобы, построившись, рота имела свой ранжир. Строй разбили на три равные части – и вся недолга. Такая нехитрая сортировка имела свой смысл, т.к. рост в том возрасте зачастую соответствовал уровню физиологического развития. Слава Калашников не помнит свой вес, но запомнил рост – 145 см - для него он был важен, хотелось выглядеть старше. Самые высокие попали в первый взвод. Один из них, пропорционально сложенный Саша Белогуб помнит только свой вес: при поступлении он весил 40 кг, а при выпуске 80. Впоследствии многое поменяется местами. Субтильный Жора Малахов станет по росту первым, Вася Хомко заматереет и получит прозвище «Хрыч», а Витя Строгов станет настоящим женихом.


Когда каждый попал в свой взвод, у всех, наконец, появилась возможность оглядеться. Рядом стояли твои будущие товарищи. Взвод – это базовая единица, определяющая коллектив, большую часть времени он был изолирован от других стенами классного помещения. Да и спали одновзводники в непосредственной близи.

Внутри взвода нахимовцы были разведены по трем отделениям. В классе отделение занимало, кажется, парты одного ряда и уж точно – свою колонну в строю. Во главе колонны стоял командир отделения. Он носил звание вице-старшина, и все его должны были слушаться. Но эти звания присваивались не сразу, и жизнь внутри коллектива определяли подчас лидеры вовсе не наделенные властью.

Пережить разлуку с родителями и освоиться с новым образом жизни помогали друзья. В их число на первых порах попадали соседи по парте или по койке, с которыми после отбоя шепотом можно было обменяться впечатлениями, накопленными за день.

Первое время Калашников, как и его отец, дружил с Грабарем и Монаховым.

Родители свое знакомство поддерживали между собой долгие годы. А у детей за это же время произошло множество перемен. Случайные знакомства сменились знакомствами по увлечениям. Сначала Грабарь и Калашников попали в танцевальный кружок и еще поддерживали дружбу. Грабарь дружил и с другими танцорами: Витей Жидких, а затем с Володей Полынько. Но дольше и крепче всех у него сложилась дружба с Сашей Сиренко оба занимались в кружке рисования. Юра Монахов дружил с Володей Мироновым, а Слава Калашников, как только к нему за парту посадили прибывшего в начале шестого класса Сашу Берзина, подружился с ним. Эта дружба началась как-то сразу и продолжается уже 45 лет, хоть и с разной интенсивностью. В то же время Игорь Библиотечка нахимовца Задворнов и Миша Московенко как сели за одну парту, так и просидели вместе целых лет: после Нахимовского они еще пять лет учились вместе во ВВМУРЭ, их дружба не знала перерывов и длится до сих пор. Во втором взводе друзьями стали В. Строгов и В.

Смирнов, но уже через год эта дружбы выродилась в товарищество, а дружба Строгов – Фролов сохранялась не один год.

В первом взводе о первых друзьях не вспомнил никто и это тоже можно объяснить.

Когда их меньшие братья из других взводов просто вынуждены были сбиваться в стаи в силу своей мелкоты, эти «самодостаточные гиганты», похоже, могли прожить и сами по себе.

*** В первые же дни нам, наверное, преподали кое-что из основ воинской жизни.

Научили, как надо было ходить в строю, а это на первых порах кажется непростым делом.

Рассказали, какие бывают воинские звания. По званию, как и по возрасту, мы на флоте были самыми младшими. Научили, как отдавать честь. И не у всех это получилось сразу.

Первый месяц мы ходили без ленточек. 30 сентября сходили в баню, как перед боем, надели чистое белье. А 1 октября нас построили на верхней палубе крейсера «Аврора», и начальник училища контр-адмирал Г.Е. Грищенко вручил каждому ленточку с золотыми якорями и такой же, как у всех, надписью «Нахимовское училище». С этого момента мы стали полноценными нахимовцами.

И в ближайшие выходные нас отпустили в первое увольнение. Вот тут-то и проявилась еще одна разница между нами – географическая.

Было три основных группы: ленинградцы, москвичи и иногородние. Разница существенная: ленинградцев забирали родители каждые выходные дни, москвичи срывались домой на праздники и каникулы. Те и другие спорили, чей город лучше.

Несколько человек ленинградцев жили совсем рядом, на Петроградской стороне, и даже могли показать свои дома. Иногородним же сначала приходилось долго объяснять, где находится их город или село.

Родители нас забирали в увольнение под роспись. Нередко брали с собой иногородних друзей. Так было заведено с первых дней истории училища. И вот ведь как бывало. Семья Полынько из пяти человек проживала в типичной ленинградской коммуналке в 9-метровой комнате. И все-таки Володя взял с собой домой еще и москвича Юру Проценко. И это – обычная картина тех лет.

Сами мальчишки делили себя совсем по-другому, по принципам, бытующим в каждой ватаге. Товарищи здесь отличались друг от друга: характером (драчливый – недрачливый), успеваемостью (соображает – не соображает), а главное тем, кто как умеет дружить. И тут оценка одна: либо ты - верный друг, либо - предатель. Вот эту ватагу и пытались привести в цивилизованный вид наши командиры.

*** Нашу роту принял капитан 2 ранга Кондрат Филиппович Осипенко. По общему признанию нам с командиром повезло. Перед войной, как и большинство студентов, он был призван на курсы по подготовке командных кадров. Лейтенантом назначен на Беломорскую военную флотилию командиром 76,2 мм артбатареи сторожевого корабля «Литке» (бывшего ледореза), воевал в высоких широтах Арктики.

За то, что первым обнаружил немецкую подводную лодку и тем сорвал атаку противника, он получил первый орден «Красной Звезды», а за участие в проводке кораблей на Дальний Восток - второй. В Нахимовском училище Кондрат Филиппович с 1949 года. Крепко сбитый приветливый русачок, на спокойном славянском лице характерный нос седлообразной формы с раздвоенным кончиком. Всегда сдержан. Но, Библиотечка нахимовца судя по тому, как он в несколько затяжек выкуривал беломорину, это спокойствие давалось ему нелегко. Наш набор был для него далеко не первым, он был опытным воспитателем и добрым человеком, требовательным, но справедливым командиром.

Показывая пример (делай, как я), он однажды вышел на зарядку после сделанных всем накануне очень болезненных уколов. К тому же был хорошим математиком, учился в университете. В общем, во всем у него чувствовалась педагогическая закваска и опыт работы в училище. Все это позволяло ему руководить ротой без надрывов.

На 25 нахимовцев одного взвода (класса) по штату полагался офицер-воспитатель в звании капитана 3 ранга. Наши были пока что ещё старшими лейтенантами. Будто специально, их распределили по взводам в соответствии с их собственной величиной. В первый – крупный В.А. Невзоров, во второй – полноватый В.В. Тарбаев, в третий – худощавый Б.А. Кузнецов. Им было по 27 лет, никаких педагогических знаний или хотя бы опыта воспитания чужих детей у них не было. В.А. Невзоров (1930 г.р.) ранее служил на Центральном полигоне на Новой Земле, участвовал в испытаниях ядерного оружия.

В.В. Тарбаев был командиром БЧ-2 эсминца «Озаренный» на Северном флоте, а Б.А.

Кузнецов, нахимовец 2-го выпуска, после окончания ВВМУ им. Фрунзе из-за ослабленного зрения служил на берегу в различных высших училищах: Североморском ВВМУ в Архангельске и 2-м Балтийском ВВМУ в Калининграде. В 1955 -57 годах он уже служил в Нахимовском училище. Затем был переведен в 1-е Балтийское ВВМУПП.

Офицеры-воспитатели были молодыми еще людьми, и порой сами получали те взыскания, которые и получают в 27 лет. Но мы знали их совсем с другой стороны. Они повсюду были с нами: играли в футбол, катались на катке, заливаемом зимой на спортивной площадке, в лагере ловили рыбу, купались в озере. Они же учили нас и гребле, и хождению под парусом, и строевому шагу, и как обиходить себя: погладить брюки, пришить погончики на рабочее платье, постирать «гюйс». Это были современные, хорошо образованные, начитанные молодые люди. И наши взаимоотношения лишь отдаленно напоминали военные и больше походили на игру в войну. К ним обращались по всем вопросам.

А вопросы у одиннадцатилетних ребят были самые разные. Кто-то заскучал по дому. Кому-то чего-то не хватило, и обиженный защитник родины хныкал. Мише Голубеву не досталось булочки, и он сквозь слезы загыкал. Почти также он и смеялся, за что и получил прозвище Гыша. Именно так начинался у нахимовцев путь к командирскому мостику. Но тот случай с булочкой ему припоминали и, когда он был уже флагманским штурманом дивизии атомных подводных ракетоносцев и, когда стал заместителем начальника отдела Оперативного управления Главного штаба ВМФ. Но все это – позже.

А тогда - во всем надо было разбираться офицерам-воспитателям. Должность у них была такая - сложная и очень ответственная.

Валерий Антонович Невзоров - высокий, крупный, начинающий полнеть красивый мужчина. Невозмутимый, немного флегматичный, он казалось, все воспринимал как должное. Вот он потребовал от Борисова Б.А. (а был еще и Борисов Б.П.) пришить к шинели вешалку. Тот ответил, что пошлет шинель домой – там пришьют. До этого Борисов уже самовольно ушел с урока, подрался с нахимовцем, и грубо требовал от преподавателя, чтобы ему поставили положительную оценку по геометрии. Созрел, фрукт! Да, бог с ним. И Валерий Антонович уходил в пустующий актовый зал и подолгу играл там на фортепиано.

Валерий Антонович учил, как вести себя в коллективе: делай что хочешь, но не мешай при этом окружающим;

считайся с мнением коллектива, но имей свое. Он приобщал мальчишек и к «военной мудрости»: «любая кривая вокруг начальства короче прямой мимо него». Эти свои наставления он подкреплял внушающим уважение видом. У Валерия Антоновича фуражка была с такими огромными полями, что под ними, как под Библиотечка нахимовца навесом можно было прятаться от дождя. А на пальце постоянно болталась на цепочке блестящая зажигалка – редкостная по тем временам вещь.

У Владимира Васильевича Тарбаева на голове была лысина и довольно значительная. Однажды вечером, перед отбоем в спальном корпусе с участием наших офицеров-воспитателей была устроена очередная куча-мала. Выбирались из этой кучи все разгорячённые и возбуждённые: у кого был оторван погон, у кого потерян ботинок, и внешний вид у всех был далек от понятия о морском лоске. Так вот, пока Владимир Васильевич приводил свои оставшиеся волосы в порядок, Вовка Ерошкин по кличке Блоха возьми да спроси его: «Володя, (вот почему-то в памяти сохранилось, что Ерошкин и Заслонкин звали своего воспитателя по имени), а ты с каких лет босиком ходишь?». Не поняв подначки, тот начал что-то вспоминать под дружный хохот молодых прикольщиков (так сейчас говорят), уж те-то быстро докумекали, что имел в виду Блоха.


И это притом, что у Тарбаева был довольно крутой нрав и, если кто-то не понимал слов, он мог в качестве воспитательной меры приложиться журналом по хребту, – вспоминает А. Моисеев, - но, не смотря ни на что, он был уважаем нами. Поражала его эрудированность – после отбоя при синем ночном освещении он рассказывал об исторических событиях, или морских сражениях. А днем во время сампо (самоподготовка – сленг.) пояснял свой рассказ рисунками на доске. Кроме того, он не хуже преподавателя мог объяснить материал или помочь решить задачу по любому предмету. В классе его любили и уважали, и все же в силу легкомыслия «подгаживали» ему. Однажды его закрыли в классе, и он куда-то опоздал. А в марте 1959-го произошел несчастный случай.

Валера Иванов и Миша Стародубцев переносили в спальный корпус горячую воду в питьевом бачке, уронили его и ошпарились. Воспитатель получили выговор. А по совокупности всех случаев ему задержали присвоение очередного воинского звания.

О воспитателе 3-го взвода рассказывает В. Калашников. Борис Афанасьевич Кузнецов был всегда аккуратен, в чистой рубашке и отглаженных брюках. За своей формой он в то время следил и такого же отношения к ней требовал и от нас. Борис Афанасьевич курил сигареты «Аврора» за 14 копеек или «Ароматные» за 15 коп. У него, как у заядлого курильщика, соприкасающиеся стороны указательного и среднего пальцев правой руки были желтого от никотина цвета. Как все коренные ленинградцы, «болел» он, конечно же, за «Зенит». Однажды мы всем классом ходили на стадион им. С. М. Кирова на футбольный матч (стадион им. В. И. Ленина у Тучкова моста в то время еще только достраивался). Так вот этот худой, скорее щуплый, невысокого роста, остроносый старший лейтенант в морской форме чуть ли ни выпрыгивал из собственной тужурки во время острых моментов на футбольном поле. Так переживают, обычно, открытые и добродушные люди. Или вот совсем простой случай, – дополняет М. Хрущалин. - Уже не помнится, кто привез в лагерь пневматическое ружье. И Борис Афанасьевич увлеченно лежал на животе около лужи и вместе с нахимовцами упражнялся в меткости при стрельбе по цели – запущенному в лужу паруснику из куска коры. Однажды, в классе, наверное, седьмом, когда его семьи не было дома, мы (с кем-то ещё из нахимовцев нашего класса) помогали оклеивать обоями его комнату в доме на проспекте Ю.Гагарина. Надо сказать у него в гостях побывали многие ребята и по самым разным поводам. Часто он брал с собой иногородних или сирот. Сам выросший без отца он понимал, что надо делать.

*** Помощники офицеров-воспитателей или, по-старинному, дядьки были старше самих воспитателей, они принимали участие в войне.

Василий Митрофанович Саратов – комендор на тральщике. Пропахал всю послевоенную Балтику. В ЛНУ с 1948 года, сначала был баталером на шхуне «Надежда», потом зав. столовой и прочее. Мы у него – первые воспитанники. Какой-то тихий, застенчивый, он так и остался без прозвища. В 1960 он уволился из Вооруженных Сил и Библиотечка нахимовца еще 20 лет работал в училище зав вещевым складом. Саратова заменил мичман Лесничий.

Иван Евдокимович был комендором на береговой батарее. Старшина Петр Сергеевич Кормилицын был пулеметчиком, а затем служил в походных оружейных мастерских.

В третьем взводе непродолжительное время помощником был совсем молодой старшина 1-й статьи Василий Васильевич Макаров. А затем пришел Николай Иванович Исаев, он добровольно пошел в РККА еще в 1938-м. Служил на ТОФ. Н.И. Исаев вместе с И.Е. Лесничим в 1944 попали в Бакинский учебный отряд. Туда были собраны физически развитые моряки для первого броска одного из черноморских десантов (предположительно Констанца). Но оперативная обстановка на фронтах быстро менялась, необходимость в десанте отпала, и из отряда была сформирована школа строевых старшин, где готовили инструкторов по строевой и физической подготовке. Из числа ее выпускников в 1944 году были назначены помощники офицеров-воспитателей в только что образованное ЛНУ. Первые нахимовцы называли их «эсэсовцами» (СС – строевые старшины). Белогуб запомнил, что И. Е. Лесничий поразил всех тем, как легко подтягивался на перекладине, делал «подъем переворотом», ведь в наших глазах офицеры и мичманы были, если не стариками, то достаточно пожилыми людьми.

Н.И. Исаев после окончания школы «СС» сначала попал во ВВМУ им. Фрунзе инструктором по физподготовке (училище в 1944 возвратилось из Баку в Ленинград). На спортивном поприще он встречался и с первыми нахимовцами (первые выпуски почти полностью направлялись во «Фрунзе»). Встречал он на борцовском ковре и бывшего нахимовца (Рижского училища) Джеймса Паттерсона, того, кто играл негритенка в известном фильме «Цирк». Хорошо знал П. С. Кормилицына, с которым они вместе служили во «Фрунзе». В 1954 они оба перевелись в ЛНУ, Исаев сначала был нештатным адъютантом начальника училища. Про это время он любит вспоминать, как вместе с Г.Е.

Грищенко, бывал в гостях у бывшего главкома ВМФ Н.Г. Кузнецова, и как при этом вице адмирал Н.Г. Кузнецов, ухаживая за ним, как за гостем, помогал ему, мичману, снять шинель. Затем Н. И. Исаев был старшиной 5-й роты (15 выпуск), а в сентябре 1958 был назначен к нам в 3-й взвод и получил прозвище: сначала очевидное «сайка», а затем более сильное – «булка». Это прозвище, написанное на асфальте, Марк Козловский стирал несколько часов кряду. Николай Иванович был хорошим мужиком и грамотным помощником офицера-воспитателя. Спустя много лет, Миша Московенко «с удивлением узнал, что Н. И. Исаев постоянно информировал отца обо всех моих успехах и неудачах, а иногда и о моих художествах. А я ни о чем и не догадывался, даже обижался на Николая Ивановича за его придирчивость и излишнее внимание ко мне». Калашников продолжает:

«Мало того, что он воспитывал нас, ещё от него доставалось и самому офицеру воспитателю. Я однажды оказался свидетелем их откровенного мужского разговора, в котором Николай Иванович по-отечески, но довольно жёстко наставлял нашего Б.А.

Кузнецова за его мягкотелость по отношению к слабому полу. Николаю Ивановичу тогда было 40 лет, он прошёл большую жизненную школу и его мнение Борис Афанасьевич ценил, хотя и не следовал ему».

Колоритной личностью был Петр Сергеевич Кормилицын. Физически развит, жилист, атлетически сложен. Был хорошим баскетболистом и играл в известных командах. Н. И. Исаев говорит - «Спартак», В. Полынько видел его на фотографии сборной ВМУПП 1951 года. В общем, Петр Сергеевич имел яркое спортивное прошлое.

На тужурке у него был орден Красной Звезды, и мы его конечно не раз спрашивали, за что же ему досталась такая награда. Он обычно отмалчивался, а однажды, вдруг выпалил: «За то, что один раз поссал!». Мы зацепились, и постепенно «вытянули»

из него рассказ о том, что еще на Кавказском фронте во время наступления немцев у пулеметчика Кормилицына заклинило от перегрева пулемет, а воды не было. Тогда он расстегнул портки, и вылил все, что накопилось за долгие атаки, в радиатор пулемета.

Такая находчивость русского солдата нас просто ошеломила. Нас распирали вперемежку и смех, и гордость и восторг!

Библиотечка нахимовца Понятно, что изначально Петр Сергеевич был сухопутным старшиной. После войны судьба его связала с флотом, он носил морскую форму, но на его погонах упиралась в шею образованная галуном буква «Т». И все же он повсеместно носил тельняшку – душа просила моря, и в декабре 1959 года ему было присвоено корабельное звание мичман. Он был добрее других и заботливее. Он пытался преподать простейшие уроки поведения в столовой за общим столом: не хватай первым, сначала дай взять товарищу;

сиди за столом так, чтобы не мешать соседям и т.д. Первые наши столы были даже не на десять, а человек на сорок, и мы сидели за ними в ряд, болтая ногами.

Петр Сергеевич приучал нас к порядку, и сам любил порядок до педантичности. Он лично писал рубленными прямоугольными буквами бирки для стеллажей, где хранились учебники и для тумбочек, требовал, чтобы и в тумбочках и в стеллажах был идеальный порядок. После отбоя звучало его успокаивающее: «Когда глаза закрываются – другое место открывается». Мало кто мог миновать его проверку после помывки в бане. Петр Сергеевич был справедлив и зря не ругал. У него была простенькая записная книжка в черном коленкоровом переплете. Первое время эта книжка казалась очень страшной. Он никогда не кричал, даже не повышал голос, но каждого провинившегося «брал на карандаш». Казалось, что от его цепкого взгляда не ускользало ни одно нарушение. Он обладал удивительной способностью появляться в нужное время в нужном месте. Если кто-то в азарте игры разбивал оконное стекло, он тут же без труда определял виновника, которого затем отправлял в стекольный магазин, и тут же ножом безжалостно дырявил футбольную камеру. Особенно от него доставалось Лёше Мирошину. К нему он каждый раз обращался так: «Нахимовец Мирушин, как ваше фамилие?» Но, когда однажды вместо наказания он приказал нарушителям: Осипову и Беляеву, «взять в руки швабры и пройтись по классу», а те, взяв указанное, демонстративно прошлись - строем в колонну по одному - глаза у доброго Петра Сергеевича налились кровью, как у быка. Всему должна быть мера. Не сразу, но все его уроки усвоились.

И все же первое, что вспоминается о нем, это то, что он ел сваренные вкрутую, как нам казалось с душком, яйца. Эти яйца, от которых мы отказывались, он собирал, обходя за завтраком наши столы. До сих пор непонятно, действительно ли они были тухлыми, или только казалось так. За длинный нос он получил кличку «Буратино», и, кажется, не обижался. Покинув нашу роту после окончания срока службы, он ещё несколько лет заведовал училищной оружейной мастерской (официально – с 7. 3. 1962 он старший содержатель боепитания. – ВГ.), а в начале 1980-х еще работал в продовольственной части. Надо еще рассказать, что, когда он уходил от нас, родители нахимовцев 2-го взвода подарили ему наручные часы «Урал», жест в то время исключительный. Как рассказывал Н. И. Исаев, эти, в общем-то, недорогие, большие круглые часы Петр Сергеевич носил до самой смерти.

Потрясающее, грозное впечатление производил на всех наш первый старшина роты Иван Васильевич Васильев. Коренастый, с глубоко посаженными глазами, нависшими черными бровями, с зычным угрожающим голосом – настоящий боцман громадного крейсера, а может, даже линкора. Все команды он подавал в сложенный рупором кулак.

Чего стоит его: «Р-рясь! (равняйсь). С’ыр-ра! (смирно)». У нахимовцев он получил прозвище - «кашалот». Наш «Кашалот» жил в «Буржуйке», так нахимовцы называли дом № 8 по Петровской набережной, известный в городе, как «Дом Интуриста». Проводя роту мимо его окон во время утренней пробежки или вечерней прогулки, Кормилицын вдруг давал неуставную команду: «Разбудим мичмана Васильева!» – и мы, глупые, топали, как очумелые.

Несмотря на внушительный вид Кашалота, ребята иной раз возились с ним, как с родным отцом, вешались на плечи, срывая невзначай погоны. Но стоило ему отряхнуться от воспитанников и громко рыкнуть: «Становись!», как моментально все бросались исполнять поданную команду. В военной исполнительности дети видели романтику и Библиотечка нахимовца шик. А однажды в столовой во время завтрака произошёл интересный случай, причиной которого опять же стала морская подначка.

Дело было летом, и с нами на завтраке присутствовал мичман И. В. Васильев в белом кителе. Витя Смирнов спросил Кашалота, а знает ли он о том, что двумя руками невозможно раздавить сырое куриное яйцо, если давить точно вдоль? Кашалот, чтобы поддержать репутацию силача, взялся опровергнуть это утверждение и стал давить яйцо на глазах у прекративших жевать подчинённых. Первая попытка оказалась неуспешной.

Кашалот начал терять лицо. Во время второй попытки он так напрягся, что весь побагровел, и, наконец, добился своего: яйцо с характерным треском лопнуло и желтые брызги, «описав в воздухе дугу», круто испачкали его белый китель. В тот же момент В.

Смирнов отпрыгнул подальше, а то бы получил хорошего леща… Кашалот промолчал.

Это был нам урок на будущее, и сколько их еще было, этих уроков. На флоте нельзя жить без подначки, но лучше перед тем соизмерять свои силы, а еще лучше на неё не попадаться!

Из всего сказанного можно понять, что наши взаимоотношения со своими воспитателями имели весьма своеобразный характер. Забота с одной стороны, подражание – с другой, и – вечный бой. Не так ли это происходит и в хороших семьях, где родители не равнодушны к своим детям. Только здесь детей 25, а то и все 70. Еще надо сразу учесть одно важное обстоятельство: почему-то вспоминаются одни только фортели. На самом деле и в школах того времени, да и в стране, была достаточно строгая дисциплина. Так что в массе своей мы были достаточно дисциплинированными. Смена обстановки, обостренное любопытство и много других обстоятельств неизбежно приводили к ошибкам. Их подправляли наши командиры. Саша Белогуб, ставший через много лет замполитом авиаполка морской авиации, выразил наше общее мнение: «мальчишкой трудно было оценить свое отношение к офицерам-воспитателям, их помощникам мичманам и лишь по прошествии времени могу выразить им глубокую признательность, благодарность за их долготерпение, заботу, внимание». Позже и сам он старался относиться к своим подчиненным также.

Глава Обустройство Наверное, самое сложное для ребенка, даже, если он находится в семье - заставить себя выполнять распорядок дня. Поэтому заставляли обычно родители. В училище же без распорядка просто невозможно жить. Каждый божий день, как и в любом военном подразделении, здесь начинается с противной команды: «Рота, подъем!». Едва услышав её, надо быстро поднять верх туловища, откинуть на спинку кровати одеяло, а затем уж опустить тепленькие ножки с кровати и вставить их в задубелые «гады» - яловые рабочие ботинки с кожаными шнурками. По этому поводу можно многое сказать (один размер тех рабочих ботинок может выбить слезу), но надо одеваться и, быстренько отлив в унитаз накопившееся за ночь (порядок действий может поменяться в зависимости от того, как прижмет), строиться на физзарядку.

Утром на улице прохладно, а зимой и вовсе холодно. В голове еще крутятся остатки сна, а ты уже бежишь. Затем зарядка, вновь пробежка. По возвращении надо пробиться к раковине умывальника, и только по пояс раздетым! Не забыть почистить зубы, брызнуться холодной водой, растереться полотенцем. И еще надо сделать массу дел:

почистить латунные пуговицы, надраить до блеска бляху, подшить к галстуку чистый подворотничок. Тебе кажется, что он еще чистый. Но, когда все построились на утренний осмотр, оказывается, что и подворотничок, и ты сам еще далеки от принятого на флоте стандарта. На осмотре тебя вывернут наизнанку. Осмотрят прическу, хотя, что там смотреть, если прически просто нет. Заглянут в уши, проверят шею. Подворотничок прикажут перешить, синий воротник – погладить, ремень – подтянуть, ботинки – сдать в Библиотечка нахимовца ремонт. А на последок, чтоб совсем было весело, подадут команду: «Носовые платки к осмотру!» А если его уже давно нет?

Несколько минут на исправление недостатков и – в путь, в учебный корпус. И вот ты идешь в строю, свежий, умытый, вдыхаешь прохладный воздух. Опустевшая за ночь голова готова к восприятию новых знаний. Утро радостно само по себе – и в этом счастье.

Пришли в расположение роты, разделись, опять построились. Кто-то непременно опаздывает, а желудочный сок уже струится ручейком. Быстро строем пошли вверх по трапу в столовую, извините, - на камбуз. Позавтракали. Вниз к классам. Небольшая приборка. На все про всё уходит два часа, и, когда прозвенел звонок на урок, кажется, что уже прожита жизнь, столько разных событий успело произойти. Но жизнь еще только начинается. Об уроках мы еще поговорим, а, кроме них - обед, ужин, между ними – свободное время.

Эти несколько свободных часов только называются свободными. Происходит множество событий: гуляния и игры на свежем воздухе, работы и занятия, собрания и встречи, работают кружки и секции. И везде надо побывать, все надо успеть. Обо всем сразу и не расскажешь. После ужина – самостоятельные занятия. Вновь все вместе, но каждый за своим учебником, все выполняют домашние задания. Затем вечерний чай, за которым ты, наконец, успокаиваешься. Впереди осталось только прогуляться перед сном.

Заправить форму. Умыться и вымыть ноги опять же холодной водой, потому что теплой просто не было, залезть под одеяло. И, если все удачно сложится, «уснуть и видеть сны».

Но так рассказать о жизни нахимовца, это – ничего не сказать! В рассказе о будущих моряках непременно должны быть описания морей и штормов, за этим и приходят сюда ребята. Но оказывается, что их жизнь, особенно на первых порах больше всего проявляется в бытовых деталях. Основные три места, где протекает жизнь нахимовцев, - столовая, спальные помещения и классы. Кроме них, конечно, есть немало и других мест. И с каждым у нахимовца что-то связано, всегда там что-то происходит...

*** Начинался и заканчивался день в спальном помещении. Спальный корпус стоял неподалеку от домика Петра, на углу Мичуринской и Пеньковых улиц. Представлял он собой типовое школьное здание неопределенного цвета. Построенное перед войной оно и было начальной школой до самого начала войны. После войны его с трудом восстановили.

Вход с полуколоннами. Небольшой вестибюль. Двухсторонняя лестница ведет в приподнятый первый этаж (бельэтаж, или первый этаж на цоколе). А под лестницей в центре вход в полуподвальные помещения, где у школьников, вероятно, располагался гардероб, теперь находились бельевые склады. В коридоре бельэтажа пост дежурного по спальному корпусу. В дальних концах коридора две лестницы, ведущие на этажи. Для каждой роты выделялась половина этажа с отдельным входом с лестницы. Два кубрика:

один большой, на два взвода, другой маленький. Бытовая комната, туалет из двух отделений, одно из которых – умывальня. Часть большого кубрика была отделена и там оборудована бытовая комната и кладовка, вход в которую был со стороны коридора.

Позже, на месте кладовки была оборудована сушилка. В коридоре у входа – столик дневального, вдоль стен стоячие вешалки для шинелей, бушлатов и головных уборов.

Позже (в шестидесятые годы) в кубриках появились шкафы, разделенные на ячейки. Их называли рундуками, также как и корабельные ящики-рундуки. За ними иной раз прятались от физзарядки сачки. В кубрике – одноярусные койки в два ряда, голова к голове. Две койки стоят вплотную, а между этой парой и следующей такой же – тумбочка на двоих. У каждой кровати в ногах стоит табуретка – «баночка» по-морскому. На баночку мы складывали на ночь свою форму.

Настоящую морскую форму мы вожделели с раннего детства. В синем воротнике с тремя белыми полосками и настоящей полосатой тельняшке воплощалась наша детская мечта о море. Форма нахимовца почти полностью повторяла матросскую, только материал Библиотечка нахимовца был качественнее да сшита получше. Да еще погончики были с буквой «Н». Предметов одежды на самом деле оказалось много. По вещевому аттестату нам выдавались:

тельняшки (летняя, зимняя и майка-тельняшка), брюки, форменки: суконная и белая, бескозырки: чёрная и белая, шапка каракулевая, бушлат и шинель и еще много деталей.

Из них в течение года слагалось семь вариантов формы одежды: от белых брюк и форменки (№1) до шинели и шапки с завязанными ушами (№7). Форму «раз» (№1) носили только на Черноморском флоте, то есть ее у нас не было. Зато зимой бывали такие морозы, что приходилось надевать на себя чуть ли не весь аттестат. Кроме того, форма могла быть рабочей: комплект из полотняных рубахи и брюк, а также повседневной и парадно-выходной – из сукна.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.